Василий Щепетнев

Испытание веры (Первое дело Иеро)

1

— Пер Кельвин не просит помощи прямо, — Аббат показал присутствующим письмо. — В поселении Но-Ом дела идут не хуже и не лучше, чем в прочих пионерских поселениях. Тяжелый труд, но плоды его видны всем, и потому люди работают с радостью. Но, похоже, радости в Но-Оме становится день ото дня меньше. Поселенцы становятся вспыльчивыми, раздражительными, злыми, меж ними постоянно происходят ссоры, пока легкие, но что будет завтра? Пер Кельвин — замечательный священник, возможно, лучший из тех, кто был в нашем распоряжении, но сейчас я думаю, что назначение его в Но-Ом было ошибкой.

— Отчего же, Аббат Демеро? Но-Ом — не обычное поселение, и мы сами решили, что для него требуются лучшие люди, — начальник стражи Аббатства пер Боян внимательно смотрел на Аббата своим единственным глазом. — Слишком высока цена победы. И поражения.

— Вы правы, друг мой, вы совершенно правы. Заметьте, я сказал «был в нашем распоряжении». Пер Кельвин стар, и с каждым днем, увы, силы его убывают. Здесь, в Аббатстве, он долгие годы может приносить пользу, обучая семинаристов, но в Но-Оме ему приходится работать на пределе сил, а часто и за пределами.

— Иными словами, пер Кельвин перестал справляться со своими обязанностями, и его следует заменить, не так ли? — мастер Гинт, декан семинарии семинаристов, как всегда безукоризненно сформулировал проблему.

— Да, мастер Гинт. Но беда в том, что заменять не кем. У нас нет ни одного мало-мальски способного священника, который не был бы занят неотложным делом — либо в поселениях, либо в Аббатстве, либо в иных миссиях. Да, поселение Но-Ом очень важно для нас, но и остальные дела запускать негоже. И потом, отзывая священника, положим, пера Вейга, он один из лучших, мы, помимо того, что должны будем послать на его место в миссию Радо соответствующую замену, потеряем, как минимум, две луны. А мне кажется, что это слишком, слишком много — две луны. За этот срок дела могут пошатнуться непоправимо.

— В чем же вы видите выход, Аббат Демеро?

Аббат вздохнул. Выход… Если бы он видел выход! Так, лазейку, и то сомнительную. Выбирать, впрочем, не приходится.

— Кто из семинаристов у нас лучший?

— Айрон Гальс, — не задумываясь, ответил мастер Гинт. — Формально, конечно, он семинарист, но вряд ли он уступит любому священнику начальных степеней посвящения.

— А кроме него?

— Другие отстают от Айрона Гальса намного, очень намного. Не будет преувеличением сказать, что среди семинаристов есть Айрон Гальс и есть все остальные.

— Ваше мнение? — обратился Аббат к начальнику стражи.

— Айрон Гальс, действительно, хорош, — признал пер Боян. — Уже сейчас видно, что из него получится отличный страж границы и киллмен. У парня есть чутье, воля и смелость. А остальные… Я согласен с мастером Гинтом, все остальные на две головы ниже Айрона Гальса. Нет, они неплохие ребята, но, по сравнению с ним, именно ребята. Надеюсь, что с годами и они станут толковыми стражами.

— Хорошо, — решил Аббат. — Давайте на замену перу Кельвину в поселение Но-Ом пошлем пера Вейга, а на смену перу Вейгу в миссию Радо отправим, досрочно проведя посвящение, Айрона Гальса.

— Но… — протянул мастер Гинт.

— Вы, дорогой мастер, не согласны с тем, что Айрон Гальс достоин досрочного посвящения?

— Согласен, Аббат Демеро, и согласен с вашими планами перестановки. Признаюсь, я рассчитываю, что и пер Кельвин, отдохнув в Аббатстве, принесет большую пользу. Но миссия Радо не близка. Два месяца потери… Вы сами говорили, что это большой срок.

— Верно. Поэтому самым срочным образом мы пошлем в Но-Ом помощника для пера Кельвина. Любого семинариста. Пусть он не сможет заменить пера Кельвина в делах серьезных, но снять с почтенного священника бремя мелких забот по силу самому заурядному семинаристу. Пер Боян?

— Ну, заурядных-то много, сразу и не выбрать. Сан Мантье, Гор Лидал, Иеро Дистин, Ульф Карлис…

— Пошлем любого, хотя бы… — Аббат задумался на самое краткое мгновение, — Хотя бы и Иеро Дистина. Распорядитесь, мастер Гинт, чтобы этот Дистин ранним утром отправился в Но-Ом вместе с малым караваном. Разумеется, сделайте так, чтобы он вызвался идти в Но-Ом добровольцем.

— Разумеется, Аббат Демеро, — наклонил голову мастер Гинт.

Дальнейшие дела были обыденными и решились обычным же порядком. Завершив хлопоты вечерней молитвою, мастер Гинт и начальник стражи покинули комнату совещаний.

Аббат остался наедине с думами.

Пока еще Аббатство достаточно крепко, чтобы давать новые побеги. Но Аббат знал, что ключевым является слово «пока». С каждым годом противодействие слуг Нечистого становится ощутимее, сильнее. Словно сель сходит с гор, сметая на пути плоды тяжких трудов. Вот и проблемы Но-Ома, являются ли они естественными, или кто-то недобрый мешает встать на ноги поселению? На севере прежде не ощущалось присутствие Нечистого, но ведь и Аббатство впервые пробует закрепиться за Линией Долгой Зимы. Слишком важны для Аббатства копи Но-Ома, копи, которых пока нет.

Он вытащил из ящика стола кожаный мешочек. Его утром вместе с письмом принес малый караван из Но-Ома. В этом мешочке — плоды годового труда поселенцев. Пять самородков, самый большой едва ли крупнее лесного орешка. Металл похож на золото, желтый, чистый, мягкий. Но за каждый из самородков знающий человек отдал бы золота сторицею, и еще бы радовался удаче.

Ничего другого земля Но-Ома дать не могла. Короткое холодное лето не позволяло вызреть самым неприхотливым злакам, лишь около горячих источников можно растить манну, безвкусный, но питательный гриб, да еще пробавляться рыбною ловлей — летом в реках Камляски в изобилии. Да коротко это лето, слишком коротко.

Итак, природа или Нечистый противостоят поселенцам? Аббат знал, что Нечистый действует не сам, а через слуг. В Но-Оме чужаков нет, Народ Льда в поселение не заходит, а и слишком он простодушен и неприхотлив, народ Льда, чтобы Нечистый смог его прельстить. Хотя… Хотя, конечно, нельзя недооценивать Нечистого. Быть может, он все-таки сумел обзавестись слугами среди круглолицых человечков? Но, видимо, дело обстоит еще хуже. Предательство. Кто-то из поселенцев тайно служит Мастерам Тьмы. Один поселенец, двое, десять? Как знать. Очевидно, Кельвину решить задачу не по силам.

Вот еще одна беда — смена. Обновление. Здесь, в Аббатстве, и вообще в республике Метс год от года влияние Смерти слабеет. Тучи с Юга и Юго-востока по-прежнему не несут ничего хорошего, но, как показывают вековые наблюдения Аббатства, дуют они реже и реже. Роза Ветров меняет очертания. Все чаще родятся здоровые, крепкие, нормальные дети, все меньше уродцев. И это, конечно, замечательно. Но вместе с уродцами меньше рождалось и людей, наделенных необычными способностями, ментальною силой, например. Прежде, в эру до-Смерти таких людей тоже было очень и очень мало, и священники редко владели даром исцеления, предвидения или общения на расстоянии. Каждый случай входил в историю. Смерть вернула чудеса. Нет смысла спорить, хорошо это или плохо. Но когда в Аббатстве лишь один семинарист, наделенный Даром, Айрон Гальс, приходится думать, как быть дальше.

Там, во владениях Темных Мастеров, Смерть продолжает щедро плодить уродцев, чудищ, лемутов, но одновременно там много и людей с врожденным Даром. И они, люди, отыскиваются, отбираются слугами Нечистого, обучаются черным наукам и пополняют ряды противников Нашего Господа.

Надо полагать, во всем есть смысл, Господь знает, что делает, но ведь и ему, Аббату, нужно что-то предпринимать.

Вот он и посылает в Но-Ом не новую надежду, Айрона Гальса, а обыкновенного, посредственного Иеро Дистина. Главная задача Иеро не в том, чтобы помочь перу Кельвину. Главная задача Иеро принять на себя удар слуг Нечистого. Если слуг нечистого в Но-Оме нет, и с Дистином ничего не случится, отлично. Иеро наберется ценного опыта и вернется в Аббатство вместе с пером Кельвином после того, как в Но-Ом придет Вейг. Если же слуги Нечистого существуют, то, напав на Иеро, они выдадут себя. Тогда пер Кельвин сможет их выявить, и, быть может, уничтожить. Или их уничтожит пер Вейг. Айрона Гальса нужно беречь. В миссии Радо он закончит свое обучение. Скорее всего, будущим Аббатом, его преемником, будет именно Гальс.

Аббат не слишком переживал за Иеро. Он знал этого паренька, как, впрочем, знал всех семинаристов. Каждый в Аббатстве не раз и не два выполнял самые рискованные задания. Да хотя бы поселенцы, простые ремесленники и крестьяне. Сколько их гибло каждый год от болезней, лемутов, просто от тягот жизни? И, тем не менее, Совет Аббатств стремится к тому, чтобы новые земли осваивались постоянно. Если оставлять земли пустыми, то рано или поздно они попадут под власть Темных Мастеров. А путь священника труднее пути ремесленника. Иеро молод, очень молод, но разве старше был сам Аббат Дистин, когда возглавил поселение Игли?

Он вспомнил, как бился с вербером — один, ночью, без надежды на спасение. Но спасение пришло — ему, уже истекающему кровью, подоспела нежданная подмога, сбившийся с пути малый караван. Киллмен и два стража. Вербер решил отступить…

Аббат потер бедро. Вербер вспомнился неспроста, бедро дает о себе знать перед переменой погоды. Завтра пойдет дождь, благословенный дождь, принесенный западным ветром. Но дождь случится после полудня, когда малый караван будет далеко. Первые два дня пути легки. Дальше, когда исчезнет дорога, станет труднее, но все-таки путь на Север не сравнить с путем на Юг или Юго-восток. Путь на Юг труден тем, что с каждым шагом становится больше и лемутов, и слуг Нечистого, и совершенно Неведомых Тварей, о которых неизвестно ничего потому, что, встретившись с ними, никто не возвращается…

Аббат умакнул перо в чернильницу. Нет, ничего на белом свете нет зряшного: браухль птица бесполезная во всех отношениях, но перья ее превосходно подходят для письма. Лиловый гриб так и просто ядовит, казалось бы, сущее порождение зла, не одна жена с его помощью избавилась от постылого мужа, но чернила, сделанные из этого гриба, не размокают в воде и не выцветают веками.

Он написал ответ перу Кельвину, в котором утешил и ободрил священника. О Иеро Дистине Аббат отозвался, как об одном из лучших семинаристов, обладающем даром выявлять слуг нечистого. Написал с умыслом — если письмо прочтут чужие, недобрые глаза, пусть это послужит во исполнение плана Аббата.

Подождав, пока чернила высохнут, он свернул письмо и уложил его в походную цисту. На заре он отдаст письмо Иеро.

Послышался звон. Полночь.

Звонил маленький приборчик, что стоял в дальнем углу стола. Это был не часовой механизм, о котором написано в книгах Аббатской библиотеки и который, при необходимости, могли изготовить искусные ремесленники Аббатства — для тех бедолаг кто лишен чувства времени и достаточно богат, чтобы купить дорогую поделку. Нет, прибор был наследством Потерянных Лет. Маленький маятник, подвешенный на тонкой деревянной оси колебался только тогда, когда в обитель проникала Чужая Мысль. При этом он ударялся о металлические диски, закрепленные по обе стороны от маятника, что и вызывало звон. Как, почему он действует, ученые Аббатства не знали. Впрочем, они не знали и о существовании самого прибора. Он был одной из тайн Аббата, с его помощью удавалось найти изменников в Аббатстве. Но эта Чужая Мысль пришла издалека. Где-то на юго-западе могучий слуга Нечистого старался выпытать тайные мысли Аббата Демеро.

Как всегда, в ответ Аббат начал читать молитву — ясно, громко, открыто. Уголком сознания он почувствовал в необозримой дали смесь чувств — досады, насмешки, удивления. Ничего. Пусть слушают. Капля камень точит, молитва, глядишь, подвинет слугу Нечистого на благой путь.

Звон смолк.

Аббат дочитал молитву, добавил другую, благодарственную, затем прошел в свою опочивальню. Служка помог ему разоблачиться. Пусть. Для умных людей авторитет человека в нем самом, для глупых — в одеяниях. А глупых людей много, потому-то он и носит шелковые фиолетовые одеяния, мастер Гальс — строгую черную рясу, а пер Боян закован в лучшую броню в аббатстве.

До рассвета оставалось немного, но для Аббата и час сна был мучением. Если бы он мог вовсе не спать! Но слаба плоть.

Он лег, смежил веки. Сейчас он не решался молиться. Если Господь посылает ему этот сон, то неспроста.

Служка за порогом присел в кресло подремать. Он-то сон любил, но знал, что вскоре будет разбужен диким криком Аббата. Что тому снилось? Над этой загадкой он бился пятое лето, с тех пор, как стал ухаживать за Аббатом. Службу свою он так и определил для себя «ухаживать». Кто напомнит Аббату о том, что следует пообедать, кто позаботится о перемене белья, кто, наконец, подаст ночью дрожащему, мокрому от пота Аббату отвар лукинаги, после которого тот сможет провести остаток ночи в безмысленном покое?

2

Когда-нибудь у него будет свой лорс. Еще лучше этого.

Иеро поерзал, стараясь устроиться поудобнее. Здесь, позади киллмена Орриса, хватило бы места для двух таких, как он. Киллмен вместо седла подложил кусок выделанной шкуры парза, так что сидеть было мягко, покойно. Иеро подозревал, что шкура предназначалась более для лорса, чем для Иеро. Всякая потертость здесь, в Тайге, могла обернуться язвою тофана, болезнью, которой страдают и лорсы, и люди.

Гнус вился над малым караваном, как маленькое черное облачко. Лицо и руки Иеро защищала мазь угодника Пилигрима, и потому насекомые не докучали, но разве намажешь лорса целиком? К счастью, они не могли пробиться сквозь густые ворсины, а на губы и веки лорса мази хватало. Но если поранить спину, то облачко превратиться в смерч, тысячи мошек ринутся вниз, на потертость, чтобы напиться крови и, что хуже, отложить личинки. Мошка маленькая, едва видимая, но из личинок через две ночи выведутся червячки-тофаны, которые будут путешествовать под кожею пораженного животного или даже человека, то там, то сям выгрызая окошки, в которые устремятся новые полчища гнуса. Иногда червячки закупоривают артерии, почему-то всегда ног, и тогда нога чернела, мертвела, и только срочная ампутация спасала человека. Но не спасала лорса — кому нужен лорс без ноги? Если лечить животное сразу после появления тофан, то вылечить можно, но и тогда оно выходит из строя надолго, на луну. В походе это может обернуться последствиями самыми печальными. Правда, у Иеро в сумке бежал мешочек с корнем Пилигрима, из которого и готовилась заветная мазь. Если его пожевать, корень, то умрут и личинки, но опять же, лорсу весь мешочек на один раз. Потому и следит всадник, хорошо ли уложена поклажа, не грубы ли ремни.

Из-за спины киллмена Иеро видел, как Малая Башня потихоньку росла и росла.

Здесь, в Тайге, где деревья окружали со всех сторон, нужно быть воистину большим, чтобы тебя видели издалека. И это — Малая Башня? Какова же большая?

Киллмен не знал. Испокон веков стоит башня посреди Тайга. И люди, и звери обходят ее стороной. Вот и сейчас путь их лежал мимо.

Иеро чувствовал, что лорс напряжен. Да и сам он ощущал беспокойство, зыбкое, неясное. Что за башня? В книгах Аббатства о Башне говорилось мало, во всяком случае, в книгах, которые предназначались для семинаристов. Две экспедиции Аббатства пытались исследовать ее, и обе отступились, не приблизясь к башне на расстоянии полета стрелы, настолько велико было чувство даже не страха, а чуждости, окружающее Малую Башню.

Тропа повернула на запад, оставляя Башню по правую руку. Лорс зашагал бодрее, словно встречный ветер превратился в попутный.

Но только когда башня скрылась за вершинами елей, ледяной ком в груди Иеро начал таять.

Вечерело. Башня отмечала половину пути. Двенадцать дней, как они шли по Тайгу. Значит, осталось столько же. Хотя как можно загадывать? В любую минуту случайность или злая воля способны отдалить их от цели, а то и вовсе уничтожить. Пропал же весною караван из Сон-Лейка.

Иеро устыдился малодушия. С таким настроением не священником — крестьянином толковым не станешь. Делай свое дело и уповай на Господа нашего. А испытания, испытания положено встречать бестрепетно. Верою и усердием, твердостью и настойчивостью все превозмочь удается. Иногда. Вот, опять малодушная мысль.

Иеро прошептал коротенькую молитву.

— Скоро привал, — сказал через плечо киллмен. Ему, видно, передалось настроение сидевшего за спиной.

Иеро только кивнул. Давно хотелось отдохнуть, но шли они шагом скорым. Время не терпит. И ему жаловаться на трудности не к лицу.

Наконец, отряд остановился. Три лорса, четыре всадника. Киллмен Оррис, стражи границы Лар-Ри и Шалси. Семинарист Иеро.

Стражи границы привычно готовились к ночлегу — рубили лапник, собирали валежник, натягивали охранную ленту по периметру бивуака. Иеро не пытался помочь, С первого дня пути стражи мягко, но непреклонно отстранили его от путевых хлопот. Из уважения к будущему сану. Или не хотели, чтобы кто-то путался под ногами. Приходилось верить, что правильным был первый ответ.

Иеро устроился на лапнике, достал четки и, про себя, начал читать молитвы, стараясь достичь состояния ясной души. Пусть он и не священник, но ментальное исследование округи — его забота. Наставники учат, что если заниматься прилежно и упорно, ментальное зрение станет зорче.

Никакой опасности он не видел. Но и вселиться в чужое сознание не смог, хотя птиц и зверушек рядом было вдоволь. Устал от перехода, утешил он себя. Немного отдохнет и попробует снова. Терпение и настойчивость для священника качества не менее важные, чем Дар Предвидения. Так говорят наставники. Но Иеро не прочь бы обменять немножечко своего терпения на Дар. Вот у Айрона Гальса есть и терпение, и настойчивость, и Даром не обделен.

Стражи развели огонь, жаркий, но низкий, стали готовить походный ужин. Поначалу он думал, что еда в походе — дело десятое. Оказалось, наиважнейшее. Они ведь не на день выбрались. Нужно и силы сохранить, и бодрость, и не расстроить желудки, потому воду кипятили обязательно и перед сном ели плотно, сытно, чтобы ночью, во сне, восполнить израсходованное за долгий и трудный день.

Темнело быстро. Там, в Но-Оме летом ночи вообще не бывает. Но зимой не бывает дня. А в середине — сумерек. Либо ночь, либо день. Всегда так. Не бывает, чтобы только хорошее. Утешает лишь то, что и только плохого быть не должно.

Стражи пригласили его к трапезе. Право прочесть Благодарственную молитву предоставили ему. Иеро не старался напускать на себя важный и степенный вид, как это порой делали семинаристы. Он есть то, что есть, не больше, но и не меньше. Лучше быть первым Иеро Дистином, чем вторым Айроном Гальсом. Хотя Айрон тоже никогда не важничает.

С благодарностью в сердце произносил он древние слова. За сегодня они прошли хороший путь. Хороший даже по меркам Стражей Границ. Им не встретились ни лемуты, ни лесные чудища, не мешала буря — разве не доброе это предзнаменование?

Стражи повторяли слова одними губами, про себя. Так заведено в Тайге — тихая молитва. Господь расслышит, если от сердца. А нет, кричи, не кричи — одно.

Ночевали под открытым небом. Звезд высыпало изобильно, горят ровно, значит, и завтра день пройдет без дождя.

Неподалеку вздыхали в ночи лорсы, спокойно переступая с ноги на ногу. Хороший лорс стоит семинариста, во всяком случае, опасность чувствует не хуже. Если лорсы спокойны, то и ему не стоит тревожиться. По крайней мере, в эту ночь.

Но Иеро все-таки тревожился. Конечно, он безмерно гордился тем, что именно его выбрали из дюжины добровольцев в помощники священнику Но-Ома. Ведь были, к чему лукавить перед собой, и более достойные семинаристы. Но сейчас сомнения начали одолевать Иеро. Справится ли он, не подведет ли Аббатство, семинарию, наконец, поселенцев Но-Ома?

Но уснул он быстро, переход таки утомил.

Проспал совсем немного, словно тронул кто-то за плечо.

Он мгновение лежал с закрытыми глазами, сосредотачиваясь. Нет, ничего враждебного рядом, совсем рядом нет. Тогда Иеро медленно приоткрыл веки.

В небе медленно летела Бродячая Звезда. В старых преданиях говорилось, что ее зажгли люди. Так ли, нет, но глядя на нее, он чувствовал безотчетный страх, почти такой же, как при виде Малой Башни.

Страх — не страшен, страшен страх страха. Звезда пролетит, а страх может остаться. Значит, его нужно оброть.

Молитва помогла. Пришла уверенность. А быстро он справился, в первые дни по полночи не мог заснуть после пролета Звезды.

Аббат Демеро знает его лучше, чем он сам. Если Аббат выбрал Иеро, следовательно, он вполне подходит для дела. В конце концов, он ведь будет только помогать, здесь важнее всего усердие. Усердия ему не занимать. Быть может, его послали не ради пера Кельвина, а ради него самого? У опытного, мудрого священника трудно ничему не научиться. Он будет стараться изо всех сил, чтобы потом не сожалеть о потерянных возможностях.

Спал Иеро вполглаза. Вещих снов не видел. Жаль, но такие сны посещали его редко. Может быть, всего однажды. Может быть — потому что пока не сбудется не узнаешь, Вещий сон, или нет. Если ты, конечно, не священник. А он не священник, он только учится.

Он начал перебирать виденное за ночь. Иногда и простой сон вещего стоит.

Но сны помнились плохо. Разве что… Он сконцентрировался. Смутные образы постепенно прояснились. Какие-то запутанные коридоры, сложные механизмы, странные грибоподобные растения, медведь, говорящий, разумный медведь, прекрасная девушка. Но главное было не девушка, не медведь, а чувство, чувство, будто от него зависит многое. Быть может, судьба всего мира.

Какой это вещий сон, так, фантазия. Вернее, подсознательная проекция чувства ответственности, в семинарии теории сна отводился специальный курс. Треть жизни мы спим, и потому сон достоин внимания не меньшего, чем явь.

Собрались в путь быстро, поели немного, чтобы кровь согреть. Зато заварили не покойную вечернюю травку, а коф-зерно, целую горстку на котелок. Коф-зерно было великой ценностью, полная горсть стоил кунью шкурку, и то, что стражи его не пожалели, говорило о том, насколько они торопятся.

Лорсы за ночь отдохнули и шли бодро. Им и коф-зерна не нужно, когда вдоволь травы.

Иеро чувствовал, как обострились и слух, и зрение, а еще — внутренний слух и внутреннее зрение. Вот что значит покойная ночь на пружинящем лапнике, молитва и, конечно, коф-зерно.

Тайг вокруг просветлел. Ели росли реже, да и были они здесь пониже, чем под Аббатством. А дальше, еще через две недели пути и вовсе будут с человека, хотя верится в это трудно.

Они вышли на высокий, обрывистый берег реки.

— Юкка, — обернулся киллмен. — Придется спешиться, верхом спускаться опасно.

Конечно, лорс может оступиться, подвернуть ногу.

Иеро соскочил на землю, прошелся, разминая затекшие ноги. Сегодня он пробовал сидеть, как сидели воители древности, поджав ноги под себя. Ничего хорошего не получилось. Может, с непривычки, но, скорее, потому, что он не древний человек. Те, впрочем, ездили не на лорсах, а на лошадях. Он видел картинку в книге. Лошадь животное маленькое, и без рогов! Говорят, они еще сохранились где-то на юге. Жаль тех людей, кому придется променять лорсов на лошадей.

Стражи шли вдоль берега, ища спуск поудобнее.

Иеро отошел в сторону. Вид, действительно, захватывающий. На полдня пути простор, незаполненная ничем воля. В такие минуты жалеешь, что нет у тебя крыльев — раскинул бы их и полетел над рекою, над Тайгом, и прилетел бы в неведомый город, где живут еще Древние Люди.

Сказки. Старые сказки.

Вдруг Иеро почувствовал, будто из реки, из глубины к нему протянулась ниточка. Невидимая такая ниточка, протянулась и подтягивает к себе, иди, друг мой, поскорее.

Он машинально шагнул к обрыву. Другой шаг, третий. Стоп. Что-то здесь не так.

Иеро закусил губу — не по детски, а до крови. Боль отрезвила.

— Стойте! — крикнул он и удивился своему голосу. Слышно было словно со стороны, и кричал не семинарист, а совсем маленький мальчик. — Стойте, здесь нельзя подходить к реке.

— Вы уверены, мастер Иеро? — почтительно спросил киллмен Оррис. — Ближайший брод в двух днях пути.

— Уверен, — Иеро постарался, чтобы и голос звучал уверенно. Он чувствовал, да, действительно чувствовал опасность. Но что за опасность, сказать не мог.

Стражи остановились, взяли лорсов под уздцы.

А вдруг его, Иеро, путает Нечистый? Заставляет идти в обход, теряя время, теряя силы? Да и не известно, что там, на другом броде, а ведь здесь — картинка, загляденье, покой.

Из Тайга на противоположном, пологом берегу выскочил олень, низкорослый, с длинной косматой шерстью. За ним бежали волки. Два волка. Для оленя и два слишком много. Не из-за волков ли он, Иеро, встревожился? Но для киллмена два волка — это два удара копьем. Это ему, семинаристу волки кажутся страшными чудищами.

Олень большими прыжками несся к реке. Переберется через речку, а там, глядишь, и спасется.

Не перебрался. Тихая, зеркальная гладь превратилась в бурный водоворот. Олень закричал, и крик его, пронзительный, тоскливый настолько напоминал женский, что сердце сжалось, а потом забилось вдвое быстрее.

— Снапер! — воскликнул Оррис.

Да, это был снапер. Не очень большой, хотя это отсюда, издалека. А там, внизу, по другому.

Олень еще раз крикнул, коротко, безнадежно — и исчез в глубине. Волки, поджав хвосты, метнулись назад, в Тайг.

Минуту в отряде царило молчание. Что снаперу копья и мечи, зубочистки.

— Я никогда не слышал, чтобы снаперы водились в Юкке, — Оррис старался говорить спокойно, но бусинки пота на висках выдавали волнение. — Так далеко к северу они, по-моему, вообще прежде не встречались.

— Если бы мы попытались перейти Юкку здесь, то… — начал было страж Шалси.

— То олень, наверное, остался бы жив. А мы — нет. Мастер Иеро, куда нам следует идти, вверх или вниз по течению? — Оррис просил так, словно полностью полагался на семинариста. Нет. Он не словно полагался, он действительно полагался на Иеро.

Юноша замер, прислушиваясь.

Хотел бы он быть так уверен в себе, как в нем уверены стражи…

Река, длинная, прихотливая Юкка предстала перед внутренним взором. Он в самом деле видит или все это — игра воображение?

Видение мелькнуло и исчезло.

— Вверх, — Иеро постарался говорить буднично, просто. — Нам нужно идти вверх. На два дня пути.

Стражи границы очень, очень спешили, но никто и не подумал усомниться в верности решения мастера Иеро.

Караван двинулся на восток.

3

Туман, казалось, был порождением самой земли. Густой и плотный, он стелился понизу, не доставая лорсу и до колена, но укрывал землю полностью. Не видно, куда ступать. Умные животные шли медленно, осторожно, неровен час угодить копытом в ямку. Если медленно — не беда, успеет вытащить, но если на бегу — плохо.

По счастью, ямки, норки, камни попадались редко.

Иеро соскочил с лорса. Теперь он часть пути шел пешим, благо из-за тумана скорость продвижения каравана сравнялась со скоростью человеческого шага.

Блага в тумане, конечно, никакого, но роптать на стихию глупо.

Где лорсу по колено, человеку по пояс, даже и выше. Он шел в тумане, а казалось — плывет. Шел, подражая лорсу и стражам — те тоже время от времени разминались. Сначала следовало опустить ногу, удостоверится, что земля ровная, и лишь затем переносить на нее вес. Первые шаги выходили медлительными, неуклюжими, но затем появилась сноровка, и Иеро шел немногим медленнее ходьбы обычной. Зато шаг получался крадущийся, бесшумный. Киллмен Оррис говорил, что разведчику туман — лучший учитель. Отчего ж не поучиться, если представился случай?

Учился Иеро не только искусству крадущихся шагов. Здесь, в тумане проснулось чувство предвидения преград. Однажды он за сто шагов обнаружил снежную гидру. Киллмен остановил лорса, остановился и весь отряд. Для хорошо одетого человека снежная гидра не опасна, но беззащитные ноги лорса могут пострадать от жгучих щупалец-стрекалок. Оррис опустил на лицо вязаную маску, надел прочные перчатки из кожи змееглава, и с мечом в руке осторожно пошел вперед.

Щупальца взметнулись из тумана, пытаясь оплести, поразить добычу. Для гидры человек всего лишь добыча, наподобие куропатки или ледового кролика. Да не каждую добычу переваришь, все-таки киллмен не кролик. Острый меч рубил щупальца, словно траву. Затем весь отряд долго собирал веточки, и Оррис развел костер — всем кострам костер. Обычный костер стражей границ неприметный, бездымный, чтобы и пищу приготовить, и согреться, и себя не выдать, да и валежника извести поменьше, но сейчас жгли от души. Если не выжечь землю, то спустя луну вместо одной гидры из порубленных щупалец образуется целое сплетение, втрое, впятеро больше прежнего. Поэтому стражи тщательно собирали обрывки плоти снежной гидры и бросали в огонь. Искать их в тумане было трудно, и потому вокруг раскидали горящие ветки — чтобы выжгло основательно, если какой кусочек и пропустили, все равно сгорит.

Гидра — тварь неразумная, и уничтожали ее без ожесточения. Будь она в стороне — прошли бы мимо, но гидра расположилась на тропе. Оставь сейчас, следующий путник мог бы угодить в ее объятия. Чистить тропу — одна из задач стража границы, и потому они провели полдня, оставили после себя черную плешь, но Оррис поступить иначе просто не мог.

Второй случай был попроще — северный альбатрос летел в вышине, и Иеро удалось овладеть сознанием птицы. Всего на несколько секунд, но удалось — он увидел с высоты и отряд, и поредевший Тайг, и реку в стороне, и холмы вдали у горизонта. А горизонт был далеко, очень далеко!

Контакт с альбатросом длился недолго — птица, почувствовав чужое присутствие в мозгу, поставила блок, и Иеро утерял связь. Но все же она была, она, несомненно, была! Получается, упражнения шли на пользу. Кончено, его успехи мизерны по сравнению с тем, что может Айрон Гальс. Гальс овладевал сознанием практически всех существ и подчинял их своей воле совершенно. Птичьего блока он бы просто не заметил, настолько сильна его ментальная сила. Порой Гальс, шутки ради, глазами мыши подглядывал за однокорытниками, а потом изображал сеанс ясновидения — давно, три зимы назад. Сейчас Гальс стал серьезнее, пустяками не забавляется.

Стражи к способностям Иеро отнеслись, как к должному. Казалось, иного они от семинариста и не ждали. В глазах суровых стражей границы он был не навязанным попутчиком, не обузой, а очень ценным человеком, и обращались с ним они даже не как с равным, а как со страшим. Иеро понимал, что здесь не его заслуга, а священников, с которыми стражам границы приходилось иметь дело прежде. То, что он учуял снапера и снежную гидру для них, в отличие от самого Иеро, было само собою разумеющимся.

Ответственность давила, но, к удивлению Иеро, еще и наполняла силой, уверенностью. Возможно, размышлял Иеро, это происходит оттого, что верившие ему люди отдавали, делегировали свою ментальную силу? И чем больше людей доверились тебе, тем больше и твоя ментальная сила? Хорошо бы посоветоваться с наставниками, но наставники остались в Аббатстве. Хотя Аббат Демеро говорил, что знание, добытое самим, ценнее знания, полученного от другого.

Путешествие протекало спокойно. Кроме снапера и снежной гидры, никаких других помех не встретилось. Перейдя Юкку вброд выше по течению, они затем вернулись на прежний путь, потеряв три с половиною дня. Еще полдня заняло происшествие с гидрой. Но считать дни — пустое. Путешествий без задержек не бывает никогда, так, по крайней мере, утверждает киллмен Оррис. Что-нибудь да задержит. По счастью, задержки у них были ненамеренные, вызванные силами природы. И снапер, и гидра сами по себе не добры и не злы, они вне этих понятий. В отличие от лемутов, сознательно избравших путь зла. Но лемуты редко заходят так далеко на север, они любят юг. Владения Темных мастеров тоже далеко на юге. Но предаваться покою не след, путь пройден только тогда, когда сделан последний шаг.

И вот в двух днях пути от Но-Ома землю вновь устлал туман, и два дня превратились в четыре. Хорошо, что туман низкий, а поднимись он выше лорса? Пришлось бы становиться лагерем и ждать изменения погоды. Порой, говорил киллмен Оррис, туман длится и пять, и шесть дней. А сейчас ничего. Сейчас терпимо.

Иеро и терпел. Терпел и учился. В хорошую погоду он даже правил лорсом, но сейчас, в тумане, благоразумно отказался от роли первого всадника. Благоразумие — тоже ценное приобретение.

Сегодня они все-таки должны дойти до Но-Ома. Если, конечно, ничего не случится. А многое случается именно рядом с целью. Оррис объясняет это следующим: у порога дома человеку свойственно расслабиться, потерять бдительность. Ведь мыслями, в собственном воображении, он уже дошел. И еще — враги человека встречаются и в Тайге, но больше всего их бродит поблизости от жилья. В Тайге человек бывает редко, и грозят ему больше те, кому все равно, какова будет добыча, человек пусть человек, олень, пусть олень, вроде давешнего снапера. А у жилья человека подстерегают те, кому нужен именно человек, кто приспособился к охоте на человека, изучил его привычки и повадки, умеет и затаиться от человека, и напасть со спины. И, наконец, слуги нечистого. Им тоже нет особого смысла ждать жертву там, где она бывает раз в год, да и не каждый год. В караванах идут закаленные киллмены, их запросто не возьмешь. У поселений же куда проще подстеречь человека обыкновенного, слабого, нестойкого, которого можно либо уничтожить, либо склонить к службе Нечистому.

Все это Оррис рассказывал во время кратких минут между вечерней трапезой и сном. Остальное время стражи говорили редко, предпочитая обмениваться знаками — свернуть с тропы, идти медленнее, смотреть по правую руку. Молчание не дает услышать себя врагу, и острота слуха в тишине сохраняется.

И обычного слуха, и внутреннего. В Аббатстве, что ни говори, много лишних слов произносится. Отвлекает, не дает сосредоточится.

Иеро поймал себя на том, что он и рад отвлечься. Вот оно, то самое предпороговое расслабление. Они еще не пришли, еще далеко не пришли.

Смутное беспокойство встревожило душу. Он попробовал мысленно нащупать источник тревоги. Нет, ничего. Маленькие, закрытые сознания всякой мелочи, мышей, куропаток. Для него закрытые. Возможно, ему бы и удалось проникнуть в сознание мыши, но для этого требовалось остановить караван. Терять время ради попытки выведать что-нибудь у мышки-норушки не хотелось, что она может знать, мышка-норушка? Ее враги не всегда враги человека. Полярная лисица вводит мышку в дикий ужас, а многие слуги нечистого ей, мышке, безразличны. Вот рэт-лемуты, те опасны и людям, и мышам. Да, эти вонючие длинномордые мутанты с удовольствием лакомятся мышатинкой. Но так далеко на север они, рэт-лемуты, не заходили.

Беспокойство не проходило. Что с того, что не заходили? Не заходили, не заходили, да и зашли. Появились же в Юкке снаперы!

Он еще раз ощупал окрестности.

Беда была не в том, что он чувствовал. Тревожило то, что он, возможно, чего-то не чувствовал. Или кого-то, опасного и злого.

Иеро тронул плечо Орриса, показал знаком, что нужно сделать привал.

Тот остановил лорса. Идущие позади стражи молча окружили Иеро. Таков порядок — если грозит опасность, священник должен быть защищен. Иеро хоть и семинарист, но представлял собою главную ценность каравана.

— Привал. Нужен привал, — сказал Иеро.

Стражи быстро устроили походный бивуак. Пусть Но-Ом в полудне пути, но если священник требует привала, значит, у него есть на то основания самые веские.

Иеро присел на тюк. Туман подступил прямо к глазам. Тогда он расстелил плащ и лег, подложив тюк под голову.

Все кругом подернулось дымкой, он ощутил себя рыбой в реке. И здесь, в тумане, враждебное сознание чувствовалось куда сильнее, чем поверху. Проверяя, он встал. Да, ощущение тут же ослабло. Вновь лег. Туман проводил зло, как проводит палка звук самых маленьких щелчков, неслышимых ухом.

Иеро обратил свой ментальный взгляд к источнику враждебности. Получилось плохо. Где-то к югу, но где? И кто?

Он попытался сосредоточиться, почувствовать нить, связывающую его сознание с сознанием неведомого существа.

Мозг затопила волна голода — внезапного, страшного, хотелось сейчас же наполнить желудок чем угодно — пищей, камнем, человеческой плотью.

Иеро поспешил разорвать связь, но нить, что сплелась за эти секунды, не отпускала. Он вспомнил, как говорил наставник — окружи себя сверкающей сферой.

Попробовал. Вышло скверно, какое-то блеклое марево, сквозь которое враждебное сознание проходило легче легкого.

Иеро был готов удариться в панику. Стоп. Стоп, парень. Он слишком силен для тебя? Тогда встань. Просто встань, и все.

Когда он поднялся над туманом связь, опять ослабла, и ментальная сфера сумела, наконец, отразить чужую мысль. Перед разрывом он почувствовал на другом конце ментальной нити досаду, разочарование, даже обиду, неведомое существо искренне считало Иеро своею законной добычей.

Вдруг страж Лар-Ри тревожно поднял голову.

— Слышите?

Сколь не напрягал слух Иеро, ничего, кроме тишины, он не услышал.

— Да слушайте же! Нас зовут! Зовут на помощь! — страж посерел. — Это Марайя! Поехали, что же вы!

Киллмен Оррис вопросительно посмотрел на Иеро.

— Я ничего не слышу.

— Это… Это — вдруг Иеро вспомнил. — Это наваждение!

Но Лар-Ри вскочил на лорса.

— На нее напали! Марайя вышла встречать нас, и на нее напали!

— Послушай, Лар-Ри, — Оррис попытался было удержать лорса, но разве лорса удержишь?

Страж, не обращая на спутников внимания, пустил лорса карьером.

— Стреляйте! — крикнул Иеро стражам.

— Стрелять? В кого?

— В лорса, в Лар-ри. Остановите их!

Оррис медленно потянулся за луком. Стрелять в товарища? В лорса?

— Заденьте его, пораньте, но остановите!

Поздно. Слишком поздно. Всадник и лорс уже были далеко.

— Но зачем стрелять? — словно оправдываясь, спросил Оррис. — Если на Лар-Ри нашло помрачение рассудка, то лучше пойти за ним следом. Рано или поздно Лар-Ри образумится.

— Не образумится, — Иеро предпринял последнюю попытку. Если бы ему удалось подчинить сознание Лар-Ри, раз уж он не может справиться с монстром… Но нет, Лар-Ри оставался для него непроницаемым, как и остальные люди. Будь он настоящим священником!

— Что там, в той стороне? — Иеро показал в сторону удаляющегося стража.

— Далеко не ускачет, — успокоил Оррис. — Озеро. Остынет, успокоится, мы его и заберем. А стрелять — ведь можно и промахнуться? В смысле, слишком точно попасть. Тяжело ранить, а то и убить. А нам до Но-Ома всего-то шесть лье осталось. Эх, незадача…

— Я думаю, Лар-Ри бы предпочел, чтобы его убили, — пробормотал Иеро.

Оррис недоуменно переглянулся со стражем Шалси. Наверное, думает, что помрачение рассудка случилось не только у Лар-Ри.

Внезапно сознание Лар-Ри раскрылось. Не от усилий Иеро, нет, блок снял монстр.

Иеро увидел приближающееся озеро и на берегу — женщину, отбивающуюся от трех рэт-лемутов. Неужели Лар-Ри был прав? Иеро чувствовал, как страж на скаку достает из заспинных ножен меч, поднимает его над головой. Берег ближе и ближе. Вот он бьет рэт-лемута, но меч проваливается, не встретив сопротивления. Лемуты, женщина — все вдруг исчезает в яркой вспышке!

Контакт прервался.

— Все.

— Что — все? — Оррис все так же недоуменно смотрел на Иеро.

— Лар-Ри заполучил Озерный Сайрен.

До Иеро донеслась волна довольства, радости, сытости. Сайрен оповещал окрестности о том, что и ему, и его потомству достались лакомые куски.

Иеро рвало долго, до желчи, темной, тягучей. Оррис и Шалси молча стояли рядом. Наконец, ему удалось овладеть собою.

— В путь, — пробормотал он. — В путь.

— Может, поищем Лар-Ри? — неуверенно проговорил Шалси.

— Лар-ри теперь не достать. Да, лучше бы я его убил, — сказал бесстрастно Оррис.

Теперь уже Шалси выпучил глаза. Массовое помешательство сегодня, что ли?

— Лар-Ри подманил озерный сайрен. Он наводит чары, и люди сами кидаются в его щупальца. Свою добычу он прячет глубоко в норе на дне озера, поражая ее особым ядом, от которого и плоть, и сознание еще долго остаются живыми даже под водой. Сайрен любит пожирать свою жертву заживо, и пожирает долго, долго, целую луну, — мрачно сказал Оррис. — Как я мог забыть про сайрена? Правда, считают, что сайрены живут только в Пайлуде.

Подул ветер, разгоняя туман.

Оставшиеся мили они шли медленным, но уверенным шагом.

Солнце уже описало полный круг, когда впереди показалось селение. Еще вчера, еще сегодня утром Иеро пришел бы в восторг при виде неказистых бараков, вот она, цель путешествие. Но гибель Лар-Ри и ментальный контакт с озерным сайреном иссушили все эмоции.

Их ждали. На сторожевой башенке подняли вымпел «приближается караван». Когда же они подъехали к околице, навстречу выбежали встречающие, числом около трех дюжин. Конечно, караван приходит раз в год. Наверное, не терпится обнять родных, услышать вести с Большой Земли. Иеро заметил женщину из предсмертного видения Лар-Ри, Марайю, и отвернулся. В видении она была моложе и красивее.

Пусть Оррис рассказывает.

Не дойдя двадцать шагов, встречающие остановились.

Остановил лорса и Оррис. Ритуал приветствия, древний обычай.

После того, как были сказаны положенные слова, к ним приблизился старшина селения.

— Вас прислали на замену перу Кельвину? — спросил он, вглядываясь в Иеро.

То, что Иеро не священник, а семинарист, читалось на лице. В буквальном смысле, сегодня он подновил ритуальную окраску.

— Меня прислали в помощь перу Кельвину, — поправил старшину Иеро.

— Да, конечно, — согласился старшина. — Но дело в том, что пер Кельвин умер три ночи тому назад.

— Умер?

— Повесился.

4

Священник всегда готов к смерти. Первым он идет в Неизведанные Земли, где опасностей больше, чем игл у дикобраза, первым вступает в бой со слугами Нечистого, первым — и последним — входит в дом пораженного Синей Чумой. Умереть не страшно, если умираешь за правое дело, исполнив долг до конца.

Но никогда, не при каких условиях, даже перед угрозою тягчайших мук священники не должен добровольно расставаться с жизнью. Убить себя — значит, сойти с Избранного Пути на тропу Нечистого.

Иеро, потрясенный услышанным, все же сохранил самообладание. Или его вид.

— Я должен был передать послание перу Кельвину. Полагаю, теперь нужно вручить его вам.

Старшина принял цисту, тут же распечатал ее. Так положено — традиция предписывает прочесть Послание Аббата, вернее, первую строку Послания, сразу по получении. Иногда промедление смерти подобно. Не одно поселение спаслось потому, что вовремя получило предупреждение из аббатства о грядущих невзгодах.

Но, видно, никаких чрезвычайных предупреждений послание не содержало: старшина медленно свернул пергамент и поместил его обратно в цисту.

— Поселение Но-Ом радо вам, — сказал он просто.

Но-Ом производил впечатление странное. Каждое пионерское поселение в первые годы не блистало достатком. Бывало, не блистало и потом. Но дух, обычно царящий в подобных местах, искупал многое — и невзрачность бараков, и дикость округи, и отсутствие привычных семинаристу заведений — трактира, просто тира, где можно на спор пострелять из арбалета, кто первый стрелок, кто последний, наконец, библиотеки. Дух этот выражался словом «энергия». И многие, основав одно поселение, тут же шли строить другое именно для того, чтобы жить прозрачной, чистой жизнью, когда и дышишь полной грудью, и работаешь от души, когда каждый рядом ясен, понятен и надежен. Тусклые, себялюбивые, слабые в поселенцы не шли.

Иеро видел, что дух пионеров в Но-Оме есть. Но видел и другое. То, что не бросалось в глаза, скорее, пряталось. Ожесточение. Люди, казалось, решили, что борьба самоценна, и целиком отдались ей. Все — с бою. И внимание. И уважение. И место у костра.

Впрочем, это не больше, чем впечатление. Первое впечатление самое яркое, но совсем не всегда самое верное. Он все-таки устал, утомлен, подавлен гибелью спутника, и оттого склонен видеть все в мрачном свете. Приветливый взгляд кажется настороженным, улыбка — оскалом.

Если же смотреть на поселение взглядом эконома (а экономия в семинарии считалась дисциплиной из важнейших), то видно было, что развивается оно планомерно, порядок блюдется, люди не махнули на себя рукою. Это очень плохо, если — махнули. Если считают, что здесь не дом навсегда, а так, прибежище, причем прибежище разовое. Если оставляют вокруг бараков всякую дрянь, если грязь становится неотъемлемой принадлежностью быта. История города Маблон, утонувшего в собственных отбросах, не более, чем аллегория, но аллегория проверенная жизнью. Ничем так не порадуешь Нечистого, как, мерзостью запустения. Но о запустении речи не было. Ухоженные дорожки, кругом чистота — насколько вообще чистота бывает в поселениях подобных данному. Заповеди поселенцы выполняют не за страх, а по велению души.

И еще — казалось, будто заложило уши. Нет, он слышал все — и скрип гравия под ногами, и далекие голоса, и голоса близкие, но все равно Иеро сделал специальное упражнения, прочищая евстахиевы трубы.

Спутники, Оррис и Шалси, окруженные родными, расстались с Иеро у желтого барака.

Три жилых барака стояли в ряд. Поселение строили по образцу «длинных домов» предков-рокезов. В белом жили одинокие мужчины, в голубом — одинокие женщины. Желтый же, стоявший в центре, предназначался для семейных, и потому строился с запасом.

— Но, видно, придется вскоре ставить еще один, — сказал сопровождавший Иеро старшина.

То, что с ним шел глава поселения, не сколько льстило Иеро, сколько смущало. Да, конечно, семинарист — это будущий священник, относиться к нему следовало с уважением, но уважения должно быть в меру.

— Совет Но-Ома желал бы переговорить с вами, — миновав жилые бараки, они подошли к строениям иным. Церковь, маленькая, но ладная, стояла по одну сторону площади, Дом Совета — по другую, здание служб — по третью.

— Разумеется, — согласился Иеро.

— Конечно, вам прежде нужно отдохнуть с дороги, но смерть пера Кельвина заставляет поступиться обычаями.

— Разумеется, — опять согласился Иеро. Если Совет поселения ждет семинариста, как может семинарист ответить отказом?

До Совета был куда проще и меньше, нежели в Аббатстве, но в любом поселении республики Метц каждый, пришедший в здание, находил здесь Закон и Справедливость, независимо от размеров и убранства.

Совет составляли три человека. Поселение маленькое, но три — минимальное число советников. Не меньше трех, не больше девяти.

Зал совещаний залом можно было назвать с большою натяжкой. Комнатка, на стене карта Республики Метц. Вокруг круглого стола, сделанного пусть и со старанием, но старанием без мастерства, стояло четыре стула с высокими резными спинками, в работе опять виднелось старание, но умения было побольше, ясно — плотник превращался в столяра.

Два стула были уже заняты. На одном сидел плотный человек, одетый образом самым простым, как одеваются ремесленники, которым он, судя по всему, и был. Комбинезон синей, тяжелой материи едва не скрипел. Парадный комбинезон, ни пятнышка, специально надевает для Собрания. Советник Им-Зик.

Ремесленник просто впился в лицо Иеро, пока тот осматривался. Уж не этот ли столяр и потрудился над столом и стульями? Иеро порадовался, что не позволил себе никаких пренебрежительных улыбочек. Хороший стол. Отличные стулья. Крепкие, наверное.

Вторым советником был киллмен. Капитан Брасье. Черная куртка из кожи змееглава, такие же штаны, высокие сапоги, а на поясе — тесак. Но дело не в одежде. Если бы он поменялся ею с ремесленником, все равно было бы ясно, кто есть кто. Дело даже не в руках, поселенец редко занимается чем-нибудь одним. Киллмен работает и заступом, и топором, пахарь и столяр регулярно упражняются в стрельбе из арбалета. Они — пионеры. Но все равно киллмена видишь сразу. Что-то у них, у киллменов в глазах такое…

Старшина сел между ними. Да он франт, старшина. Или у него жена-рукодельница. Кожаная одежда расшита шитьем золотым и серебряным, бусины речного жемчуга соседствуют с синим бисером. Красиво, ничего не скажешь. Да и положено старшине носить одежду нарядную — для встречи дорогих гостей, посланников иных племен, и прочего люда. Он, старшина, одним видом своим должен противостоять неряшеству и запустению.

Иеро украдкой осмотрел себя. Да, поистрепался он в пути. И хотя чистил платье каждодневно, все равно вид не из приглядных.

Его сдержанно поприветствовали и сразу перешли к делу.

— Гибель пера Кельвина поставила нас в очень сложное положение, — начал старшина, достопочтенный Хармсдоннер. — К счастью, провидение не оставило Но-Ом. Я получил послание Аббатства, Послание адресовано перу Кельвину, но в сложившихся обстоятельствах читать его пришлось мне. Аббат Демеро рекомендует Иеро Дистина как исключительно преданного, способного и отважного Сына Церкви. Как известно, в определенных ситуациях мы вправе выбрать священником лицо, формально не рукоположенное в сан. Сейчас именно такая ситуация. Думаю, Иеро Дистин не откажется возглавить приход Но-Ома.

Для Иеро слова достопочтенного Хармсдоннера оказались неожиданностью. Нет, он конечно, знал о праве трех: собравшись вместе, трое могли избрать из себя священника. Правило это, столь же древнее, как и кандианская церковь, пришло из времен, когда оторванные от мира люди искали свой Путь. Искали — и находили. Но последние десять поколений такого не случалось. По крайней мере, в республике Метц. Видно, здесь и в самом деле очень сложное положение.

— Я, достопочтенный Хармсдоннер, не достоин столь высокой чести, — ответил Иеро.

Тогда поднялся второй советник, киллмен.

— Приход Но-Ома просит Иеро Дистина принять на себя обязанности священника.

— Я не достоин.

— Мы просим, — в третий раз сказали уже хором. Что ж, обычай соблюден, и он теперь может согласиться. Не может — должен. Даже если бы он был не семинаристом, а стражем границы, ремесленником, пахарем — обязан. Уклониться от Предложения Трех верующему невозможно.

— Я принимаю на себя обязанности священника прихода Но-Ом, — склонил голову Иеро.

Он остался на своем месте — и, тем не менее, положение его изменилось. Теперь он был членом Совета, и не просто, а с правом решающего голоса.

— Присаживайтесь, пер Иеро, — старшина встал, обошел стол и любезно придвинул стул. Все по обычаю. А когда он учил обычаи поселений в семинарии, думал, что только время зря теряет. Оказалось — нет.

Иеро чувствовал, что совершенно не готов. Не готов быть священником. Не готов принимать решения, касающиеся поселения. Не готов даже прочитать благодарственную молитву.

А вот это неправда! Все-таки не зря в семинарии учился. Молитву-то прочитать сможет в любом состоянии.

Он и прочитал.

Повторив слова благодарности, советники приободрились. Глядя на них, приободрился и Иеро. Ничего, поселение небольшое, он уж как-нибудь…

В следующее мгновение Иеро устыдился. Как-нибудь службу не справляют. Никакую. И тем более — службу священника.

— Мы должны будем собраться завтра с утра, — старшина говорил больше для Иеро, остальные воспринимали его слова как решенное. — Тогда и введем нашего нового пера в подробности. Сейчас же, пер Иеро, вас отведут в нашу церковь.

Отвел его молодой поселенец, всего-то двумя годами старше Иеро.

— Я, пер Иеро, буду вам помогать первое время, — сказал он, представляясь.

Звали помощника Рон Айгер, был он рудокопом, но недавно, во время охоты, неудачно встал на пути грокона. Сломанная правая рука уже срасталась, но, по крайней мере, еще луну кирку держать не могла.

— У вас водятся гроконы? — спросил для поддержания разговора Иеро, пока они шли к церкви.

— Летом приходят с юга. Зимой-то им здесь делать нечего, но сейчас раздолье, — Рон, судя по всему, был парнем общительным. — Вот, ваше преподобие, и пришли.

Идти, по правде сказать, пришлось недалеко. Пересекли площадь тропою, уложенную для чистоты гравием, прошли еще тридцать шагов и оказались перед церковью.

Остальные строения — бараки, Дом Советов, казарма — все были новостроенные. В основании камень, дальше лес. Тут, на дальнем севере леса много, но деревья маленькие, на десять карликов одно годное. Ничего, плотники дело знали.

Новостроенной была и церковь, но четыре бревна поселенцы принесли с собою. Эти бревна были из церкви Аббатства. Нет, никто, конечно, не разрушал церковь Аббатства, просто ежегодно десяток-другой бревен складывались у восточной стены, откуда и отправлялись поселенцы, унося с собою часть прежней жизни.

Рядом с церковью стоял небольшой домик.

— Здесь и жил пер Кельвин. А теперь, значит, будете вы, — объяснил Рон. — Наши его почистили, прибрали, а уж освящать — ваше дело, преподобный отец.

— Освящать?

— Ну да. Пер Кельвин-то дома повесился. Прямо здесь! — Рон открыл дверь, провел Иеро через маленькие сени в горницу. — Я его и нашел. Время службу начинать, утреннюю, а его нет. Меня и послали, не проспал ли пер Кельвин. Накануне он вместе с киллменом Брасье ходили к Черной Пустоши, вернулись заполночь, хотя, конечно, было светло, летом здесь солнце и не заходит, но все равно, если устал, спится что летом, что зимой. Я стучу, а ответа нет. Я и зашел. Он аккурат здесь висел.

Здесь — это на брусе, что тянулся через горницу.

— Я поначалу и не понял, в чем дело. Никогда прежде повешенных не видел, и, даст Бог, не увижу. Подумал, пер Кельвин подстрелил Скального Нетопыря да и подвесил, чтобы кровь обтекла.

— Кровь? Здесь была кровь? — быстро спросил Иеро.

— Не-ет, — протянул Рон. — Крови не было. Странно, отчего же я тогда решил, что…. Ах, да, пахло, знаете, так, как пахнет кровь. А потом я разглядел, что это пер Кельвин. И тоже сначала не понял. Подумалось, что он траву подвешивать стал, он травы хорошо знал, пер Кельвин. Стал, и, значит, неудачно повернулся, что в веревке запутался, а табурет опрокинул. Я к нему подбежал, помочь хотел, да что пользы, он уже холодным был.

— А почему решили, что он повесился? Вдруг и в самом деле — травы? — под потолком трав никаких не было. Верно, убрали, когда…

— Траву ремнем в два пальца не подвязывают, — рассудительно ответил Рон. — и потом, он ведь написал, так, мол, и так, нет больше моих сил.

— Написал?

— Ну да. Он дневник вел, пер Кельвин. Я-то его не читал, не положено. Его старшина взял, достопочтенный Хармсдоннер, — они стояли на пороге горницы, и каждый ждал, что другой войдет первым.

Никуда не деться, придется принимать хозяйство.

Иеро переступил порог, положил на пол путевой мешок.

— А, может, сначала к источнику сходим? — поторопился предложить Рон. Не очень-то ему тут уютно. Да еще и не освещено помещение.

— К источнику?

— Их много здесь, горячих источников. Очень полезные!

— Замечательно, — Иеро вспомнил, что об этих источниках спутники его по малому каравану вспоминали с предвкушением некоего блаженства.

Источник был у самой границы поселения Но-Ом. Собственно, как предположил Иеро, поселение и строили, исходя из месторасположения источника. Купальня сделана едва ли не тщательнее, чем Дом Совета. Каменные ванны, числом три, были наполнены проточною водой.

— Зимою пар издалека виден. Клубится, и кимосы, Народ Льда, называют это место «там, где вода горит». Сами кимосы воды сторонятся. Боятся растаять, что ли? У них, у кимосов, легенда есть, о снежной девушке. Та растаяла, — Рон подождал, пока Иеро разденется и погрузится в ванну, затем и сам скользнул в соседнюю.

Вода была горячей, едва не обжигающей. И пузырьки в ней поднимались к поверхности и лопались с едва слышным шипением, наполняя воздух сложною смесью запахов — серы, йода, чего-то еще.

Когда он притерпелся, стало приятно. Казалось, вода смывает не только грязь, а и усталость пути, и тревоги. Рон погрузился с головою, еще и еще. Замечательно.

— Вы полежите, пер Иеро. Немного, долго с непривычки тяжело. Первое время после работы зайдешь — выходить не хотелось. А поднимешься, то в глазах темно, звон, слабость. Оттого, сказал пер Кельвин, что кровь от головы отливает и в кожу уходит. Зато зимою потом долго тепло, даже жарко. Некоторые прямо в снег прыгают, растираются. Ничего. Жжет, но хорошо!

Когда Иеро, наконец, вылез из ванны, то увидел, что Рон успел выстирать в отдельной, в специально на то предназначенной, ванне его одежду.

— Здесь отдельная вода, вроде как мыльная. Все сходит разом, любая грязь, да и жир. Я тут развешу одежду, а утром принесу вам.

Пока Иеро надевал новую одежду, ту, что нес с собою, Рон рассказал многое о жизни поселения. О том, где и как работают пионеры. О Народе Льда, что бродит еще севернее. О небесных огнях, что полыхают зимою. О советниках Но-Ома. И еще, и еще, и еще. Видно, не зря его дали Иеро. Не только показать жилье и помочь наладить жизнь на новом месте. Он, Рон, являлся ходячим справочником поселения. Завтра на Совет Иеро придет, уже представляя себе жизнь Но-Ома.

В церковь он пойдет тоже завтра. Новому священнику обычай предписывал принимать Дом Божий с первым восходом солнца. Здесь солнце летом не садилось, но утро все-таки будет завтра.

У порога дома пера Кельвина он распрощался с Роном.

— Завтра за склянку до службы, — условился он о сроке.

Когда дверь закрылась за Иеро, стало немного тоскливо. Не потому, что в этом доме повесился человек: Иеро не был суеверен. Но ему предстояло понять, почему его предшественник, очень знающий священник, верный Сын Церкви избрал столь черную судьбу.

Он толкнул дверь из сеней в горницу.

С бруса свисал ремень, сыромятный, из кожи грокона.

Заканчивался ремень петлею

5

Иеро постоял, прислушиваясь: не таится ли незваный гость в домике? Слух у него острый, это признавали в аббатстве все. Ум нет, а слух — да. Не настолько острый, впрочем, чтобы услышать в десяти шагах биение чужого сердца. Зато свое стучало немилосердно.

Издалека, из бараков доносился обыкновенный шум жизни. Нет, не совсем обыкновенный, что-то в нем Иеро не устраивало, но то потом. И не острым умом до многого можно дойти, если мыслить методично.

Иеро был чужд греха самоумаления. Просто во время регулярных испытаний на смекалку, сообразительность, память результаты он показывал обыкновенные. Средние. Не хуже многих, не лучше многих. И потому наставники советовали ему развивать наблюдательность и стараться держать собственные мысли в строгом порядке. Методический ум — оружие не менее сильное, чем ментальное зрение.

Он, впрочем, попробовал и ментальное прощупывание. Ничего. Ничегошеньки, будто ватой обложен.

Он внезапно похолодел от сделанного открытия. Вот что беспокоило его со времени въезда в поселение: ментальная глухота! Что сила его невелика, он знал, и проникнуть в чужое закрытое сознание, сколь прежде не пытался, не мог. Но он всегда чувствовал разум других — смутно, неясно, как в темноте угадываются силуэты деревьев и домов. Чувствовал — но не здесь. Здесь вокруг была пустота, глухая, без эха, без проблеска.

На мгновение Иеро охватила паника. У кого спросить, что с ним произошло? Кто поможет?

Ответ пришел сам, ответ неумолимо точный: никто. Он — единственный священник на сотни и сотни лье.

Только сейчас он ступил в комнату. Осторожно, неслышно, выученным в Тайге шагом двинулся он вдоль стены. Избушка мала, да приют дала. Злодею?

Крохотный чуланчик пуст. Спальня-невеличка тоже пуста. Гостевой покой пуст. И в кухне никто не прячется.

Он вернулся в горницу. Пол чистый, никаких следов. А недурно бы отыскать шалуна.

То, что петля — глупая, дурная шутка, было наиболее вероятным. Ну не дух же пера Кельвина пугает преемника. Кто-то из поселенцев, верно, считал, что не сопливого семинариста нужно избрать священником, а кого постарше, помудрее.

Он обошел вокруг петли. Потрогал. В два пальца ремешок, такой лорса удавит, не то, что семинариста. Но лорсы в петлю сами не лезут. И семинаристы. И уж тем более священники.

А пер Кельвин?

Брус, за который привязали веревку, запросто не достанешь. Иеро пододвинул табурет, встал. Узел на петле скользящий, а второй конец привязан узлом простецким. Тот, кто его завязывал, был ростом с Иеро, возможно, и повыше.

Он попробовал развязать узел. Резать не хотелось — ремень хороший, а в поселении пионеров каждая мелочь на счету.

Получилось. И очень удачно получилось, вовремя. Слух, обыкновенный, не ментальный, не подвел — шаги он услышал и успел приготовиться — соскочил с табурета, придвинул табурет к столу, ремень спрятал под мешок. И едва он успел это сделать, как в дверь постучали.

— Войдите, — а сам сел на табурет с видом, словно склянку на нем сидит. Отдыхает и думает. Даже голову рукою подпер.

На пороге появилась девушка. Молодая, одних лет с Роем. Кухлянка расшита просто замечательно. Где-то он видел похожий узор. В одной руке — плетеная корзинка, в другой — горшочек с растением.

— Добрый вечер, пер Иеро. Я могу войти? — смотрела она на Иеро с любопытством и, как показалось, слегка насмешливо. Девушки обычно смотрят насмешливо на парней, хоть годом младше себя. А уж если разница в два года…

— Разумеется.

Настоящий священник добавил бы «дочь моя». Но у Иеро язык не повернулся. — Вы, верно, дочь достопочтенного Хармсдоннера?

Глаза девушки, и без того большие, стали просто огромными.

— Да! Я Лора Хармсдоннер. Как вы узнали? Ой, извините, конечно, Для пера узнать, кто есть кто, наверное, просто.

— Не совсем, — ответил Иеро. Признать в девушке дочь старшины помогла не ментальная сила, нет. Узор. Видно было, что куртка достопочтенного Хармсдоннера и кухлянка расшита одной рукой. Вряд ли вышиванием занимался старшина. Возможно, ему расшила одежду жена, но девушка для себя узор бы непременно изменила. А раз узоры были похожи, следовательно, вышивала именно девушка. И никакого ясновидения.

— Меня… Меня прислал батюшка. Вот это — она протянула горшочек цветком — Огнь-цветок. Сейчас-то он просто цветок, а ночью будет светиться. Вместо лучины, возьмите.

— Благодарю.

— А в корзинке — еда. Вы ведь сегодня никак не можете с нами отужинать?

— Да. То есть нет, не могу, — он бы и рад уйти отсюда, но нельзя. Первый вечер в поселении положено священнику провести в уединенном размышлении. И правильно. Ему есть о чем подумать.

— Тогда я пойду, с вашего позволения, пер Иеро.

— Иди… идите, — ну как он мог сказать «иди, дочь моя»? — Один вопрос.

— Да? — видно было, что девушка уходить не спешила. В глазах интерес. Не стоит относить его целиком к себе. Любой на его месте вызвал бы любопытство не меньшее.

— Ты носила еду перу Кельвину? — обыкновенно разные хлопоты священнического быта берет на себя старшина — еду, например. Священника либо зовут к столу, либо, вот как сейчас, приносят еду на дом. Конечно, не сам старшина приносит, а поручает кому-нибудь. Из уважения, обычно, детям или жене.

— Да, пер Иеро.

— А вечером перед смертью пера Кельвина? Он ужинал в одиночестве или…

— Ужинал он всегда в одиночестве. В поселке всякий рад был разделить с ним пищу, ну, это ведь всегда так, и обедал пер Кельвин всегда с прихожанами. А вот ужинал в одиночестве, была у него такая привычка.

— С самого начала?

— Привычка-то? Нет. С самого начала мы все вместе жили, пока строили бараки, церковь, остальное. И потом долгое время он ужинал с нами, я имею в виду, с моим батюшкой. Обсудить дела поселения, другое, третье…

— Но когда пер Кельвин начал ужинать в одиночестве?

— Подождите, — девушка задумалась. — Три луны назад. Да, со дня весеннего равноденствия.

— Что-нибудь произошло? Ссора?

— Нет. Нет, — поспешила ответить Лора. — Просто он начал уставать. Знаете, пер Кельвин был не такой молодой, как вы.

— Знаю, — пробормотал Иеро. Похоже, если он срочно не постареет, у него будут проблемы. Ничего, уважение бороде — пол-уважения. Уважение голове — настоящее уважение. Жди, жди. — А в последний вечер… В последний вечер он вел себя обычно?

Девушка задумалась.

— Задним числом кажется, что он был утомлен больше, чем всегда. Но это ведь задним числом.

— Вы удивились, узнав о случившемся?

— О том, что пер Кельвин повесился? — Лора предпочитала говорить без обиняков. — Да, конечно. Все в поселении были удивлены. А больше — подавлены.

— Подавлены?

— Конечно. У нас не то, что в аббатстве. Жизнь трудная. Но нужно верить, что станет лучше. А тут… Если священник вешается, чего ждать от остальных?

Иеро предпочел не отвечать. Интересно, если бы он не расслышал приближения Лоры, и она застала бы его на табурете с веревкою в руках, насколько бы возросло беспокойство в поселении?

— И последний вопрос. Вы случайно не знаете, отужинал ли пер Кельвин в тот день?

— Отужинал?

— Да. То есть, осталась ли еда нетронутой, или…

— Я поняла. Нет, все было съедено, как обычно.

— Благодарю, гм… Лора Хармсдоннер.

Уходя, она оглянулась. Насмешки в глазах уже не было, скорее, уважение. По крайней мере, так хочется думать.

Иеро вскочил. Сделал несколько кругов по горенке. Нет, шутка с ремнем не столь безобидна, как кажется. Ему и не кажется, это просто, чтобы успокоиться. Действительно, обернись чуть иначе, и сейчас бы Лора рассказывала родителям — и хорошо, если только родителям, — что новый священник-мальчишка примеривает себе петлю. Можно считать, что противник — назовем пока его нейтрально, противник, чтобы гнев не мешал трезвой оценке, — что противник хотел и его, Иеро, напугать, и внести сумятицу в ряды поселенцев. Чего он ждет, противник, на какой ответный ход рассчитывает? Нормальной реакцией было бы оповестить старшину. Пожаловаться, так сказать, дяде. Все бы поняли, что новоприбывший парнишка не только не опора, а и сам ищет, за кого бы спрятаться. Но ерунда — думать, что там о тебе судачат. Важнее, что ты сам считаешь правильным. Нужно ли сообщать о петле старшине? Да, нужно, что бы тот ни подумал о Иеро. Старшина обязан знать, что в поселении неладно. Но скажет он позже. Спустя день-два. Пусть противник поломает голову, отчего это Иеро не бегает по поселку с криками о помощи.

Чего от него противник точно не ждет? Наверное, спокойствия и выдержки. Будем же стойки.

Он помолился. Освящать дом придется позже, сейчас же лучше считать, что поход продолжается. В походе обряды упрощаются. Важна суть.

В корзинке была печеная рыба, немного манны и кувшинчик манной браги. Ее и монаси приемлют, манную брагу. Но он бы предпочел воду. От браги, учили наставники, происходит умиление чувств и расслабление рассудка. В кругу друзей после тяжкой работы можно и расслабиться, если ты умудренный священник. А ему, священнику в силу сложившихся обстоятельств, расслабляться и благодушествовать никак нельзя. И к тому же брага глушит ментальный слух. У него, правда, глушить нечего, оглох прочно, а все-таки нехорошо.

Воду он нашел на кухне, в шкафчике. Старая вода, но фляга серебряная. Некоторые думают, что святой воду серебро делает. Глупости какие, — он попробовал. Ничего, три глотка — хорошо. И рыба.

Ел он тщательно. Не хватает костью подавиться. Но костей в рыбе мало, больше хрящи.

Убрав за собою, он вышел на крыльцо. Вода для умывания стояла в кувшине. Кувшин-то простой, глиняный, но все равно лучше быть умыту, чем грязну.

Освеженный, он вернулся в горенку. Двери в поселениях прочные. Не от своих, преступления среди пионеров редки. Но каждое поселение одновременно и форт. Ну как рэт-лемуты налетят? Каждый дом, каждый барак тогда превращался в крепость.

Он задвинул засов. Рэт-лемутов поблизости нет, хотя и это не наверное. Не забыть завтра сказать про озерного сайрена. Хотя, нужно думать, Оррис уже доложил старшему киллмену о происшествии. А ведь с ним, сайреном, придется заниматься ему, Иеро. Озеро-то у тропы.

Ложе пера Кельвина было простым — щит из досок у стены, покрытый листом войлока и холстиной. Жестко? Но именно так приучали спать в семинарии. Полезно для спины.

Он лег. Солнце заглядывало в окно, но считалось — наступила ночь. Север, очень крайний север.

Прочитав последнюю за день молитву, он приготовился к бессоннице. Еще бы, столько событий произошло сегодня.

Но уснул сразу. Почти мгновенно. Вот только что он был в мире яви, а теперь — в мире сновидений.

И снилось ему, что он вовсе не Иеро, а кто-то другой. Другой, живущий где-то в подземельях, столь обширных, что можно говорить о целой подземной стране.

Он шел по просторному, светлому ходу — белый сводчатый потолок, мраморные стены и блестящий, но не скользкий пол. За стенами располагались залы, он знал это — вот здесь оружейная, дальше — склад продуктов, дальше химическая лаборатория, но он торопился. Его ждали.

Наконец, он оказался перед панно, красивой картиной из самоцветных камней. Как не спешил, а остановился. Изображала картина сцену из древней жизни: огромный город, высокие дома, фонтаны, заполненные людьми улицы, а вдали, над городом, в полнеба призрачный бледный зверь. Конь. Зверя узнал не Иеро, а тот, кем он был во сне.

Он шагнул к картине. Ближе. Еще ближе. И вот он вошел в нее. Не в картину — в стену. Его окружила багровая мгла — так бывает, если ясном днем крепко зажмурить глаза. Но он не зажмурился. Просто шел. Сделал всего несколько шагов — и оказался в просторном зале. Такого зала, пожалуй, нет и в аббатстве: потолок виднелся в выси, расписанный бородатыми ликами, и свет струился сверху, придавая всему ощущение полета. Стены же в золотых орнаментах — спирали, кольца переплетались в причудливый узор. И пол, мраморный пол казался прозрачным льдом, под которым открывались озерные или морские глубины — невиданные рыбы, подводные растения, затонувшие корабли. Ощущение было настолько пронзительным, что на мгновение он — именно он, Иеро, испугался, что пол провалится и он уйдет под лед. Он — тот, что в зале почувствовал испуг и успокоил, мол, пустое. Крепкий пол, крепче не бывает А море — морок. Он, тот, что спал, принял на веру.

Прошелся по залу. Приходящий вовремя иногда приходит слишком рано. В углу увидел шар-глобус. У Аббата похожий, только поменьше. Начал крутить. А очертания земли иное, чем на глобусе Аббата. Наклонился, пригляделся. Искусной работы глобус. Интересно, где он, Но-Ом? С трудом он отыскал знакомые очертания материка. Вот здесь, получается, внутреннее море? Немаленькое, однако. А нет, это совсем другой материк. Обошел, посмотрел с другой стороны. Тот кто в зале, указал — вот она, Камляска. Он стал прикидывать. Но-Ом, получается, здесь? Нет, здесь! И под его взглядом участок на глобусе стал стремительно расти. Не на самом деле, он понимал. В мыслях. Мыслевидение.

Сначала появилось пятнышко посреди Тайга, озеро Сайрена, вдали — Юкка, затем пятнышко распалось на несколько сегментов. Бараки, Зал Собраний. Церковь, даже домик. В котором он сейчас спит. Занятная штука.

— Любуетесь видами? — голос за спиною нельзя сказать, чтобы неприятный. Глубокий, сочный, выразительный. Но у Иеро — того, что спал, — по коже мурашки пробежали. Тот, кто в зале, на сей раз успокаивать не стал.

— Больше, чем любуюсь, комиссар. Пытаюсь представить, каково это — быть там, наверху.

— Ну, это-то не трудно. Как-нибудь поднимитесь, почувствуете воочию — ветер, дождь, снег, солнце. К ним можно привыкнуть.

— Как-нибудь поднимусь, — согласился тот-кто-в-зале и обернулся.

Перед ним стояли трое — коренастые, крепкие, наголо бритые люди одетые в свободное платье, он — тот-кто-спал — видел подобное одеяние на гравюрах в священных книгах Хламиды, вот, это хламиды. Белые, ослепительно чистые. А лица, руки и ноги загорелые, как у киллменов, проводящих под открытым небом большую часть жизни. Ноги, правда, видны частью: обуты в туфли красного сафьяна без задников и с закрученными острыми носами —

— Вы хотели нам что-то сообщить? — спросил Звучный Голос. Чем-то он неуловимо напоминал Аббата. Возможно, тем, что в каждом звуке, в каждом движении чувствовались сила и власть.

— Да. Триумвират должен одобрить или отвергнуть новый план нашей группы.

— К чему такая спешка?

— Без одобрения Триумвирата мы не можем перейти к активизации нового объекта.

— А вы — ваша группа — считаете, что пришло время активных действий?

— Да, Комиссар. Мы считаем, что оно не только пришло. Мы считаем, что время активных действий истекает, и если мы его потеряем, то впредь нам будет уготовлена роль даже наблюдателей. Увы, и это время проходит. Нас будет ждать роль зайцев, беспомощно взирающих на цунами. Смоет всех, да и дело с концом.

— Однако, и образы же у вас, друг мой. Зайцы, смотрящие на приближающуюся волну… Картина Хо-Кусая. Где они, зайцы? Фигура речи и больше ничего.

— Фигура речи, Комиссар. Согласен. Я только боюсь, что и мы сами запросто можем стать такой же фигурой речи.

— Не преувеличивайте, друг мой, не преувеличивайте, — Звучный Голос подошел к креслу, но садиться не стал. Не сели и его спутника. Оставался стоять и он, тот-кто-в-зале. Хорошо хоть, что тот-кто-спит лежит. А то какой же отдых, все на ногах да на ногах.

Звучный голос продолжил:

— Мне кажется, друг мой, что вы все-таки излишне эмоциональны. Вмешательства в чужие дела зачастую приводят к результатам прямо противоположным ожидаемым. Собственно, Смерть пришла на землю именно из-за неуемного желания сделать всех счастливыми. Не лучше ли оставить все, как есть, пусть дела идут своим чередом?

— Я бы не настаивал, Комиссар, если бы они действительно шли своим чередом. Шли бы и шли… куда подальше. Проблема в том, что поселение Но-Ом отнюдь не представлено само себе. В его дела вмешиваются, и вмешиваются очень активно. Положим, нам нет дела до поселения. Положим, нам нет дела даже до республики Метц. Но где граница? Есть ли нам дело хоть до чего-нибудь? До себя самих?

— Уж будьте уверены, — ответил Звучный Голос. — Себя, любимых, в обиду не дадим.

— Потому и не стоит ждать, покуда война начнется на нашей территории. Нужно помочь союзнику.

— С каких это пор Республика Метц — наш союзник?

— Наш союзник, комиссар, не Республика Метц, даже не Хомо Сапиенс. Наш союзник, мне кажется, всякий, кто живет сам и дает жить другим. А тот, кто пытается захватить контроль над копями Но-Ома отнюдь не желает, чтобы жили другие. Он и себя-то не любит. Видно, слишком хорошо знает.

— Позвольте, друг мой, напомнить вам старую притчу. Шла обезьяна по дороге и несла полную пригоршню гороха. Потеряла горошину, стала подбирать. Подбирая, потеряла десять. Опять стала подбирать. Подбирая, потеряла все. Мы уже вмешивались в дела живущих на поверхности. Теперь, согласитесь, вы предлагаете нам исправлять порождения предыдущего вмешательства, не так ли?

— Так, — вынужденно признал тот-кто-в-зале. А тот-кто-спит подумал, что давно не видел столь связных и одновременно столь бестолковых снов.

— Первую попытку ваша группа провалила. Священник мертв. В поселении если и не паника, то нечто к ней близкое.

— Именно поэтому…

— Именно поэтому нужно думать, прежде, чем действовать — перебил того-кто-в-зале Звучный Голос. Перебил, как имеющий право. Но тот-кто-в-зале не сдавался.

— Ошибка заключалась в том, что был неверно выбран объект. Священник, кстати, его звали пер Кельвин, оказался слишком убежденным человеком. И слишком, если можно так сказать, сложившимся. Зрелым. Его ментальная сила обрушилась на него самого. Поломать все представления о мире для него значило поломать себя. Вот и случилось то, что случилось. Мы выбрали самого развитого человека в поселении — и ошиблись. Наш новый объект — молоденький парнишка. Разум его не зашорен, душа открыта. Ментальная же сила слаба, и мы сможем следить за каждым его шагом, а он не будет и подозревать об этом. В его слабости есть свои преимущества. В то же время он — священник и к его голосу будут прислушиваться.

— К его — или к вашему, дорогой друг? Вы мастерски находите оправдания своим промахам, — с ехидцей сказал Звучный Голос. — Где гарантии, что на сей раз вы обойдете грабли стороной?

— Я не оправдываюсь, Комиссар. Я объясняюсь. Много поколений мы лишь строили планы, примеривались, теоретизировали. Отсутствие практического опыта, опыта реальных дел и сказалось. И еще скажется не раз. Но это означает лишь то, что опыт сам не приходит, его следует добывать. Иначе к пробуждению дракона у нас останутся только бумажные мечи.

— Воистину, друг мой, сегодня вы во власти поэтических образов, — аргументы того-кто-в-зале не убедили Звучный Голос. — Триумвират решил, что ваша группа может вмешиваться лишь на уровне «альфа».

— То есть, подглядывать, подслушивать, и, в случае крайней нужды, ободрять бодрым шепотом?

— Нет, друг мой. Бодрым шепотом — это уровень бета. Альфа же допускает шепот самый тихий. Кстати, а вам не приходило в голову, что лучше всего завести контакт не с пареньком, а с ребенком? Можно даже внутриутробно? Тогда бы новая личность восприняла ваши идеи с пеленок, и конфликта мировоззрений не возникла бы вовсе.

— Тогда, Комиссар, вовсе бы не было новой личности, а был бы покорный — на первых порах — слуга. Это мы уже проходили.

— Ладно, — буркнул Звучный Голос. Похоже, удовольствия беседа ему не принесла. — Я думаю, чай, вы с ним уже контактируете, с объектом вашим?

— Исключительно на уровне сна, Комиссар.

— И он нас видит?

— Да. Но забудет, как только проснется.

— Уж надеюсь.

— В конце концов, нам тоже снятся сны.

— И вам они нравятся, ваши сны, друг мой?

— Я их, увы, не выбираю, Комиссар.

— То-то и оно, — Звучный Голос повернулся и вышел. За ним вышли и не проронившие ни слова спутники. Это и есть триумвират? Он самый, подсказал тот-кто-в-зале. Подошел к висевшему на стене небольшому зеркалу — сразу-то его Иеро и не приметил. Заглянул.

Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо. Длинные волосы с проседью. Усы. Борода. Крючковатый нос. Твердо очерченный рот. Шрам на правой щеке. И глаза под кустистыми бровями, голубые глаза, смотрящие прямо в душу.

— Вот так-то, братец. Посмотрел? А теперь пора просыпаться, — сказало ему отражение.

И он проснулся. Но за миг до пробуждения страшная догадка пронзила его.

Он побывал в чертогах Нечистого!

6

Иеро несколько секунд лежал, соображая, где он. В аббатстве? На вакациях? Не вставая с ложа, он оглядел покой. Все вспомнилось моментально — поручение Аббата, поход, собрание советников, возложение на него обязанностей священника прихода Но-Ом. Он опустил ноги на пол, чувствуя себя бодрым, вся походная устлалось ушла бесследно. Ох и спал же он! Сном крепким, здоровым, очищающим душу и восстанавливающим тело. Снилось что, нет, не помнит, видно, и нечего помнить.

Спустя четверть склянки он уже входил в церковь.

Порядок внутри был образцовый. Церковный староста, видно, постарался. Нужно будет поблагодарить. Но сначала познакомиться. Кто есть кто. Староста, казначей, помощник. Понятно, это люди ответственные и, как все в поселении пионеров, очень, очень занятые. Настолько занятые, что пришли в церковь почти сразу вслед за Иеро.

Церковным старостой оказался пекарь, он же костоправ, он же историограф, он же секретарь Дома Совета — и еще с полдюжины обязанностей были у почтенного мастера Рэндольфа. «Почтенному» было всего лет тридцать, люди в поселениях растут быстро. В Аббатстве Рэндольф стал бы «почтенным» в пятьдесят, и то, если бы крепко повезло. Вот и еще одна причина, почему люди меняют налаженный, спокойный быт аббатства на полную неожиданность жизнь пионера. Он и сам-то стал священником куда как неожиданно.

Казначейшей была Сара Хармсдоннер, сестра старшины поселения. Почтенная дама тридцати лет.

Ну, а министрантом, уборщиком, кладбищенским хранителем и вообще мастером на все руки был, конечно, Рон, хотя действовала у него пока лишь одна рука. Рон, собственно, занимал место, которое предназначалось Иеро — и это было для Рона не лишней заботой, не головной болью, а способом заслужить у поселенцев уважение и признание.

Свою первую службу Иеро провел скромно. Никаких фейерверков красноречия, никаких предсказаний будущего. Прихожане, а было их столько, что упасть не могло не только библейское яблоко, но даже горошинке не отыскалось бы местечка, если и были разочарованы, то ничем разочарование свое не выказали.

После службы Иеро долго говорил с церковным советом. То есть долго по меркам поселения, где каждый человек, каждая минута и каждая горошина были на счету. Узнал он для себя много полезного. О том, что скоро ему предстоит крестить ребенка Аннабель Ле и Эдгара Ворда, а Ларс Мелдринг, опытный рудокоп, наоборот, хворает, второй день не встает с постели и просит, чтобы священник его посетил. О том, что племя круглолицых устроило стоянку в пяти милях от поселения Но-Ом и шаман племени хочет встретиться с шаманом Но-Ома, вы уж простите пер Иеро, для них священник все равно, что шаман. О том, что в церковной кассе денег нет, но есть двадцать фунтов золотого песка, хотя пока ни деньги, ни золото в Но-Оме не ходят. И еще, и еще, и еще.

Когда староста и казначейша удалились, а Рон, ловко действуя здоровой рукой, начал наводить порядок в церкви, Иеро попытался упорядочить полученные сведения. Он понимал, что в первые дни для него внове все, через месяц-другой он пообвыкнется и будет ориентироваться в делах если не играючи — в работе священника нет места играм, — то спокойно и несуетливо. Умению вести церковное хозяйство их учили в семинарии. Правда, полностью курс был еще не пройден, но жизнь, она тоже учитель.

Рон и отвел его в белый барак, где находился Ларс Мелдинг, тяжелобольной рудокоп.

Отчего-то Иеро представлял себе убеленного сединами старика с изможденным лицом и трясущимися руками. Да не отчего-то, просто в аббатстве он сопровождал наставников при посещении больных, и те были именно такими.

Ларс Мелдинг же оказался мужчиной сорока лет, на вид крепким, мускулистым. Волос у него, правда, не было ни седых, ни каких-нибудь других, был он совершенно лыс. И еще в глазах, в самой глубине увидел Иеро голубые огоньки. Увидел и опечалился. Не только он — пожалуй и сам Аббат, великий Заклинатель, не смог бы спасти этого человека. Лихорадка Голубой пустыни.

— Ты был в Голубой пустыне? — спросил он страждущего после обычной церемонии приветствия.

— Да, пер Иеро, — и слова рудокоп произносил медленно, с трудом шевеля языком и губами. Конечно, Лихорадка Голубой пустыни. — Три зимы тому назад. Думал, обошлось, потому и в поселение пошел, а оно вон как. Застигла здесь.

Иеро осмотрел рудокопа, стараясь припомнить все, что в семинарии говорили о Лихорадке Голубой Пустыни. Болеют ею те, кто побывал в этих проклятых землях, где каждая пядь до сих пор пропитана Смертью. Но часто бывало — шли двое, а болел один. Или кто-то провел в пустыне день — и его сжигала лихорадка, а другой бродил целую луну, и оставался здоровым.

Вначале выпадали волосы. Потом речь становилась медленной, тягучей. В глазах появлялся огонь, огонь, сжигающий изнутри. И уже ничего не могло спасти человека от этого огня. Тело извергало любую пищу и сохло, как сохнет дерево с подрубленными корнями. Рано или поздно человек вспыхивал, покрывался тысячами голубых искорок и исчезал, оставляя после себя горсту черного пепла. Да и пепел держался недолго. Даже собранный в склянку и закупоренный со всею тщательностью он испарялся, исчезал. Многие заклинатели бились над загадкою Лихорадки Голубой Пустыни, но бесплодно. Одно радовало — если можно говорить о радости перед лицом горя. Никто из окружающих Лихорадкою не заражался.

Единственно, что мог сделать Иеро для несчастного — это облегчить страдания, духовные и телесные. Отвар Травы Горных Духов позволял уйти страждущему спокойно, с достоинством. Исповедь же облегчала страдания нравственные.

— Сколько мне осталось жить, пер Иеро?

— Никто не знает своей судьбы.

— Я… Мне важно знать. Не для себя — для других.

— Твое время еще не пришло. Луна, быть может, две луны.

— Луна, — прошептал рудокоп. — Луна — этого должно хватить.

Иеро озабоченно смотрел в глаза Мелдинга. Огоньки сверкали едва заметно, неопытный глаз и вообще ничего бы не увидел.

— Хватить — для чего, сын мой?

— Я скажу позже… позже… Боюсь обознаться, навредить. Если я вас еще позову, пер Иеро, обещайте придти.

— Это мой долг.

— Долг, да. Я знаю свой долг.

Рудокоп замолчал, замкнулся в себе. Он может молчать день. Или всю оставшуюся жизнь. Такова Лихорадка Голубой пустыни.

В задумчивости покидал барак священник. О чем не рассказал ему Мелдинг? Быть может, о чем-то, важном только для самого Мелдинга. О проступке, совершенном много лет назад, но сейчас мучающем душу? Бывает и такое. Или его терзает нечто более реальное, относящееся к нынешним временам?

Иеро освятил свое жилище. Не для себя. Для прихожан. Жизнь священника прозрачна, особенно в маленьких поселениях. Он начинал чувствовать правоту наставников семинарии. «Живущий в стеклянном доме должен быть осторожным, дабы не разбить его». Нет ничего хуже, чем начать свою деятельность с того, чтобы неловким поступком разбить хрупкое доверие прихожан. Долго склеивать придется.

Рон смотрел на труды Иеро с явным одобрением. Вот и еще одна победа над Нечистым!

До победы далече, любезный Рон. Шагать и шагать. Над собою победа — в лучшем случае.

— Где похоронен пер Кельвин? — Иеро долго откладывал этот вопрос. Боялся ответа. Бойся, не бойся, а услышать придется.

— Он ведь повесился, верно? И потому его…

— Что — потому?

— Не оставлять же человека совсем без могилы, верно? Мы его и похоронили, только не на кладбище. Не на нашем кладбище, — поправился Рон.

— А на чьем?

— У круглолицых людей Льда есть свое, родовое. Они, круглолицые, уважали пера Кельвина. Быть может, любили. Пер Кельвин много времени проводил с ними, с круглолицыми. Учил их. И учился у них.

— Учился?

— Он так говорил.

— Да, конечно…

Пер Кельвин, как всякий заклинатель, не чурался никаких знаний. Заклинатели готовы учиться всегда и у всех. Даже у лягушек — плавать и у кротов — рыть норы.

— Кладбище Людей Льда далеко?

— Нет, пер Иеро. Недалеко.

— Они не считают его местом, запретным для поселенцев?

— Нет, но мы должны соблюдать их обычаи. Они… Они очень почитают мертвецов и просят, чтобы мы относились к ним с уважением. Не будили без приношения, не просили у них чужой смерти, не выкапывали из земли.

— Разумные обычаи. Надеюсь, все в поселении их соблюдают?

— Да, пер Иеро. Правда, в самом начале, когда мы только пришли сюда, исследователи — рудознатцы по неведению начали копать пробный шурф. Но мы принесли дары шаману племени и потревоженным мертвецам. Обошлось, — Иеро показалось, что последнее слово Рон произнес с некоторым сомнением.

К чужой вере призывали относиться терпимо, покуда чужая вера не вступала в противоречие с верой истинной. Тревожить прах истинная вера тоже не велит, просить у мертвецов чужой смерти вообще отдает Нечистым. Нет, нарушать обычаи круглолицых он не собирается. Пока не познакомится с ними поближе.

— Кстати, Рон, насчет встречи с шаманом… Он придет в поселок?

— Он приходил в прошлый раз, за день до смерти пера Кельвина. Получается, теперь наша очередь идти к ним.

Но прежде, чем отправиться на встречу с шаманом круглолицых, Иеро навестил старшину поселения.

Достопочтенный Хармсдоннер, с которым он на утренней службе обменялся лишь поклоном, сейчас встретил Иеро со всею внимательностью, хотя видно было, что хлопот у старшины вдосталь. Он о чем-то спорил с киллменом Брасье.

— Вот и вы, пер Иеро. Очень хорошо. Советник Им-Зик сейчас занят — его бригада роет новый шурф. Нас трое, следовательно, можем держать совет.

Иеро укорил себя — запамятовал, что теперь он — член совета Но-Ома. То есть не совсем запамятовал, иначе бы не пришел, но думал, что обойдутся без него. Был бы нужен обязательно — прислали бы посыльного.

Он сел на стул. Ничего, прочный. Отсутствующий советник Им-Зик постарался на совесть.

— В послании, что вы доставили, пер Иеро, помимо прочего, Аббат Демеро призывает нас поскорее начать добычу рашшина. Кстати, вы, как член совета Но-Ома, должны ознакомится с посланием, — достопочтенный Хармсдоннер протянул Иеро полученную бумагу. Ту самую, которую Иеро и доставил в поселение.

Пришлось читать. Пришлось — потому что в послании Аббат писал и про Иеро, причем в выражениях самых похвальных. Иеро и не знал, что находится на столь хорошем счету. Неловко читать похвалы самому себе, особенно на глазах других, послание уже прочитавших.

Но он и виду не подал, что смущен, напротив, сохранил выражение лица самое невозмутимое, будто и не о нем вовсе шла речь.

Дальше, дальше, что там за рашшин такой? К стыду своему, никак не вспоминалось. Вероятно, минерал или металл, если уж речь идет о его добыче. Хотя куниц тоже добывают… Но все-таки Но-Ом — поселение рудокопов, не так ли?

Оставалось надеяться, что поможет послание. Но, дойдя до самого конца, Иеро так и не встретил слово «рашшин». «Совет аббатств возлагает на поселение Но-Ом особые надежды», вот, собственно, и все. Однако достопочтенный Хармсдоннер человек крайне проницательный, раз сумел вычитать из послание призыв о скорейшей добыче.

Он вернул послание достопочтенному Хармсдоннеру. Все равно каждое слово отпечаталось в памяти — запоминать тексты в семинарии учили хорошо.

— Трудность состоит в том, пер Иеро, — продолжил старшина, — что наиболее перспективным нам представляется участок, расположенный на земле, где устроили кладбище люди Льда. Нам удалось взять пробы, последний раз из ямы, предназначенной для вашего предшественника. Говоря откровенно, идея похоронить пера Кельвина на кладбище круглолицых пришла нам в голову именно потому, что другого способа провести разведку у нас не было. Не было бы, как говориться, счастья…

Иеро покоробило столь откровенное заявление и на сей раз, он, очевидно, не смог скрыть свои чувства.

— Конечно, при других обстоятельствах мы бы поступили иначе, — словно оправдываясь, продолжил старшина, — но задача, поставленная перед поселением, заставляет нас действовать вопреки некоторым правилам. Кстати, идея о погребении на кладбище круглолицых пришла в голову именно перу Кельвину. Он в своей предсмертной записи в дневнике ясно и недвусмысленно выразил свое желание. И в тяжкие мгновения он думал о главной задаче поселения. Рашшин — наш шанс в борьбе с Нечистым. Как вам, конечно, известно, пер Иеро, стоит заключить в свинцовую оболочку один гран рашшина, и ваше сознание становится совершенно непроницаемым для ментального зондирования. Даже люди необычайной ментальной силы бессильны перед статис-полем, которое образуется в результате взаимодействия рашшина и свинца. Это устройство можно носить в виде медальона — и не заботиться о том, что слуги Нечистого узнают о ваших помыслах. К сожалению, рашшин очень редкий металл — и недолговечный. Медальон с одним граном рашшина действует в течение ста лет, после чего рашшин и сам превращается в свинец. Потому Аббат Демеро крайне обрадовался, когда разведчики, меняя у круглолицых золотой песок и самородки на стальные ножи, до которых круглолицые большие охотники, обнаружили среди золота и крупицы рашшина. Сами круглолицые, похоже, ничего о свойствах рашшина не знают, считают разновидностью золота.

Три зимы назад Аббатство послало сюда рудознатцев, среди которых был и я. Мы определили, что месторождения рашшина находятся именно здесь, и Аббатство решило основать новое поселение. Но-Ом. Поселение, которое должно обеспечить республику Метц средством против козней Нечистого. Но пока мы не оправдываем надежд совета Аббатств. Жила Рашшина расположена слишком глубоко, на поверхности же его мало. Правда, есть надежда натолкнуться на гнездо, скопление самородков. Мы нашли одно, но этого недостаточно. Судя по всему там, где располагается кладбище круглолицых, может быть скопление гнезд. И мы должны принять решение: идти на обострение отношений с круглолицыми, быть может, даже на войну — или продолжать разрабатывать бедные участки.

— Войну с круглолицыми? — переспросил Иеро.

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на киллмена.

Тот решил, что вопрос относится к нему.

— Племя круглолицых немногочисленно. Их всего вдвое больше, чем поселенцев, и в военном отношении Народ Льда крайне неразвит. Оружие у них самое примитивное, воинственностью народ не отличаются, понятия о тактике боя никакого. Но племя связано родством с другими племенами, и неизвестно, как те отреагируют на войну. Воевать со всем севером наше поселение не сможет, а если и сможет, то силы до последнего уйдут на военные действия. Когда же добывать рашшин? К тому же люди Льда перекроют тропу. Как бы они не были неискушенны в войне, поставить многочисленные заслоны на пути к Аббатству они догадаются, и мы окажемся отрезанными от Аббатства. Поэтому я считаю, что нужно разрабатывать то, что есть и активно искать другие участки. Если же Аббатству рашшин требуется во что бы то ни стало, то оно должно санкционировать войну с Людьми Льда и прислать боевой отряд, человек двести. Без этого ввязываться в конфликт с круглолицыми нельзя.

— Есть и третий путь, — достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Иеро. — Попытаться уговорить круглолицых разрешить нам проводить работы на кладбище. Мы тогда готовы заключить союз с племенем и помочь круглолицым захватить земли другого племени. Но, как нам уже сказал капитан Брасье, круглолицые — народ мирный. Если бы удалось их поссорить с соседями, поставить в положение, когда им бы понадобилась наша помощь, тогда… Собственно, этим и занимался пер Кельвин. И поселение Но-Ом ждет, что вы, пер Иеро, продолжите его работу.

7

Иеро помогло то, что он уже третий раз читал про себя молитву о ниспослании твердости духа. Поэтому он воспринял последние слова старшины спокойно и даже отстраненно.

— Поселение Но-Ом вправе ждать, что я выполню долг священника, — ответил он.

Подобный ответ, очевидно, не вполне удовлетворил достопочтенного Но-Ома. Долг священника — понятие для мирянина отвлеченное.

— Учтите только, пер Иеро, что, несмотря на внешнее простодушие, круглолицые — продувные бестии, с ними следует держать ухо востро. Вы ведь собираетесь на переговоры с шаманом?

Воистину, стеклянный дом.

— Да, я думал, принимать ли мне это предложение.

— Я бы посоветовал принять. Приглядитесь к шаману, к племени. Новый, свежий взгляд дорогого стоит.

— Я могу выделить сопровождение, трех-четырех киллменов, — добавил Брасье.

— Вы считаете, что существует какая-то опасность?

— Нет, но, быть может, вам будет спокойнее с охраной, пер Иеро?

— С меня достаточно и Рона. Тогда, с вашего позволения, я покину вас, — Иеро поднялся. Хотелось уйти поскорее.

— Одну минуту, — достопочтенный Хармсдоннер достал из кармана своей красиво расшитой куртки маленькую коробочку. — Это медальон.

— Медальон?

— Да, тот самый медальон из рашшина и свинца. Снаружи он покрыт толстым слоем золота — так красивее, да и в глаза меньше бросается то, что сверкает.

— Зачем он мне?

— Видите ли, шаман круглолицых очень силен. Тут, на территории поселения зона молчания. Под нами хоть и бедные, но залежи рашшина. Взаимодействуя со свинцовыми рудами они образуют статис-поле, потому-то никто из нас не может осуществить ментальную связь даже на расстоянии этого стола. Но удалясь от поселения на пару миль, вы опять окажетесь вне поля. Кто его знает, шамана, вдруг ему удастся пробить ваш ментальный барьер? Мы, советники, всегда носим медальоны вне поселения, когда есть опасность ментального шпионажа.

Иеро и сейчас не выказал удивления. Удивления и облегчения. Дело-то оказывается не в нем, ментальная глухота — свойство местности.

— Вы правы, достопочтенный Хармсдоннер, не воспользоваться вашим предложением было бы неосмотрительно.

Он взял медальон. На вид — обыкновенное украшение. Крест и меч в круге. Семинаристу золото носить не пристало, да и священнику тоже, золото считалось металлом покоя, достатка, даже роскоши. Но уж как сделали.

— Я распорядился, пер Иеро, чтобы вам выделяли из конюшни стражей границ лорса, буде в том нужда, — добавил капитан Брасье.

— Благодарю вас, — Иеро покинул Дом Совета.

Всегда полезно узнавать новое. Сейчас у него столько сведений, что они роились в голове, того и гляди, жалить начнут. Рашшин, таинственный металл. Медальон штука, конечно, хорошая, да о двух поверхностях. Положим, ему он действительно, нужен. Ментальный блок он учился ставить с самого детства, но человек, наделенный силою, ломал его с той легкостью, с которой курица склевывает червячка. Тюк — и нет блока. Но ведь с медальоном и сам ничего не слышишь. Опять же ему, Иеро, много не услышать и без медальона, но человеку чуткому он помеха. Тут нужно думать. Интересно, а нельзя ли сделать медальон таким образом, чтобы свои мысли глушить, а чужие слышать? Поместить его, к примеру, в серебряную полусферу, открытую наружу? Хотя об этом, вероятно, размышляют лучшие заклинатели Совета Аббатств.

Теперь о проблеме Народа Льда. Предложение достопочтенного Хармсдоннера казалось слишком уж радикальным. Развязать войну может только Совет Аббатств, и без прямых на то указаний он, Иеро, воздержится от высказываний. Хотя он не знает, насколько, действительно, велика потребность республики Метц в рашшине, и какие указания уже получил от Аббата Демеро пер Кельвин. Никто ведь не предполагал, что ему, Иеро, придется занять место священника прихода Но-Ом. Да, кстати, разъяснился и выбор аббата Демеро. Если ментальные силы в поселении бесполезны из-за статис-поля, то расточительностью было бы посылать в помощь перу Кельвину обладателя совершенного ментального слуха. Им, чутким, найдется служба, где можно проявить талант. А сюда годится и полуглухой. Такой, как он. Не очень лестно, зато ясно.

Далее, нужно составить мнение о досточтимом Хармсдоннере и киллмене Брасье. Ему с ними работать. В семинарии учили: понять человека важнее, чем победить его. Поняв, можно сделать его союзником.

Правда, он пока слишком мало знаком с советниками Но-Ома. Но лучше мало, чем ничего.

Итак, достопочтенный Хармсдоннер, старшина Но-Ома. Умный? Пожалуй. Властолюбивый? Иной старшиной и не станет. Добросердечный? Как знать. Преданный Аббатству? Похоже.

Ерунда. Суждения эти не стоят ломаной ракушки. Единственное, что он знает о старшине наверное, это то, что у него есть дочь Лора, что он носит хорошую одежду и что любит вставлять архаичные слова. «Шпионаж», «Статис-Поле» — все это из древних книг, такими словами любят щеголять риторы, студенты первых курсов семинарии, думая, что от этого речь их становится изысканной и убедительной. Возможно, достопочтенный Хармсдоннер учился в семинарии, но не закончил учение?

Здесь Иеро размышления прервал: показался Рон, ведя на поводу лорса.

Лорс оказался покладистым. От Иеро не шарахался, рогами не грозил. Конечно, своего лорса, выращенного из теленка, понимающего тебя с полуслова а то и вовсе бессловесно иметь было бы лучше, но и на этом спасибо.

Рон протянул сверточек.

— Что это?

— Подарок шаману. Они подарки любят, люди Льда.

Подарком оказался кисет с унцией крепчайшего табака, привезенного еще из аббатства. Видно, переговорам с шаманом придавали большое значение, раз расставались с ценностью. Не то, чтобы ценностью был табак сам по себе. Любая вещь, привезенная сюда из Аббатства, изрядно поднималась в цене.

Иеро вскочил на лорса. Не слишком молодцевато, но вполне приемлемо, поход с малым караваном дал навык, которого в семинарском манеже не обретешь.

— Садись, — сказал он Рону.

— Нет, пер Иеро, никак нельзя. Да и нужды нет, у меня рука больная, а не нога. Путь недалек. Вам на лорсе ехать нужно для уважения, почета. А то, что я рядом пешком иду, еще больше почета придает всаднику в глазах круглолицых. Такие уж у них нравы, пер Иеро.

Иеро не очень и удивился. Среди неразвитых племен неравенство считалось естественным, правильным явлением — так учили в семинарии.

— Тогда показывай путь.

Путь вел на запад, Рон шел легко, без напряжения. Да и пять миль для хорошего ходока расстояние не велико, а Рон определенно был ходоком хорошим.

Лес по эту сторону от поселения был совсем низким, почти карликовым. Легко представить себя этакой громадой, человеком-горой, способным крушить все преграды.

Но крушить ничего не пришлось.

Поселение Людей Льда располагалось на полянке. Три дюжины легких конических хижин из кож, вокруг которых бегали полунагие ребятишки. Лохматые собаки бросились было на чужаков, но, не добежав пяти шагов вдруг осели на задние лапы, словно не смея переступить невидимую границу и женщина, спешившая отогнать свору от гостей, остановилась и с уважением посмотрела на новоприбывших.

— Ловко вы их, пер Иеро! — одобрительно сказал Рон.

Ловко? Иеро удивился. Ничего он и не сделал. Может, они лорса напугались, собачки. Лорс ударом копыта любую собаку отправит на пурпурные поля. А их, копыт, у лорса четыре. Собачки и одумались.

Тут к ним подбежал юноша, не старше самого Иеро. Неужели шаман? Что-то непохоже. Уж больно прост с виду.

— Мудрый Шугадан-Оглы приветствует тебя, новый шаман светлых людей, и просит пожаловать под его кров, — встречавший взял лорса под уздцы. Животное послушно пошло за поводырем. Если не шаман, то ученик, подумал Иеро. Подчинить лорса может не каждый.

Кровом оказалась стоявшая наособицу хижинка на сваях. Привязав лорса к дереву, встречавший помог Иеро сойти на землю — не потому, что Иеро сам бы не сошел. Из почета, обычая.

— Мудрый Шугадан-Оглы ждет тебя, — указал юноша на дверь и отошел в сторонку.

С ним отошел и Рон. Видно, положено. У семинарии учили при встрече с малыми племенами придавать значение мелочам. Иногда по небрежности можно очутиться в ситуации пренеприятнейшей. Оскорбить божество. Отвергнуть дружбу. Пообещать неисполнимое.

Вход в хижинку прикрывала странная завеса. Костяная. Кости были нанизаны на жилы и, постукивая друг о друга, издавали особый треск, не лишенный мелодичности. Все бы ничего, только косточки-то человеческие. Иеро знал это наверное, в семинарии учили искусству врачевания и каждую косточку приходилось заучивать до бугорка, до впадинки. Эти косточки были костями пальцев рук.

Раздвинув завесу, он вошел.

В полумраке хижины глаза не сразу различили сухонького старика. Старик, скрестив ноги, сидел у очага. И старик, и очаг были удивительными.

Старик в одной набедренной повязке, казалось, дремал. Зачем ему одежда, она может скрыть татуировку, татуировку, занимающую все тело. Это были не узоры, не знаки, а настоящие картины. Вот Люди Льда плывут на длинной узкой лодке по небу, вот они причаливают к горе, покрытой снегом, вот собираются вокруг Дерева Мира, на котором растут и плоды, и звери, и рыбы, и еще много других картинок. Очаг же представлял собой железную чашу, стоящую на треножнике. В чаше горел синий огонь, поднимающийся от синей же спирали на дне чаши. Неугасимый огонь.

— Я ждал тебя, молодой шаман светлых людей, — шаман открыл глаза, ясные, голубые.

— Я пришел, — ответил Иеро просто.

— Садись же, и выкурим трубку понимания.

Неприметным движением шаман достал откуда-то трубку.

— Я принес тебе подарок, — Иеро протянул шаману кисет. Очень удачно получилось, а то он все ломал голову, как вручить подношение.

— Благодарю тебя, мой светлый брат. В непогожий день я буду курить трубку удовольствия и вспоминать о тебе.

Иеро промолчал, усаживаясь на пружинящем полу. Трубка удовольствия, вот как. Представления о вещах у людей разное. Ему вдыхать в себя дым не доставляло удовольствия. Но обычаи круглолицых возникли задолго до появления на их земле поселенцев Аббатства. Придется приноравливаться.

Он взял из рук шамана трубку, вдохнул. Похоже на лукинагу — в голове словно замигали разноцветные огоньки, мир стал теплым и близким.

Он вернул трубку шаману. Тот выпустил клуб дыма, и дым вдруг принял очертания головы достопочтенного Хармсдоннера.

— Как поживает Озабоченный Молчальник?

Странное прозвище.

— Бодр и здоров, — ответил Иеро.

Шаман вновь передал ему трубку. Не стоит и пробовать. Да и кого ему лепить из дыма, если он никого в племени Людей Льда не знает?

Поэтому он просто запыхтел, этакий маленький кузнечный горн. Дым сложился в дерево с длинными ветвями, которые лениво шевелились. Это не дерево, это озерный сайрен!

— Да, в озере поселился Ненасытный Зов. Две женщины Людей Льда поддались обманным призывам. Теперь женщины Людей Льда не могут навестить Материнский остров. Плохо.

— Материнский остров?

— Да, мой светлый брат. Если женщина хочет стать матерью, она прежде целую луну проводит на Материнском острове. Тогда у нее родится здоровый сын.

— Нам это чудище тоже ни к чему. Погиб наш воин, — Иеро решил больше не вдыхать дым трубки. Уж больно легко стали срываться слова с языка. Неровен час, сорвется и такое, о чем Людям Льда лучше бы не знать.

— Войны Людей Льда готовятся вступить в бой с Ненасытным Зовом. Мы вернем себе и озеро, и остров. Люди Льда храбрые и смелые войны. Они победили Заур-Руха, справятся и с Ненасытным Зовом, — шаман показал на свое плечо.

Рисунок на плече показывал момент битвы Людей Льда с огромной двуглавою птицей. Одни наскакивали на птицу с копьями, другие осыпали ее стрелами, третьи жгли длинными факелами.

— Мой предок, премудрый Ши, дал совет войнам, совет, приведший к победе. Задайте головам такую задачу, чтобы они, головы, стали ее решать всякая по-своему. Если две головы, а тело одно, наступит свара меж головами. Один отряд начал жечь птицу, другой колоть. Ужасный Заур-Рух хотел одновременно и кинуться на воинов, и лететь прочь — оттого не сделал ни того, ни другого, — похоже, шаман был одновременно и священной книгою Людей Льда, и ее толкователем. — Сейчас я думаю, как нам одолеть Ненасытный Зов. Быть может, светлый брат знает что-нибудь о повадках этого доселе невиданного в землях Людей Льда исчадия?

— Там, где я живу, Мудрый Ша, его называют Озерный Сайреном. Но и там его нет, лишь дальше к югу, в местах, где Смерть посеяла свои семена, живет Озерный Сайрен, посылающий и человеку, и зверю, и лемуту манящие видения. Обманутая жертва становится легкой добычей недвижной монструозии, питает ее и ее отпрысков, покуда Сайрен не выест всю округу. Только браухли могут селиться рядом с Озерным Сайреном, но почему они могут разгуливать безбоязненно меж щупальцев, не знает никто.

— Значит, светлые люди не борются с Ненасытным Зовом?

— Боролись в прошлом, когда границы Смерти простирались далеко к северу. Зимою Озерный Сайрен слабеет, а в крепкие морозы засыпает. Тогда его и уничтожают.

Шаман задумался. Дымок из трубки едва курился, и увидеть в нем можно было все. Или ничего, только сизый дымок.

— Зима… Зима наступит не скоро. И дети тогда родятся поздно, не весною, а осенью… Но зато сохранятся войны, сильные, здоровые войны. Благодарю за совет, светлый брат.

Они посидели еще немного. Молча. Наверное, теперь Иеро должен был бы попросить совета, но он не знал, что спрашивать.

— Светлые Люди любят тишину? — вдруг нарушил молчание шаман. О какой тишине идет речь? О статис-поле, догадался Иеро.

— Да, Мудрый Шугадан-Оглы, — осторожно, осторожно, не наболтай лишнего.

— Люди Льда отдают тишину своим мертвым. Для мертвых тишина и есть звук. Там, в тишине, они слышат нас и иногда помогают, посылая оттуда вещие видения. Люди Льда чтут своих мертвых.

Иеро только склонил голову. Чтут своих мертвых. Значит, дорожат местом упокоения. И добром оттуда не уйдут.

— А есть ли поблизости еще Места молчания, мудрый Шугадан-Оглы? Места, где нет мертвых людей племени Льда?

Шаман помедлил с ответом, посмотрел на Иеро, вздохнул.

— Есть маленькие, но очень тихие пята молчания. Их трудно найти, можно пройти в шаге и не заметить. Оно же не кричит, молчаливое пятно, оно молчит. Люди Льда знали несколько местечек, но сейчас они боятся Ненасытного Зова. Потом, зимою, когда мы вернем себе материнский остров, я покажу его тебе, Светлый брат.

Трубка погасла.

Шаман поднялся.

— Тебя ждут люди твоего племени. Светлый брат?

— Да, ждут, — поднялся и Иеро. Что ж, пора расставаться.

Он опять коснулся рукою костяной занавеси.

— Когда я умру, мои кости тоже будут стучать на ветру, — вдруг сказал шаман, глядя на свои руки. — Если, конечно, племя признает, что я был хорошим шаманом.

Ага, значит, это шаманские косточки, а не остатки пиршественного обеда. Вот как важно не делать поспешных выводов.

Рон подвел лорса. Помощник шамана сопроводил их до границы стоянки круглолицых.

Когда они отъехали. Иеро спросил у Рона:

— Почему он зовет нас светлыми людьми? Из-за цвета кожи? Но она лишь немногим светлее, чему людей Льда.

— Пер Кельвин говорил, что это от того, что, что мы пришли с юга, светлого места, места, куда уходит на зиму солнце.

— Вот как…

Похоже, каждое слово мудрого Ша имеет два значения. Или три.

Достопочтенный Хармсдоннер словно случайно прогуливался около Дома Совета. Не прогуливался, а давал указания, как получше обустроить прилегавшую к Дому площадь.

— Пер Иеро, вы уже вернулись! — он подошел к молодому священнику поближе.

Иеро соскочил с лорса, передал поводья Рону. — Отведи его в конюшню.

— Как вы нашли круглолицего? Мудрый Шугадан-Оглы не пытался заморочить вам голову?

— Мудрый Шугадан-Оглы, похоже, пользуется влиянием у Людей Льда, — ответил Иеро уклончиво.

— Вы не намекнули ему, что кладбище круглолицых неплохо бы перенести в другое место?

— Мудрый Шугадан-Оглы сказал, что поблизости есть места полной тишины. Возможно, там располагаются… Как вы их называли, скопление самородков? Гнезда? Гнезда рашшина.

— Это интересно. И шаман покажет нам эти места?

— Да. Если мы истребим Озерного Сайрена.

— Ну… — разочарованно протянул достопочтенный Хармсдоннер. — Истребить эту монструозию раньше зимы никак не получится. Пойти на озеро сейчас и потерять дюжину — другую людей поселение Но-Ом позволить себе не может. Чем это лучше войны?

— Ждать зимы не придется, — ответил Иеро. — И рисковать людьми тоже.

— А кто же тогда истребит Сайрена?

— Я, — ответил Иеро. — Я и Рон.

8

Достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на Иеро с изумлением.

— Я, неверное, не расслышал. Или не понял, пер Иеро. Мне показалось, что вы вдвоем с Роном собираетесь истребить Озерной Сайрена?

— Да, достопочтенный Хармсдоннер. Истребив монструозию, мы поможем Людям Льда, поскольку озеро имеет для них огромное значение. В обмен они покажут нам участки, где может быть рашшин. Да и вообще, будут нам обязаны. Разве плоха идея?

— Замечательная. Но как истребить Озерного Сайрена? Это же… это же невозможно! Я нисколько не сомневаюсь, пер Иеро. что вы обладаете выдающейся ментальной силой и сможете противостоять Озерному Сайрену — какое-то время. Но все силы уйдут на ментальную борьбу и вы обессилите прежде, чем приблизитесь к нему на полет стрелы. А уж Рон…

— А я, достопочтенный Хармсдоннер, вовсе не собираюсь меряться с монструозией ментальной силой.

— Тогда… Я не понимаю.

— Вы сами дали мне надежную защиту против монструозии.

— Я? Дал вам защиту? — внезапно лицо достопочтенного Хармсдоннера просветлело. — А! Понял! — он перешел на шепот. — Медальон! Как же я сразу не догадался! Вы хотите под защитою медальона пойти на озеро, не так ли?

— Совершенно верно, достопочтенный Хармсдоннер.

— Хорошая идея. Вот что значит свежий взгляд! Но, — тут старшина снизил шепот до едва различимого — медальоны это некоторым образом секрет, доступный лишь посвященным. Рон же к таковым не относится.

— А кто относится?

— В поселении — только советники. Для всех остальных рашшин — ценный металл, добавление которого в броню делает ее непробиваемой. Панцири для стражей границ, киллменов, все такое…

— Но тот, кто делал медальоны?

— Тот, кто делал медальоны, стоит перед вами, пер Иеро.

— Вы, достопочтенный Хармсдоннер.

— Да. И мне помогала дочь, но она тоже не знает о свойствах медальона, для нее это всего лишь украшение.

— Это идея. Совершенно не обязательно объяснять Рону устройство медальона. Пусть это будет знак Союза Аббатств или еще что-нибудь…

— Да… Вы правы. И дело того стоит — истребление сайрена принесет поселению двойную пользу. Он ведь и нам мешает, сайрен, а если окрепнет и расплодится, по тропе и не пройдешь. Вдруг из Аббатства пошлют нарочного, а он, нарочный, ничего не ведая, угодит… Нет, конечно, сайрена нужно убрать. Но позвольте предложить следующее — у Рона нет своего панциря. Мы выдадим ему на время один из резерва Стражей Границ, и вошьем медальон в панцирь. Таким образом он будет защищен от ментального воздействия твари, и в то же время нам удастся предотвратить распространение слухов о чудесных свойствах медальона. Вы, пер Иеро, можете даже сказать, что поставили Рону ментальный блок от Сайрена. Впрочем, это на ваше усмотрение.

Разговаривая, они шли в сторону отдельного домика, что стоял позади Дома Совета.

— Надеюсь, пер Иеро, что сегодня вы отобедаете с нами?

— Я… Да, конечно.

Что побудило Иеро принять приглашение — голод, необходимость следовать установленным традициям, желание поближе узнать достопочтенного Хармсдоннера или иные причины, он и сам не знал. Все вместе, наверное. И более всего — желание увидеть Лору. Почему нет? Тайны отцов раскрываются в детях, писал величайший Лек-Сий.

Труды Лек-Сия изучали первые три семинарских года, и основные положения отложились, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Лек-Сий, великий богослов времен пре-Смерти писал коротко, но чрезвычайно емко, и его высказывания помогали осмыслить случившееся тысячелетия спустя. Во всяком случае, ни одно сочинение не обходилось без цитирования «Завета Верных», главного труда жизни Лек-Сия.

Все эти необязательные и даже лишние мысли вертелись в голове Иеро в то время, пока он приводил себя в порядок. Обед — дело серьезное, особенно обед, на котором присутствуют старшина поселения и священник. Это не просто трапеза, это еще и обмен мыслями. Не мыслями, словами, поправил себя Иеро. К счастью, мыслями в поселении обмениваться не получалось. Статис-Поле. И очень хорошо, что не получалось, потому что Иеро чувствовал, что мысли у него сейчас самые несерьезные. Мысли семинариста, а не священника поселения пионеров.

Достопочтенный Хармсдоннер представил его семейству. Абигайль, его жена. Лора, его дочь. Сара Хармсдоннер, его сестра. Почтенный Им-Зик, гость.

Все сдержанно и с достоинством ответили на приветствие Иеро.

Молитву он прочитал хорошо, искренне. Но без лишнего, неуместного за обеденным столом жара.

Столовая, уютная, небольшая, сияла золотым светом. Всюду вышивки золотою нитью, видно сразу, что хозяйка — рукодельница. Или обе хозяйки, мать и дочь. Плюс тетушка.

Старшая Хармсдоннер, Абигайль выглядела лишь немногим взрослее своей дочери. Но одета наряднее, ради гостя или просто из любви к красоте. Наряжаться незазорно, если наряды сделаны своими руками. А они, наряды, были достойны королевы дальних стран, что на берегу Лантического моря-окияна. О тех странах любят рассказывать вечерами бабушки внукам и внучкам. Все есть в тех странах — короли и рыцари, колдуны и драконы, прекрасные красавицы и дворцы из рубинов и изумрудов.

Блюда, что подавали Лора и Абигайль, были простыми. Иначе у пионеров не бывает. Но простое кушанье, сделанное искусными руками, стоит изысканного. Во всяком случае, Иеро давно не ел с таким воодушевлением, как сегодня.

Его расспрашивали о жизни в Аббатстве, он отвечал в меру собственной осведомленности. Спрашивали, какое впечатление производит Но-Ом. Самое замечательное. А поселение круглолицых? Он видел очень мало. А шаман? Правда, что он живет в хижине из человеческих костей?

Костей в хижине всего ничего, завеса на двери. Пальцы, запястья прежних шаманов. Очевидно, по представлениям язычников, подобная завеса ограждает шамана от зла.

Когда обед подошел к концу, Иеро решил, что собеседники, особенно Сара и Лора хотели бы задать вопросов много больше, но чувство приличия заставляло их сдерживаться. Ничего удивительного, новый человек в поселении надолго оставался в центре внимания, если выкладывал известия скупо, расчетливо. А бухнуть все разом значило разочаровать слушателей, настроенных на долгое, занятное дело — выпытывать кроха за крохой подробности жизни в Аббатстве, на Большой Земле. Поселенцы до некоторой степени, действительно, чувствовали себя островитянами. Многие дни пути по Тайгу делали Аббатство чем-то далеким, малодоступным. Воистину, путешествие на корабле доставило бы меньше забот. Корабль плывет сам, да и груз может взять несравненно больший, чем даже большой караван.

Женщины подали манную брагу и покинули мужчин. Теперь можно было говорить серьезно, но о чем? О насущных нуждах поселения Иеро знал еще очень, очень мало, и, не желая попасть впросак, предпочитал больше слушать.

— Семнадцатый шурф — самый обещающий. Содержание рашшина в руде — ползолотника на центнер. В остальных меньше. Нужно устраивать шахту, — Им-Зик говорил коротенькими фразами. Скажет — помолчит, скажет — помолчит. От этого слова становились тяжелее. Весомей. Да и сам Им-Зик был человеком, способным двигать горы — не очень высоким, но очень крепким. Горняки — люди особенные.

— Мы уже начали заготавливать крепеж, — достопочтенный Хармсдоннер смотрел даже не в корень проблемы, а на три сажени глубже. Во всяком случае, такое складывалось впечатление. — Ползолотника, что ж… Ползолотника тоже пригодятся. Два раза по ползолотника — уже золотник. Как раз на один панцирь. А что еще в руде?

— Свинец, много свинца. И золото. Оно не в руде, а в кварцевой жиле. Как девичья коса, переплетаются. Свинцовая и золотая жилы то есть.

Познания Иеро в геологии не позволяли судить, нормально это, или редкость. Поскольку рашшин вообще был редкостью, нужно думать, и переплетение жил тоже редкость.

— Золото тоже добро, не выбрасывать же. Союзу Аббатств пригодится, его ценят на берегах Внутреннего моря. Совет Аббатств даже планирует послать Большой Караван к берегам Лантического моря-окияна, установить посольство и завязать торговлю. Вот товару прикопят, и — в путь-дорожку. Тут наше золото и скажется, — достопочтенный Хармсдоннер подлил манной браги Иеро. — Я вижу, вы оценили продукт нашего теплого сада.

Иеро только сейчас заметил, что осушил бокал.

— Теплого сада, достопочтенный Хармсдоннер?

— О, поселенцы — люди находчивые. Почтенный Рэндольф, с которым вы познакомились утром в церкви, устроил рядом с горячими источниками садик. В пещерах, естественно. Теплая вода дает результаты невиданные — манна растет пышная, сладкая, и брага из нее не уступает виноградному вину — так мы, поселенцы, самонадеянно утверждаем.

— Вино и впрямь отменно, — согласился Иеро. Знатоком вин он не был, но темно-вишневая влага в бокале ему действительно нравилась. — Но сегодня с меня довольно. Нужно подготовиться к завтрашнему походу на озеро, разведать как и что.

— Пер Иеро хочет посмотреть на Озерного Сайрена, — пояснил достопочтенный Хармсдоннер советнику.

— Никогда не слышал. У нас тишина. Мне пора, — поднялся из-за стола Им-Зик. — Иду к штреку. Начнем разработку. Время летнее, дорогое.

— Лучше бы его и никогда не слышать. Пер Иеро, вскоре ко мне должен зайти капитан Брасье. С ним мы и обсудим ваше предприятие, — удержал старшина Иеро.

Тот охотно остался сидеть за столом. Сегодняшний день непростой, можно чуть-чуть и отдохнуть. Да еще брага. Славная штука, но клонит ко сну. Впредь правило — не выпивать больше бокала.

— Хорошо, достопочтенный Хармсдоннер. И вот еще… — Иеро, наконец, вспомнил. Весь день где-то бродила мысль по окраинам сознания, насилу пробилась. — Вы говорили, что после пера Кельвина остались бумаги.

— Да… Да, конечно.

— Мне бы хотелось ознакомиться с ними.

— Разумеется, пер Иеро. Я распоряжусь, и бумаги, которые хранятся в архиве поселения — знаете, архивы растут быстрее, чем города, — эти бумаги вы получите сегодня же.

— Благодарю вас, — одной заботой меньше. И одной заботой больше — нужно будет попытаться найти причину того, что случилось с пером Кельвином в его записях.

— Я вас оставлю, отдохните чуть-чуть до прихода Брасье — достопочтенный Хармсдоннер покинул столовую. — Заодно распоряжусь насчет бумаг и об изготовлении панциря с секретом для вашего помощника.

Отдыхать пришлось именно чуть-чуть.

— Достопочтенный Хармсдоннер рассказал мне про вашу идею, — начал Брасье с порога. — Отличная идей, пер Иеро. Но двух человек, считаю, будет мало.

— Сколько же, по вашему, требуется людей? — Иеро постарался стряхнуть с себя послеобеденную сонливость.

— Еще, по меньшей мере, один. Я. Рон парнишка неплохой, смышленый и крепкий, но с одной левой рукой большой помощи от него не жди.

— Если вы, капитан Брасье, возглавите наше предприятие, я буду только рад, — Иеро понял, что старший офицер стражей границы хочет получить свою веточку лавра.

— Не возглавить, что вы, пер Иеро. Просто это моя обязанность — обеспечивать безопасность поселения.

— Я буду только рад, — Иеро повторил искренне. В самом деле, сайрен без ментальной силы менее опасен, но он все равно остается чудовищем. И его желание победить сайрена в одиночку — или на пару с Роном — это желание юнца, наслушавшегося старинных преданиях о рыцарях, вызывающих на бой дракона. Но рыцари распоряжались собственной жизнью, умрет, так один и умрет. А здесь целое поселение.

— Вот и ладненько. Тогда идемте подбирать оружие, пер Иеро. Мы здесь все стражи границы, и оружие для нас — продолжение тела.

Арсенал в поселении занимал небольшой бревенчатый дом. Выбор небогат, поселенцы обычно имели собственное оружие, а здесь располагался запас на всякий чрезвычайный случай. Охоту на сайрена, например. Хотя чего там охотиться когда зверь охотника сам к себе тащит невидимым, но прочнейшим арканом.

— Вам что больше по душе, пер Иеро? Меч, копье, лук? Панцирь примерьте. Он хоть кожаный, да кожа грокона покрепче иной меди. Да тут еще пластины вставлены, снапера попросили поделиться.

В семинарии Иеро научился и на мечах биться, и на топорах, и из лука стрелять. Без этого нельзя. Когда по наивности еще в начале учения он спрашивал, а как же «не убий», ответ был короток и ясен: ближнего убивать грех, но Мастера Тьмы и их прислужники — не ближние.

— Я возьму для завтрашнего дела топор.

— Хороший выбор, — одобрил киллмен. — А для повседневного употребления?

— У меня есть нож… Хороший, охотничий, с пятидюймовым лезвием! — поторопился добавить он, завидя улыбку на лице Брасье.

— Поверьте моему опыту, пер Иеро — нож хорош, чтобы освежевать зверя, не больше. Встретится рэт-лемут, и что ему нож? Забава одна. Нет, пер Иеро, выбирайте, лук или арбалет? Арбалет пешему удобнее, лук всаднику. Хотя, говорят, есть мудрецы, что выдумали конные арбалеты. Я бы все-таки посоветовал лук, если у вас есть навык стрельбы на скаку.

— Навык есть, но я предпочитаю арбалет, — вот из арбалета Иеро стрелял изрядно. С малых лет его дед приучал охотиться на дичь, и он бил влет и голубей, и чирков. С двадцати шагов не давал промаха. Разумеется, из знакомого арбалета.

— Как знаете.

В арсенал вошла Лора.

— Что, и ты решила вооружиться?

На поясе у Лоры висел легкий «девичий» меч. Ничего особенного — все пионеры носили оружие. Даже дети.

— С меня хватит того, что есть, дядя Жан. Отец сказал, что нужно принести панцирь для ремонта.

— Ах да, панцирь Вот он, — киллмен передал девушке отобранный для Рона панцирь.

— Да он, похоже, не нуждается в починке.

— Возможно, твой отец хочет вшить пару пластин рашшин-брони.

Втроем они вышли из арсенала.

— А вам, пер Иеро, очень к лицу оружие. Просто киллмен, настоящий киллмен, — смеялась Лора или говорила серьезно? Кто их разберет, молодых проказливых девушек. — Когда начнутся занятия в школе? У меня столько вопросов к вам, пер Иеро! По Второй Книге Лек-Сия, мы как раз начали ее изучать!

— Ладно, ладно, ступай, — отослал девушку киллмен. — Не сердитесь на нее, пер Иеро. Молодая, хочется позабавиться. Но очень славная девушка. Моя крестница. Прошлой замою справилась с Ор-Кысью, а это не каждому мужчине по силам. Ор-Кысь сидела в засаде на дереве, а Лора — уж не знаю как, разглядела ее в ветвях и сняла метким выстрелом. Попала в глаз. Кстати, неплохо бы вам пристрелять арбалет.

Тут же, у казармы оказался-таки тир, зря он боялся. Поколдовав над арбалетом, Иеро добился, чтобы тремя стрелами трижды попасть в воловий глаз. Пусть не Ор-Кысь, а все-таки…

— По неподвижной цели вы, пер Иеро, стреляете неплохо, — признал Брасье. — Стрелы Лайджа я приготовлю к утру/

— Я надеюсь, что Озерный Сайрен не будет бегать за нами по озеру, — ответил Иеро, складывая стрелы в колчан. Ему тоже был урок на вечер — поточить наконечники стрел простых, обыкновенных, поупражняться с топором, обжиться с панцирем. Он уже надел его на себя, чтобы привыкнуть и не стесняться в движениях. Со стороны — просто истинный Страж Границы.

— Тогда до встречи утром.

Иеро пошел к церкви.

Повседневно служили лишь заутреню — поселенцы люди занятые. Вот и завтра отслужит службу да и пойдет на озеро сайрена изводить. А школа… Да, ведь он должен вести занятия в воскресной школе. Нужно подготовиться, чтобы не осрамиться. Как сказала Лора — они изучали Вторую Книгу Лек-Сия? Ее-то он знает назубок, трудностей быть не должно.

У порога домика он остановился. Нет ли непрошеного гостя внутри? Выбор, чем потчевать незванца, у него теперь большой. Боевой топор, нож, арбалет. А еще доброе слово и увесистая затрещина.

Он открыл дверь.

Увещевать было некого.

А вот отпевать…

На длинном, спускающемся с балки ремне висел Рон.

9

Тело еще не успело остыть, но душа покинула этот мир бесповоротно. Нечего и пробовать воротить. В лучшем случае не получится ничего. В худшем же вместо Рона будет… Лучше и не думать.

Он перерезал веревку.

Тело упало на пол мягко, почти бесшумно. Ему-то, мертвому, все равно.

Отчего, отчего он полез в петлю?

Пришел, развел очаг и — повесился?

Иеро бросился к очагу.

Полено свей-дерева не догорело до жаркого слоя, следовательно, разожгли очаг склянку тому назад, не раньше. Но в воздухе был и особый запах, запах…

Запах горелого пергамента!

За всю свою жизнь Иеро лишь однажды пришлось видеть, как горит пергамент. В годовщину Истинного Писания сжигали Подменное Писание. Не само Подменное Писание, разумеется, то предал огню сам величайший Лек-Сий, а его имитацию — один лист с ложным Символом Веры. Пергамент ценили, и трепетно относились к каждому клочку. В быту, для повседневных, мелких записей пользовались бумагой, оставляя пергамент для записей чрезвычайно важных.

И вот кто-то его безжалостно сжег. Рон? Но откуда вообще мог быть пергамент у Рона? Лишь заклинатели высоких степеней имели право пользоваться им. Да и дорог пергамент. А уж в пограничном поселении и вовсе диковинка.

Он заметил потемневший обрывок на решетки очага. Да, пергамент. «евероят… чудовищ» — было на нем выведено мелким почерком.

Он бережно расправил лист и положил его в маленький цитатник Лек-Сия. Такие цитатники, сделанные собственноручно, были у каждого семинариста, у каждого священника всегда с собой.

«Евероят… чудовищ». Невероятное чудовище? Невероятная чудовищность? Да это же запись пера Кельвина! Кому же еще писать на пергаменте в поселении Но-Ом!

Как и прошлым вечером, Иеро услышал шаги.

Тело не веревка, не спрячешь. Да и не к чему.

— Пер Иеро — раздался знакомый голос за дверью. — Пер Иеро. Вы дома?

— Входите!

Нет, он ошибся. Это была не Лора. Абигайль Хармсдоннер.

— Пер Иеро, я хотела спросить вашего совета и пото… Пер Иеро, что случилось? Это… Это ведь Рон?

— Да, это Рон.

— Он… Он мертв, пер Иеро?

— Да, госпожа Хармсдоннер.

Абигайль Хармсдоннер посмотрела на петлю вокруг шеи, потом на балку.

— Он повесился, — это уже был не вопрос, утверждение.

— Похоже на то, — мрачно подтвердил Иеро. — Присядьте, госпожа Абигайль. Или вы предпочтете выйти?

— Я многое видела в жизни, пер Иеро, и если я могу быть полезной… — Абигайль не окончила фразу. И так ясно.

Иеро поднял опрокинутый табурет. Несчастный, несчастный Рон.

Он встал на табурет, затем ножом перерезал вторую петлю, петлю, которой ремень крепился к балке.

Тот самый, вчерашний ремень. Или очень на него похожий.

И узел…

Вот, значит, как обстоят дела!

— Госпожа Хармсдоннер, не могли бы вы сходить за мужем?

— Да, пер Иеро, бегу, — она поставила в уголок котомку, заметив взгляд Иеро пояснила: — Ваш ужин…

— И передайте, пусть позовут киллмена Брасье, — сказал он вдогонку.

Он проверил — вчерашнего ремня на месте не оказалось. Знал бы — изрубил на кусочки. Хотя это вряд ли бы помогло.

Затем осмотрел шею, руки Рона. Самая обыкновенная шея. Самые обыкновенные руки — одна здоровая, другая еще больная. Так и не выздоровеет никогда.

Иеро представил себе Аббата Демеро. Был бы он здесь, что бы он сделал? Наверное, спросил бы:

— Итак, Иеро, что тебе кажется странным?

— Этот узел, Аббат Демеро.

— А именно?

— Привязать ремень к балке таким узлом можно только обеими руками, Аббат Демеро. Стоя на табурете, подняв обе руки вверх. А у Рона рука осталась на перевязи. Не мог он этого сделать.

— Что из этого следует, domine Иеро?

— Что ремень был привязан другим лицом. И, следовательно, мы имеем дело не с самоубийством, а с убийством.

— Первый шаг сделан, Иеро. Теперь тебе осталось пройти весь путь и узнать, кто убил Рона, каким образом, и, самое главное — зачем?

Видение исчезло. Что это было — воображение? Ментальная связь? На таком расстоянии от Аббатства? Нет, не может быть, он же находится в статис-поле, да еще с медальоном из рашшина. Воображение, только воображение. Оно священнику не помеха, напротив — если держать его в узде. Так учили в семинарии.

Опять он поймал себя на том, что старается думать о постороннем: чему учили в семинарии, почему ужин принесла госпожа Абигайль — и должен ли он был и ее называть «дочь моя»? Она, кажется, хотела о чем-то посоветоваться. Хорош советничек!

Он вышел на крылечко, оглянулся.

Дом стоял позади церкви, и его окружали низкие, специально оставленные при строительстве ели. Мало ли с каким вопросом люди идут к священнику, совсем не обязательно, чтобы всяк видел. Особенно в поселении пионеров, где вынужденное близкое общение порой становится невыносимым. Поэтому подойти незамеченным было не так уж и сложно. Хотя сейчас, когда солнце светит круглые сутки, это куда сложнее, чем зимой. Все-таки кто-то мог увидеть идущего. Нужно будет обязательно расспросить поселенцев.

Из-за елей он увидел достопочтенного Хармсдоннера, спешащего к дому. Откуда его можно увидеть еще? Из церкви, но в ней нет никого. А больше… Похоже, больше и неоткуда.

— Несчастный Рон, — завидя его, воскликнул старшина. — Я только сейчас понял, отчего вы хотели взять его с собой. Надеялись отвлечь от тоскливых мыслей, верно? Внушить, что он очень нужен поселению. Он очень переживал смерть пера Кельвин и вот — наложил на себя руки. Я послал за Брасье, он, как старший Киллмен, должен дать заключение.

— Рон… — внезапно Иеро умолк. Торопиться не нужно. Путь посмотрят, скажут свое, не замутненное, не навязанное мнение.

Они встали у дома, поджидая Брасье.

— Он нес вам бумаги пера Кельвина. Прочитал, наверное, и расстроился.

— Расстроился?

— А вы еще не читали?

— Это ведь были не бумаги а пергамент, достопочтенный Хармсдоннер?

— Да, я называю все бумагами по привычке. Печальная бумага, я и сам читал с тяжелым сердцем. Потому и запечатал, и никому не показывал, кроме членов совета.

— Но что в нем было, в пергаменте Кельвина?

— Тоска и печаль. Быть может, он болел?

— Вы бы не могли привести мне дословно его записи?

— Дословно? Я не запоминал, да и зачем? Пергамент должен быть у Рона.

— Судя по всему, он сгорел, пергамент.

— Сгорел?

— В доме запах пергамента, и в очаге разведен огонь.

— Очень жаль. Я недооценил состояние Рона, иначе не доверил бы ему бу… простите, пергамент.

Капитан Брасье выглядел очень озабоченным.

— Тело нашли вы, пер Иеро?

— Да. Нашел и сразу попросил госпожу Абигайль известить вас и достопочтенного Хармсдоннера.

— Абигайль?

— Она вызвалась отнести ужин перу Иеро, — вступил в разговор старшина. — Хотела поговорить насчет воскресной школы.

— Понятно, — кивнул киллмен и переступил порог.

Следом вошли Иеро и старшина.

— Это вы разрезали ремень, пер Иеро?

— Я, — коротко ответил Иеро. Странный вопрос. Не мог же это сделать мертвый Рон.

— А зачем вы сняли ремень с балки?

— Не очень приятно, когда в твоем доме над головою болтается ремень. С учетом всех обстоятельств.

— Все-таки не стоило этого делать.

Иеро едва не сказал «в следующий раз не стану». Не время острить.

Или…

Или ему пришла в голову не скверная острота, а предвидение?

— Табурет…

— Табурет поставил я. Когда я вошел, он лежал вот так, — показал Иеро.

Киллмен выразительно вздохнул. Затем опустился на колени и стал разглядывать Рона.

— Нужно его раздеть.

— Мое ложе…

— Нет. Ложе не годится. Тело лучше оставить на полу.

Киллмен действовал аккуратно и четко.

— Обращаю ваше внимание, достопочтенный Хармсдоннер и Иеро, что на теле отсутствуют следы борьбы — ссадины, кровоподтеки, за исключением правой руки, о которой нам доподлинно известно, что она была сломана прежде.

— Совершенно верно, — подтвердил старшина. Иеро только кивнул.

Затем Киллмен разрезал петлю, стягивающую шею Рона.

— Безусловно… Безусловно, он умер из-за удушения петлей. Скользящая петля. Под тяжестью тела она затянулась, и…

— Совершенно верно, — вновь сказал старшина.

— С учетом отсутствия беспорядка в комнате — за исключением табурета, по свидетельству пера Иеро, лежавшего опрокинутым около висевшего тела, отсутствию следов борьбы на теле, характеру борозды удавления, соответствия ее петле я, старший киллмен поселения Но-Ом Жан Брасье, объявляю данный случай смертью в результате самоповешения. Свидетелями этого являетесь вы, достопочтенный Хармсдоннер и вы, пер Иеро.

— Я, старшина поселения Но-Ом Эллери Хармсдоннер, свидетельствую, что истинно так и есть, — произнес старинную формулу достопочтенный Хармсдоннер.

Без колебаний ему вторил Иеро.

— Сейчас подойдут мои ребята и отнесут тело бедняги в холодный шурф, — объявил киллмен будничным тоном.

— В холодный шурф?

— Да, если не возражаете, пер Иеро. Он ведь самоубийца. Нужно решить, где его похоронить.

— Холодный шурф, — вмешался старшина — это один из шурфов, что пролегает в мерзлоте. Под нами на глубине пяти-шести саженей вечный холод — местами. Дальше к северу сплошь мерзлота, а здесь островки. Тело в шурфе прекрасно сохранится.

— Сохранится — для чего?

— Надеюсь, пер Иеро, что круглолицые позволят бедняге успокоиться рядом с пером Кельвином.

— Возможно, — Иеро не стал спорить. Кандианская Универсальная Церковь не считала погребение таинством, и, следовательно, обряд погребения был скорее данью живым, чем мертвым. Мертвому все равно, где лежать — на поле боя, в глубинах моря-окияна, на кладбище при церкви или на кладбище Людей Льда.

— А вот и они.

«Ребятами» киллмена оказались два дюжих парня. Иеро видел их во время утренней службы в церкви, но знаком лично не был.

— Джон и Дон, — ответил на безмолвный вопрос священника киллмен. — Дон рыжий.

Рыжий верзила шаркнул ногой. — А Джон лысый.

Безволосый парень улыбнулся — отсутствие шевелюры его нисколько не удручало.

— К вашим услугам, пер Иеро.

— Не волнуйся, Джон, пер Иеро непременно воспользуется твоим предложением. А пока, ребята, отнесите бедолагу в холодную шахту.

— Да, киллмен.

Стражи сноровисто уложили тело Рона на носилки, прикрыли куском темной ткани и вынесли в дверь.

— Вы как хотите, пер Иеро, а здесь вам оставаться не след. Две смерти, два самоубийства — чересчур. Прошу под мой кров, — достопочтенный Хармсдоннер бодрился, но видно было, что настроение у старшины неважное.

— Возможно, пер Иеро, вам лучше эту ночь провести в казарме? Ведь утром нам предстоит пойти на озеро.

— Вы не думаете отложить поход, Брасье?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер. Почему? Смерть Рона — печальное событие, но не повод откладывать дела насущные. Так как, пер Иеро?

Иеро хотелось принять предложение старшины. Именно поэтому он пошел ночевать в казармы, не забыв вместе с оружием взять и узелок госпожи Абигайль. Люди старались, готовили ужин. Наверное, Лора и готовила.

Казармы находились недалеко — как и все в поселении Но-Ом. Выстроены были с расчетом на будущее, сейчас же пустовали. Службу несли дюжина Стражей, но сейчас все они были при деле — поселение не могло позволить себе, чтобы две дюжины рук бездействовали.

— Ребята будут спать в другом конце казарм и вас совершенно не побеспокоят, — счел нужным разъяснить Брасье.

— Меня другое беспокоит.

— Догадываюсь, пер Иеро. Жилище ваше того… Нехорошее жилище. Вы его святили?

— Святил.

— Тогда даже не знаю. Под склад, что ли, приспособить? А вам новое жилье выстроить.

— Возможно, позже. Подумаю.

— Решать, разумеется, вам. А я должен еще изготовить стрелы Лайджа.

— Я бы хотел вам помочь, капитан Брасье.

— Вам приходилось это делать?

— Да, — Иеро решил не говорить, что в семинарии вместо смеси Лайджа они пользовались куда менее опасной Чай-смесью. Принцип-то ведь один!

— Тогда с удовольствием приму вашу помощь. Из-за беды с Роном я потерял время, скоро расставлять ночной караул, а не хочется из-за спешки взлететь на воздух раньше срока.

Красная мастерская находилась за земляною горкой. С ней, с красной мастерской, всегда сложности — и за пределами поселения нельзя строить, и в самом поселении тоже опасно. Искорка из очага залетит — и на тридцать шагов вокруг пепелище. Или на сто тридцать, какая мастерская. В Но-Оме она немаленькая. Не сколько из-за воинской надобности, сколько из-за того, что огненное зелье используют при горных работах. Там, где дюжина рудокопов киркою будет луну пробиваться, бочонок зелья справится за мгновение.

Но смесь Лайджа — штука особая. Любит уважение и не терпит небрежности. Если нужно очистить голову от посторонних мыслей, лучшего способа, чем снаряжать стрелы Лайджа и придумать трудно. Все внимание до последней крупицы уходит на то, чтобы выполнить работу — и остаться живым.

Смесь уже была готова, оставалось рассыпать ее по ракушкам, вставить в ракушки фитили, залепить отверстия воском и привязать ракушки к стрелам. Всего тридцать стрел — двадцать для лука и десять арбалетных. Арбалетные — это себе, с них Иеро и начал. А кончил — кончилась и работа, пока он одну стрелу снаряжал, капитан Брасье успевал две. Ничего удивительного.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил его киллмен. — Управились аккурат к вечерней поверке.

Они вернулись в казарму. Брасье пошел наставлять ночной патруль. Шесть человек обходили Но-Ом, охраняя поселенцев, следя, не подкрадывается ли враг. Для небольшого поселения и шесть человек выделить нелегко, но иначе нельзя. Печальна судьба пренебрегших безопасностью. Каждому семинаристу известен урок Жемчужной Гавани. Безмятежное место, лемутов много лет никто не встречал, самый свирепый зверь — парз. И вот однажды налетели диковинные создания — летучие обезьяны, которых никто не видел прежде и не видел после. Налетели — и убили три четверти поселенцев. А все потому, что застали врасплох, неготовых и безоруженных.

Теперь не застанут. Каждый пионер за двадцать ударов сердца накинет панцирь, на сорок натянет тетиву на лук, на шестьдесят займет место в боевом расчете. Вот эти шестьдесят ударов и должна обеспечить патрульная служба.

Иеро отошел от узенького окошка-бойницы. Нужно поспать.

Мысли возвращались в голову, но возвращались иными. Выстроенными в свой боевой расчет.

Капитан Брасье. Опытный и дотошный офицер стражей границы. Досконально, до мелочи осмотревший и тело, и комнату, в которой случилась беда. Заметил отсутствие ссадин. А вот того, что узел одной рукой не завяжешь, не заметил. Может такое быть? Не может такого быть. Вывод — Брасье нарочно не заметил несоответствия. Почему? Хочет скрыть убийство? Или же хочет раскрыть убийство? Друг или враг?

И кого он опасается, если друг? Достопочтенного Хармсдоннера? Выглядит абсурдным. Его, Иеро? А почему бы и нет? Откуда ему, Брасье, знать, кто такой Иеро? Вдруг его в пути подменили? Выехал из аббатства семинарист, а приехал в Но-Ом слуга Темных мастеров? Чушь, тогда должны были подменить и киллменов малого каравана. Тогда уж сразу подменить весь Союз Аббатств, да и дело с концом.

Нет, Брасье может опасаться другого, что он, Иеро, слаб на язык. Возьмет да проболтается, что Рон не повесился, а был убит.

Он хлопнул себя по лбу. Дело-то похоже, совсем в другом. Если бы он, Иеро, знал, что Рон убит, он бы его отпевал по церковным канонам. Без всякого длинного языка всем бы стало ясно, что Рон не сам надел на себя петлю. Нет, прежде нужно сыскать убийцу, а потом служить заупокойную.

Значит, киллмен — умный друг.

Постой, совсем не обязательно. Будь он врагом, он бы тоже скрыл убийство, правда, из иных побуждений. Получается, имеющихся данных недостаточно, чтобы дать верный ответ, кто таков Брасье. Или кто таков достопочтенный Хармсдоннер. Или, если уж скрупулезно рассматривать все возможности, кто таков он сам.

Иеро засыпал, и мысли, поначалу собранные и послушные, разбрелись, будто семинаристы, попавшие на земляничную поляну.

10

Пес просто трясся от нетерпения. Какое видение насылал ему озерный сайрен, оставалось только гадать.

Но Иеро было не до гадания. Он старался не отстать от киллменов, и получалось у него неважно.

И Брасье, и лысый Джон шли за псом легко и непринужденно, тем самым «крадущимся шагом», который Иеро, казалось, познал в совершенстве.

Казалось. Нет, он, действительно, мог пройти тихо, почти бесшумно, но ведь пройти! А они едва не бежали! И Иеро ломился сквозь Тайг, словно ошалевший грокон. Шум и треск, поди, долетал до самого Аббатства!

А все-таки мысли невольно роились в голове. Почему, например, Брасье взял с собою Джона? Лишняя пара рук? Кому — лишняя? Сайрену? Или Иеро? Вдруг Брасье задумал разделаться с ним? А что, очень удобно. Сайрен поразил. И вся недолга.

Но Брасье для того, чтобы расправиться с Иеро Джон, пожалуй, ни к чему. Брасье с тремя Иеро справится между двумя глотками манной водки. Отчего это водка пришла в голову? Сайрен, что ли, соблазны шлет? Кто знает, насколько действительно, эффективно блокирует ментальное поле рашшин-свинцовый медальон? Если только ослабляет, сильно, в дюжину дюжин раз? Против человека достаточно, но против сайрена, особенно — против близкого сайрена?

Пес продолжал тянуть поводок. Хвост трубой, глаза блестят, посмотрите, люди добрые, какой я симпатичный молодой человек.

Нет, и в самом деле в голову лезли совершенно дикие образы. Как-то взаимодействие полей сайрена и статис-поля медальона непременно должно отражаться на собственных мыслительных процессах. Допустим, сайрен — это ливень, а медальон — кров. Он спрятался под кровом, но чувствует влагу в воздухе, слышит порывы ветра, удары водяных струй…

Иеро покрутил головой. Полно страсть нагонять. Идешь — и иди.

Вокруг появились признаки близости озера. Земля под ногами пружинила иначе, вокруг раскинулись заросли водохлебки, а на стволах деревьев все чаще и чаще стали попадаться выползни крылатых ужиков.

Лесок расступился, впереди блеснула вода.

Брасье, наконец, сбавил ход, и Иеро смог перевести дух.

С удивлением он заметил, что устал много меньше, чем боялся, да и дыхание улеглось быстро.

— Ну, Санни, куда идти? — спросил у собаки Брасье.

Пес и без вопросов тянул повод с силою необыкновенной для его размеров. Идея взять собаку принадлежала киллмену. Сайрен сам наведет ее на себя, тут его и хватай, не мешкай.

Между ними и озером высился валун. Пса явно тянуло к нему.

— Осторожно, — предупредил Брасье. — Сайрен, похоже, сразу за валуном.

Они сделали еще несколько шагов.

Пес неистовствал.

— Нет, друг Санни, погоди. Туда всегда успеется, — киллмен привязал собаку к дереву. Повод — железная цепочка, а не кожа. Кожу, поди, Санни бы и перегрыз, а железо — шалишь.

Осторожно, мелкими шажками они начали огибать валун. Иеро крался, как заправский киллмен. Если не торопиться, получается. Крался не потому, что боялся испугать сайрена. Его испугаешь! Крался, чтобы не испугаться самому. Видел он сайрена на картинке и — несколько мгновений — глазами бедного Лар-Ри. То, что он видел, ему не понравилось, и Иеро сомневался, что сайрен понравится в реальности. Объективной реальности, данной во всех ощущениях, как учит величайший Лек-Сий.

Объективная реальность опасения оправдала.

Сначала они увидели ветвь. Белесая, студенистая, она подрагивала словно от нетерпения. А может и не словно, а именно от нетерпения. Щупальца беспрестанно шевелились, готовые принять добычу, пучки жгутов на окончаниях то начинали со свистом рассекать воздух, то замирали, цепенели.

Иеро вдруг подумал, что вряд ли кто прежде видел активного Сайрена так близко. Вернее, видел — и остался жив. Если бы не статис-поле, излучаемое медальоном, они бы все устремились в объятия Сайрена — а кто в них побывал, никогда никому не расскажет, каково это — переход из мира иллюзий в мир объективной реальности. А зимой сайрены становились другими. Свивали вокруг себя кокон, теряли жгуты, а главное — теряли ментальную силу. Силу, двигающую горы. Горы добычи.

Вокруг было особенно тихо. Особенность заключалась в том, что звуки ветра, шум деревьев, плеск воды сохранились, но ни птицы, ни звери не подавали голоса.

Их просто не было — птиц и зверей. Всюду, куда доберутся ментальные щупальца сайрена, воцарится безмолвие. Если, конечно, кому-нибудь удастся заткнуть беснующегося на привязи Санни.

Они прошли еще немного и сайрен открылся перед ними полностью. Молодой, ему нет и полугода, он размерами приближался к дубу. Не местному, северному, полукарликовому, а к дубу из лесов Аббатства. Нет, поменьше, конечно, но все равно — сайрен был огромен.

Иеро посмотрел на киллменов. Не пробит ли невидимый щит статис-поля? Нет. Очевидно, сайрен и не подозревает об их присутствии. Все его помысли — если сайрен способен мыслить, в чем Иеро не был уверен — все помыслы чудовища были направлены к захлебывающемуся от лая Санни, собаке Брасье.

Иеро жадно вглядывался в монструозию. Ему предстоит описать ее, нарисовать, этот случай будут изучать заклинатели Союза Аббатств — ответственность-то какая. Размером со средний, нет, все-таки небольшой дуб. Структура ближе всего к таковой у кольчатого червя, Цвет у щупалец белесый, у ствола более насыщенный, мясной.

От составления статьи для энциклопедии его отвлек Брасье.

— Что-то мне не по себе, пер Иеро. Давайте начинать.

— Согласен.

— Вы, пер Иеро, цельте в основания, ты, Джон, в середину, а я ударю по развилке.

Иеро зарядил арбалет стрелою Лайджа.

Лысый Джон натянул тетиву своих лука.

— Готовы? На счет «три».

— Раз!

Иеро поднес к фитилю стрелы Лайджа «чертов палец», деревянную палочку, пропитанную составом, при контакте с которым фитиль воспламенялся.

— Два, — чертов палец убран в нагрудный кармашек, арбалет взят наизготовку, глаза нашли цель.

— Три! — и стрелы помчались к цели.

До сайрена было шагов тридцать, и промахнуться было просто невозможно, но мгновение Иеро казалось, что его стрела забирает вправо. Неужели он взял неверную поправку на ветер?

Три стрелы впились в мясистое тулово сайрена. Одна у основания, другая в середину, и третья точно у развилки. Точно так, как и целили.

Щупальца потянулись к пораженным местам. Чувствует сайрен боль, нет, никто до сих пор точно не знал. Если и чувствуют, то эти стрелы для монструозии не больше, чем заноза человеку.

К счастью, у них не простые стрелы.

Три огненных шара вспыхнули почти одновременно, и Иеро услышал крик — невероятно тонкий, пронзительный, крик, на который отзываются не уши, но зубы. Наверное, это все-таки ментальный крик. Никто не находил у сайрена органов, могущих издавать реальные звуки. Впрочем, искали зимой, а, может, сайрен теряет вдобавок к жгутам еще и горло?

Когда огонь унялся, стали видны ожоги. Ужасные ожоги. Парз бы не выжил от подобного ожога. Снапер бежит прочь, получив стрелу Лайджа. Но озерный сайрен бежать не мог. Щупальца метались по воздуху, жгуты слепо разили во все стороны, само тулово извивалось от боли — теперь уже Иеро знал, что монструозии больно, очень, очень больно.

Лысый Джон потряс головой, видно крик Сайрена оглушил и его.

Брасье же смотрел бесстрастно, будто перед ним не одно из самых жутких чудищ Канды, а учебная мишень.

— Нам понадобятся все стрелы. Цельтесь, куда и прежде.

Они выстрелили — не слаженно, как предыдущий залп, в том не было больше нужды, раз сайрен и на вершине боли не смог подчинить себе сознание людей.

Ветер донес до Иеро запах горелой плоти. Его затошнило, хотя запах был такой же, какой бывает у зажаренного на вертеле трехдневного детеныша грокона.

Именно потому и затошнило, сообразил Иеро. Легче бы переносилось зловоние.

Они стреляли медленно, тщательно выцеливаясь. Стрела Лайджа — могучее оружие, но и очень дорогое. Оно, верно, и к лучшему, иначе еще во времена Смуты, когда Аббатства враждовали между собой, все бы перебили друг друга за милую душу. Выпустил стрелу в воинский отряд и двух-трех сжег до угля, а человек десять — до истошного крика. Один из первых шагов, положивших конец Смуте, был уговор аббата Бранермана, по которому люди обязывались не применять стрелы Лайджа против людей. На лемутов уговор не распространялся. К счастью, лемуты отчего-то не пользовались огнем Лайджа. Богословы считали, что это происходит оттого, что Темные Мастера боятся дать лемутам слишком могучее оружие. Плохо, если слуга сравняется силой с господином.

Иеро ополовинил запас стрел Лайджа, но сайрен по-прежнему жил. Хлестал жгутами, пытаясь сразить неведомого противника, раскидывал щупальца.

— Стойте, — скомандовал Брасье. — подождем, быть может, он издыхает.

Может быть. Кто видел, как умирает активный сайрен? И сколько он умирает? День? Луну? Поумирает-поумирает, а потом соберется с силами и такого жару задаст…

Иеро опустил арбалет, наблюдая за чудищем. Тулово обуглилось наполовину, но, похоже, этого было недостаточно, чтобы монструозия умерла.

Сайрен пошевелился. Пошевелился весь, целиком. Он… Похоже, он все-таки может двигаться. Извлекая из земли длинные, напоминающие корни, отростки, он двигался к воде.

— Стреляем. Все в центр! — быстро сориентировался Брасье. Ясно, жаль стрел, но еще жальче победы над монструозией. Если сайрену удастся погрузиться на дно, как знать, не восстановится ли он там, во глубине холодных вод?

Белый огонь полыхал на берегу беспрерывно, не успевал сгореть один заряд, как вспыхивал другой. Даже сюда долетал жар пламени Лайджа. И сайрен не выдержал, надломился и рухнул на землю. Еще две стрелы довершили дело. Тулово распалось.

Иеро оглянулся. Кажется, чего-то не хватает. А, это прекратил надрываться Санни. Ментальная энергия чудовища иссякла вместе с плотью.

Они стояли недвижно. Казалось, даже Брасье не знал, что делать дальше.

Или не хотел.

Наконец, он положил лук на камень — сухой, плоский, тетива не подмокнет, — достал из заспинных ножен меч.

— Идите осторожно.

Иеро взялся за топорище — казалось сподручнее добивать монструозию топором.

Лысый Джон тоже захватил боевой топор, а не меч. Его панцирь, пятнистый, серо-зеленый, заслонил собою сайрена. Прикрывает.

А ведь этот панцирь готовился для Рода, мелькнуло в голове.

Они подошли к крайнему щупальцу. То лежало бездвижно, и когда Брасье рассек его мечом, не шевельнулось. Похоже, готов. Но Брасье шел настороженно, в любое мгновение готовый нанести удар.

Считалось, что жизненные центры сайрена находятся именно в тулове-стволе, и с их поражением поражался и Сайрен. Опыты аббата Амоса, проведенные восемьсот зим назад показывали, что Сайрен не возрождался из щупалец или жгутов, в отличие, например, от снежной гидры. Процессы деления сайрена проходили в центральной части тулова.

Но то были опыты над замерзшим сайреном. А летом, когда монструозия в полном соку — как знать, на что она способна?

Тулово выгорело. Серединная часть выгорела полностью. И вскрывать нечего. Потеря для науки, ах и увы. Но почему-то сожалений нет.

Иеро ходил меж ветвей, трогал топором щупальца. Недвижимы.

— Джон, отвяжи, друг мой, Санни, — сказал Брасье лысому Джону. Проверим, значит, на собачке, есть ли ментальная сила в щупальцах, или вся сгинула.

Иеро присмотрелся к отросткам-корням. Те еще шевелились, но вяло. Ходы в земле быстро заполнялись водой.

Санни поскуливал от возбуждения, но это было возбуждение иного рода, чем прежде. Пес просто хотел есть. А тут столько еды!

— Нет. Нельзя, Санни, — одернул Джон собаку. Санни обиженно посмотрел на Брасье: «Почему, Хозяин, Я Не Могу Съесть Кусочек? Еды Хватит На Всех».

— Потерпи, дружок. Вернемся домой, я тебе дам полную миску похлебки. А это есть нельзя, — Брасье почесал собаку за ухом.

Санни успокоился. Он Ведь Не Какой-нибудь Пес, А Пес Пограничной Службы. Его Жареным Сайреном Не Купишь.

— Похоже, пер Иеро, чудовище уничтожено.

— Да, капитан Брасье. Ваша идея использовать стрелы Лайджа блестяще оправдалась, — Иеро со стыдом думал о своей затее — придти сюда с Роном и топором зарубить Сайрена. Он и не представлял, что чудовище настолько велико. Хотя, видя Сайрена во всей красе, он не стал бы и пытаться.

— Без вас вряд ли бы мне удалось что-нибудь сделать, — ответил любезностью на любезность Брасье, не упоминая медальона. Джон стоял рядом, и Джон был непосвященным.

Медальон…

Иеро снял с себя перевязь, стащил панцирь.

— Что с вами, пер Иеро? Хотите купаться?

— Вода теплая, — сообщил Джон, попробовав рукой.

— Подземный источник. Оттого Сайрен и выбрал это место.

Иеро снял и медальон, протянул его Брасье.

— Подержите, пожалуйста!

— А, понимаю, — киллмен с уважением посмотрел на священника.

Чего ж не понять. Собака собакой, но следовало проверить самому,

Брасье взял медальон. Иеро отошел на полшага. Полное ментальное молчание. Еще полшага. Молчание. Еще полшага.

Ментальные волны Санни обрушились на Иеро. Пес разрывался между послушанием и желанием впиться в плоть сайрена Так громко, так четко Иеро прежде никогда не ощущал животных.

Ничего удивительного — если из темной комнаты выйти на свет, то даже в пасмурный день все будет слепить первые минуты. А статис-поле поселения, вернее, рудного месторождения рашшина и было такой комнатой. А медальон — мешок на голове.

Иеро чувствовал — очень смутно, и растения. Вот странно, неужели и деревья испускают ментальные волны?

А вот Брасье и Джона он не слышал. Более того, они казались темными, поглощающими свет дырами, если продолжить сравнивать ментальные волны со светом. Медальоны, вот как они видятся со стороны — во всяком случае, первые мгновения выхода из-под прикрытия статис-поля.

И тут он почувствовал, как волосы поднимаются на коже.

Брасье, внимательно следивший за Иеро, моментально шагнул к нему, возвращая защиту статис-поля.

— Вы почувствовали сайрена? — встревожено спросил он.

— Да… Нет… Ничего опасного, киллмен, — Иеро приводил в порядок свои ощущения. — Мне нужно туда… В воду…

— Зачем? — Киллмен взял его за руку. Крепко взял, не вырвешься. Думает, что его манит сайрен.

— Там… Там Лар-Ри… Я его слышал…

— Страж Лар-Ри? — Брасье побледнел. — Он… Он жив?

— Он в сознании, — с трудом ответил Иеро.

— Его можно спасти?

— Ему нужно помочь. Прекратить мучения.

— Тогда это сделаю я. Лар-Ри мой человек.

— Нет, киллмен. Я обучен находить человека по ментальному зову. Вы — вряд ли.

Киллмен промолчал, но выпустил руку священника.

Иеро разделся полностью. Повесил на шею нож, тот самый, с пятидюймовым лезвием.

— Погоди. — Киллмен вдруг обратился на «ты». — Возьми мой.

Нож киллмена с большим, пятнадцатидюймовым лезвием, походил на короткий меч.

— Хорошо.

Киллмен сматывал с тела веревку, круг, другой, десятый.

— Обвяжешься. На всякий случай. Если что — вытащим.

Иеро подошел к воде. Теплая. Но на душе у Иеро был лед.

Дно резко уходило вниз и в прозрачной воде его не было видно.

Священник методично делал дыхательное упражнение. Затем почти без плеска скользнул в воду.

Он знал, чувствовал, куда плыть. Под берегом находилась пещера, в которой и открывались теплые ключи.

Но одно дело чувствовать, другое — видеть. Что он увидит во мраке подводной пещеры?

Но он вплыл в черную пасть.

Проплыл немного и увидел свет. Зеленоватый свет. Гигантский подводный светлячок?

Светился Лар-Ри.

Сквозь желеобразное полупрозрачное тело просвечивала Личинка. Ее жгутики тянулись к голове Лар-Ри. К мозгу.

Вот почему медлил Сайрен, не уходил в озеро. Он охранял Личинку.

Вдруг Лар-Ри открыл глаза. Его разум еще не стал разумом чудовища — личинка была слишком молода.

Лар-Ри просил о смерти. Личинка хотела жить.

Тело Лар-Ри взорвалось, сотни жгутиков ринулись навстречу Иеро.

Чувствуя, как цепенеет тело, Иеро ударил ножом, ударил сильно, зная, что второй попытки не будет.

И свет погас.

Стало темно. Совершенно темно.

11

Он бродил по бесчисленным тропам, и всякая тропа была отдельным миром.

Он был в каждом мире — ребенком, юношей, мужем и старцем. Он ползал по подземным выработкам, отыскивая крошечные самородки рашшина, натыкаясь во тьме на кости друзей; он шел вместе с отрядом воинов по красной пустыне, где солнце было крохотным, а воздух редким; он защищал замок от восставших смердов, прекрасный замок, что плыл среди облаков над туманной землей; он сражался на арене с мускулистым черным великаном, а зрители, гигантские пауки, издавали странное, леденящее шипение, призывая биться на смерть; он прятался в крохотной ямке, а на него, изрыгая огонь, полз тяжелый дракон, земля содрогалась, но все, что у него было — это бутылка со смесью Лайджа; он спускался к огненному озеру, в котором плавали пламенные медузы, вглядываясь сухими глазами в безжизненное тело на берегу.

Всюду кипело сражение. В нем предстояло победить — или погибнуть. Но смерть лучше, чем постыдное бегство.

И он вернулся.

12

— Пер Иеро! Пер Иеро!

Кому это он понадобился? Нет сил пошевелиться глаза, а его зовут и зовут.

— Пер Иеро!

— Да, сейчас, — хотел сказать он, но с губ слетел невнятный стон. Э, так нельзя, ну-ка, соберись, ты можешь.

Иеро открыл глаза.

— Брасье? Капитан Брасье? Что случилось? — уже лучше, можно разобрать собственные слова.

— Он жив, — сказал Брасье.

— Кто жив?

— Вы, пер Иеро.

Иеро попытался сесть. Выходит, он лежит? Ну, конечно, лежит.

— Давайте, я вам помогу, пер Иеро.

А это что за помощник? Лысый…

— Лысый Джон?

— Друзья зовут меня просто Джоном, пер Иеро.

Просто Джон? А, Джон, и все. Сознание возвращалось неохотно, как нашкодивший кот к привычному очагу, ожидая трепки

— Я сам, — и он сел.

Когда Иеро готовился опуститься под воду, солнце стояло над одинокой елью.

Сейчас оно было там же, если и сдвинулось, то на самую малость. Получается, он пробыл без сознания всего ничего. А казалось… Он попытался вспомнить привидевшееся, но воспоминания расползлись, как туман под лучами солнца.

Иеро оглядел себя. Тело было усеяно десятками крохотный красных точек.

— Вы ее убили, — сказал Брасье.

— Убил? Кого?

— Личинку сайрена. Вот она, на воде.

Иеро посмотрел. Совсем рядом от берега на поверхности воды плавала бурая клочковатая масса. Это — личинка сайрена?

— Это все, что от нее осталось, — ответил на невысказанный вопрос Брасье. — Но личинка успела обжечь вас.

И только после этих слов Иеро почувствовал зуд. Зудело все тело, хотелось вонзить в кожу ногти.

— Ничего, — ответил он. — Пройдет.

Иеро поднялся. Ноги подрагивали, но держали.

Джон подал одежду. Одеваясь, он про себя читал молитву терпения. В конце концов боль — это иллюзия. Порождение нервных сигналов. Замени ее другой иллюзией, учили в семинарии. Иеро отведал бунчуков столько, сколько и положено было в первые годы семинарии и под конец боли не чувствовал совершенно, но сегодняшнее испытание много злее прежних. При известной тренировки тело само вырабатывает подобное лукинаге вещество, эндолукинагу, как говорят заклинатели. Пьянит не хуже манной водки. Вот их и тренировали бунчуками пониже спины… Умудренный муж рад любому опыту, писал величайший Лек-Сий.

— Нужно послать к Людям Льда. Пусть наводят порядок на своем озере — сожгут, на всякий случай, останки сайрена.

— Хорошо, пер Иеро, так и поступим. Вы сможете идти?

— Отчего же нет?

Иеро доказал, что слов на воду не бросает. Дошел.

— Вы куда, пер Иеро? Казармы в противоположной стороне.

— Я иду к себе.

— Но ведь…

— Хорош священник, боящийся войти в собственный дом. Будьте уверены, я в петлю лезть не собираюсь, — сейчас Иеро чувствовал себя так, словно без меры выпил манной водки. Это бывает — после сильной боли. Или вместе с ней.

— Но вы нездоровы.

— Я все-таки священник, постараюсь себе помочь. Или в поселке есть еще один лекарь?

— Нет, но…

— А раз нет, то и толковать не о чем. Помогите дойти.

Капитан Брасье спорить не стал. Вместе с Джоном довел Иеро до цели. Вошел в домик, осмотрел его и, пожелав хорошо отдохнуть, вышел. Иеро знал, что Джон остался снаружи. На всякий случай. Ну и пусть.

Он лег на ложе, попытался оценить свое состояние. Лихорадка, зуд, боль. Последствие контакта с личинкой сайрена. Чем все кончится, оставалось гадать — прежде подобных событий заклинатели аббатства не знали. Вернее, не знал Иеро. Он был прилежным семинаристом. Но, увы, не самым прилежным.

Нужно избавить себя, свое тело от яда куколки сайрена. Священник обыкновенно был и целителем, лечил всех, кто не лечился сам. Кто будет лечить священника?

Софизм.

Мысли продолжали путаться. Нужно спешить, пока еще есть граница между бредом и явью.

Он встал. Все же перемена, отвлечение. Заглянул в дорожную сумку, посмотрел, чем богат. Запасы, привезенные из Аббатства, невелики — он ведь не рассчитывал, что придется заниматься врачеванием. Травы — мышатник, кощеевы слезки, болиголов, корень Пилигрима. Ланцет, корпия, сушеные пиявки, тертый шмель, вот и все.

Пожалуй, лучше попробовать корень Пилигрима. Если он спасает от тофан, спасет и от личиночного яда. Почему второе вытекало из первого, Иеро не стал и задумываться, просто отрезал кусочек корешка и начал жевать.

Вкус ужасный. Но и вкус — тоже иллюзия.

Он опять лег. Усталость, не ищущая покоя.

Если бы у него был Красный Корень! Но Красный Корень был редкостью исключительной, и только заклинатель мог владеть им, а никак не семинарист. Но, быть может, корень был у пера Кельвина?

Эта мысль была, скорее, предлогом, чтобы покинуть ложе. Разумным предлогом. Другие же мысли были поплоше — царапать стену, выть, взять скребок и, вместо лорса, оскрести себя до крови.

Может, и правду манной водки хлебнуть? Опять же, есть она в доме или нет? Загадка.

Стараясь сохранять самообладание, Иеро вновь поднялся. Где могут храниться травы пера Кельвина? Они непременно должны быть здесь, пер Кельвин опытнейший врачеватель.

Он шарил по полочкам, в ящиках шкафчика, той же немудреной работы, что и мебель в доме Совета, заглянул в сундучок.

Нигде трав не было.

А ну, как под ложем? Он встал на колени, посмотрел.

Трав, конечно, не было и там. Но Иеро заметил, что под ложем в полу есть железное кольцо. Люк!

Он напрягся, пытаясь отодвинуть ложе. Неказисто, но крепко сколочено. Не поддается.

Он даже помянул Ин-Ста, первого прислужника Нечистого. Зря осквернился, не помогло ничуть. От зуда слезы застилали глаза. Думай, голова, думай! Как-то же пер Кельвин сдвигал ложе. Ох, это так просто, и лишь болезнь не дала разглядеть очевидное. Плохо. Но если он осознает, что плохо, не все потеряно.

Иеро откинул ложе вверх, закрепил его скобой. Люк… Куда он ведет?

Иеро подцепил пальцем (красным и отечным) кольцо.

Темно внизу. Он подобрал свечу, зажег чертовым пальцем, ногой нащупал ступеньку деревянной лестницы.

Лучше бы не лезть. Подвернется нога, упадет, ударится головой. На всю семинарию прославится. Не опоздать бы на вечернюю молитву, иначе влетит от декана.

Он удержался на лестнице, не упал.

И очень хорошо, что не упал. Потому что лестница насчитывала тридцать ступенек — если не больше, потому что он, считая, дважды сбился. Вольно ж было перу Кельвину рыть такой глубокий погреб.

Свет свечи оказался слишком слабым. Из отверстия люка, маленького светлого квадратика, света тоже чуть.

Он, наконец, ступил на дно.

Пол ровный и гладкий, но не скользкий. Стен не видно. Это не погреб, какой делают крестьяне, да и священники в своих домах. Куда погребу. Похоже, это был зал, побольше, чем трапезная в семинарии.

Он таки споткнулся на ровном месте и упал.

Свеча откатилась и погасла.

И здесь Иеро увидел, что сам он — светится!

Свет, мерцающий, зеленовато-голубой, исходил из рук.

Иеро поднял подол рубахи. Так и есть — он весь светится. Несильно, на свету не заметишь. Но здесь…

Открытие не напугало Иеро и не удивило. Он принял свечение, как должное, отметив только, что причина его, скорее всего, не имеет никакого отношения к Смерти. В Голубых Пустынях, учили в семинарии, можно попасть в область Свечения Смерти и засветиться самому. Это означает верную смерть, теперь уже с маленькой буквы, но смерть от Смерти всегда сопровождается мучительной рвотой, идущей бок о бок со свечением, и никто из светившихся не переживал ночь. Он не знает, переживет ночь, нет, тут и ночи-то никакой нет, наверху, то есть. Но есть, есть ему вдруг захотелось безобразно.

Где тут припасы пера Кельвина? Копчены окорока молодненьких гроконов, вяленые ножки Бу-Уша, маринованные груздь-грибы, соленые ильки, наконец, бутыль мутноватой манной водки? У порядочного священника непременно должен быть перегонный куб, а если у тебя есть перегонный куб, у тебя есть и манная водка, — Иеро лихорадочно шарил по гладкому полу. А, вот она, свеча-свечечка. От Иеро не спрячешься, из-под земли достанет, из-под воды выловит, ах, до чего же зудит тело, но чесаться не будем, будем отвлекаться.

Он опять зажег свечу, в ее свете собственное сияние было малозаметным, а не приглядываться — так и вовсе не видным. Сразу легче на душе.

Пол под ним был настолько гладким, что Иеро увидел в нем свое отражение — искаженное, размытое, но отражение. Похоже на вулканическое стекло, если он не путает.

А стены — стены были выложены множеством, в человеческую ладонь, шестиугольников. Он подошел к стене вплотную. Пришлось сделать десять шагов — и он ведь шел к ближайшей стене.

На ощупь поверхность была гладкой — и теплой. Лакированное дерево? Безумие. Наверное, он бредит. Лежит на ложе и бредит.

Он ущипнул себя. Больно, но это ничего не значит. Боль и в бреду напоминает о себе. Объективная реальность, Ин-Ста ее побери.

Лучше бы что-нибудь приятное прибредилось.

Он двинулся вдоль стены. Пять шагов, десять, пятнадцать.

Дверь. Обыкновенная дверь, крепкая, с листами кованого железа. Сразу видно — сто зим ей. Или больше, что подтверждает предположение о бреде, превращая его в уверенность. Поселку Но-Ом ста зим не исполнилось. Ему всего-то, — он начал подсчитывать и запутался. Две? Три зимы?

Внезапно дверь стала медленно открываться, и свет, хлынувший из нее, на мгновение ослепил Иеро.

Он быстро прикрыл глаза рукой, перевел взгляд вбок. Так лучше. Что-то видно, хотя что, толком не разобрать.

Когда глаза обвыклись со светом, он понял, что и разбирать-то нечего. Пустой проход.

Пойдем, раз дверь открылась.

А открылась она в длинный светлый коридор. И не поймешь, откуда свет. Сверху, с потолка, высокого, в два роста Иеро. Не строят таких ходов для людей. А для красоты или из чванства подземных ходов не строят вовсе.

Куда он ведет, дивный белый ход? Он его уже видел. Тоже в бреду, или во сне. Видел и забыл. Хорошо бы запомнить хоть на этот раз, чтобы наяву проанализировать, понять, что хочет сообщить подсознание.

Подсознание завело прямо в зал. Куда залу Дома Совета поселка Но-Ом до этого зала. Пожалуй, и в далеком Риме не постыдились бы отделки. Пол — мир моря-окияна, стены в золоте и самоцветах, но прекраснее, живее всего свод, где неведомый мастер изобразил сюжет Истинного Писания: апостол Андрэ смотрит на крест Спасителя, поросший розами. Бородатое лицо рыбака выражало благоговение и — Иеро не верил глазам своим — зависть. Полно, Истинное ли это Писание? О Ложном Писании не раз говорили в Семинарии, но никто в Аббатстве, похоже, его не читал. А как прочтешь, если последняя книга была сожжена много тысяч лет тому назад. Хотя отдельные богословы предполагали, что Темные Мастера, в Дни Смерти ушедшие в подземные города, взяли с собою именно Ложное Писание, которому служат и по сей день.

Быть может, он и есть в подземном Городе Темных Мастеров? Считалось, что эти города находятся к Югу и Западу от республики Метц. Ниана, к примеру. Величайший Лек-Сий недаром писал: «Сторонящийся Зла не задержится в Ниане».

Много, много чудного было в этом роскошном зале, но глаза все возвращались и возвращались к картине на своде.

— Добро пожаловать, пер Иеро, — пока он пялился вверх, из другой двери вышел незнакомец. Нет, чтобы увидеть Аббата Демеро, он и в бреду дельный совет даст.

— И тебе добра и благословения Господнего, — ответил Иеро. Ничего, не скривился на благословение, вдруг и не Темный Мастер.

— Позвольте предложить вам чашу Амброзии Трисмегиста. Прекрасно утоляет жажду и облегчает страдания.

— Благодарю, но я нисколько не страдаю, — отверг предложение Иеро. Знаем мы эти амброзии. Змей-Искуситель прародительнице Еве тоже предложил угоститься.

— Да вы не сомневайтесь, пер Иеро, выпейте. Нет необходимости страдать больше необходимого, ведь вас учили, что усердие не по разуму есть грех.

Ишь, какие пошли бредовые видения — цитируют Лек-Сия.

— Лучше считайте происходящее не бредом, а сном, — продолжил морок, протягивая бокал.

«Грех отказываться от чистосердечного подношения», вспомнилось некстати. Или кстати?

Он взял бокал и начал пить.

Хм… Шипучая водичка, так и бьет в нос.

— Значит, вы мне снитесь?

— Я вам, а вы — мне, пер Иеро. Но позвольте представиться, Сол Нафферт, историк и, по совместительству, наблюдатель.

— Очень приятно, сударь, — при необходимости и семинарист лицом в грязь не ударит, будет говорить языком вельмож и дипломатов. — Я же Иеро Дистин, волею случая ставший священником поселения Но-Ом. Судя по всему, вы обо мне осведомлены куда больше, нежели я о вас.

— Ну что обо мне осведомляться, пер Иеро, кто я таков? Незначащий червь мира сего, и недостоин, чтобы обо мне заботились. Не будет меня, будет кто-нибудь другой.

— То же самое я могу сказать и о себе, сударь. Семинаристов в аббатстве много, есть и достойнее.

— До сегодняшнего дня возможно, вы были правы, пер Иеро. Но сегодняшний день многое изменил. Или, во всяком случае, может многое изменить.

— Позвольте осведомиться, что же необычное сегодня случилось?

— Вы истребили Озерного Сайрена, пер Иеро.

— Не я один, сударь. И потом, если его истребление и есть происшествие незаурядное, то все равно я от этого не стал иным.

— Вот здесь, позвольте заметить, вы ошибаетесь, пер Иеро. Вы становитесь очень даже иным. Я пока не знаю, чем это кончится для вас, для меня и некоторым образом, для судеб целого мира.

Искушает, подумал Иеро. О судьбах мира заговорил.

— И что тому причина, достопочтенный Сол Нафферт?

— О, я не дослужился до «достопочтенного», пер Иеро. «Камрад», вот как обычно обращаются ко мне. А причина — ваш контакт с личинкой сайрена.

— Контакт?

— Да, во время подводной схватки. Личинка Озерного Сайрена — существо еще более необычное, чем взрослая особь. Не буду утомлять вас перипетиями метаморфоз данной монструозии, но вкратце суть сводится к следующему — она перестраивает чужой организм в свой. Поэтому Сайрен и помещает в гнездо жертву для личинки. Вы уничтожили несчастного киллмена — он уже частично стал плотью личинки. Но личинка попыталась заразить вас, пер Иеро. И ей это удалось.

Иеро вздохнул. Это не просто бред, это кошмар.

— И я превращусь в сайрена?

— О нет, это невозможно. Сначала жертву должна обработать взрослая особь, и только потом личинка посылает в бессильное тело свой яд. Вы же молоды и здоровы. Нет, не волнуйтесь, в сайрена вы не превратитесь.

— Спасибо.

— Благодарите себя, пер Иеро. Правда, не исключена банальная смерть…

— Еще раз спасибо, сударь.

— Я лишь излагаю факты, пер Иеро.

— Получается, моя смерть может изменить мир?

— Нет, нет, смерть — это лишь вариант. Тупиковый вариант. Гораздо привлекательнее другой исход.

— Какой же?

— Ваш организм, пер Иеро, я имею ввиду человеческий организм вообще, тоже старается превратить все окружающее в себя. Просто личинка вводит свою субстанцию в жертву, а люди жертву банально поедают, то есть, некоторым образом, вводят в себя. И вот вы можете приспособить субстанцию сайрена для своих нужд.

— Какие нужды вы изволите иметь, камрад Сол Нафферт?

— Ментальная сила, пер Иеро, ментальная сила! У человечества она выражена неравномерно, да и слаб человек. Но если вы усвоите способности сайрена, встроите их в свой организм, ваша ментальная сила станет огромной, невиданной.

— Как у сайрена?

— Вы — человек, и сможете управлять силой куда эффективней, нежели сайрен.

— Вот как… — нет, бред не так уж плох. Иметь мощную ментальную силу — такую, как у аббата Демеро или Айрона Гальса — заманчиво, Им-Ста побери! — Значит, сударь, дело за малым — выжить и, как вы соблаговолили выразиться, встроить способности сайрена в свой организм.

— Вы верно изложили суть дела, пер Иеро. На самом деле все сложнее, эти способности и сами будут активно встраиваться в вас, но я не хочу надоедать длинными объяснениями.

— И вы, полагаю, решили помочь мне, искренне и бескорыстно?

— Увы, пер Иеро, увы… Принцип невмешательства доводит порой до помешательства, а нарушить сей принцип не смею. Мне и говорить с вами воспрещено, а уж оказывать физическую помощь…

— Кем воспрещено?

— Мне бы не хотелось этого касаться, пер Иеро. Я и так допустил вольность, вторгшись в ваш сон. Хотя что есть сон, пер Иеро? Мудрец Древности, Лао Цзы говорил: спал я, и снилось мне, что я бабочка, и не знал я, кто я есть — Лао Цзы, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она — Лао Цзы?

— Позволю в ответ привести слова Лек-Сия: «Кто говорит, не знает ничего. Кто знает — молчит. Так говорит Лао Цзы. Но как тогда случилось, что Лао-Цзы написал книгу в пять тысяч слов?»

— Туше, пер Иеро, туше. Оправдывает меня одно — вы проснетесь, и забудете этот сон, меня, наш разговор.

— Жаль, — непритворно вздохнул Иеро. С ним это случалось — увидишь во сне что-то очень важное, а проснешься, и важное оказывается чепухой. Или ничем не оказывается. С этим сном, наверное, будет так же. А рассуждения Сола Нафферта про личинку сайрена показались не лишенными логики.

— Извините, что не провожаю вас, пер Иеро. Дорогу вы знаете, потому милости просим, заходите запросто, без церемоний…

Иеро повернулся назад. Путь опять преградило зеркало, большое, овальное. Но в зеркале — не убеленный сединами человек, а он сам, Иеро Дистин. Эка невидаль.

Вбок вел новый ход. Он хотел пройти по нему, но отражение окликнуло:

— Постой! Сюда не так просто проникнуть, а ты хочешь побыстрее уйти?

— Я не тороплюсь. Но, стоя здесь, разве узнать, где я, как я сюда попал — и зачем?

— А ты не стой на пороге. Проходи дальше, может быть, что-нибудь и узнаешь. Со временем.

— Вот я дальше и иду.

— Не туда, — отражение покачало головой. — Туда ты еще не готов.

— А куда — готов?

— Сюда, — отражение сделало приглашающий жест — Давай-давай, не бойся.

— Я и не боюсь, — Иеро действительно не боялся. Сон, он и есть сон, а что окружающее ему снится, в том он был уверен совершенно. Возможно, это вещий сон, но вести уж больно странные.

— Тогда иди.

Иеро подошел к зеркалу вплотную. Да, по виду это было сколько зеркало, столько и дверь со всем, чем полагается у двери быть — порожком, косяком, замком. Только замок невидимый. Но сейчас, похоже, дверь раскрылась.

Отражение приблизилось настолько, что — исчезло. Лицом к лицу лица не разглядеть, пришла на ум строка величайшего Лек-Сия.

Он решился и сделал шажок, готовясь почувствовать холодную гладкую поверхность. А вышло — словно прошел сквозь паучьи тенета, неодолимые для мух но едва заметные человеку: едва слышимый треск, да и то не скажешь — слышал, или помстилось.

Но этот маленький шаг стоил тысячи больших, или дюжины дюжин тысяч. Потому что Иеро оказался не в другом зале, как ожидал, а посреди поляны.

Обычной поляны, которых в Тайге не меряно. Вокруг травка, кусты, чуть дальше — лес.

Он оглянулся.

Ни двери, ни зеркала. Теперь, поди, и не проснешься!

Иеро усмехнулся. Разбудят, придет время.

Приглядевшись внимательно, он понял, что поспешил объявить поляну обыкновенной. И поляна непростая, и Тайг на себя не похож. Деревья стоят не сплошь, не кое-как, не дико — а рядами, словно посаженые гигантским садовником.

Или садовник был самым обыкновенным, но сажал деревья пятьдесят лет назад, или сто, или двести — когда они, деревья, были обыкновенными прутиками-саженцами.

И трава на полянке не простая — вся одного росточка. Он наклонился. Так и есть — стриженая трава. Значит, он не в Тайге — в искусственном парке.

Около Аббатства тоже был парк, но деревья в нем росли привольней, да и траву не стригли. Косить косили изредка, чтобы не было совершенной, непроходимой дикости.

Он прошелся по полянке. Вот и дорожка, выложенная плоским камнем, еще одно подтверждение искусственности.

Посмотрим, куда ведет эта дорожка.

Деревья частью знакомы, но встречались и совершенно неизвестные. Сорвать листок? Сорвать и послать в Совет Заклинателей, мол, вот что мне приснилось, не распознают ли они, что да откуда.

Вокруг поредело. Сквозь просветы дерев он заметил строение. Дом, хороший, даже роскошный дом. Не дом — дворец! Посреди — восемь колонн, два крыла, и в высоту два этажа да еще надстроечка.

Дорожка влилась в дорогу, широкую, вымощенную желтым булыжником. Но видно было, что местами булыжник истерся. Это сколько же ног прошло по нему? А место-то пустынное…

По обе стороны от дороги под сенью дерев стояли скамейки, и видно было — на них отдыхали тысячи и тысячи людей, так истерлись дубовые сидения и спинки.

Широкая лестница с невысокими ступенями вела внутрь, но он подошел к фонтану, что бил перед входом. Круглый прудик, а посреди цветок Красного камня, из которого ввысь устремлялись струи воды и разлетались, окружая причудливые изгибы цветка водяною завесой.

Вдруг из прудика показалась голова снапера — но сапера совсем крохотного едва ли в локоть. Показалась, посмотрела на Иеро круглыми безвекими глазами и ушла на дно.

Веселая картинка.

Он отошел подальше. Где маленький, там и большой.

— Иеро? Ты, мой мальчик?

На верхней ступени лестницы стоял Аббат Демеро!

Иеро вздохнул облегченно. Пусть и сон, а спокойнее, когда рядом Аббат.

— Признаюсь, ты меня поразил, — продолжал Аббат, спускаясь к нему по ступенькам. — Меньше всего я ожидал увидеть здесь — тебя.

— Я и сам не знал, что мне сегодня приснится, — ответил он.

— Приснится? О нет, Иеро, это не сон. Это Навь.

— Простите, Аббат?

Аббат Демеро пристально посмотрел на него.

— Вижу, ты только вступил на Путь. Конечно, иначе и быть не могло. В Аббатстве у тебя, честно сказать, сил не было, чтобы перейти за порог комнаты, но сейчас… Удивительно.

Аббат подошел к скамейке, сел и показал Иеро место рядом.

— Как ты думаешь, где мы?

— Не знаю, Аббат Демеро. Первый раз вижу это место — Иеро хотел добавить «во сне», но удержался.

— О месте потом. Сейчас я о Мире. О стороне Мира.

— Ну, на севере, Аббат Демеро. У Мира четыре стороны — Восток, Юг, Запад и Север. Но-Ом Лежит на севере.

— Стороны, о которых ты говоришь, Иеро, есть стороны зримые, хотя и здесь все непросто — идя на Север, можно оказаться на Юге. Но есть и незримые стороны Мира. Явь и Навь. Явь — привычная нам сторона, место, где мы пребываем душою и телом от рождения до смерти. Но есть и Навь, место, доступное лишь душе. Не всякой душе, а душе, наделенной Даром. Да, чаще всего попадают сюда во сне, но сон — это лишь способ существования души. А Навь — это место существования.

Все, что ты видишь вокруг — Аббат рукою показал на дворец, фонтан, парк, — не более призрачно, чем Аббатство или Но-Ом. сюда можно придти, отсюда можно уйти. Если сломать ветку дерева, она останется сломанной. Если посадить семечко — вырастет цветок. А если ты встретишь здесь врага, он убьет тебя. Или ты его.

Иеро невольно оглянулся — враги, о которых сказал Аббат, словно обрели плоть и кровь.

— Но здесь и сражаются, и ходят, и дышат не физическим усилием, а силой души. Сразу понять подобное трудно, нужна привычка, — Аббат умолк. Давал время привыкнуть?

— Получается, что здесь встретились не мы, а наши души?

— Мы и есть наши души, Иеро.

Теперь пришла пора Иеро замолчать, обдумывая услышанное.

— Выходит, вещие сны…

— Совершенно верно, мой мальчик. Вещие сны есть то, что нам удается вспомнить о Нави.

— Но почему здесь так мало людей? Спят-то ведь все!

— Еще раз повторяю, Навь — не сон. И в Яви многие живут на одном месте всю жизнь, не странствуя Ни на Север, ни на Восток. Лишь один на дюжину могут вступить в Навь, лишь один из дюжины могущих действительно сюда вступает, и лишь один из дюжины вступивших обладают достаточной силой души, чтобы существовать в Нави дольше, чем длится время между двумя биениями сердца. В Аббатстве мы внимательно присматриваемся ко всем ученикам, и потому-то я так и удивился, увидев себя здесь. Возможно, с тобою что-то случилось по дороге в Но-Ом или в самом Но-Оме?

Иеро начал подробный рассказ, но Аббат прервал его.

— Потом, Иеро, позже. Мое время в Нави течет иначе, чем твое. Я ждал пера Кельвина.

— Пер Кельвин умер.

Аббат словно и не удивился.

— Вот об этом поподробнее.

Иеро рассказал, что знал и рассказывая, понял, что знал-то он очень, очень мало.

— Я тоже не верю в самоубийство, Иеро. Но случившееся не есть вопрос веры или неверия. Смотри, запоминай, размышляй. Используй данные Богом разум. Постарайся продержаться три луны. Я пришлю тебе смену — или… — он задумался на несколько мгновений, — или подкрепление. Хотя тебя и возвели в сан — и возвели совершенно законно, тебе еще многое нужно узнать. Правда, лучший учитель — опыт, а его ты черпаешь в Но-Оме полными пригоршнями.

Внезапно из дома донесся звук рожка. Протрубил один раз, коротко и смолк.

Аббат вскочил.

— Идем в Дом.

Шел он быстро и бодро, Иеро едва поспевал за ним.

— Дозорный подал сигнал — сегодня в наш Мир открыты ворота Мира Красного Песка.

— Это… Это южные пустыни, Аббат Демеро?

— Нет. Помнишь, в семинарии вам говорили о пере Бруно, который во всеуслышание заявил о множественности Миров? Он раскрыл тайну, и его за это покарали, хотя и слишком, слишком строго.

— Его сожгли на костре.

— Верно. Церковь сожалеет о сделанном, и теперь, когда рьяные головы требуют костров для слуг и подсобников Нечистого, мы всегда вспоминаем о той ошибке. Но сейчас я о другом. Миров действительно много, очень много. И время от времени можно перейти из одного Мира в другой.

— Здесь?

— Путь из Мира в Мир всегда лежит через Навь. Но никогда не знаешь заранее, кто идет в наш Мир. И с чем. Поэтому здесь, в Нави, мы держим стражу. Ночную стражу — так ее прозвали с древних времен.

Двери во дворец оказались приоткрытыми, Аббат Демеро их чуть толкнул, и они открылись настежь.

— Заходи, Иеро. Прости, я теперь должен звать тебя пер Иеро.

Иеро шагнул за порог.

— Ты выдержал испытание. Отлично.

— Какое испытание? — Иеро подумал, что промолчи он, то выглядел бы куда солиднее, но язык, как всегда, опередил мысль, что быстрее всего на свете? Язык болтуна.

— Этот дом — узел Нашего Мира в Нави, и войти сюда может лишь один из дюжины тех, кто свободно перемещается по Нави. Поразительно. У меня ушло три года на то, чтобы переступить порог.

— Я не знал…

— Тебе простительно. Но почему не знал я? Почему не разглядел в тебе Стражника Нави?

Рожок протрубил дважды, и Аббат прекратил самоедство.

— Похоже, Мир Красного Песка все ближе. Идем, нам нужно приготовиться.

На сей раз Иеро удалось удержаться и не спросить, в чем, собственно, будет заключаться подготовка. Он просто следовал за Аббатом, держась слева и на полшага сзади. Позиция это показалась ему наиболее правильной.

Аббату тоже.

— Ты прежде был в патруле?

— Нет.

— Значит, и здесь инстинкт, — Иеро послышалось, что в голосе Аббата Демеро проскользнули завистливые нотки. Именно послышалось, чтобы Аббат, один из наиболее уважаемых людей Союза Аббатств завидовал недоучившемуся семинаристу, ставшему священником только волею случая?

Они вошли в зал, полоуину которого занимало оружие — пики и мечи, арбалеты и кистени, диковинные диски с острейшими краями, метатели от крохотных, карманных до больших. Неподъемных. По сравнению с этой оружейной палатой та, что в поселении Но-Ом, казалась сокровищем бедняка.

Панцири, шлемы, кольчуги занимали другие ползала.

Но, в отличие от Брасье, Аббат Демеро сам подобрал вооружение для Иеро — короткий кривой меч, легкую кольчужку и странный шлем — прочный, он был с прозрачным забралом-окошечком. Понизу по наплечникам проходила губка.

Кольчужка оказалось удобной — нигде не теснила, не сковывала движения. Правда, тонковата. Копье, посланное сильной рукой, проткнет, пожалуй, насквозь.

Аббат помог Иеро надеть шлем. — Незаменим в Мире Красного Песка.

Незаменимых людей нет, а незаменимые вещи есть. Как странно…

Аббат тоже облачился в кольчугу.

— Как знать, возможно, сегодня проход и откроется, — сказал он и просунул голову в отверстие шлема.

В углу зала виднелась винтовая лестница, уходившая вниз.

— Иди за мной, — голос его внутри шлема звучал непривычно, гулко и глухо одновременно.

Аббат начал спуск.

Пять ступенек. Десять. Пятьдесят. Путь шел в темноте, лишь наверху пятно света позволяло первое время видеть окружавший их камень. Тесаные кубы плотно прилегали друг к другу.

Но на сотой ступеньки света уже не хватало. Не споткнуться бы. А то и споткнуться — и кубарем полететь вниз, ломая шею, ребра и все, что есть внутри прочного. Никакая кольчуга не спасет. Как глубоко спускаться? Сделать вместо ступеней желоб да и скользить, протирая порты. Можно тряпицу подстелить, смазанную топленым салом грокона? Постелить и со свистом лететь в бездну.

Иеро нарочно напускал на себя смешные, дурашливые мысли, но веселее не становилось.

На сто восьмидесятой ступени он заметил красное свечение, идущее снизу. Еще тридцать четыре ступеньки — и они оказались в подземелье.

Аббат прошел вперед, Иеро послушно следовал за ним. Следовал — и оглядывался.

Свет исходил от факелов, что торчали из чугунных факельниц. Сами подставки изображали гнусных тварей с огромными зубастыми пастями, в которых и вставлялись рукоятки факелов.

Но огонь, исходящий от них, тусклый, темно-вишневый, казался странно холодным, и языки пламени не плясали, а лениво, тягуче шевелились, когда он и Аббат шли мимо.

Иеро поднес к пламени руку. Ладонь ощутила стужу.

— Это люма, — пояснил Аббат. Ага, люма. Понятно. Ничего удивительного. Знать бы, что это за штука — люма. Минерал, жидкость для горения или вовсе колония светлячков?

Каменный свод наверху не давал эха, и шли они, словно по траве, мягко, неслышно. Не трава под ногами, не земля — мох-камень. Этим камнем выкладывают пол в кельях затворников, чтобы звуки извне не тревожили их, не мешали погружаться в глубины Духа.

— Осторожно, — предупредил Аббат.

Они прошли меж плит, больших, каждая в два роста Иеро. Не плиты — зеркала, это стало видно, когда они вошли в пространство между ними.

Зеркал было пять, и образовали они собой незамкнутую пентаграмму — между каждым зеркалом был проход в три шага шириной. А само зеркало шириною шагов в семь-восемь.

Многократно отраженные фигуры Иеро и Аббата составили толпу. Не потеряться бы.

Посреди пространства возвышалась другая пентаграмма, на сей раз сплошная, по три шага каждая сторона. Она поднималась над поверхностью едва на вершок, но отчего-то казалось, что взобраться на нее будет трудненько.

Они и не взбирались.

— Подождем здесь, — придержал Иеро Аббат Демеро.

Что ждать, или кого, он не сказал, а Иеро не спросил. Не тянуло спрашивать в этом подземелье.

— Этим воротам сотни веков, — вполголоса сказал Аббат. — Они построены еще во времена пре-Смерти. Отсюда можно отправляться в Другие Миры — или в Межмирье.

— Только отсюда? — не удержался Иеро.

— Зависит от расположения светил и Лестницы Миров. В Межмирье иногда можно попасть и из собственного ложа, если тому благоприятствуют светила. А в Миры нижних ступеней сильные духом могут пройти и так… из Яви, — развивать тему Аббат не стал, перешел к другому. — Мир Красного Песка — спутник нашего Мира, его близкое отражение. Он пуст, в нем нет обитателей — разумных обитателей. Неразумные твари кое-где попадаются.

Мы решили заселить этот Мир.

— Мы?

— Союз Аббатств. Доктрина множества обитаемых Миров — доктрина тайная. Слабые умы, те, кто не способен проникнуть в Навь, и, тем более, перемещаться между Мирами, не должны знать о своей ограниченности. Во многом знании многие печали, и чувство ущербности способно отравить бытие. Людям свойственно не ценить то, что им дано, и переоценивать то, что дано другому.

Три зимы назад мы послали отряд — двести поселенцев, трое священников-заклинателей. Для всех они ушли на северо-восток Канды и там бесследно пропали. На деле же они переместились в Мир Красного Песка.

— Но… Но пер Иеро, вы говорили, что перемещаться между Мирами способны немногие… Очень немногие. А двести поселенцев — это немало.

— Молодец, мой мальчик. Ты прав. Людей, способных самостоятельно перемещаться — очень мало. Но любого — или почти любого — можно переместить. Для этого и создана площадка перемещения, которую ты видишь. Здесь сила отдельных людей складывается в одну, и ее достаточно, чтобы перенести человека в Иной Мир. Особенно, если Мир этот близок, и расположение светил тому благоприятствует.

— Значит, у нас есть поселение в Ином Мире?

— Есть… Или было. Восемь лун назад прошло с тех пор, как мы получили от них последнюю весть. Следующие пять лун положение Лестницы Миров было таково, что делало Мир Красного Песка недоступным. Три луны назад послание должен был получить Пер Кельвин, но ему не удалось проникнуть в Навь. Почему — не спрашивай. Способности непостоянны, иногда они возрастают, иногда, наоборот, угасают — из-за болезни, из-за истощения сил, из-за враждебного присутствия. Как бы то ни было, с тех пор я не встречал пера Кельвина в Нави. Не получали мы вестей и с поселения Мира Красного Песка. Сегодня Лестница Миров позволяет проникнуть к поселенцами, и я должен воспользоваться представившейся возможностью.

— Но почему вы, Аббат Демеро?

— Когда я говорил тебе, что перемещаться между Мирами могут немногие, я не преувеличивал — вернее, не преуменьшал. Во всем союзе Аббатств найдется едвадюжина подобных людей. А в нашем Аббатстве, после смерти пера Кельвина — двое. Теперь, с тобой, трое. Тот человек сейчас занят в ином месте, — возглавляет отряд Ночной Стражи. Потому сделать это предстоит мне.

— Нам, — машинально поправил Аббата Иеро. Поправил и удивился собственной смелости.

Но Аббат не удивился.

— Нам, — подтвердил он. — Если мы не получим послание от поселенцев, придется перемещаться к ним. Случай упустить нельзя — следующий наступит только через двенадцать лун. Нельзя оставаться в неведении столь долго.

Почему нельзя, Аббат Демеро не сказал. Не захотел. Или не успел: откуда-то сверху рожок протрубил трижды.

И одновременно с этим сверху же красный луч упал точно в центр пентаграммы, упал на многогранный кристалл. Тотчас вокруг образовался туман — белесый, тяжелый, и начал сползать вниз, к ногам Иеро и Аббата.

Аббат подался вперед, вглядываясь в пентаграмму. Губы его неслышно шевелились, и если это была молитва, Иеро ее не знал.

Кристалл исчез. Возвышение залил ровный розовый свет, он отражался от зеркал и тем набирал силу и яркость.

— Послания нет, — сказал Аббат. — Придется идти.

Он шагнул на возвышение — пентаграму. Иеро последовал за ним.

Свет стал ослепительным, пришлось закрыть глаза. И запылать в огне, как пылал когда-то пер Бруно, осужденный на костер святой Римской церковью.

Хлопок, громкий хлопок — Иеро почувствовал, будто падает. Ловушка! Под пентаграмой — пьедесталом скрыт колодец!

Но испугаться он не успел: падение прекратилось, не начавшись.

Он открыл глаза — медленно, чтобы успеть, если что, зажмуриться вновь. Как глупо, он ведь не мальчик, которому снится страшный сон. Это Навь. И совсем не страшная Навь. Мир Красного Песка полностью соответствовал названию. Песок был везде, вплоть до горизонта. Он, мелкий и сухой, лежал под ногами, образуя мягкий ковер, он собирался в барханы, песчаные горы, которые находились по правую руку от Иеро, он вился в воздухе над барханами, и Иеро понял, зачем нужен шлем — без него моментально бы запорошило глаза, да и дышать было бы трудно. А так — ничего. Воздух проходил через губку и очищался от пыли. Дыши и не кашляй.

Небо в этом Мире тоже было не голубым, а красным. И солнце куда тусклее земного. Тусклее, меньше и холоднее.

Аббат что-то сказал, но Иеро не понял и в ответ лишь пожал плечами. Уши заложило, и он слышал лишь биение крови в сосудах.

— Как тебе этот Мир, мой мальчик? — на сей раз Аббат прикоснулся своим шлемом к шлему Иеро, и голос его звучал ясно и четко.

— Странный…

— Ты привыкнешь. Поначалу трудно и дышать, и слушать, и даже двигаться, но способности человека приспосабливаться просто невероятны и свидетельствуют о Божественном Провидении… — Аббат отошел на несколько шагов, давая Иеро возможность обвыкнуться.

Иеро тоже сделал шажок. Песок под ногою скрипнул, он оглянулся на оставленный след, удивительно неглубокий, словно весил Иеро не добрых двенадцать стоунов, а четыре или пять. Да и в теле он ощущал легкость, зовущую бегать, прыгать, быть может и летать.

С непривычки все, с непривычки.

Он прошел дальше, поглядывая на Аббата, но тот ничего против не имел. Нужно думать, зыбучих песков поблизости нет.

Но Иеро благоразумно не стал уходить слишком уж далеко. Уйдешь и не вернешься. Кстати, возвращаться-то как? Здесь, в Мире Красного Песка не было ни пьедестала, ни зеркал, ни красного луча, ничего из того, что осталось позади. Но Иеро не чувствовал и следа паники. Он знал — неизвестно по какой причине, но знал, — что сможет вернуться в свой Мир тогда, когда пожелает.

Действительно, и дышать стало легче, и на ногах он держался увереннее. Перестало казаться, что налетит ветерок, подхватит да и унесет в неведомую даль. А ветерки здесь, судя по срывавшимся с верхушки бархана струйкам песка, нешуточные. Правда, сам бархан защищал надежно, но ветер, он ветер и есть, сейчас дует с одной стороны, а через склянку с другой.

— Аббат Демеро, — позвал он, решив проверить и слух, от ушей, наконец, отлегло.

— Да?

— Я не вижу поселения. Никаких следов.

— Их и не видно — здесь, на поверхности. Любые следы ветер заметает быстро. И не только следы. Поставь хижину, и в бурю наметет столько песка, что и не выберешься.

— Как же они живут?

— Не как, а где, мой мальчик. Они живут внизу, — Аббат показал рукою себе под ноги. — Мы должны быть рядом у входа. А, вот и он!

Сам бы Иеро никогда не догадался, что это — вход. Просто куча песка, и только. Небольшая куча, ему по пояс. Но над нею торчала железная палка.

— Похоже, нас не ждут, — сказал Аббат. — Придется поработать руками.

«Поработать» значило отбросить несколько сот фунтов песка от, небольшой дверцы, что вела внутрь.

— Специальный люк, — отдуваясь, сказал Аббат. — Устройство его таково, что засыпать песком его не может даже в самую сильную бурю, а бури в Мире Красного Песка бывают — только держись. Самоочищающийся профиль.

Видно, триста фунтов — или четыреста — были не в счет.

Аббат словно прочитал мысли Иеро.

— Немножко песка — это специально. Иначе песчаные зайцы выдадут местоположение. Они, зайцы, тепло чуют.

Первый вопрос у Иеро был — что за зайцы. Второй — кому выдадут. Второй был много важнее первого, и потому Иеро его и задал.

— Никому. Во всяком случае, живых разумных мы здесь не видели. Но мало ли что может случиться. Вчера не видели, а сегодня — как знать…

— Есть! — Иеро первый докопался до двери — выгнутой бочкообразно, будто надкрылье жука. Бронза? На глаз похожа, а на ощупь больше напоминает дерево. Открывалась она наружу. Как же они выходят-то, песок же мешает? Верно, существует какое-нибудь приспособление.

— Отлично, мой мальчик. Тяни.

Иеро и потянул за ручку.

Против ожиданий, дверь распахнулась легко, хотя толщиною оказалась в ладонь. А ладонь у Иеро широкая.

Он заглянул внутрь. Вертикально вниз уходила лестница.

— Спускаемся — Аббат с трудом пролез в отверстие. Да, большой ворог сюда и вовсе не проникнет, не поместится. А непрошеного гостя поменьше можно из арбалета расстрелять сорок раз. Осадно живут. Строжко — при том, что живых разумных здесь нет. Спускаясь следом, Иеро закрыл за собою дверь, но темноты не было — все вокруг светилось бледным зеленоватым светом. Все — это лестница и круглые гладкие сплошные стены, то ли бронза, то ли дерево. Уж не смертельное ли свечение? Говорят, голубые пустыни до сих пор в таком холодном огне. Холодном, но голубом, а тут все-таки зеленый. Если Аббат не боится, то и ему бояться нечего, успокоил себя Иеро.

Спуск оказался недолгим. Узкий лаз расширился до размеров вполне приемлемых, бутылочное горлышко вело не в бутылку — в бочку.

Иеро стряхнул с себя песок. Тот упал на пол и заструился к стене, к маленькой дырочке в ней, в которой и исчез. Интересно придумано. Такую дырочку неплохо в любом доме иметь, пыль собирать. И метлы не нужно.

Аббат тоже привел себя в порядок, поправил меч, постучал сапогом о сапог, чтобы не нести песок вовнутрь.

Вторая дверь была побольше — можно было пройти, не сгибая шеи. Но сначала ее требовалось открыть — покрутить тяжелую круглую ручку. Три оборота. Раздался щелчок, и дверь открылась. Была она толще наружной вдвое, но все равно шла легко и бесшумно, будто кто-то невидимый помогал.

За дверью оказался длинный коридор, просторный и светлый, но светила уже линия, что шла по сводчатому потолку.

Аббат прошел мимо одной двери, мимо другой. Остановился перед третей. В ней вообще не было никакой ручки, и Аббат ее просто толкнул.

За дверью оказался зал, большой, просторный и полный людей. Все они лежали на полу — навзничь, со скрещенными на груди руками. Лежали очень аккуратно, ровными рядами по пятнадцать человек, образуя синий квадрат. Синий — потому что все они были одеты в синие балахоны — мужчины и женщины. Некоторые были изранены, но раны давно зажили, оставив рубцы и увечья.

Иеро вопросительно посмотрел на Аббата — может, так здесь положено? Но Аббат был поражен не меньше Иеро.

— Они живы, — сказал он.

Да, разумеется. Это и по запаху чувствовалось, мертвый человек, даже если он мертв лишь мгновение, пахнет иначе.

Аббат подошел к лежащему с краю, взял за руку. Иеро встал рядом. Кожа бледновата, а так — спящий человек. И следующий — спящий. И еще дальше.

— Сердце бьется, но медленно. На моих двадцать ударов — один.

Иеро тоже нащупал пульс. Рука была прохладной. Не холодной, нет, но и не теплой. Пришлось подождать, прежде чем волна пробежала по сосуду. А дыхание? Иеро поднес к губам лежащего меч. Держал долго, пока на его блестящей поверхности не появилось едва заметное пятнышко влаги.

— Это не сон, спячка, — медленно сказал Аббат. — Медведи так спят иногда, суслики, хомяки. Похоже, они к этому специально приготовились. Собрались — и уснули. Никаких следов паники.

— Мы можем их разбудить?

— Сначала я попробую наладить ментальный контакт, — Аббат прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Иеро осматривал зал. Кроме людей, здесь не было ничего — ни мебели, ни циновок, ни окон. Голые стены, две двери — в одну они вошли, другая была в противоположной стене. На потолке светящиеся полосы и вдоль, и поперек, образовывали крупноячеистую сеть. Света достаточно, чтобы читать и выполнять тонкую работу, такой бы неплохо и у себя завести. Обшивка — дерево, опять же, любопытно. И вообще, как они смогли отрыть такое большой подземный зал?

— Странно, но я не чувствую никаких следов ментальной деятельности, — Аббат Демеро теперь был по-настоящему встревожен.

— Статис-поле? — предположил Иеро.

— Нет. Я ощущаю токи сердца и мозга, но они не несут мысли.

— Разве подобное бывает? — Иеро знал, что даже рыбы и гады мыслят — бедно, примитивно, но мыслят. А уж птицы и звери…

— Очень редко. Если ударит ментальный гром… или василиск заворожит… Тогда сознание окукливается, разрывает связь с Явью… да и с Навью тоже.

— Ментальный гром? Здесь?

— Иной причины я не вижу. Василисков в Мире Красного Песка пока не видели. Да он не для того чарует жертву, василиск, чтобы оставить ее лежать нетронутой, — разговаривая, Аббат переходил от лежавшего к лежавшему, осматривая тело, вновь и вновь пытаясь разглядеть ментальный образ. Но каждая попытка оказывалась безуспешной. — Нет, здесь мы ничего не узнаем. Нужно посмотреть летопись, которую вел пер Шейкли, — Аббат показал на лежавшего у его ног однорукого человека. Вероятно, это и был местный священник, пер Шейкли, седовласый, со спокойным, безмятежным лицом. У всех на лице читались спокойствие и безмятежность, будто смотрели они один и тот же приятный сон.

Но снов-то как раз и не было! Если Аббат не смог проникнуть в них, то ему, Иеро, не стоит и пытаться.

Или стоит?

Но он предчувствовал, что подобное будет напрасной тратой сил. А они, ментальные силы, ох как еще пригодятся.

В раздумье Аббат пошел ко второй двери. Она вела тоже в коридор, но коридор иной — еще больше, еще шире. Нет, просто невозможно представить, чтобы поселенцы сумели построить подземный городок за столь короткое время. Тут требуются и силы иные, и знания иные.

Но Иеро отложил вопросы на потом. Сейчас он был захвачен видом поселения. Коридор стал улицей, от которой отходили другие улочки и переулки, множество арок и дверей вели в разные стороны. Казалось, здесь могут жить не двести человек, а много больше. Пять тысяч, десять.

Они прошли через площадь, посреди которой тоже был фонтан, только фонтан без воды. Аббат Демеро ничему не удивлялся.

Иеро удивлялся всему.

Они подошли к очередной двери, на которой чем-то, похоже углем, был нарисован восьмилучевой Крест Аббатств.

— Здесь находится канцелярия поселения. Дом Совета. Во всяком случае, находился прежде.

И эту дверь достаточно было толкнуть.

Внутри комната разительно отличалась от комнаты Дома Совета в Но-Оме обстановкою, но поразительно напоминало ее сутью.

Стол и стулья были из того же дерева-бронзы, что и все остальное, встреченное Иеро в поселении. Универсальны материал. Но на стене висела вытканное изображение Спасителя На Кресте, на другой — лик Основателя Союза Аббатств величайшего Лек-Сия, на третей — карта Союза Аббатств. Поселение Мира Красного Песка было отмечено особо, в стороне, на отдельном полотне. Представляло оно собою переплетение ходов и помещений, некоторые из которых вытканы были голубой нитью, некоторые желтой, а две — красной — все по черному фону.

Аббат на полотна не смотрел. Сел за стол, поискал внутри и, удовлетворенный, вытащил цисту, из цисты — свиток, развернул его и начал читать.

— Здесь работает мой ученик, Шерлок Кин. Вижу, он не забыл моей просьбы. Почитаем…

Иеро встал рядом. Аббат расположил свиток так, чтобы и Иеро было удобно…

Я начал вести эти записки отдельно от официальной летописи. Летопись — документ общественный, и в него записывать следует лишь факты, в которых нет сомнения, и которые имеют значение для жизни поселения. Ее пишет пер Шейкли, и я не пытаюсь с ним состязаться. Мое намерение иное — описать то, что видел и чувствовал и думал я, не претендуя на всеохватность и беспристрастность изложенного. Здесь же будут мои сомнения, страхи и радости, то, чего нельзя ощупать или опробовать на зуб, показать другим, то, в чем и сам не уверен, а лишь надеешься — или боишься. Странное занятие — вести подобные записки, вдвойне странное для помощника священника пионерского поселения, но ведь и Мир Красного Песка странный.

Когда по окончании Семинарии я услышал о том, что готовится новый отряд поселенцев, первой моей мыслью было — идти с ними. Новые, необжитые места всегда манили меня, и начать свой Путь я хотел там, где прежде никто не бывал.

Одного я боялся — откажут. Не каждый годится в пионеры — следует иметь ровный, сильный характер, отменное здоровье, умение уживаться с людьми и, помимо основного ремесла знать еще два-три. Насчет последнего я был спокоен — в Семинарии учили на совесть, и каждый ее выпускник знает науку землепашества, может срубить топором избу, а потом из топора же сварить кашу — как шутит наш ректор Аббат Демеро. Здоровье мое, как здоровье всякого молодого семинариста, было весьма крепким, нрава я простого и открытого, но… Но двое однокорытников, которые прежде меня подали прошение о зачислении их в отряд переселенцев, встретили отказ, а были они не менее моего здоровы и умелы.

Однако — приняли! Пер Шейкли сам выбрал меня своим помощником!

Долгое время ни я ни остальные пионеры не знали, куда именно отправится наш отряд. Далеко на Северо-восток, в Дремучий Тайг. И лишь перед самым отправлением нам раскрыли истинное предназначение отряда — мы отправлялись обживать Иной Мир.

Не буду говорить о восторге, испытанном мною. Иные Миры, прежде бывшие лишь отвлеченным понятием — курс Иномирья нам прочитали в последнем перед выпуском триместре, — предстали перед нами новым доказательством могущества Творца.

Путь в Новый Мир, Мир Красного Песка, открывается нечасто, но для людей, не обладающих способностью проникать в Навь, а, тем более, перемещаться между Мирами — редко исключительно, раз в несколько поколений. К тому же нам требовалось взять с собою снаряжение и припасы на первое время, что требует особенно больших расходов ментальной энергии. Потому предпочтение отдавалось тем, кто имел хоть бы самые незначительные способности к перемещению в Навь. По счастью, они оказались и у меня, хотя и в зачаточном, неразвитом состоянии. Вот отчего мне порою снились волшебные, красочные, чарующие сны…

Я не буду описывать порядок перемещения — это секрет от слуг Нечистого, вольных и невольных и даже здесь, этому пергаменту я не доверю его.

Мир Красного Песка поразил нас. Конечно, мы не первые ступили сюда — скауты задолго до нас исследовали его и выбрали место высадки. Исследовали — не совсем точное слово, они узнали лишь крошечную часть Мира, но так бывает всегда. Нельзя исследовать страну издалека. Скауты сносили сапоги простые, нам предстояло сносить семь пар железных — и лишь тогда мы обретем начальное знание.

Первый год нашего поселения изложен в летописи подробно, и мне нечего к нему добавить — кроме чувства гордости за наше Аббатство, достигшее новых пределов. Мы считали себя законными наследниками новообретенного Мира, Мира, дарованного нам Божественным Провидением ради победы над Нечистым. Здесь должны были мы обрести новые знания и новые силы, а главное — выковать новое оружие, копье, разящее Змея. Мир Красного Песка даровал нам и кров, и пищу, и не было у нас иных забот, кроме изучения Наследия.

Все, мужчины и женщины, отдавали Миру каждый миг своего бытия. Даже сновидения заполнены были раздумьями, относящимися к Миру Красного Песка, и часто именно во сне люди впервые открывали то, что затем представало перед ними в Яви.

Мы брали и радовались, радовались и брали, не ради себя, но ради Нашего Мира.

Первый год ушел на обустройство, постижение принципов работы Города-подземелья. Он словно ждал нас, готовый принять, обогреть и накормить своих новых хозяев, но мы в своем невежестве пытались брать с бою то, что приуготовлялось нам щедрой дланью Провидения. Сколько времени мы тряслись над каждым глотком воды, пока не поняли — Подземелье всегда напоит и омоет любого из своих жителей вдосталь. Мы пытались выращивать плоды нашего Мира там, на поверхности, а в глубинах подземная манна зрела не лунами — днями, и сколь ее не ешь, не убавится. Наконец, мы пробовали ставить жалкие шатры, срываемые ветрами и засыпаемые песком, а внизу располагались покои, достойные легендарных римских цезарей, покои, которым не страшны стужа, бури и чудища, населяющие поверхность. К счастью, в ту пору не только мы ничего не знали о чудищах, но и чудища ничего не знали о нас — и это лишнее доказательство того, что Провидение простерло над нами свою длань.

Последний раз, когда мост между Нашим Миром и Миром Красного Песка был опущен, мы передали летопись первого года, в которой изложили все подробности наших нелепых, смешных а подчас и опасных попыток жить здесь по законам Тайга, показали, как можно сразу, буквально в считанные дни если не постичь Подземелье (мы и сейчас постигли лишь малую, быть может, совсем малую его часть), то устроиться в нем. Мир Красного Песка велик, единственное ли наше подземелье в нем, или их множество — как знать? Новые партии поселенцев, которые, несомненно, устремятся сюда вслед за нами, благодаря описанию избегнут ненужных промедлений и опасностей. Поэтому я пишу о Подземелье вскользь — Аббатство о нем знает достаточно и без этих записей, а я должен чтить завет величайшего Лек-Сия писать так, чтобы мыслям было тесно, а словам просторно, то есть писать емко, без разбрасывания слов по пергаменту. К тому же всегда нужно помнить — тебя подслушивает Нечистый. Хотя я сомневаюсь, чтобы он в ментальном соглядатайстве может достичь Мира Красного Песка, исходить следует из худшего.

За год пер Шейкли научил меня многому, и, прежде всего, развил мою способность перемещаться в Навь. Я бродил но ее причудливым тропинкам, не уходя, впрочем, далеко от Мира Красного Песка. Когда спустя год пер Шейкли отправился на встречу с представителем Аббатства, он взял меня с собой — вдвоем оторваться от Мира легче, чем в одиночку.

В Верхней Нави мы встретили пера Кельвина, одного из немногих, обладающих счастливой способностью путешествовать между Мирами. Пер Кельвин отметил мой цветущий, бодрый вид. Зная, что он не будет расточать любезности только из желания быть приятным, я счел его слова истиной. Разумеется, в Нави речь шла не о бодрости телесной, но духовной. Пребывание в Мире Красного Песка благоприятно отразилось на мне — но и на всех остальных пионерах — это я понял сразу по возвращении. Когда видишь людей день ото дня, глаз теряет остроту, мелкие повседневные изменения идут мимо сознания. Но даже кратковременный визит в Высокую Навь убрал пелену и показал благотворность нашего пребывания в Ином Мире.

Вернувшись, я с новой энергией продолжил проникновение в тайны Наследия, и все вокруг горели огнем Веры и Преданности делу Кандианской Церкви. Пер Шейкли удивлял своей неутомимостью, он успевал везде: в глубинах Подземелья, в Мастерской, на поверхности — он был всюду. Члены Совета, включая старшину, все вместе делали едва половину того, что совершал пер Шейкли, и не потому, что делали мало, нет.

Когда спустя луну пер Шейкли нашел склад Метателей, сто стволов и десять тысяч зарядов, мы устроили Испытание. Сначала, с помощи момта, прекрасного связывающего средства, оставленного нам в Наследство, мы соорудили из песка (достаточно чайной ложки момта на большое ведро песка, пыли, да чего угодно) фигуру Мастера Тьмы, прочную и твердую, как гранит. И первый же выстрел из метателя, произведенный мною (не из гордыни взялся я, а потому, что Метатели — орудие новое и грозное, и неумелое обращение с ним может причинить немалый вред) разбил поганое изваяние на тысячи мелких кусочков. Воистину, то есть оружие Гнева! Отряд из десяти, много — двадцати человек вооруженных метателями Наследия, способен обратить в прах тысячи и тысячи лемутов, топить корабли Нечистого и сокрушать стены его крепостей!

Остаток дня мы провели в благодарственных молитвах, а наутро вновь разошлись исследовать Подземелье.

Выше я написал — луну, но это дань традиции. В Мире Красного Песка три луны. Две крохотные и юркие, снующие по небу словно растревоженные светлячки, третья же, ослепительно сверкающий шар, неторопливым бриллиантом катится по небу, но не с востока на запад и не с запада на восток, а с севера на юг. Маленькие луны мы нарекли Шустриком и Хухриком, большую же Бриллиантовым Шаром. О расположении лун пер Шейкли писал в посланной летописи, но уразумели значение такого явления мы позднее: три луны защищали Мир Красного Песка от проникновения с Иных Миров. Расположение лун и солнца образовывали защитную сеть, и даже те Миры, что на Лестнице-Спирали отстояли от Мира Красного Песка всего на ступень или на виток, были за пределами сети. Разумеется, сеть эту могли прорвать существа, обладающие мощной ментальной силой, но таких дней был один — два в году, не более, да и не каждый год. Я рассчитал — конечно направляемый пером Шейкли, — что бывают периоды по пять, по десять лет, когда ни один из известных нам Обитаемых Миров не может проникнуть в Мир Красного Песка. Подробные вычисления пер Шейкли внес в летопись, назвав их «Формулой Шерлока Кина». Шерлок Кин — это я. Следовало, наверное, представиться раньше, да все случая не выпадало, а просто так чего же спешить, гордыня одна. Да и о формуле я упоминаю потому, что иначе будет трудно объяснить дальнейшее.

Жизнь под поверхностью, первое время непонятная и оттого даже пугающая, очень быстро вошла в привычку, и теперь уже находясь под небом Мира Красного Песка мы испытывали неловкость и тревогу. Толща породы стала нам панцирем, уберегающим поселение от всяческих напастей.

Тем не менее, мы решили постоянно патрулировать окрестности поселения, не сколько из опасения пришествия врагов, сколько из желания не утратить навыков Стражей Границы. Ведь теперь граница союза Аббатств пролегала здесь, в этом Мире.

Прежде других нам попались существа совершенно безвредные, которые удивительно напоминали длинноухих кроликов. Они прыгали за нами по пятам, греясь в тепле, исходящем от наших тел. Поначалу, два или три раза мы охотились на них, но быстро перестали — охота на таких существ была бойней, а убивать без нужды противоречит законам божеским и человеческим. Баз нужды, поскольку плоть длинноухих не усваивается нами, да и вкус ее больше напоминает ивовую кору.

Но вслед за длинноухими пришли острозубые песчаные твари, которых мы нарекли шакалами. Они с удовольствием охотились за длинноухими и, сбившись в стаи, порой нападали и на патрульных. Использовать против них метатели было столь же полезно, сколько мечом отбиваться от налетевших ос. Умельцы-оружейники изготовили из чудесного материала — астика, что производят механизмы подземелья из момта, песка и воды, арбалеты, и тогда стражи границы получили возможность упражнять глаз и руку повседневно. Я и сам подстрелил не одного шакала, прежде чем они поняли, что от человека лучше держаться подальше. Нам пришлось после этого позволить песку немного присыпать ход, иначе его бы заваливали зайцы, почувствовавшие в человеке защитника от шакалов.

Мне, как помощнику пера Шейкли, доверялось многое, из многого же важнее других было вести разведку в суб-Нави. Луны, о которых я писал, служат своего рода зеркалом ментальным силам. Свеча, поставленная перед трехстворчатым зеркалом светит втрое ярче — но лишь в одну сторону, так и три луны увеличивают ментальную мощь — но лишь для проникновения в суб-Навь, область Нави, связанную с Миром Красного Песка. Вопрос соотношения Нави и Яви слишком сложен для меня, но в трех случаях из четырех находки, совершенные в суб-Нави повторялись и в Яви, разумеется, в иной пропорции — роскошный зал мог оказаться вытесанной пещерой, озеро — массивом ископаемого льда, а цветущие сады — коконом, набитым спорами подземной Манны. Но у разведки в суб-Нави есть преимущества перед разведкою в Яви — порой я мог проходить сквозь толщи породы, парить над барханами и преодолевать расстояния вдесятеро большие, нежели может пробежать за день самый резвый лорс. Зависело это и от моего состояния, и от положения светил на небе. Быть может — это мнение разделяет и пер Шейкли, — имеет значение не свет лун, а их колоссальная масса?

Скажу не из хвастовства, а только ради истины — среди поселенцев не было равных мне по способностям путешествовать в суб-Нави — за исключением, разумеется пера Шейкли. Но пер Шейкли оставил суб-Навь мне, сам же все силы сосредоточил на мастерской. Мы научились делать астик, материал, годный и на строительство, и на мебель, и на изготовление арбалетов, но мастерская, считал пер Шейкли, способна производить большее, чем лишь материал. Самоходные и самолетные экипажи, столь необходимые здесь, где нет лорсов или иных привычных нам животных.

Я проводил в Нави половину суток, но чувствовал себя бодрее, чем когда-либо. Иногда даже наяву я погружался в призрачный Мир Нави, пытаясь отыскать путь к новым оружейным палатам — ибо та, которую нашел пер Шейкли, вряд ли была единственной.

В одну из ночей, когда взаиморасположение лун было особенно удачным для посещения суб-Нави, я отправился в путешествие над поверхностью Мира Красного Песка. Иногда нет сил оторваться от поверхности, так низка концентрация ментального потока, но порой сила пребывает с тобой, и, кажется, нет преград ни в море, ни на суше!

Я взлетел сначала на сто шагов вверх, затем на двести, затем на пятьсот! Так высоко прежде мне никогда не удавалось летать, но сейчас, знал я, и пятьсот шагов не было пределом. Но выше я подниматься не стал — можно было упустить что-нибудь на поверхности пустыни.

Волшебное чувство полета, что дарит Навь, для меня одно из прекраснейших, быть может, самое прекрасное из того, чем одарил Творец человека.

Я полетел на запад от Подземелья. Прежде я описывал круги-спирали, постепенно расширяя площадь исследования, сейчас же я решил лететь по Лучу. Я его ощущал, невидимый Луч, пронизывающий пространство Мира Красного Песка. Не решаясь приблизиться к нему — прежде я дважды касался Луча и каждый раз мгновенно возвращался в Явь, теряя на луну способность к навигации (так пер Шейкли называет способность перемещения в Нави) — я летел на расстоянии полета стрелы. Я сам был стрелою, быстрой, неудержимой, разящей. Но тогда я этого не знал.

В тот раз луны представлялись мне глазами циклопов (в иное время Навь придавала им вид механических паучков или драгоценных каменьев), но они смотрели не на меня, а куда-то вперед.

Подо мною оказались холмы, свободные от песка. Были они невысоки, триста, четыреста шагов, и я продолжал полет, не пытаясь облететь их. За холмами же я увидел странные строения, — каменные пирамиды, стоявшие поодаль одна от другой!

Я снизился вровень с их вершинами. Они явно были делом рук Разумных, быть может, тех, кто создал Подземелье! Сверху пирамиды казались просто большими, но когда я опустился у подножия одной из них, встал на песок и поднял голову, то понял, что они огромны. Кто их поставил здесь? Зачем? Сплошные они, или внутри заключены тысячи залов? Я попытался проникнуть внутрь, но, несмотря на то, что меня переполняла Сила, я едва мог погрузить руку по локоть в камень, настолько велико было сопротивление. Я не стал и пытаться войти в камень целиком. Быть может, более сильный и смог бы это сделать, но не я. Во всяком случае, не в тот день.

Тогда я вновь взмыл в воздух. Усилия, затраченные на попытку проникнуть в пирамиду, не прошли бесследно — я поднимался медленнее, чем прежде. Теперь пятьсот шагов высоты стало моим пределом. Я решил продолжить полет, но экономить ментальную энергию. Потихоньку силы стали восстанавливаться, я заскользил быстрее и быстрее.

И вдруг впереди я заметил город — далеко, на горизонте. Медленно надвигался он из пустыни. Мираж? Игра теней трех лун? Когда я приблизился, то понял, что это настоящий город: я видел улицы и площади, дома и насыпи. Он был старый, очень старый, занесенный песком более, чем наполовину. Треть луны назад сильнейшая буря разразилась в Яви, патрули не могли выйти на поверхность, ветер сбивал с ног, а песок тут же засыпал поверженного. Видно, она бушевала и в Нави и, быть может, очистила часть города от песка, сделав его видимым.

Я описал над городом круг. Размером город напоминал наше Аббатство, и у меня на мгновение даже мелькнула мысль, что он и был Аббатством, ибо кто знает, чем был Мир Красного Песка? Но нет, Храм был иным — вместо островерхого шпиля его венчал купол, на вершине которого я увидел крест! Он немного отличался от Римского креста, и потому я понял, что здесь прежде жили Христиане, но иного, чем мы, толка.

Открытие это не поразило меня — вообще в Нави я чувствую себя иначе, чем наяву. Мне даже показалось, что я видел прежде и этот крест, и сам Храм, и даже пирамиды там, в Яви, но ощущение это было смутным и мимолетным.

Медленно, со скоростью обыкновенного пешехода я продолжал полет над городом, то опускаясь к обнаженному участку булыжной мостовой, то опять взмывая ввысь, чтобы одолеть наметенный меж двух домов песчаный холм. Я видел трапезные и гимнасии, торговые ряды и мастерские ремесленников, порой их наполняли тени, но я не знаю, были это тени людей или же тени моего сознания? Они говорили тихо и неразборчиво.

Я улавливал обрывки слов, иногда они складывались в бессмысленные фразы, иногда, мне казалось, фразы имели отношение ко мне: «восстановление второго уровня… компас с деревянной стрелкой… метаморфоза метаорганизма… пролетающий над гнездом лягушки…»

Это Навь, говорил я себе, место, где тень значимее предмета, а эхо — слова, но голоса продолжали бормотать, и я начинал чувствовать себя тенью, а их — реальностью, засасывающей, скверной, бессмысленной и беспощадной. Мысль встревожила меня, и я решил, что пора поворачивать назад. Она была не случайной, мысль — когда я поднялся повыше, чтобы окинуть город прощальным взглядом, то заметил, как с окраин ко мне приближаются три вытянутые тени. Двигались они большими, стошаговыми прыжками, и быстро, очень быстро.

Мне стало страшно. В самих тенях не было ничего грозного — длинные узкие тени, — но то, как они устремились ко мне, не предвещало ничего хорошего. Тени эти могли принадлежать только очень опасным тварям. Любая тварь, сумевшая пробраться в Навь, была опасной.

Я поспешил подняться повыше. Тени эти, а, вернее, твари, летать, по-видимому не могли, но прыжки их были высоки и стремительны. Твари были уже на расстоянии трех прыжков, когда я понял, что единственное мое спасение в бегстве. Рано или поздно мои силы иссякнут, я потеряю высоту, и тогда… Лучше и не думать. Я не видел погибших в Нави, но по рассказам пера Шейкли, в Яви они превращались в подобие растений — могли часами застыть в одной позе, не понимали речи, не могли обиходить себя… Из милости их держат в домах призрения, но является ли такая жизнь милостью?

И я устремился прочь. Сухой редкий воздух стал плотным и упругим, уши заложило, дыхание стеснилось, но Сила была со мною.

Но и с тварями тоже! Они отстали от меня, отстали несомненно, но не бросали преследования. Мы миновали пирамиды, миновали холмы, а я, оборачиваясь, продолжал их видеть — червеобразные тени, описывающие гигантские прыжки. В одном из них они даже перескочили пирамиду, впрочем, не самую большую. Вдруг я подумал, что могу привести их в Подземелью — и отклонился в сторону, удлиняя путь. Они повторили мой маневр, а так как я при этом потерял скорость, еще и приблизились. Два прыжка разделяли нас, но я по прежнему не мог разглядеть черты чудовищ, для меня, для моего сознания они оставались тенями, разум не мог подобрать им привычную форму, и оттого они казались, быть может, более жуткими, чем были на самом деле. Но только быть может.

И все-таки на половине пути я оторвался от них. Полет мой продолжался на высоте трех-четырех шагов — я хотел скрыться из поля зрения чудищ, не дать им себя выследить.

Подо мной мелькнул одинокий шатер. В другое время я непременно бы остановился исследовать его, но сейчас чувствовал, что подняться в воздух вновь сил мне могло и не хватить. Взаиморасположение лун менялось, и сила моя стала таять.

Я направил полет к Подземелью, и последнюю милю преодолел пешком, шатаясь от усталости.

Наутро я обратился к перу Шейкли и рассказал о том, что случилось в суб-Нави.

— Говоришь, они выглядели как странные, но опасные тени? — спросил он меня о чудищах. — Тогда мне понятно назначение метателей.

— Простите, пер Шейкли?

— Прежние жители Подземелья, кем бы они ни были, готовили оружие на врага. Таким врагом не могли быть шакалы. А тени — что ж, тени может быть.

Еще больше его заинтересовал наземный Город. Совет решил направить туда отряд на разведку. Возглавить отряд поручили мне.

Взяв с собою шесть человек, прежде сопровождавших меня в блужданиях по лабиринтам Подземелья, вооружась арбалетами, мечами и метателями, на следующий день (предыдущий, после доклада на совете, я провел в праздности, восстанавливая силы) мы выступили в направлении Пирамид.

Пер Шейкли пока не нашел секрета самобеглых экипажей, но он сделал экипаж ветряной: особый винт, вращаемый потоком воздуха через систему осей и шестеренок передавал энергию ветра колесам, и экипаж мог двигаться не только при попутном, но и при боковом ветре довольно быстро — так, как может бежать человек. Но бежать можно лье, полтора, экипаж же поглощал их несчетно. Впрочем, последнее неверно — особливое колесико мерило пройденное расстояние. Пер Шейкли обладал выдающимися знаниями.

Я тоже принимал посильное участие в постройке экипажа (разумеется, сделан он был из разных видов астика), и потому управлял им довольно уверенно. Широкие колеса не вязли в песке, и мы резво катили, подгоняемые попутным ветром. Конечно, в Нави я летел быстрее, но и сейчас до заката солнца мы увидели впереди верхушки пирамид. Они существовали и в Яви! Но тогда и существование чудищ тоже могло быть реальностью!

Мы остановились на ночлег. Я вновь погрузился в суб-Навь, но далеко от песчаного корабля не отходил, готовый при первых признаках опасности вернуться в Явь и отразить нападения. Про счастью я ничего не встретил, лишь однажды вдали, у пирамид, мелькнула тень, но были ли это мои давешние преследователи, или просто песчаный смерч гулял по окрестностям, не знаю. Мои товарищи, по двое неся вахту в Яви, тоже не заметили ничего необычайного. К утру, как всегда, нас окружили длинноухие, и мы были рады им, как старым друзьям.

Утром, подкрепившись манной, мы двинулись дальше. Ветер сменил направление и теперь дул сбоку, приходилось лавировать.

Пирамиды в Яви были еще выше, чем привиделось мне! Стоя у подножия одной, ступенчатой, мы поражались мощью и дерзновенностью неведомых строителей. Впрочем, те, кто выстроил Подземелье, могли выстроить многое…

Мы плыли мимо пирамид, сжимая в руках метатели, но никто не нападал на наш экипаж. Обследовать пирамиды мы решили на обратном пути, а пока хотели поскорее достичь города.

Когда солнце поднялось в зенит, под колесами нашего экипажа стучала булыжная мостовая. В отличие от пирамид, город казался маленьким и очень старым. Экипаж наш не мог двигаться среди руин и гор песка, порою полностью перегораживавших улочки, и я оставил его под охраною трех товарищей.

С тремя другими же мы исследовали дома. Похоже, они были покинуты давно, очень давно. Как и в Подземелье, мы не нашли ничьих останков. В городе не было следов разрушений кроме тех, что сотворили время и ветер Но и этого было бы довольно, если бы не песок: вероятно, город годами находился под его слоем, и потому сохранился лучше, чем можно было ожидать.

Иногда мы находили предметы, которые совершенно не отличались от тех, к которыми мы пользуемся сейчас — ложки, вилки, ножи, обломки стульев и столов — но сделанных из настоящего дерева, а не астика. Дважды нам под руки попадались куклы.

Никаких свитков. Никакого оружия. Никаких машин.

Я искал виденный мною в Нави храм, но ни купола, ни креста на нем обнаружить не смог, хотя, не исключаю, проходил мимо него на расстоянии руки. Если бы рядом был более опытный навигатор, он бы лучше моего сориентировался в соотношении Нави и Яви, но «если бы — это ловушка Нечистого», учит величайший Лек-Сий. Всем, а поселенцам особенно, следует уповать на собственные силы, черпая их в обращении к Господу нашему.

Мы торопились — я не хотел оставаться ночью в городе, тень виденных в Нави чудовищ пугала меня. Отобрав наиболее сохранившиеся вещи, мы погрузили их на экипаж и, когда солнце отстояло на локоть от горизонта, выехали за пределы развалин.

Мы стремились удалиться как можно дальше, и потому пустились по ветру, оставляя пирамиды по правую руку — да и хорошо, что оставляли. Остановись мы среди них, я бы не писал этот свиток. Хотя в минуты слабости я думаю, что лучше бы нам остаться там, в развалинах города навсегда…

В эту ночь я и не хотел уходить в Явь. Был уверен — опасность рядом. Мы опустили винт нашего песчаного корабля и едва успели подкрепиться, как солнце зашло. Ветер в этом Мире таков, что силен днем, а ночью усмиряется, иначе мы бы продолжили путешествие, тем более, что этой ночью светил Бриллиантовый Шар — свет он дает не меньше, чем наша полная луна, от светлячков же Шустрика и Хухрика толку немного.

Едва сумерки растаяли — а здесь, в Мире Красного Песка они короткие — как со стороны пирамид донесся длинный, протяжный вой.

До этого единственное, что мы слышали, был ветер. И длинноухие, и песчаные шакалы существа молчаливые, и даже пораженные арбалетной стрелой, они сохраняют безмолвие. Признаюсь, при звуке воя слабость сковала все мои члены.

Но я обрел уверенность в молитве, и ею, уверенностью, поделился с товарищами. Нас семеро, у нас метатели, вдоволь зарядов, Бриллиантовый Шар позволял видеть на полторы тысячи шагов окрест — чего же нам бояться? Да пусть все слуги Нечистого пожалуют сюда — нам есть чем их встретить.

И они пожаловали!

То, что в Нави представлялось, как большая тень, на деле оказалось стаей пиявок, но каких пиявок! Каждая была не меньше змееглава! Огромная пасть, усеянная тысячами блестящих в свете Бриллиантового Шара зубов! Пиявки слаженно отталкивались от Песка, пролетали в воздухе полторы сотни шагов и опускались на землю, чтобы через мгновение взмыть вновь. Их было, по меньшей мере, дюжина, и они, мне кажется, могли бы оставить от парза одни кости в считанные мгновения.

Метатели попадали в цель на расстоянии в две тысячи шагов, но в цель неподвижную. Сейчас же мы подождали, покуда стая не приблизится на шестьсот шагов и лишь тогда все семь метателей изрыгнули заряды.

Нам повезло, что монструозии двигались кучно — один заряд попал-таки в цель и разорвал чудище на множество кусочков. Оно лопнуло, как лопаются мыльные пузыри. Но остальных ничуть не смутила гибель собрата по стае, да и вспышка, и грохот, образовавшиеся при разрыве заряда тоже не произвели впечатление.

Они были в трех прыжках от нас.

Второй залп мы дали по монструозиям тогда, когда они были в прыжке. Есть момент, когда прыгун достигает наивысшей точки полета и там застывает. Его-то мы и выбрали. Еще две пиявки превратились в комья слизи. Попадания наши были скорее случайностью, ибо никогда прежде нам не доводилось стрелять из метателей по движущимся — и прыгающим — целям. Третий залп унес лишь одну монструозию. У нас остался последний залп, и он оказался самым удачным — то ли мы приноровились, то ли чудища были совсем близкие, но ни один заряд не миновал цели.

Лишь две монструозии достигли нашего корабля — но и этого было больше, чем хотелось. Отбросив ставшие бесполезными метатели — стрелять в упор было бы равносильно самоубийству — мы взяли в руки мечи — и, разбившись на две группы, ринулись на монструозий в момент их приземления. Нам очень повезло. Трое моих товарищей получили ранения, но чудища пали под нашими ударами.

Спешно я оказывал помощь раненым — накладывал жгут на бедро (одному стражу пиявица мгновенно откусила ногу выше колена), другому перевязал изодранную до костей грудь, над третьим едва успел прочитать молитву, как тот испустил дух. И все это время я помнил, что в Нави видел три тени — значит радом, по меньшей мере, оставались еще две стаи.

Оставив раненых товарищей на корабле, мы стояли, пристально вглядываясь в окружающую пустыню.

Не знаю, выдержали бы мы атаку второй стаи, тем более третьей. Но больше в ту ночь на нас не нападали. Сейчас я думаю, что нам повезло: взрослые стаи, те, что я видел в Нави, были далеко от города, пытаясь отыскать мой след, а та, с которой мы все-таки справились, была стая молодая, почти детская — если так можно выразиться о монструозиях.

Едва усилился ветер, как мы установили винт и тронулись дальше. Я опять не хотел идти прямо к Подземелью, опасаясь, что стаи нас выследят, и решил описать полукруг. Двое раненых товарищей и один погибший, напротив, требовали скорейшего прибытия в Подземелье, одни для исцеления, другому же требовался вечный покой. Но покой может и подождать, особенно если он вечный, а состояние моих товарищей не внушало опасение. Здесь, в Мире Красного Песка, раны никогда не нагнаиваются, и если человек не умирает от них сразу, то вероятность выжить у него растет с каждой пройденной склянкой.

Поэтому я продолжил путь по дуге.

Пер Шейкли исчислил, что Мир Красного Песка несколько меньше, чем наш Мир, но что значит — «несколько», если мы знаем лишь толику Канды? В книгах Аббатства сохранились старинные руководства, из которых следует, что земля наша есть гигантский шар, и Канда на нем занимает место хоть и значительное, но неизведанного Мира многажды больше. К тому же со времени Смерти устройство Мира изменилось — появилось Серединное Море, образовалась из двух прежде отдельных полуостровов Камляска — и это только то, о чем мы знаем. Мир Красного Песка, чем бы он ни был — тенью Нашего Мира или отдельным материком, или даже отдельной планетой, — стал нашим вторым домом, и мы каждодневно возносили благодарственные молитвы Творцу Всего Сущего и постигали Законы, что он придал этому Миру. Я помогал перу Шейкли в счислениях и потому хорошо представлял себе наше месторасположение даже в неизвестных областях и не боялся заблудиться. Кроме того, наш песчаный корабль шел тем же курсом, которым я возврачался из города в Нави; при всем различии состояний Мира я был уверен, что нас не подстерегают непроходимые горы, пропасти или иные препятствия.

Мы мягко катили по песку, здоровые мои товарищи зорко следили за горизонтом, не появятся ли где монструозии, но путь наш был спокоен, хотя сейчас я думаю, что пиявки, имеющие обыкновение при появлении солнца зарываться в песок или прятаться в пещеры, вполне могли быть ближе близкого. Но и неведение бывает благотворным!

Я рассчитывал, что до заката мы достигнем Подземелья, если не переменится ветер, сейчас же он был таков, что за склянку мы проходили полное лье пути. Дуй он нам в корму, скорость бы возросла, но приходилось довольствоваться тем, что имеем. Курс был таков, что последний отрезок он, ветер, был бы самым попутным, что давало две-три склянки запаса. Нужно сказать, что сутки в Мире Красного Песка длились не сорок восемь, а пятьдесят склянок, две дополнительные склянки были даром Божественного Провидения.

Я чувствую, что пишу слишком подробно, нарочито подробно — но, если ты, читающий эти строки, дойдешь до конца, то поймешь, что есть тому причина.

К полудню мы, по моим расчетам, достигли середины дуги, и здесь я вспомнил, что совсем рядом видел в Нави шатер. Взможно, как и в случае с храмом, в Яви мы не найдем ничего, но все же стоило попробовать, тем более, что следовало всего лишь изменить курс на один румб к северу.

Я так и поступил.

Товарищи мои изменения курса и не заметили, они всецело доверяли мне управление песчаным кораблем. Ветер меж тем усилился, и винт вращался так, что лопасти его размывались в воздухе, образуя блестящий на солнце круг. Это еще более утвердило меня в решении посетить место видения — за последнюю склянку мы прошли полтора лье, и, следовательно, могли не опасаться второй ночи в пустыне.

Я вглядывался в пески, стараясь обнаружить шатер, но напрасно — ни низкого, ни высокого, ни развалин, ничего.

Обнаружил его мой товарищ, смотревший в другую сторону. Он обратил мое внимание на необычное сияние на совершенно ровной местности, сияние это напоминал тот круг, что образовался быстрым движением воздушного винта.

Замедлив скорость (для этого винт переводится в иную плоскость, впрочем вот эта подробность уже совершенно никчемна), я приблизился к месту, готовый при необходимости тут же покинуть его. Товарищи мои изготовили метатели — как знать, чем обернется эта сверкающая пелена.

Сойдя с палубы корабля (один из товарищей остался охранять раненых), мы начали медленно, шаг за шагом приближаться к шатру, вернее, куполу.

Ибо это все-таки был купол: сверкающая пелена образовывала не круг, но полусферу.

Но сквозь круг, описываемый винтом можно было смотреть и видеть, пусть не так четко, как сквозь воздух. Полусфера же была совершенно непрозрачной, хотя по тону, цвету она ничем не отличалась от окружавшей нас пустыни. Если кто-то поставил здесь шатер, то он сделал это умело.

Я крикнул, но никто не откликнулся. Внутри купола либо никого не было, либо просто не отзывались на крик.

Мы обошли купол вокруг. Всюду он был одинаков — блестящая непрозрачная полусфера в три человеческих роста высоты.

Подходить особенно близко не хотелось — как знать, вдруг вход в купол лежит под землей. Что вход — не страшно, но вдруг и выход тоже? Не зная хозяина купола, я должен был предполагать худшее. Например, что это — гнездо пиявок. Или яйцо неведомого гигантского монстра. Или ловушка неведомого племени. Правда, мы не видели живых разумных, но тем хуже — некому будет ловушку открыть. Что это удастся нам, мысли не возникало — купол казался несокрушимым.

Я решил проверить — и подошел к куполу вплотную.

Лицо не чувствовало ничего — ни жара, ни прохлады, ни ветерка. Поверхность даже на расстоянии шага определялась с трудом.

Коснуться ее рукой я не посмел. Разве разумно было бы касаться движущегося винта нашего судна? Разве что человек захочет, чтобы у него было рукою меньше, чем при рождении. Но кончиком меча я все-таки прикоснулся — осторожно, едва-едва.

Ничего не случилось. Рука не ощущала структуры поверхности, просто нечто не пускало меч дальше. Я нажал сильнее, затем еще сильнее. Меч мой не продвинулся ни на волос. Он даже не оставил царапины на поверхности. Да полно ли, была ли здесь поверхность вообще? Вещественная поверхность? Даже тень от меча, что должна была падать на купол, и то исчезла. На песке — пожалуйста, а на куполе нет.

Я вернулся к товарищам. Мы попытались пробить купол арбалетом — иногда там, где бессильна сила, помогает скорость. К счастью, я выпустил стрелу по касательной, потому что она отлетела от поверхности столь стремительно, что, попади в кого-нибудь из нас, быть новой беде. Проследив место падения стрелы, я пришел к выводу, что соударение стрелы и купола было совершенно упругим — или близко к совершенству.

Отойдя к кораблю, я, теперь уже тщательно выверив угол, выстрелил из метателя. Заряд взорвался далеко в пустыне — поверхность отразила его с легкостью. Когда я второй раз подошел к куполу, то увидел ожидаемое — метатель, как и меч и арбалетная стрела, не смог даже поцарапать купол.

Идеальная защита. Мы нашли образчик идеальной защиты! Удайся нам разгадать тайну купола, и никакое орудие Темных Мастеров не было бы нам страшно.

Мы взобрались на палубу. Солнце было еще далеко от горизонта, но нас подстегивало нетерпение — все-таки поиск принес новое знание, и хотелось поскорее донести его до нашего поселения.

Остаток пути прошел гладко во всех отношениях — мы больше ничего и никого не встретили, песок мягко ложился под колеса корабля, ветер был сильным, но не ураганным. До заката оставалось добрая пара склянок, когда мы причалили к Гавани. Корабль был слишком велик, чтобы загонять его в Подземелье, и мы построили в ста шагах от входа Гавань — место, где можно было собирать новые корабли и укрывать их от непогоды — а в дальнейшем собирать и самоходные экипажи.

Нас встретили со всем вниманием, на которое могут надеяться скауты. Раненых товарищей тут же отправили в лазарет, и вскоре пер Шейкли подтвердил, что жизнь их вне опасности.

Погибший же был погребен на поверхности, там, где мы решили устроить наше кладбище. Чтобы предохранить тело от ведомых и неведомых животных, мы построили склеп, да и само тело помещали в кокон из прочнейшего астика.

На совете я доложил о каждой детали моего похода, и «поход Шерлока» решено было полностью внести в летопись поселения. Большая честь для меня и моих товарищей.

Решено было удвоить наземные патрули — известие о прыгающих монструозиях не на шутку встревожило всех. Я предложил сделать подобие катапульт, подбрасывающих глыбы связанного момтом песка — чтобы две дюжины стражей границ могли попрактиковаться в стрельбе по движущимся мишеням. Большее количество мы не могли выучить до тех пор, нока не научимся воссоздавать заряды для метателя. Позднее совет воплотил мою идею в жизнь, и она дала свои плоды.

Я рассказал и о городе, и о пирамидах, но продолжить их исследование немедленно мы пока не могли: ничего ценного они пока не обещали, а опасность со стороны монструозий не позволяла утолять любознательность в ущерб остальным занятиям. Но вот поход к Неуязвимому Куполу было решено надолго не откладывать, хотя пока и неясно было, как проникнуть под оболочку. Возможно, где-нибудь рядом, в песках лежал ключ для решения этой загадки.

Три последующих дня я и двое моих товарищей по походу готовили Стражей Границы к отражению вторжения прыгающих монструозий. Мы были уверены, что рано или поздно оно случится — до Пирамид, как оказалось, было немного более дюжины лье, и теперь, когда пиявки знали о нашем существовании, появление их близь Подземелья казалось неизбежным.

Провидение и тут уберегло нас — нашествие монструозий действительно вскоре случилось, и Стражи границы доказали, что не зря изводили заряды метателя на учениях.

Пер Шейкли покуда запретил мне хождение в Навь — сначала следовало дождаться благоприятного взаиморасположения светил, а не изводить впустую ментальные силы. Я углубился в исследование второго уровня Подземелья. По мнению пера Шейкли, в течение луны исследовавшего это место в суб-Нави, здесь могли находиться особые кладовые Наследия. Его прозорливость и на этот раз оправдала себя: нам удалось отыскать магнитные арбалеты — оружие, лишь немного уступающее метателям, но менее зависимое от зарядов. Даже обыкновенная стрела в магнитном арбалете обретала трехкратную мощь. А стрела серебряная — десятикратную! Превосходное оружие, и оно нас выручило во время Второй Атаки монструозий на поселение.

Помимо этого, я должен был исполнять обыденные обязанности — утешать уставших, подбадривать утомленных, помогать перу Шейкли в проведении служб, чертить планы Подземелья, рассчитывать движения Светил — все то, что потом и вспомнить-то бывает трудно, но сейчас занимает изрядно и времени, и сил.

Происходило то, что обыкновенно происходит в поселениях к концу первого — началу второго года — во всяком случае, так учили в семинарии: люди начали уставать. Усталость не была усталостью тела: пожалуй, никогда в истории республики Метц не было прежде поселения, где пионерам стол и кров стоил меньших трудов. Два человека в пещерах Манны без труда обеспечивали питанием все поселение, и у них оставалось вдоволь времени для экспериментов: они научились разводить манну со вкусом хлеба и со вкусом мяса, и даже неотличимую от земляники! Жилые покои Подземелья по своим удобствам равнялись княжеским — я об этом уже, кажется, упоминал. Мастерские могли обеспечивать нас одеждой, обстановкой — из разных видов астика, разумеется. Пионеры шаг за шагом исследовали Подземелье, каждый из них пробовал себя и в Мастерских, и в пещере Манны, но я замечал порой странный блеск в глазах.

Я делал все, чему был обучен — но знания мои были рассчитаны на наш Мир. Здесь же требовалось иное, и обрести его можно было лишь собственным опытом. Покой и довольствие могут обернуться худшими трудностями, чем страдания и невзгоды. Мать всех грехов — праздность. Люди начали терять связь с Миром. С нашим Миром.

Все больше и больше пионеров стремились в патруль — под фиолетово-оранжевым небом им было легче, чем под надежными сводами. Им нужно было нечто, связывающее их с родиной. Солнце. Звезды. Ветер.

Воистину нет зла, которое Провидение не может обернуть добром! Первое нашествие монструозий ободрило всех и вернуло смысл существования! Оно показало, что не зря мы стремились усовершенствовать свое искусство во владении метателем, напомнило о битвах с силами Нечистого, как прошедших, так и, что важнее, предстоящих!

Все возжелали стать стражами границы и получить магнитный арбалет. Отлично. Арбалет не метатель, стрел вдосталь, и вскоре наше поселение имело четыре отряда по дюжине человек в каждом. Между отрядами даже возникло соперничество, впрочем, не переходящее во вражду: в поселениях бывает и это. Вновь время поселенцев было заполнено до последней склянки.

Но услышанное на исповеди повергло меня в уныние: оказывается, возникла идея, будто лучшие отряды стражей границы будут возвращены в прежний Мир для войны с Темными Мастерами.

Возвращение в прежний Мир — вопрос щекотливый. Формально поселенцы — свободные люди, и никто не вправе требовать от них вечной преданности Границе. Но, помимо законов писанных, есть и неписаные. На дезертирах Границы оставалось невидимое пожизненное клеймо. Такой человек не мог претендовать на выборный пост, кредит его был самым мизерным, да и роду своему он нес больше позора, чем уважения. Потом, когда поселение окрепнет и перестанет быть Границею — пожалуйста, но сейчас, в первые годы…

Но отправиться на битву с Нечистым, конечно, было делом другим.

Беда только в том, что мы не собирались никого возвращать в Прежний Мир. Освоение Мира Красного Песка и было нашей битвой! Битвой, длящейся не часы, не дни даже, а поколения. Но не все могли принять это. Человеку свойственно торопиться. Требуется много терпения, чтобы научиться терпению, как говорил великий Лек-Сий.

Я и сам постигал суровую науку ожидания. Помог перу Шейкли с расчетами нового песчаного корабля — мы решили построить их с полдюжины. Пер Шейкли продолжал работать и над совершенно независимым от ветра экипажем, но решение пока не давалось. К тому же первый песчаный корабль показал себя превосходно, и отвергать его — значило впадать в грех неблагодарности.

Все это время я воздерживался от вылазок в Навь. Пер Шейкли не зря наложил запрет на навигацию. Я чувствовал, что неподалеку обретаются чрезвычайно опасные существа. Были то известные мне монструозии, или же Мир Красного Песка вмещал в себя и иных тварей? Этим-то и занимался пер Шейкли, ныряя еженощно в суб-Навь. Последовать за ним я не мог — случись что с нами обоими, и это бы поставило само существование нашего поселения под угрозу. Пер Шейкли был многажды искуснее меня в навигации, и то, что мне грозило бы неминуемой ментальной гибелью, для него не представляло особенной опасности. Но я волновался.

Днем волнения и тревоги отступали — стражи границ, помимо стрельбы из магнитных арбалетов, осваивали управление нашей маленькой флотилией — в строй вступили еще два песчаных корабля. Я старался обучить их всему тому, что научился сам. Казалось бы, знал я не много, но, обучая, я обучался тоже, и вскоре три песчаных корабля довольно слаженно совершали различные эволюции, оставляя в пустыне следы от широких колес — мы стали делать их из полого астика, надувая воздухом, и потому они совершенно не зарывались в песок. Следы держались недолго: ветер присыпал их песочком так, как писец присыпает чернила на листе бумаги.

В поход к куполу пер Шейкли отправился на двух песчаных кораблях, с двумя же отрядами стражей границ. Я остался в Подземелье — покидать обоим священникам (хотя, конечно, я еще не был полноценным священником) поселение не стоило по той же причине, по которой не стоило и ходить вместе в Навь. Безопасность. Не наша, нет, но — поселения.

В тот день все оставшиеся завидовали отобранным в поход. А те, кто был в походе, наверное, завидовали нам.

Напрасно мы считали, что монструозии нападают только ночью. Когда корабли пера Шейкли подошли к куполу, из барханов, что стояли невдалеке, выползли сотни и сотни тварей. Были они гораздо меньше тех, с кем нам пришлось иметь дело раньше, размером с человека, но тем труднее было в них попасть — юркие, они стремительно набрасывались на стражей границ, и многие из стражей погибли прежде, чем догадались сменить метатели и арбалеты на мечи.

Экспедиция спаслась бегством, оставив у купола пятнадцать человек. Сам пер Шейкли был тяжело ранен пиявицами, и лишь благодаря его наставлениям мне удалось сохранить ему правую руку.

Но жертвы были не напрасны. Во время боя пер Шейкли подобрал у самого купола шкатулку. Размером в пол-локтя она была сделана из чистого серебра. Из чистого — значит, беспримесного, пер Шейкли определяет даже одну тысячную части золота, меди или другого металла, но здесь не было и тысячной доли примеси. Человек не в силах получить серебро такой немыслимой чистоты! Сейчас не в силах. Но во времена пре-Смерти, когда многими руководил Нечистый, подобное изделие могло быть сотворено. Или же его сотворили обитатели Иных Миров? Или же — сыны Истинной Церкви? К последнему склоняла выгравированная надпись на крышке. Римский язык. Пер Шейкли, после того, как я обработал его раны, превозмогая боль, указал мне на нее. «Ultima ratio». Как знать, что таилось в шкатулке? Карта к хранилищу легендарного оружия? Секрет его изготовления? Или само оружие? последнее, конечно, было крайне маловероятно, уж больно невелика шкатулка.

Но мы не торопились ее открывать. Прежде дождались исцеления всех, получивших увечья в бою у купола, чему и я, и пер Шейкли, сам раненый, отдавали все силы, физические и ментальные.

Настал день, когда зажила последняя рана. Отдохнув, я с пером Шейкли попытались провести ментальное обследование шкатулки, но тут мы оказались бессильны. Сверхчистое серебро полностью экранировало ее содержимое.

Тогда мы решили открыть ее физически. Ради безопасности сделать это вне Подземелья.

И — сделали.

Я и пер Шейкли поднялись в полдень на поверхность. Отряд встал по периметру невидимого круга, мы — в центре, у специального столика, нарочно поставленного заранее. Конечно, если внутри, действительно окажется манускрипт, предосторожности наши излишни, но нет такого понятие в поселениях, как излишняя предосторожность.

Пер Шейкли предоставил мне право открыть шкатулку, да ему с одной рукой было бы и неудобно.

Открывалась она несложно — крышечка съезжала в сторону, стоило подцепить ногтем особую уступочку. Под нею оказалась крышка другая, ее требовалось откинуть, используя рычажок. Я это и сделал со всем бережением, на которое был способен.

Бумаги в шкатулочке не оказалось. И оружия, хотя бы стилета, тоже. Лишь облачко пара вылетело из нее. Я невольно отшатнулся — как знать, не отрава ли это, но обошлось.

Разочарованный и опечаленный смотрел я на пустое чрево шкатулки. Гибель поселенцев оказалась напрасной. И в том была моя вина — именно я натолкнулся на купол, пустышку, обернувшуюся гнездом монструозий.

Не знаю, сколько я простоял, не в силах поднять головы и посмотреть перу Шейкли в глаза, но тут возглас стражей границы прервал мои думы. Быть может, это монструозии пришли сюда? Я даже на мгновение захотел, чтобы было именно так — на них бы я выместил собственную досаду, а если бы погиб в схватке, то и к лучшему — мысли, разумеется, совершенно недостойны того, кто посвящает жизнь служению Господу, и пишу об этом, чтобы показать, насколько я пал духом.

Но это были не монструозии. Тот пар, что вышел из шкатулки, образовал над нами, пером Шейкли и мною, облачко продолговатой формы, в котором при известной фантазии можно было увидеть глаза и рот.

Облако стремительно спустилось ко мне, обволокло меня, и я, наверное, потерял сознание — во всяком случае, какое-то время вокруг меня была лишь беспроглядная смоляная тьма. Когда же она исчезла, я увидел, что облако поглощает пера Шейкли!

Оцепенение прошло. Я подскочил к облаку и ударил мечом — разумеется, стараясь не задеть тающего пера Шейкли. Меч прошел сквозь облако, не встретив ни малейшего сопротивления. Стражи границы не решались стрелять из арбалетов и метателей, боясь причинить зло нам.

Бессильный, стоял я у облака, как вдруг оно поплыло к стражам, оставив после себя пера Шейкли живого и взволнованного. Стражи границы проявили малодушие — они бросились бежать врассыпную, но никто не мог скрыться от облака: ускорив свой полет, оно настигало каждого, поглощало, чтобы спустя пять-шесть дыханий освободить невредимым.

Пер Шейкли смотрел на это без страха, я даже прочитал в его глазах удовлетворение. Он успокоил меня, обещав, что я и сам позднее пойму суть происходящего.

Тем временем облако извергло последнего стража и, струясь, стало погружаться в песок. Я понял, что оно проникает в Подземелье, но сейчас это уже не казалось мне опасным, напротив, я стал ощущать уверенность в благополучном исходе, более того, в исходе превосходном.

Постепенно такое же настроение охватило и стражей границы — панику и страх сменили сначала недоумение, затем спокойствие, а затем и радость, тихая и, казалось бы, беспричинная.

Солнце было на полпути к горизонту, когда мы решили спуститься в Подземелье. Встретили нас умиротворенные и просветленные лица. Облако не пропустило никого.

Пер Шейкли показал мне шкатулку. Она вновь была закрыта. Вернулось ли облачко назад, выполнив свою миссию?

У нас еще было время, и каждый стал довершать собственные дела. Я — дописывать эту рукопись.

Метаморфоз — вот что ожидает жителей поселения. Совершенное оружие, найденное пером Шейкли, не уничтожало врагов — оно изменяет нас, изменяет таким образом, что угрозы Мира Красного Песка и иных Миров становились просто ничтожными. Да и сам Мир Красного Песка для нас становится тесен, как тесна колыбель взрослому человеку. Мы уходим в Горние Миры, где будет форпост нашей республики.

Пишу я это больше по привычке. Оттуда, из Горних Миров мы будем навещать наш Мир и поможем ему не только полученными здесь знаниями, но и большим, много большим.

Я чувствую, что подошло время. Мы готовы расколоть скорлупу и отправиться в полет.

Я спокоен — мы все спокойны. Мы — потому что все наши ментальные сущности сливаются в единую необоримую силу, и я сейчас ощущаю себя лишь частицей сверхсущности.

Пора…

Аббат Демеро неторопливо скатал свиток и вернул его в цисту.

— Теперь понятно, что случилось с поселением.

— Неужели это правда, Аббат Демеро?

— Каждое слово. То что мы видели, убеждает в этом.

— И они…

— Похоже, что они распрощались с телесной сущностью. Она для них значит не более, чем оболочка куколки для бабочки.

— Но Горние Миры? Что это такое?

— Заклинатели веками пытаются отыскать туда тропу, лучшие навигаторы ищут путь. Быть может, это сверхнавь, Навь Нави. Иные считают, что Горний Мир расположен рядом с престолом Всевышнего, другие боятся, что это соблазн, кущи Нечистого. Очень мало известно доподлинно, кажется, это четвертый подобный случай за всю историю Единой церкви. Раньше, во времена пре-Смерти, уходов в Горний Мир было больше, особенно по ту сторону Лантического моря-окияна. Отличительная черта ухода в Горний Мир — нетленность останков. Но сейчас не время для лекций, мой мальчик. Шерлок совершенно верно объяснил причину трудности перехода в Мир Красного Песка — взаиморасположение светил. У нас мало времени.

Времени оказалось еще меньше, чем думалось. Или Подземелье было больше, чем представлялось. Они не обошли и малой части помещений. Везде находили порядок. Аббат Демеро отыскал и обфициальную Летопись, но читать ее не стал, некогда.

В арсенальной внимание их привлек ряд блестящих стволов.

— Это и есть метатели, — удовлетворенно кивнул Аббат Демеро. — Что ж, лучше хоть что-то, чем вовсе ничего, — он взял с полдюжины этих страшных орудий.

Иеро кинулся помогать, но Аббат покачал головой. — Нет, это бесполезно.

— Почему?

— Ты вышел в Навь из места, где царит статис-поле.

— Да, и что?

— Ты не сможешь перенести туда вещественные объекты. Более того, ты даже не сможешь удержать в памяти свое нынешнее путешествие в Навь. Таково свойство статис-поля. Впрочем, в Нави память о прошлых погружениях к тебе вернется, — Аббат прихватил и цинковый ящичек с зарядами для метателей. — Один из метателей — твой. А пока — готовься к переходу.

— Здесь есть площадка перемещения?

— Достаточно того, что она есть в Нави. Когда подойдет время — а оно близко — нас просто выдернет отсюда, как удильщик вытаскивает рыбу из воды.

И в самом деле — окружающее после слов Аббата подернулось дымкою, на несколько ударов сердца у Иеро потемнело в глазах, а когда зрение вернулось, он обнаружил себя на площадке перемещения в Замке.

Рядом был и Аббат.

— Видишь, вот мы и в Нави. Теперь давай прощаться.

— Надолго?

— Как знать? Нам не только будущее неизвестно, и в настоящем скрыто немало тайн. Исследуй настоящее, мой мальчик…

……………………………………………………………………………………………..

Его била крупная дрожь, и сердце хотело выскочить, выскочить и разорваться где-нибудь вдали.

Издали доносились голоса:

— Он выживет?

— Как знать. Мы постараемя.

— Тихо, ему нужен покой…

Он очнулся в покое. Чужом покое — это чувствовалось даже с закрытыми глазами.

А если открыть?

Покой был залит розовым светом. Пожар?

Не пожар. Свет такой из окна.

Иеро встал с кресла. Как он, собственно, в нем оказался? И как он оказался в этом покое?

Высокий потолок изукрашен орнаментом, стены в зеркалах, голубых, бездонных, кресло, в котором он спал, само стоит целое состояние.

Полно, спал ли?

Он вдруг вспомнил аббата Демеро, путешествие в Мир Красного песка. Когда это было? Год назад, луну или мгновение? Или оно впереди, еще только предстоит? Значит, он в Нави. Упрощая — спит и видит сон. Если смотреть оттуда, с Яви. А отсюда Явь казалось сном, смутным, полузабытым сном.

За спиною кашлянули.

Иеро стремительно обернулся, готовый увидеть что угодно — ожившего идола, дракона, водяного человека.

Но это был всего лишь почтенный Рэндольф. Рэндольф здесь выглядел много старше, чем в Яви. И волосы, длинные, до плеч, седые, и морщины на лице четче и глубже. Иное место, иное время. Зато одет — так не одеваются в Аббатстве при встрече послов. Хорошо одет, роскошно. Черный бархатный кафтан с золотым шитьем, шляпа с пером, а панталоны… Записные щеголи Аббатства многое бы дали за подобные панталоны.

— И вы здесь? — не удержался от вопроса Иеро.

— И я, — бодро ответил Рэндольф. Говорил он иначе, чем в Яви — свободнее, вольнее.

— Мы снимся друг другу, или только вы — мне?

— Я бы вообще избегал использовать выражение «снимся», пер Иеро. Мы встретились в Нави — и довольно.

— Ну, конечно, конечно. И встретились совершенно случайно?

— Отнюдь нет. Я ждал вас здесь, в Межмирье.

— Ждали? Выходит, вы знали, что сегодня я буду здесь?

— Знал, пер Иеро. Не удивляйтесь, вы еще только начинаете странствовать по Нави. Обвыкните, и сможете приходить сюда, когда нужно. И когда можно.

— А сейчас — можно или нужно? Я-то как бы и не стремился сюда.

— Сейчас вас позвала воля магов нашего мира.

— Магов?

— Заклинателей, волхвов, эливенеров, как угодно. Всех, посвященных в суть Множества миров. Вы нам очень нужны, пер Иеро.

— Постойте, постойте, — голова у Иеро немного кружилась. — Выходит, вы — Заклинатель?

— Только здесь, пер Иеро, только здесь, в Нави.

— Зачем же я вам понадобился?

— Смерть пера Кельвина не оставила нам иного выбора. Вы, пер Иеро, должны заменить его на предстоящем турнире,

— На каком турнире? — Иеро чувствовал чудесную легкость во всем теле, необычайный прилив сил. Хочешь, гору сворочу, хочешь, в небо полечу. Спокойно, это, верно, пьянящий эффект перехода. Взаиморасположение светил. Пройдет.

— Каждые пять лет в Навь собираются лучшие мастера игры Раа со всех Обитаемых Миров. Собираются и выясняют, какой из Миров сильнее. Победитель провозглашается Первым Миром.

— А что это означает — Первый Мир?

— Первый Мир есть главный Мир. Это почетно. Но, что не менее важно, из Первого мира проникнуть в другой Мир можно с меньшими затратами ментальной энергии, Путь открыт часто, почти всегда. И, наоборот, проникнуть в Первый Мир из других миров очень, очень сложно, — почтенный Рэндольф сделал рукою замысловатую загогулину, словно не в силах высказать словами, насколько сложно попасть в Первый Мир.

— И мы можем стать Первым Миром?

Почтенный Рэндольф печально улыбнулся.

— Мы должны приложить все силы, чтобы не стать Последним Миром. Последний Мир открыт любому врагу…

— Но почему я?

— Пер Кельвин был большим мастером Раа. Но он был скромным человеком и не любил лишней гласности. Потому здесь ждут священника из Но-Ома. Если такового не окажется, наш Мир потеряет больше, чем если бы священник был, но проиграл. Лучше погибнуть в бою, чем бежать, не приняв боя, оставляя врагу на поругание свой дом…

— Следовательно, я нужен, чтобы проиграть? — Иеро почувствовал себя задетым.

— Вы нужны, чтобы принять участие в схватке.

— В игре Раа?

— Не на кулаках же биться. Да и хороша была бы битва между кархародонтом из Мира Голубой воды и Мурленом Мира Леса. Нет, здесь, в Межмирье, в почете ментальная сила.

— Да, я знаю, — Иеро, действительно, знал. Но постоянно забывал.

— А таинственная игра Раа одинаково известна во всех Мирах. Вероятно, это не случайно. Быть может, кто-то из Высших в древние времена одарил ею каждый Мир. Турнир Миров насчитывает сотни веков, быть может, тысячи… Но сейчас не время для исторических изысканий. Переодевайтесь, пер Иеро, — почтенный Рэндольф протянул Иеро ворох одежды.

— Переодеваться? Не лучше ли самому…

— Нет, — довольно-таки невежливо перебил Иеро Рэндольф. — Ваша ментальная сила пригодится вам позже. Тратить ее на одежду, поверьте, не стоит.

Иеро поверил.

Одежда была такая же, как и у Рэндольфа, если не роскошней. Черный бархат под рукою казался теплым и мягким, пышные кружева тончайшей работы, золотое шитье. На сапожках пряжки — и то золотые. Здесь, в Межмирье что золото, что грязь, одно. Нет, поправил он себя, золото нужно творить, а грязь получается сама. Разумеется, одежда была точно впору, да и как иначе? Это ведь не материя, не кожа, не золото, а лишь ментальные каркасы, сотворенные неведомыми мастерами.

— Теперь шляпу и шпагу, пер Иеро.

Шляпа чудная, широкополая, с перьями. А вот шпага вызвала сомнение. Тонкая, гибкая, легкая, куда ей против меча. Игрушка.

— Это же ментальное оружие пер Иеро. Здесь не крепость важна, скорость.

— Но… Нам что, придется-таки сходиться в рукопашной? — с надеждой спросил Иеро.

— Вряд ли. Просто традиция.

Шпага, впрочем, выглядела эффектно — рукоять украшена драгоценными камнями, над эфесом трудились искусные ювелиры. Фу, опять. Не ювелиры, а мастера иллюзий.

Он кое-как пристроил шпажонку. Традиция традицией, а без оружия все равно, что голый.

— Ничего не мешает?

Иеро прошелся по покою, двигая руками, выделывая невероятные па и антраша. В бесчисленных зеркалах отражался высокий и стройный юноша — он в Нави был вершком выше себя — явного. Ментальные каркасы окончательно приняли форму тела Иеро. Ментального тела.

— Я готов.

— И еще одно, пер Иеро, — похоже, главную новость почтенный Рэндольф приберег напоследок. — Битва Миров — штука тонкая. Здесь все мы, представители Нашего Мира, заодно, хотя, понятно, в Раа всяк играет за себя.

— Представители нашего Мира?

— Пять бойцов. Лучших мастеров Раа. Сейчас мы познакомимся с ними. Помните, пер Иеро, здесь и сейчас все мы — один отряд.

Потому держите себя в руках, не выказывайте вражды и неприязни.

— Вражды? К своим товарищам?

— Скорее, временным союзникам — на сегодняшний поединок. А внутримировые отношения не должны мешать нам перед лицом Иных Миров.

Издалека раздался удар гонга.

— Что ж, пер Иеро, нам пора.

Двери, огромные, в три человеческих роста, сами раскрылись при их приближении. Ничего удивительного, ментальная механика.

Они вышли в анфиладу, роскошью своею оставляющую далеко позади все, виденное Иеро прежде. Он почувствовал мощь древних мастеров. Века прошли, тысячелетия, быть может, много дольше, и теперь изменить здесь хоть что-нибудь трудненько — инерция времени не позволит.

Но он и не думал ничего менять. Он даже не очень-то и смотрел на окружающую его красоту.

Иеро смотрел лишь на человека, одетого точно так же, как и он. Роскошный камзол, панталоны, сапоги, шляпа с пером. Но шляпа не могла скрыть полностью голый череп, а белоснежные кружева только соперничали с бледностью лица, лица, которое у Темных Мастеров было одно на всех.

— Спокойно, пер Иеро, — прошептал почтенный Рэндольф. — Ему вас видеть тоже радости мало, а разве заметно?

Действительно, Темный Мастер учтиво улыбнулся и отвесил изысканный поклон.

— Позвольте представиться, мастер Голубого круга C'Видлер.

Он и ножкой шаркнул как-то особенно ловко. Иеро ничего не оставалось, как вернуть поклон, пусть и не столь изящный.

— Пер Иеро, поселение Но-Ом.

— Слухи о мастерстве священника из Но-Ома дошли до Голубого круга и в мире Яви, — сделал комплимент Темный Мастер.

— Стараемся, — неопределенно ответил Иеро. Не будет он любезничать с Темным Мастером. Не может. Не так воспитан. Мастерство священника — это ведь он о пере Кельвине. А вдруг именно Темные мастера его и убили, пера Кельвина? Лицемеры.

Или все-таки не они?

Из другой комнаты появились двое — черные, как смола, толстые приземистые человечки. А эти откуда?

Темный Мастер и с ними вел себя безукоризненно.

— Герцог Н'Гобба, королевство Ган, — представился в ответ один коротышка.

— Граф Н'Гобба, королевство Ган, — добавил второй.

— Мы близнецы, — вдруг улыбнулся первый, — но я на полчаса старше, и потому герцог.

Напряжение спало. Ничего, это ведь Навь, а в Нави всякое случается, утешил себя Иеро.

— Кто же у нас будет пятым? — спросил младший близнец, граф.

— Скорее, первым, — ответил темный Мастер. — Давид Блюменталь. А вот и он!

— Я не опоздал? — Давид Блюменталь оказался седым сгорбленным стариком, но глаза его из-под кустистых бровей смотрели живо и молодо. — Вижу, все уже в сборе?

— Пробили только первый гонг, рабби Блюменталь, — почтительно ответил герцог.

— А! Тогда ничего. Я подзадержался, шляпа никак не хотела трансформироваться. Пришлось припоздниться. Эта задачка оказалась покрепче этюда Рети, но я таки справился.

Действительно, на голове у старика была не шляпа, а маленькая шапочка. Зачем? Наверное, старик суеверен.

— Итак, все в сборе, — продолжил Блюменталь. — Люди взрослые, крепкие, проверенные.

Он внезапно повернулся к Иеро, — Вы, кажется, прежде не сражались на Арене Миров? Позвольте дать вам один совет, — он взял Иеро под руку и отвел вглубь комнаты. — Кажется, мы с вами не встречались ни в Яви, ни в Нави?

— Нет, — ответил Иеро.

— Вы не пер Кельвин, — это был не вопрос — утверждение. — Я знаю, пер Кельвин мертв. Пригласить Вас была моя идея. Но скажите прямо: вы вообще-то знакомы с искусством Раа?

— Очень поверхностно. То есть я знаю правила, траектории фигур, принципы атаки и обороны — и, пожалуй, все.

— Замечательно, — искренне обрадовался старик. — Могло быть много хуже. По крайней мере, не придется изображать обморок перед началом схватки. Сражайтесь, как можете. Явите силу духа — все остальное вторично. Да, надеюсь, вы ничего не сказали о смерти пера Кельвина остальным?

— Нет.

— Отлично. Пусть они считают, что в пятом секторе играет мастер. Иначе занервничают, будут пытаться победить любой ценой, а когда готов платить любую цену, цена часто оказывается выше, чем предполагалось. Вернемся к остальным.

Чувствовалось, что все были возбуждены. Путь бой и ментальный, а все равно — бой. Но — с кем? Этого не знал никто.

— Сейчас прозвучит второй гонг, и мы пойдем на Арену, — объяснял почтенный Рэндольф. — Там определится, какой Мир будет нам противостоять.

И сразу же низкий, тяжелый звук даже не пронесся, а прошествовал по анфиладе.

— Пора, господа, — торжественно объявил почтенный Рэндольф.

— Веди нас, предводитель, — Блюменталь ответил голосом самым будничным.

— Предводитель? — тихо спросил Иеро.

— Да. Прежде он был сильнейшим бойцом Раа нашего Мира — или одним из сильнейших, — но после одного случая полностью утратил свою силу. Теперь представляет команду нашего мира в качестве распорядителя. Должен сказать, та еще работенка.

Они шли из комнаты в комнату, пока не очутились перед совершенно уж невероятными дверьми. В них могла пройти, не наклоняясь, шеренга из пяти всадников на лорсах. А прошли пятеро обыкновенных людей — их построил опять же шеренгою почтенный Рэндольф. сам особливо шедший впереди.

Подобная Арена могла существовать только в Нави. В Яви же она вместила бы в себя все поселение Но-Ом, и места осталось бы еще для парочки иных поселений. Стрела, выпущенная из самого мощного лука, не достала бы свода Арены, удерживаемого неведомою силой в головокружительной высоте. Воистину небесная твердь! Неведомые мастера изобразили на тверди звезды, Солнце и Луну — и солнце действительно сияла, луна спокойно светила, звезды таинственно мерцали.

Иеро нарочно задержал взгляд на своде — подготовиться, к тому, что было внизу, под сводом. Но — все равно готовым не был.

— Это лемуты? — спросил о, оправившись от первого потрясения.

— Это разумные расы Иных Миров, — ответил Блюменталь.

Они оказались в секторе, отделенном от подобных же секторов невысоким барьером, ажурною кованой решеткой в половину роста.

Нет, не золотая решетка. Медная. Но блестит и сверкает, словно лишь мгновение назад ее надраил усердный подмастерье.

Секторов на арене было множество, и в каждом секторе стояло по шесть существ — пятеро в шеренгу, как и они, а один спереди и сбоку. Были среди них и люди, но они отнюдь не составляли большинства. Но кроме людей здесь находились существа самые разные. Рядом с ними — не совсем и рядом, в двадцати шагах, — были забавные маленькие существа, стоявшие на задних лапках, а передними беспрестанно теребившие собственные ушки. Глаза их поблескивали от любопытства и радости.

— Мурлены, — прошептал Блюменталь. — Надеюсь, нас минет чаша сия.

— Они что, опасные? — не поверил Иеро. Мурлены казались симпатичными, почти игрушечными зверьками.

— В битве Раа — чрезвычайно. Редко кому удавалось победить их, побежденным же несть числа.

— Положим, вы, рабби, победили мурлена, и бой этот вошел в учебники всех Миров.

— Это было двенадцать лет назад, герцог. С тех пор я стал осторожнее, но не сильнее. Уж лучше бы нам выпали кархародонты.

— Кто?

— А вы посмотрите налево.

Слева от них был бассейн, в глубине которого скрывалась тень. Вот она приблизилась к поверхности водной глади. Высунуло огромную остроконечную морду, раскрыло кошмарную зубатую пасть! И в пасть эту могла въехать та же пятерка всадников на лорсах, но уж выбраться обратно — никогда.

— Левиафан!

— Нет, пер Иеро, Левиафан, пожалуй, будет и побольше, но он не правит Миром.

— Неужели эта тварь разумна?

— Сама она считает, что таки да. Во всяком случае, она не из последних в иерархии Раа.

— Как же они… они…

— Все они не поместились здесь, а остаются в специальных покоях. Это их распорядитель. Кархародонты связаны особой ментальной связью со своими прислужниками, видите, рядом с распорядителем.

Действительно, у пасти чудовища вились несколько крохотных полурыб-полулюдей. То есть крохотными они были только в сравнении с распорядителем-кархародонтом. Поставь человека рядом, поди, вышли бы вровень.

Кархародонт зевнул и вновь погрузился в воду. Иеро невольно ухватился за рукоять шпажонки. Смешно. Нашел за что хвататься.

— Злые языки говорят, что в сражении участвуют именно прислужники, — заметив реакцию Иеро, продолжил рабби Блюменталь. — Во всяком случае, им есть за что сражаться — за собственную жизнь. Побежденный кархародонт тут же, на арене пожирает своего прислужника.

— Да, если такое чудовище проникнет в наш Мир… — Иеро не окончил фразы. Без того ясно.

Дальше, по другую сторону бассейна была делегация людей — или почти людей. Головы, правда, собачьи, но после кархародонта — просто родня, да и только. Еще дальше — большие птицы на мощных голенастых ногах с пышными хвостами. Ну, у птиц клювы есть. Клюнет раз — и нету глаза. Еще дальше какие-то сухопутные осьминоги. Всего же команд было не меньше сотни — и всем места хватало.

Арена представляла собой круглый зал, но зал стоил плаца. Тысячи бойцов могли бы проводить на нем самые разнообразные маневры, не испытывая ни малейшего стеснения. Здесь не в Раа сражаться, а устраивать битвы парзов.

Тут кархародонт снова вынырнул, и Иеро возблагодарил провидение, что сражаться придется именно в Раа, что кархародонту парз — легкая закуска, не более.

В центре арены высилась круглая площадь, на которой располагались несколько десятков примечательных существ, более всего напоминавших садовых слизней, только размером не уступавших грокону. Они медленно передвигались по площади, шевеля рожками-стебельками.

— А судьи кто? — спросил Иеро, догадываясь об ответе.

— Они и есть, — подтвердил рабби Блюменталь. — Очень древний народ. Но мнится мне, что они лишь представители сил еще более древних и уж несомненно, более могущественных.

В центре площади сверкал серебряный гонг, у которого стоял мускулистый, великолепно сложенный человек. Великан! Росту в нем было футов девять, не меньше.

— Голем, — пояснил Блюменталь.

Голем ударил в гонг. Все смолкло. Иеро по привычке взглянул на Блюменталя, ожидая разъяснения, но тот лишь прижал палец к губам.

Время молчания.

Повинуясь неслышимой команде — быть может, имя ей была традиция — распорядители бойцов двинулись к центру арены.

Пошел туда и почтенный Рэндольф.

Иеро почувствовал, как у него поднимаются волосы. Очень уж ему не нравились слизни, даже больше, чем кархародонты. Чуждым, бесчеловечны веяло от них. Еще бы — бесчеловечным, они же слизни! Тут иное. Иеро чувствовал, что все они, собравшиеся здесь, на арене люди, мурлены, кархародонты и прочие существа, значат для слизней не больше, чем фигурки Раа, деревянные, костяные или бронзовые, причем деревяшки чужие, в которых не вложено ни капли собственного труда, и потому выбросить их, сжечь, просто смести в ящик ничуточки не жалко. Если Нечистый хочет покорить, подчинить себе людей, то для слизней люди были вообще ничем.

Пройдя по арене, распорядители стали подниматься на возвышение по лестницам, и сейчас Иеро мог оценить размеры сооружения по достоинству.

Почтенный Рэндольф выглядел отсюда размером с палец, следовательно, прикинул Иеро, до центра арены двести пятьдесят шагов. А в поперечнике так и все пятьсот. Очень величественное сооружение. Языческий храм, внезапно понял он. Понял — и ободрился. Старые боги сильны и могущественны, но лишь для тех, кому неведом Бог Истинный.

Он начал молиться, и молитвою укрепил свой дух до такой степени, что смог спокойно смотреть и на слизней, и на кархародонтов, и на все прочие порождения Множества Миров.

Краем глаза он видел, что и остальные черпают силы в молитвах. Рабби Блюменталь поклоняется тому же богу, что и он сам, Богу с Большой Буквы, хоть и на особый, присущий давидам, манер. А герцог и граф? К кому взывает темный мастер C'Видлер, лучше и не думать. Пока. Вернется в Явь, тогда и подумает. Быть может, этот эпизод все-таки сохранится в памяти?

Ой, вряд ли.

Что делали распорядители, можно было только догадываться. Они подходили к слизням, жестикулировали, но голоса сюда не долетали. Далеко.

Собственно не так уж и далеко. Какое упражнение подойдет лучше? Ухо волка? Но действуют ли законы Яви здесь, в Нави?

Действуют! Иеро напряг слух и смог разобрать слова почтенного Рэндольфа. К сожалению, языка, на котором говорил распорядитель, он не знал. Верно, язык слизней? Представлял он собою одни лишь гласные и был певуч и красив.

— Иииеееаааау аааеаю е?

— Еее! — ответил слизень. Голос его напоминал блеянье козленка.

— Оооа ыыыи э ю й? — несмотря на то, что язык, на котором говорил почтенный Рэндольф, был Иеро непонятен, по интонациям было ясно, что обращается человек к слизню почтительно, но с достоинством.

— Аа у!

Дальше Иеро слушать не стал — Ухо волка требовало сил, а их стоило поберечь до будущего сражения.

Искусству Раа в семинарии не учили. Считалось, что Раа отнимает слишком много времени, которое стоит потратить с большею пользой. Но сражаться на полях Раа и не возбранялось, если семинарист преуспевал в обязательных дисциплинах. «Раа есть иллюзия, — говорили наставники, — иллюзия равенства. В реальном мире никогда силы не бывают равными, никогда удары не наносятся поочередно, никогда не существует правил, которые нельзя было бы нарушить. Но в сражениях Раа есть и правда. Например, как и в жизни побеждает тот, кто не просто сильнее, а сильнее в нужном месте и в нужное время».

Битва Раа свершалась на поле из шестидесяти четырех клеток. Каждый из противников имел по шестнадцать бойцов — по восемь ратников и по восемь специалистов. Два огнеметателя, два заклинателя, два всадника, герой и король.

Критическим специалистом был король — его смерть означала поражение в битве. Сильнейшим был герой, который один стоил всех бойцов. Боец мог стать и героем, если достигнет Предела Раа, восьмой горизонтали поля Боя. Иеро обучил искусству Раа однокорытник, отдававший Раа каждую свободную склянку. Не одно сражение разыграли они долгими вечерами прошлой осени, и Иеро не всегда уходил побежденным. Но здесь, здесь ведь лучшие бойцы миров!

Ничего. Нет хуже страха, чем страх самого страха. Он будет биться изо всех сил, не позволяя отчаянию взять над собою верх еще до начала сражения.

Он исполнился покоя и уверенности, и чувство это, очевидно, передалось окружающим. Вот в чем смысл командной битвы. Трусость и мужество, спокойствие и паника способны передаваться остальным, и потому очень важно явить лучшие свои качества.

Тем более, если бок о бок сражается Мастер Тьмы. Перед ним дать слабину недопустимо совершенно.

Царившее молчание не нарушилось, и тогда, когда распорядители начали спускаться с возвышения на арену. Волна, безмолвная, но отчетливая, пробежала по арене, коснувшись сердца каждого бойца.

Распорядители возвращались неспешно, торжественно, подчиняясь ритуалу сотен веков.

Но стоило распорядителям присоединиться к своим отрядам, как тишина сменилась бурей. Шум, крик, возгласы, призывающие к битве! Кархародонт, встречая прислужника (не самому же гиганту идти посуху), так ударил хвостом по воде, что брызги окатили Иеро и его товарищей.

— Это он нарочно, — сказал, отряхиваясь, почтенный Рэндольф.

— Следовательно…

— Да. Нам, можно сказать, повезло — они наш первый противник.

— Отлично, — герцог в порыве сил хлопнул графа по спине. — Давно хотел сразиться с этими тварями. Это тебе не селявок на пшено таскать, милый граф.

— Я бы предпочел селявок, — ответил не менее бодро граф Н'Гобба.

Но рабби Блюменталь восторгов их не разделял.

— Не хвались, на рать едучи, — остудил он близнецов. — Эти бестии совсем не глупы. Почувствуют вкус крови — и только держись! Стоит кархародонтам победить хотя бы в одной схватке, как следующий бой они играют с удесятеренной энергией.

— Но сейчас-то крови они не вкусили, рабби. Так что…

Внезапно свод окрасился желтым, теплым светом. Внезапно для Иеро. Остальные же приняли изменение, как долгожданное.

— Веди же Рэндольф, нас скорее в бой, — пропел тенорком Темный Мастер.

— Веду — коротко ответил почтенный Рэндольф.

И повел. На полпути между местом построения и центральны возвышением оказался боевой сектор.

Пять площадок для боя. В аббатстве они были маленькими, пядь на пядь, самые большие — локоть на локоть. Тут они представляли собою квадраты в три шага сторона. Понятно, бойцы-то разные, маленькую площадку и не разглядишь.

— Не спеши, — шепнул ему рабби Блюменталь, подмигивая, — и, главное, не горбись!

— Что?

Но Блюменталь уже отошел к своей площадке.

Не спешить — понятно. Если кархародонты свирепеют от первой выигранной битвы, значит, в схватке Мира Иеро с Миром Кархародонтов Иеро должен продержаться, пока остальные мастера не закончат свои поединки. Избрать медленное, надежное построение. Тянуть время, изматывать противника.

Но что значит — не горбись? Не пригибайся к земле, вот что. Не обрекай себя на неудачу, Расправь плечи, распрямись, дай противнику понять, что имеет тот дело не с мальчиком, но мужем.

Иеро приосанился, прошел уверенным шагом вдоль своих деревянных бойцов, прикоснулся к каждому, чтобы почувствовать, наладить контакт между ними и собой.

Ему выпало сражаться на стороне Света. Он скосил глаза. На соседней с ним площадке ждал своего противника Мастер Тьмы, и ему выпало защищать дело Тьмы.

Напротив располагались прислужники кархародонтов. Иеро внимательно осмотрел своего противника. Ростом с Иеро, покрытый блестящей чешуей, тот представлял собою выше пояса копию человека, а ниже — рыбу с горизонтально направленным хвостом, и потому не ходил, а ползал, опираясь на руки. Получалось не очень ловко.

Словно с калекою биться.

Не спеши, не спеши. Как знать, быть может этот вид — уловка, не более. Ведь прислужник кархародонта — не более, чем манипулятор, а противостоит ему огромное чудовище, что плещется в бассейне или даже за его пределами.

— Мир надеется, что каждый исполнит свой долг — сказал напутственное слово почтенный Рэндольф.

Распорядитель-прислужник только рот раскрыл, а звука никакого не издал. Говорлив, как рыба.

Опять раздался удар гонга. Факел, что стоял с края площадки на стороне Иеро вспыхнул. Горит он ровно склянку — об этом рассказал почтенный Рэндольф. Сгорит раньше, чем окончится сражение — и он проиграет, пусть даже будет обладать полным преимуществом.

Потому тянуть-то время он потянет, но не дольше, чем горит его факел.

Иеро наклонился и двинул своего королевского бойца на два поля вперед. Лучший ход, начинающий схватку, говорил ему однокашник.

Факел Иеро погас и вспыхнул факел прислужника. Все честно, без обмана. прислужник подвинул своего королевского бойца на одну клетку вперед, что-то мне знакомое. Та-ак…

Опять загорелся факел Иеро. Уходя с площадки, прислужник хвостом задел пару собственных бойцов, и те покатились навстречу отряду Иеро.

Иеро хотел было поставить их на место, но поймал запрещающий взгляд почтенного Рэндольфа.

— Справедливости! — крикнул Рэндольф. — Требую справедливости!

От возвышения в центре арены слетела гигантская, в половину Иеро, стрекоза. Она зависла над площадкою, где началась схватка Иеро с кархародонтом.

— Аа! Оо у ееей ей ей — запел почтенный Рэндольф. Со своей стороны и распорядитель кархародонтов издал пищащие звуки, что-то вроде «йа-йа-йа!»

Стрекоза облетела площадку, повернула к возвышению.

— Это старый трюк, — разъяснил Рэндольф Иеро. — Он, — кивнув на прислужника кархародонтов, — нарочно свалил своих бойцов, чтобы ты потратил время и наш факел скорее сгорел. По правилам, он обязан восстановить порядок за свое время. Теперь он будет наказан.

Оба факела вдруг ушли вниз, под мраморные плиты арены. Спустя несколько мгновений они вернулись. Нет, не они, другие. Факел Иеро был новенький, полномерный, а прислужнику достался коротышка, вполовину от факела Иеро, да еще и горящий. Наказание. Теперь у противника вдвое меньше времени.

Прислужник поспешил восстановить порядок в рядах своих бойцов.

Иеро задумался. Как ответить? вдруг он услышал шепот прислужника:

— Милосердия прошу, святой отец! Милосердия! Меня убьют, если я допущу поражение!

Вот как! Оказывается, прислужник может говорить и знает римский язык! И еще он знает, что Иеро священник! Хорошо подготовил урок, нечего не скажешь.

Иеро понял — это просто уловка. Очередная уловка, и больше ничего. Разжалобить противника, попытаться отыграть потерянное время.

Ничего, мы тоже не простаки!

Он поставил героического бойца рядом с королевским и ответил:

— Милосердие Господа безгранично. Я согласен заключить мир, — и посмотрел на вспыхнувший факел прислужника.

Тот смотрел на огонь, мучительно раздумывая. Или ожидая приказа от партнера-кархародонта. Иеро почти видел мысли прислужника — обманул, обманул! Получить мир в самом начале схватки, когда времени вдвое меньше — невероятная удача, особенно против могучего бойца.

Одного прислужник не знал — что перед ним не могучий боец пер Кельвин, а зеленый Иеро, который второй-то ход знал, а вот что дальше даже и не думал.

— Благодарю, — наконец, вымолвил прислужник. Быть может, он и в самом деле был благодарен. Все-таки сейчас не съедят.

Опять прилетела стрекоза, сделала круг и унеслась к возвышению.

Что ж, начал неплохо. Не победил, но и не проиграл.

Почтенный Рэндольф подошел к Иеро и шепотом спросил:

— Как вам удалось?

— Вера двигает горы, — ответил Иеро.

Рэндольф посмотрел на Иеро другим взглядом — уважительным и оценивающим. Переоценивающим. Очевидно, вносил поправку на неожиданный мир в схватке Иеро с кархародонтом.

(Примечание автора: роман этот, разумеется, есть повествование о Мире Иеро. Но ничьи на втором ходу в истории шахмат встречалась и в нашем Мире, так, аналогично схватке Иеро — Кархародонт протекала партия мастеров Бульовчик (эло 2425) — Коник (2370), Белград, 1988 год 1.e4 e5. 2.d4 1/2-1/2)

Иеро же ощутил противную слабость в ногах. Отчего в ногах-то, сражался же головой?

Пронесло. Выкрутился. Но повторить трюк дважды вряд ли удастся.

Он посматривал на поля в отдалении. Всюду кипели страсти — распорядители взывали к справедливости, стрекозы сновали над сражающимися, и лишь сами мастера хранили невозмутимость.

Герцог окончил свою схватку и, довольный, утирал батистовым платком бисеринки пота с век. Победил!

Рабби Блюменталь, похоже, прислужника просто не видел. Двигал себе фигуры и двигал. Потом, удовлетворенный, отошел от площадки, а факел соперника вспыхнул ослепительно и погас. Смерть неприятельскому королю. Обычно до смерти старались не доводить, капитулировали ранее. Никакой разницы, поражение есть поражение, а все ж не так стыдно.

Граф же принял предложенный прислужником мир. Перехватив взгляд Рэндольфа, пожал плечами — так уж случилось. Прислужник радостно прошлепал к бассейну.

Темный Мастер теснил противника по всем направлениям. Бедный прислужник кархародонтов что-то пищал, но C'Видлер не обращал на него никакого внимания. Хищная улыбка его была сродни оскалу самого кархародонта, который время от времени поднимался из глубины бассейна.

Иеро отвернулся — смотреть на агонию прислужника не хотелось. Куда приятнее рассматривать саму Арену.

Стены ее, украшенные мозаикой, массивные внизу, вверху представляли собой переплетение арок, балконов и витражей, что придавало вид легкости и воздушности. Свет, проходя сквозь золотые витражи, наполнял пространство спокойным теплом.

А светила, изображенные на своде, двигались! Из-за предела свода выплыла вторая луна, много больше первой, и не желтая, а багрово-красная. Тревожная луна.

Великого мастерства зодчие строили Арену.

Небосвод зачаровывал. Смотреть да смотреть. Потом рассказать там, в Яви. Да забудется все, истает, словно роса утренняя.

Нужно потолковать с кем-нибудь. С Рэндольфом, с кем же еще, не с Темным же мастером. Потолковать и узнать, нет ли способа удержать в памяти Явь и Навь. Сейчас и здесь ему казалось, будто там, в Яви, Рэндольф смотрел на него особенно, другим взглядом. Знал о предстоящей встрече здесь? Значит, есть возможность удержать в себе происходящее в Нави?

Он оглянулся, пытаясь как можно глубже запечатлеть в памяти виденное — чудесный купол-твердь, витражи и арки, колонны, а больше всего — представителей Миров.

Наконец, и Темный Мастер добил несчастного прислужника. Тот пополз к бассейну ломанным, неуверенным путем. Подполз и прыгнул в воду.

Никто его не съел. По крайней мере, не съел на виду. А что случится в покоях — как знать. В конце концов, и герцог, и рабби ведь победили кархародонтов, отчего же он смотрит именно на противника Темного Мастера? Видно, подспудно дает о себе знать неприязнь к слугам Нечистого. Я-де беленький, а он черненький.

А разве не так и есть на самом деле?

— Итак, начало недурное, — сказал почтенный Рэндольф.

— Широко шагать — панталоны порвать можно, — скептический голос рабби был струей полуночного ветра в майском вишневом саду. — Посмотрим, на кого теперь выведет нас швейцарская кривая.

— Какая кривая? — спросил Темный Мастер C'Видлер.

— Царства Швей. Сказочной страны, где живут большие умельцы добираться до цели кружным путем. Пустое, мастер C'Видлер, стариковское пустословие. Мы отлично провели первый бой. Ваш маневр огнеметателями превосходен.

Темный Мастер зарделся.

— Я лишь повторил идею вашего знаменитого боя с мурленом, рабби Блюменталь.

Так, обмениваясь любезностями, они кружили по отведенному им сектору.

Наконец, где-то вдалеке завершился последний бой, о чем поведал очередной удар гонга. И тут же барьеры, разделявшие сектора, ушли вниз, исчезли в мраморном полу. Одновременно с этим золотистый свет опять стал розовым. Кому-то розовое, говорят, нравится, как цвет мира, Иеро же видел в нем не столь уж далекие кровь и огонь.

— Время дружеских встреч, — объявил почтенный Рэндольф.

— С кем? — что-то он слишком много вопросов задает. А как не спрашивать, если не знаешь?

— С нашими противниками, пер Иеро. Порой мне кажется, что это и есть наиболее ответственная часть Битвы Миров. Помните, никогда, ни при каких обстоятельствах вы не должны применять физическую силу. Вас могут оскорблять словесно — терпите или ругайтесь в ответ, или читайте проповеди, только не убивайте. Физическая ссора с противником переводит Мир на самую нижнюю ступень Лестницы Миров независимо от результата, показанного Миром.

— Я, собственно, и не собираюсь никого убивать, почтенный Рэндольф.

— Вот и славно. Тогда идите, посмотрите. Здесь есть на что посмотреть. Не уходите далеко, с непривычки бывает трудно вернуться вовремя.

— А когда это — вовремя?

— Через склянку, пер Иеро.

— Всего-то?

— Мы ведь в Нави.

— А… — понял Иеро. Время в Нави тянулось иначе, чем в Яви. Склянка могла длиться и день, и луну. И наоборот.

— Пер Иеро, не хотите с нами? Проведаем кое-кого, — позвали его герцог и граф.

Иеро принял предложение. Действительно, не с Темным же Мастером ему оставаться. А рабби Блюменталь уже тихонько ускользнул — к давидам Иных Миров, как шепнул ему почтенный Рэндольф.

— Хочу, — ответил он. Можно было бы сказать что-нибудь изысканно-куртуазное, но ему показалось, что куртуазностью и герцог и граф сыты по горло.

Они вышли из сектора и пошли по дорожке, выложенной желтым камнем.

— К кархародонтам, думаю, лучше и не соваться, — герцог был бодр и весел, граф тоже, и Иеро невольно поддался общему настроению. — С ними-то и в лучшие времена ухо востро держи, а уж сейчас…

Они прошли по ажурному мостику над бассейном.

В глубине воды виднелось темно-бурое пятно.

— Сожрали-таки, — с отвращением сказал герцог.

— Несчастные, — добавил граф. — Твоего, поди, сожрали-то.

Иеро вздрогнул. Значит, и в самом деле прислужнику грозила смерть. Хорошо, что он не настоящий мастер Раа. Тогда бы он встал перед мучительным выбором — побеждать, и тем обрекать невинное существо на смерть, или предлагать мир, подвергая свой родной Мир опасности спуститься на ступеньку другую по Лестнице Миров.

Они прошли дальше.

— Бельфлаи. Очень симпатичные существа, — герцог приглашающе вытянул руку, сюда, мол.

— Особенно Льга, — непонятно ухмыльнулся граф.

— Особенно Льга, — серьезно подтвердил герцог.

Они вошли в сектор бельфлаев.

Навстречу им выпорхнула бабочка. Нет, бабочка-человек. Еще раз нет. Крылатая дева.

— Привет вам, бескрылые! — голос ее звучал серебряным колокольчиком.

— Привет, жестокосердная, — ответил поклон герцог со всей учтивостью. Граф перещеголял его, выписав шляпою вензель необычайной сложности. Их, герцогов да графов с колыбели учат галантности. Нечего и пытаться угнаться за ними. Потому Иеро лишь слегка склонил голову.

И вообще! Нечего ему, служителю церкви, пялиться на порождение неизвестно кого.

Но глаз от крылатой девы оторвать было трудно.

Она лишь немногим уступала в росте Иеро, но сложением своим, хрупким и, в то же время, оставляющим ощущение исключительной гибкости и крепости, зачаровывала. Лицо же пленяло необычной, ангельскою красотой.

Наваждение. Морок. Искус.

— Мы давно с вами не встречались, герцог!

— Твой мир, Льга, слишком высок для нас. Пока доберешься, семь потов сойдет, а это так не эстетично. Лучше снизойди к нам, явись в облаке ладана, а мы уж постараемся, усеем твой путь розовыми лепестками.

— У вас столько роз не выросло.

— Выросло, выросло!

— Действительно, Льга, брат ввел розовую повинность. Каждый вассал обязан посадить у себя столько розовых кустов, сколько у него детей. А народ наш чадолюбив, и потому благоухание земель герцогства уже вошли в поговорку.

— Действительно? Нужно подумать. А ты кто, милый мальчик?

— Я? — на мгновение Иеро смутился. Назвали мальчиком, да еще милым. Захотелось ответить изысканно-остроумно, но ничего остроумного в голову не пришло. — Я обыкновенный человек.

— Замечательно! Так редко видишь обыкновенного человека, что поневоле это становится событием! Эй, Айше, Лиа, Инига! посмотрите, кто к нам пришел! Обыкновенный человек!

Из розового облачка, что висело над сектором бельфлаев. вылетели еще три крылатые девы.

— В самом деле, обыкновенный человек! Как удивительно! — защебетали они.

Веселятся. Ну и пусть себе веселятся. Какое ему, Иеро, дело до этих красоток.

— Обыкновенный человек, ваше сердце свободно?

— Сам не знаю, — чистосердечно ответил Иеро.

— Это неправильно. Знать, свободно ли сердце — это все, что вы знаете на Земле, это единственное, что вам и нужно знать.

— Я постараюсь узнать.

— Поздно, обыкновенный человек, поздно. Я беру ваше сердце себе, — крылатая дева, сказавшая эти слова, смотрела без тени улыбки. — Меня зовут Айше.

— Но с чем останусь я?

— С надеждой, обыкновенный человек. С надеждой и с мечтой.

— Это хороший обмен, — согласился Иеро.

— Это точно, — заверил его граф. — А мне ни надежды, ни мечты?

— Тебе? — крылатые девы засмеялись. — Тебе мечты мало. Ты слишком земной даже здесь, в Нави.

— Я такой, — видно было, что граф одновременно и печален, и радостен. Чему печалиться-то? Иеро взглянул на Айше, и понял — чему. Оно, конечно, морок, но морок, за который не жалко и сердце отдать.

— Вы постарайтесь подняться повыше, — сказала одна из крылатых дев. — А то далеко сниться. Пока дойдешь до вашего мира, уже и просыпаться пора.

— Мы постараемся. Верно, брат?

Герцог оторвал взор от Льги.

— Я буду биться изо всех сил.

— А ты? — спросила Иеро Айше.

— Мне придется биться сверх своих сил, — чистосердечно признался Иеро.

— Простой человек, тебе придется это сделать — свистящий, невыразительный голос произнес откуда-то сзади. — Но только этого мало.

Иеро оглянулся.

Насколько привлекал вид бельфлаев, настолько отталкивала внешность этой монструозии. Более всего она походила на паука, но паука чудовищного. Ему, пауку, не мух подавай, а бельфлаев. Или людей.

— Мы вас не ждали, — голос Льги превратился в холодную, ледяную спицу. Попади такая спица в сердце — и оно бы, глядишь, остановилось. По счастью, метила Льга не в Иеро, а в паука.

— Нежданный гость — что собаке кость, моя дорогая Льга, — паук откинулся на задние лапы. Брюшко его, покрытое крупными толстыми волосками, вызывало омерзение. Головогрудь, одетая в хитиновым панцирь, казалась непроницаемой не то, что для шпажонки — и метатель едва ли пробьет. Впрочем, пробьет.

Поперек паука проходила алая лента. Видно, форма. Каждый мир, насколько мог судить Иеро, одевался на свой лад, даже те, кто в одежде не нуждались вовсе. Они, люди, с головы до ног в шелках и бархате, Бельфлаи в полупрозрачные одеяния с искорками-блестками, даже прислужники кархародонтов щеголяли в золотистых шапочках. Тогда, во время схватки, Иеро не то, чтобы не видел этого, просто не обращал внимания. Здесь, в Нави, внимание — половина зрения. Смотрит-то он ментальными глазами.

— Почему мало? — стараясь побороть отвращение, спросил Иеро.

— Потому, простой человек, что следующая схватка будет между нами. Твоим миром и моим.

Фу! Сражаться с этой тварью? Даже и ментально, все равно никакого душевного подъема Иеро не ощутил. Тем не менее ответил бодро:

— Отчего ж и не схватиться?

Паук затрясся от хриплого хохота:

— Вот и мы думаем также. Приятно, знаешь ли, встретить полное единство. Не даром в моем мире обе наши расы живут душа в душу.

— И хорошо живут? — граф тоже решил, что худой мир лучше доброй ссоры.

— Не жалуются. Рабы потому и рабы, что ищут рабской доли.

— Это о каких рабах вы говорите? — Иеро не понравился тон паука.

— Это я о волке, — ответил паук.

— Волке? У вас рабы — волки?

— Шутка. Просто шутка. Наверное, не смешная, — паук всеми глазами всматривался в Иеро, словно увидел в нем что-то особенное. Необычайно лакомый кусок? Нет, скорее, осу. Думаешь ею пообедать, да и падешь, ужаленный, замертво.

— Простите. Я вынужден удалиться, — Паук убежал, проворно перебирая лапами, что производило впечатление странной грациозности.

— Если бы пауки были способны бояться, я бы сказала, что он вас испугался, обыкновенный человек, — Айше по-другому посмотрела на Иеро. Не насмешливо, внимательно с любопытством.

— А что, они не способны?

— Теперь и не знаю. В любом случае, противник у вас серьезный. Еще и потому, что им нужен ваш мир.

— Наш мир? Зачем?

— Они, пауки, господствующая раса своего мира. А люди для них — еда и рабы. Не знаю, что первое, что второе.

— Еда? — но Иеро, переспрашивая, знал, что Айше говорит правду.

— Да. Таков их Мир. Но не идти вперед — значит отстать. Им нужно завоевывать новые Миры, с новою пищей и новыми рабами. И ваш Мир подходит для этого, как никакой.

Слова Айше подействовали на Иеро отрезвляюще. Он сюда, в Навь, не морокам придаваться попал. А сражаться за свой Мир. Похоже, то же подумали и остальные.

— Как ни жаль с вами расставаться, а новость такова, что мы должны ее срочно обсудить, — герцог опять очень изящно поклонился. — Я постараюсь пробиться в ваш Мир.

— С розами?

— С розами, жестокосердная Льга.

Они поспешили в свой сектор.

— Пуки, что ж… пауки сильны. Но и их можно победить.

— Они выше нас на Лестнице Миров?

— Почти все, пер Иеро, выше нас по лестнице миров. Но лестница эта не прямая. А витая, винтовая, и они пока на другой стороне спирали. Но проигрывать им все же не стоит, — ответил герцог.

— Но, брат герцог, не кажется ли тебе, что бельфлаи куда более озабоченные собственной участью, а не нашей? — граф Н'Гобба всем своим видом показывал, что торопиться не нужно, впереди у них столько времени, сколько потребуется.

Потребуется для чего?

Иеро не знал.

— Одно другому не мешает. Пауки, брат граф, любому Миру не подарок.

— Да кто из нас подарок? Даже и бельфлаи.

— Чем тебе бельфлаи не угодили?

— Ничем. Готов признать, что они очень милые создания. Только я слишком мало знаю о них, чтобы распахнуть перед ними двери нашего Мира, брат герцог.

— Никто и не распахивает. Да и не стучатся они в эту дверь.

— Придут к ним пауки, так постучат.

Слушая разговор братьев, Иеро заметил, что у графа все время проскальзывают ноты неприятия бельфлаев. Почему? Что-то личное? Он представил бельфлаев в своем Мире там, в Яви. Кому они могут помешать?

— Успокойся, брат граф, — они медленно шли по мостику над бассейном кархародонтов, а на его середине и вовсе остановились. Не в бассейне, а в море-окияне — как бы выглядели эти чудища. Иеро вынужден был признать, что по-своему прекрасны. — Успокойся и подумай о другом.

— Повинуюсь, брат герцог. О чем повелишь думать?

— Ты не шути, дело-то серьезное. Паук, похоже, хотел спровоцировать ссору.

— Допустим.

— Его разговоры о расе рабов, да и само появление у бельфлаев…

— Я же сказал — допустим, они хотели спровоцировать ссору. Ну, поругались бы, не впервой. Не съели ж бы они нас здесь, на Арене.

— Так почему ссоры не получилось? Почему паук пошел на попятный? Даже не пошел, а побежал?

Граф задумался. Иеро тоже.

— Что-то он узнал, — наконец, ответил граф.

— Это-то я и сам понял. Меня интересует, что именно он узнал?

— Например, что нашему перу Иеро благоволит Айше.

Иеро почувствовал, что уши и лицо у него стали пунцовыми.

— Вы… Вы, граф Н'Гобба, читаете, что благоволит?

— Несомненно, пер Иеро, несомненно. Будет являться во сне и все такое… Во всяком случае, надейтесь…

— Но какое значение это имеет для паука? Нет, скорее, он увидел нечто иное.

— Но что иное он мог видеть, брат герцог? Там были мы и бельфлаи, больше ничего.

— Значит, брат граф, он увидел нечто в бельфлаях. Или в нас.

— Хорошо бы. Но делать поспешные выводы не стоит. Вдруг он просто съел что-нибудь несвежее?

Они заторопились, видя, как призывно машет рукой распорядитель, почтенный Рэндольф.

— Следующая схватка с пауками! — встретил он их новостью.

— Знаем, — ответил герцог Н'Гобба. — Встретили уже одного. Ничего не поделаешь, такое наше счастье.

— Пауки перед нами бились с дилроками, и победили в четырех схватках из пяти. Похоже, они настроены очень, очень свирепо.

— А когда они были настроены иначе? Мирные, добросердечные пауки — это диво, до сих пор во множественных Мирах невиданное. По крайней мере, от них не ждешь протянутой пальмовой ветви, не надеешься на Мир. И потому — выкладываешься до конца, — герцог Н'Гобба не выглядел особенно озабоченным.

Другое дело Иеро. У него только начало — и вот он, конец. Выкладывать-то особенно нечего. Что противопоставишь мастеру Раа, обуреваемому жаждой крови? Проповедь?

— Ничего. Объединенными усилиями справимся и с пауками, — темный мастер смотрел на Иеро приветливо. Проку-то в приветливости, если там, в Яви, нет врага злее?

— Непременно справимся, мастер C'Видлер. Дружно не грузно, а врозь всюду гузно, — блеснул он пословицей с восточного берега серединного моря.

Темный мастер подмигнул. Просто друг-приятель. Чтобы не оказаться невежей, Иеро отвесил легкий полупоклон. Даже четвертьпоклон.

Похоже, становится традицией то, что рабби Блюменталь приходит последним.

— Как отдохнули? Увидели друзей? А врагов?

— И тех, и других, рабби, — почтительно ответил герцог. — Мы зашли к бельфлаям, а затем туда же пожаловал паук.

— Кто?

— Паук, рабби Блюменталь.

— Я понимаю, что не соловей. Какой именно паук? Как его зовут?

— Ну, этого я не скажу. По мне все пауки одинаковы.

— Вы еще молоды, герцог. Но запомните — врага нужно знать в лицо! Даже если это и не лицо, а головогрудь.

— У него была алая лента, — вспомнил Иеро.

— А, так это Серый Смертоносец Заф. Ваш противник, герцог. Обожает жертвовать бойца королевского заклинателя. Мой совет — не принимайте жертвы.

— Я никогда не принимаю жертв, рабби. За исключением тех случаев, когда удержаться невозможно.

Рабби взял Иеро под локоток.

— Давайте посекретничаем, пер Иеро.

Они опять отошли в уголок — хотя никаких уголков тут не было. Фигура речи. Место для сокровенной беседы.

— Признаться, ваш противник еще сильнее, чем Смертоносец Заф.

— Что ж делать, — вздохнул Иеро.

— Не смиряться! Он — кстати, это она, Черная Вдова Аклин, — изумительно действует в привычных, классических схватках. В этом ее сила, в этом ее и слабость. Я долго следил за мастерами Мира Пауков, и знаю, что говорю. Она непременно начнет схватку королевским бойцом. Отличное начало, я и сам его люблю. Но ты, Иеро (рабби как-то естественно опустил обращение «пер», но Иеро это нисколько не задело) — ты отвечай не так, как рекомендуют корифеи Раа. Не двигай ни королевского бойца, ни бойца героя, даже бойца героического заклинателя не трогай.

— А… А что же делать?

— Вводи в бой бойца королевского огнеметателя!

— Но…

— Знаю, знаю, это неправильная завязка боя. Но против Черной вдовы именно то, что нужно. Пауки сражаются, опираясь на инстинкт, и в их видовой памяти может не оказаться прецедента — сражения против безрассудного бойца героического факельщика. Это твой шанс.

— Я попытаюсь…

— Не пытайся. Делай. Вдова, скорее всего, ответит следующим образом… — и далее рабби Блюменталь изложил перед Иеро весь план будущего сражения.

Интересный план. Иеро стал входить во вкус. Надо будет там, в Яви, подзаняться всерьез, изучить манускрипты Тейница, организовать в поселении бойцовскую школу.

Иеро знал, что идея эта, как и большинство рождавшихся в Нави идей, в Яви рассеется бесследно. Не до Раа в поселении Но-Ом. совсем не до Раа. Вот разве позже, когда наладится нормальная жизнь.

Иеро повторил для рабби рисунок схватки.

— Правильно, правильно. И еще — старайся не смотреть на Черную Вдову. Ментальные силы здесь, в Нави, действуют иначе, но и видом своим пауки стараются подчинить себе волю жертвы. А человеческая натура такова, что страх даже перед крошечными паучками нашего Мира у людей в крови.

— Рабби, а правда, что в Мире Пауков люди на положении рабов… и мясного скота?

— Не только в Мире пауков, пер Иеро (ага, опять «пер»). Но, к счастью, даже в Мире Пауков не все люди рабы. Рабство для многих — болезненная сладость.

— Разве такое бывает?

Блюменталь вздохнул.

— Бывает, и слишком часто бывает. Не всякому достает сил отвечать за собственную судьбу. Мечтают не о свободе — о сытости.

— Но ведь их можно освободить!

— Убери у раба хозяина, и он тут же пойдет искать себе другого. Или сотворит хозяина из такого же раба. Рабство — оно внутри человека, не снаружи.

Иеро отошел в задумчивости.

В Союзе Аббатств рабство считалось позорной страницей истории, победу сильного над слабым. Слова рабби заставляли по новому взглянуть на проблему. Ведь если рабство внутри человека, то всегда возможно возвращение раба. Совсем не обязательно ярмо на шее. Достаточно ярма в душе.

Размышления прервал удар гонга. Распорядители вновь заторопились к судейскому возвышению в центре.

— Интересно, — обратился он к остальным, — если известно, что бы сражаемся против пауков, почему бы не начать битву сразу?

— Традиции. пер Иеро, традиции, — граф Н'Гобба, похоже, был из тех бойцов, которые сохраняли хладнокровие в любых обстоятельствах. Сейчас он ходил с видом несколько скучающим, время от времени позевывая, изящно прикрывая рот рукой в перчатке. — Считается, что противник неизвестен до той поры пока он не объявлен.

— Откуда же мы знаем о пауках?

— От самих пауков, разумеется. А те… Здесь плетется многовековая сложная сеть интриг, а кому, как не паукам, разбираться в хитросплетениях сетей? Но можно сказать и иначе — математические формулы позволяют вычислить соперника, исходя прежде всего из результатов поединка и ступени, которую занимают противоборствующие стороны. Наука справедливости.

Иеро хотел порасспросить про слизней, но почувствовал, что сейчас не место. И не время.

Тогда он еще раз повторил про себя план Блюменталя. Сначала так, потом вот так, а после будет так и так…

Вернувшийся Рэндольф выглядел, словно в одиночку провел все пять схваток — посеревшим, похудевшим, постаревшим.

— Пауки, — сказал он — Пора, на выход.

Они и вышли — браво и молодцевато. Нам нет преград ни в море, ни на суше. Победили кархародонтов, одолеем пауков. Какие-то обрывки древних боевых песен вертелись у Иеро в голове, песен, которых он никогда не знал, да и не узнает, поскольку дальше одной фразы они не звучали.

На пауков он глядел краем глаза, и то краем самым далеким. Все внимание сосредоточил на поле боя.

Но не затыкать же уши? А паук-супротивник шипел, вздыхал, трещал суставами, потирая лапку о лапку. Да и пах… очень своеобразно.

Мохнатая лапа двинула королевского бойца на два шага вперед. Посмотрим, насколько прав рабби Блюменталь. Он, чувствуя, как вспыхнул факел за его спиной, не торопясь, напустив на себя всю имевшуюся в распоряжении уверенность (намного и призанял, сколько ее было, уверенности, на самом донышке) — двинул вперед бойца королевского факельщика.

Черная вдова даже шипеть стала иначе. И пахнуть.

Она быстро двинула вперед на два шага героического бойца. Иеро ответил шагом своего. Вдова поставила в ряд третьего, бойца королевского заклинателя. Пока дело шло так, как и предвидел рабби Блюменталь.

Он не смотрел на супротивника, опасаясь, что тот, вернее, та прочтет в глазах Иеро его мысли.

Ничего, двадцатый съезд — свинья не съест. Поговорка седой древности, с годами утратившая смысл, но неизменно действующая ободряюще.

Шаг вперед. Шаг назад. Шаг в сторону. Он маневрировал всадникам, следуя плану Блюменталя.

Но вдруг паук сделал иной выпад, не предусмотренный планом.

Что ж, рано или поздно подобное должно было случиться. Рабби предупреждал, что план не догма, держаться слепо за него не стоит. Хорошо, и то, что поредели ряды бойцов поровну — сколько пало у него, столько же и у паука. Прояснилось на поле сражения.

Но паук-то мастер Раа. Ему и оставшихся сил довольно, чтобы прорваться к королю Иеро. Прорваться и убить. Поле Раа заволокло туманом, сквозь который проступало другое поле — бескрайнее, поросшее высокой травою, пахшее и горько и сладко одновременно. И в бескрайнем поле видел он бескрайнее войско всадников, что неслись на него верхом на диковинных животных. Кони, пришла догадка, вот какие они, кони! Кони скакали быстро, но еще быстрее выпускали стрелы всадники, и было стрел так много, что они заслоняли солнце. Все ближе и ближе всадники, вот уже видны их узкие раскосые глаза, желтые лица. Убрав луки, они обнажили кривые сверкающие мечи, и блеск их ослеплял! «Раа! Раа!» — кричали они. Крик этот означал «Смерть королю!».

Страшно?

Но Иеро не оглядывался — знал, что позади него тоже войско. Христово войско. Главное — не дрогнуть, не побежать.

Наваждение рассеялось. Никак, паучьи чары? Позвать почтенного Рэндольфа, пусть требует справедливости?

Но отчего-то показалось, что паук этого и ждет. Докажет, что нет вины его в том, что Иеро мерещатся напасти. И тогда от факела останется разве головешка.

Он разозлился не на паука — на себя. Блюменталь помог, но не будет же он сражаться вместо Иеро, думать вместо Иеро, жить вместо Иеро! Ничего не потеряно, напротив, главное, действительно, не дрогнуть. Чего это он пасует перед пауком. Он же не муха. Он… Он шмель! Мохнатый шмель!

Странно, но Иеро сразу стало легче. Он и в самом деле почувствовал себя большим шмелем, которому все пауки Мира не больше, чем досадная помеха.

Он посмотрел на поле боя внимательно, чувствуя каждую его пядь, ощущая каждого бойца.

Сеча? Будет вам сеча!

Паук бросал своих бойцов вперед, безжалостно, смело, не считаясь с потерями он пытался смять, порвать ряды Иеро. Но Иеро отвечал выпадом на выпад, ударом на удар. В огне битвы гибли огнеметатели и всадники, заклинатели и герои, а уж бойцы — немеряно.

Когда пыл битвы рассеялся, на поле остались только короли. Король королю глаз не выклюет, таков закон Раа. Оба факела погасли одновременно. Принудительный Мир вследствие обоюдного истощения сил.

Паук шипел особенно мерзко, но Иеро и тут удержался, не посмотрел на него.

Незачем. Еще не время. Придет срок, и, как знать, какой будет следующая схватка, ментальная или рукопашная.

Он пошел в свой сектор — и только тут почувствовал, как устал. Его шатало, он еле стоял на ногах, казалось, еще шаг — и он упадет.

Выходит, ментальная битва стоит рукопашной.

Нельзя ль ускользнуть назад, в покои? Он оглянулся, нет ли поблизости Рэндольфа. Но распорядитель был занят у места сражения Темного Мастера C'Видлера. Он и распорядитель-паук попеременно взывали к стрекозе, которая кружила над ними.

Иеро повело в сторону, и, чтобы не упасть, он опустился на одно колено. Ого! Или это все-таки действуют, пусть и запоздало, паучьи чары?

Нет, вряд ли. Во всяком случае, Иеро не чувствовал внешних сил. Просто усталость. Ничего даром не дается, не дался и принудительный Мир.

А все-таки здорово, что удалось избежать поражения. Хоть немного, а помог Миру удержаться на своей ступени.

Над полем боя уже кружилась не одна стрекоза — три, что-то там происходит необычное. Но подойти просто не было сил. К тому же он не знал, допустимо ли находиться у площадки кому-нибудь, кроме распорядителя.

Похоже, нельзя. Герцог, утирая пот со лба, подошел и присел, подвернул под себя ноги особым манером.

— Едва уцелел, — сообщил он Иеро с довольным видом. — Удалось построить крепость и в ней отсидеться.

— Мир?

— Мир. А у вас, пер Иеро?

— Тоже Мир — вследствие истощения сил.

— Ну да. Пауки — вояки отчаянные. Выстоять — уже хорошо.

— Вы не знаете, что это происходит у площадки мастера C'Видлера (Иеро опустил слово «Темный», как знать, быть может герцог и граф отнюдь не противники Нечистого. Нужно бы выяснить)?

— Похоже, что-то из ряда вон. Кружат и кружат. Первый раз такое вижу.

Стрекоз уже было с полдюжины.

— Быть может, пройдем в покои? — герцог тоже шатался от усталости.

— Хочется посмотреть, чем кончится.

— Оттуда видно будет куда лучше, — уверил герцог.

С трудом Иеро поднялся.

Огромные двери были раскрыты. И хорошо. Он бы не мог открыть самую маленькую калиточку.

— Сюда, пер Иеро, — повел его в боковую комнату герцог. — Садитесь, здесь удобно. покой замечательный. И в стене пять окон, не больших, не маленьких, круглых, похоже, толстого стекла. Окна обрамлены были медными кольцами. Удивительно, но все они выходили как раз на площадь сражений, хотя та была в другой стороне, причем каждое окно на отдельную площадь. И видно было — словно в пяти шагах стоишь. Магия Межмирья.

Но Иеро прежде интересовало, куда бы присесть. Переход сюда исчерпал последние силы.

— Вам здесь будет лучше, чем на мраморе, пер Иеро, — герцог подвел его к удобному большому сидению, что тянулось вдоль стены. — Это называется диван. Место сбора мастеров, здесь положено обмениваться мудростью и принимать важные решения, — пояснял герцог. — Традиция. Когда-то, наверное, так и было.

Иеро попробовал рукою, затем сел. Поразительно удобно И сидеть можно, и лежать. Куда удобнее, чем на твердом мраморном полу. Мягко, покойно. Но не стоит, он еще не умирающий от ран ветеран.

— Когда-то? — сказал Иеро, лишь бы не молчать.

— Прежде миров было куда меньше, чем сейчас, и поединки длились дольше. День, а то и два. Тогда в перерывах мастера обсуждали поединки, прикидывали, как нужно биться завтра. Теперь же и прикидывать нечего, сражения короткие, но яростные, — он подошел к окну, из которого видна была площадка боя Темного Мастера, вгляделся.

— Да, слыхать слыхивал, а видеть прежде не видывал. Двойная смерть.

Иеро пригляделся. Да, погибли оба короля. Но такого не могло случиться! Разве что… В пылу схватки кто-то проглядел первую смерть, и король стал вурдалаком!

И тут супротивник мог потребовать осиновый кол и победить — но лишь до той поры, пока жив собственный король.

А здесь — упущение!

— Вурдалак-то у мастера C'Видлера! — в раздумье протянул герцог.

— Что с того?

— Паук, видно, пытается доказать, что мастер C'Видлер наслал на него чары, вот он и не заметил вурдалака.

— Это возможно, герцог Н'Гобба?

— Доказать-то? Не знаю.

— Нет, навести чары на паука?

— Мне трудно судить, пер Иеро. Ментальным способом — нет, над Ареной царит статис-поле. А вот иным путем — акустическим, оптическим или еще каким… Во всяком случае, сил это требует неимоверных.

Иеро похолодел. Получается, мастера Тьмы владеют необычайными способами воздействия на сознание!

Герцог подошел к другому окошку, где граф Н'Гобба сражался против превосходящих сил паука.

— Эх, брат, слишком ты молод. Горяч, — пробормотал герцог.

Иеро из вежливости промолчал, но герцогу требовалось нечто более весомое, чем молчание.

— Ну что же он… Ну куда же он… — на него было жалко смотреть. Каждый выпад паука, казалось, бил прямо в герцога — в живот, грудь, лицо.

— Я буду молиться, — сказал Иеро, и отвернулся, не в силах выносить мучения мастера.

Молился он недолго, но жарко. Благодарность — одна из черт, отличающая человека веры от слуги Нечистого. Ему было за что благодарить. Не только за спасение в схватке с пауком. Скорее, за то, что он вообще оказался здесь, в Межмирье.

— Вот это да! — возглас герцога совпал с последним «аминь». — Воистину, ваша молитва, пер Иеро, дорогого стоит!

Иеро вгляделся в окно. Граф, на первый взгляд, был разгромлен — у него, помимо короля, оставался только герой и боец, а у противника — целая орда. Чему же радуется герцог?

Постепенно он понял: герой графа отрезал путь королю паука. Он грозил ему смертью, грозил непрерывно. Победить герой не мог, не хватало поддержки, но и паук был обречен постоянно уворачиваться королем от ударов героя. Десять раз увернулся, двадцать. Там и уворачиваться-то собственно негде — вперед, назад, вправо — и вот стрекоза сделала круг над полем сражения и потушила факелы.

Мир. Снова Мир.

Герцог сиял. Действительно, светлейший — так, кажется, обращаются к нем в далеких королевствах. Ничего, республика Метс без герцогов жила, живет, и будет жить. Хотя с виду это очень симпатичные люди, но кто знает, каковы они в Яви?

И граф тащился из последних сил. Герцог, извинившись, покинул покои, поспешил встречать. Правильно.

Пользуясь случаем, Иеро прилег и закрыл глаза. Сон во сне, надо же. Но если нет сил? Он только досчитает до пяти и откроет глаза. Лучше до двадцати пяти.

Но он сбился со счета на первом десятке. Попал в какой-то туман, густой, непроглядный, перед глазами белесое ничто — и больше ничего. Ноги не чувствовали земли, лицо — ветра. Издалека доносились возгласы — кто-то звал его, то тревожно, то строго, то ласково, то с каким-то затаенным страхом.

Из тумана уходить не хотелось, он убаюкивал, ласкал, звал остаться. Здесь хорошо, здесь безопасно… Безопасно? Он что, бежит с поля боя? Ни за что!

Иеро встряхнулся — и почувствовал: кто-то настойчиво тянет его за руку.

Граф Н'Гобба, а вовсе не «кто-то».

— Пер Иеро! Пер Иеро, не время! Нас зовут на выход!

— Иду, — и он встал. На удивление, ноги держали.

— Что, новая схватка?

— Нет. Будут зачитывать Приговор.

Он не стал спрашивать — кому приговор, чей приговор, за что приговор. Сейчас узнает сам.

Они вышли на построение, ведомые Блюменталем, распорядитель почтенный Рэндольф отсутствовал. Похоже, Блюменталь тоже окончил поединок. Вид у старика был бодрый, но за бодростью проглядывало утомление. Тяжело дается битва с пауками.

— Рэндольф поставил жизнь во имя справедливости, — прошептал герцог.

— Простите, я не совсем понимаю.

— Если вердикт суда будет в пользу пауков, они смогут взять нашего распорядителя в свой Мир.

— Вердикт?

— Да. Обе стороны, мы и пауки воззвали к Высшей Справедливости.

Пауки утверждают, что Темный Мастер очаровал паука. Мы же — что паук сам себя очаровал.

Отряды стояли друг напротив друга. Пауки и люди. Тут уже Иеро взгляда не отводил. Смотрите во все свои глаза. Их в у вас, пауков, много.

Он старался не поддаваться накатившему чувству омерзения. Как знать, может, и он для пауков не подарочек. Нет, они же в своем мире не только правят людьми, а еще и едят их.

А Высшая Справедливость, это кто? Неужели суд слизней? Интересно, если виновной стороной будут признаны пауки, нам что, их распорядителя тащить с собой в свой Мир? Спасибо, не надо. Хотя, Темный Мастер, верно, не откажется. Выведет новых спайдермутов.

Темный мастер и его соперник по-прежнему стояли на площадке Раа. Факелы горели странно — то вспыхнут ярим пурпурным цветом, то угаснут. Бьется сердце схватки, бьется — и боится остановиться.

Только сейчас Иеро понял, какова цена победы — или поражения. Раз уж почтенный Рэндольф рискует своей жизнью, она высока, чрезвычайно высока.

Возможно тот, кто убил — или довел до самоубийства — пера Кельвина, сделал это именно из-за Битвы Миров? Там, где Иеро чудом, именно чудом достигал мира, пер Кельвин, вполне вероятно, выигрывал бы схватку за схваткой. А ведь он, Иеро, обязан был потерпеть поражение. Может, еще и потерпит.

Но… Но в Битве миров Темные Мастера и Иеро оказались по одну сторону, ergo, они неповинны в смерти пера Кельвина!

Получается, в Яви у них есть иной, неизвестный противник, противник, который хочет, чтобы его Мир, Мир Иеро, опустился бы на самые нижние ступеньки Лестницы Миров.

Иеро понял, что вывод, сделанный им, исключительно важен, но как сохранить его в памяти?

А все же попробовать стоит. Голова хороша, а две вдвойне. Попозже. Если повезет.

От возвышения отделилось новое, прежде не виденное Иеро существо. Темное облачко. Оно плыло над Ареною, плыло невысоко, и по мере его приближения на душе становилось все пакостнее. Вроде бы и невелика напасть, а отчего-то жутко.

— Дыхание дракона, — прошептал герцог.

Облако наползло на площадку, укутало ее непроницаемой пеленой.

Все — и люди, и пауки, неотрывно смотрели на всепоглощающую тьму. Похоже, это и есть воплощение высшей справедливости — дыхание дракона.

Облако выпустило щупальце, толстое, неровное. Оно протянулось к почтенному Рэндольфу. Неужели?

Но нет, щупальце втянулось назад. Потом таким же манером поплыло к распорядителю пауков — огромному ткачу-крестовику.

И опять ушло назад.

Кошки-мышки. Игра на чувствах. Или же опять ритуал, традиция?

Иеро угнетало собственное бессилие. А что делать? Облако и правильным мечом не разрубишь, пустое, а уж тем оружием, что у него сейчас… Да и не даст облако себя рубить. Как-нибудь, да усмирит непокорного. Спалит. Съест. Унесет в неведомые края.

Облако вдруг стало менять форму — из пухлой тучки превратилось в усатую рыбу с толстой головой, массивным туловищем и удлиненным хвостом.

Превратилось — и спиралью понеслось ввысь, где и исчезло бесследно.

Все вздохнули с облегчением, и люди, и пауки.

— Объявлен принудительный Мир, оба короля признаны вурдалаками, — объяснил вернувшийся к соратникам Рэндольф. Он казался спокойным, но казался плохо, неубедительно. Пальцы на руках — и те дрожали.

— Значит, у нас был необыкновенно мирный поединок, — рабби Блюменталь решил отвлечь внимание от распорядителя, дать тому передышку.

— Как, и вы, рабби?

— И я, герцог. Спрятал короля в норку. Выйти он не может, а других фигур нет. Вот и получился Мир…

— Очень, очень мирная встреча, — Рэндольф усмехнулся. Получилось не очень здорово, но все-таки получилось. Уверенность потихоньку возвращалась к распорядителю. — Дружба народов и все такое…

— Время петь и веселиться под ракитовым кустом, — граф Н'Гобба прочистил горло, будто и в самом деле собирался петь.

— Тогда — под ракитовый куст, — распорядитель пошел прочь с Арены.

Остальные потянулись за ним.

На остальных секторах арены еще продолжались поединки. Действительно, время здесь, в Нави, штука сложная. Да и в Яви, пожалуй, тоже.

Вдруг издалека послышался вой. Волки, что ли? Иеро не видел волков на Арене, так он многого еще не видел. Да почти ничего не видел. Лорса ведут на свадьбу не пиво пить, а воду возить.

— Песнь победителей, — пробормотал Темный Мастер. Скажи это рабби, или кто-нибудь из братьев, Иеро непременно бы сунулся с расспросами — что за победители, да отчего это они поют на такой жуткий манер, но являть свое невежество перед Темным Мастером не хотелось.

Они прошли через ворота в покои, устремились в Зал С Окнами.

— Вы верите, что это помещение действительно не прослушивается? — спросил Темный Мастер у Рэндольфа, когда они все расселись на диване.

— Не прослушивается, не проглядывается, не простукивается. Только проветривается. Кто может понять логику Устроителей? — Рэндольф подошел к стене и открыл потаенную дверцу. Заглянул в нее и мгновение спустя вернулся, катя перед собою столик на колесах, уставленный яствами. — Навь-то она Навь, а подкрепиться не мешает.

Иеро почувствовал, что, действительно, голоден, но удержался от того, чтобы первым схватить что-нибудь аппетитное.

И ошибся — все налетели на еду быстрее, нежели рыбы-челюсти на свалившегося в пруд кролика. Только рабби Блюменталь, пробормотав что-то о происхождении еды, ограничился виноградною кистью, остальные же сметали окорока и балыки, сыр и маслины, жареных куропаток и живых устриц. Столик-то маленький, и Рэндольф дважды отвозил его за потаенную дверцу, тут же возвращаясь обогащенный новыми кушаньями — будто за дверью стояло несколько проворнейших слуг, мгновенно переменявших блюда.

— А вы, пер Иеро? Подкрепляйтесь, подкрепляйтесь! — Темный Мастер протянул ему вазочку черной зернистой массы. — Рекомендую, соратник. Восстанавливает силы самым наилучшим образом.

Пришлось взять. Отказ был бы слишком демонстративен, а Иеро не любил показных жестов, показных слов, показных чувств. Еда есть еда.

Вкус непривычный, но Иеро понравилось. Но от второй вазочки он воздержался. Будем ждать обещанного восстановления сил. Не для ублажения плоти а токмо во исполнение предначертанных свершений.

Во исполнении можно было и пресной лепешкой обойтись, признался он себе. И обойдется — там, в Яви. Три дня на воде и пресных лепешках. Что толку от решений — в Яви забудется.

Но в Яви он и не чревоугодничает.

Опять стало клонить в сон — уж очень сытной оказалось кушанье. Но почтенный Рэндольф опять сходил на таинственную кухню и вернулся с кувшином, доверху наполненным горячим отваром листьев Ки.

То, что нужно. Даже рабби Блюменталь выпил полную чашу.

— Замечательно, — сказал он. — Не пожалели заварки.

Теперь Иеро чувствовал, что готов к новым сражениям.

— Будем держать совет, — непонятно, спросил почтенный Рэндольф, или заявил.

— За хвост и покрепче, — пробормотал Темный Мастер, но Рэндольф продолжил, словно и не слышал:

— Кто наш последний супротивник, еще точно не ясно. Ясно другое — будет он посильнее предыдущих. Но, похоже, на своей ступени мы останемся в любом случае. Вопрос в том, насколько нам выгодно идти вверх?

— Все выше, и выше, и выше, — продолжал тихонько бормотать Темный Мастер.

— Мы, королевство Ган, как и весь Черный континент, не стремится проникать в чужие миры. Нам своего достаточно на ближайшие десять веков. С высокого дерева падать больнее. Предлагаю биться для души, для опыта, для веселья, наконец. Исход последней битвы значения не имеет.

— Отчего ж это не имеет? Самый сладкий банан всегда растет на верхушке пальмы!

— Бананы, мастер C'Видлер, на пальмах не растут. На пальмах кокосы растут, — улыбаясь, ответил граф.

— Бананы, кокосы, донские папиросы — не суть важно. Нежно стремиться ввысь! Сверху видно дальше!

— Сверху и плевать легче, верно? — граф не отступал. — Если мы поднимемся на две ступеньки по лестнице, то в витке под нами может оказаться Мир Улашек. Лакомый кусочек, не правда ли?

— Вы предпочитаете отдать его паукам? Не нами придуманы законы Миров, любезный граф Н'Гобба! А упускать то, что само плывет в руки, негоже.

Все. Кончилось единство. Теперь, когда худшее, то, чего опасались все, Миру не угрожает, всяк примется дуть в свою соломинку, стараясь изготовить мыльный пузырь поболев. Вот для чего предусмотрены шпаги — не с другими биться, а между собой. Иеро задумался. Перебьют они сейчас друг друга, нет — Мир уцелеет. До следующих битв. Встречалось ли в прошлом подобное?

И как дела в Иных Мирах — едины ли те до конца, или тоже раздираемы внутренней распрей? По крайней мере, теперь ясно, что королевство Ган не друг нечистому. Нет, оборвал он себя, не ясно. Никто так не грызется между собой, как слуги одного хозяина. О другом нужно подумать — в чем интерес республики Метц? Ответ должен знать почтенный Рэндольф, брат по вере.

Поднялся шум, граф и Темный Мастер заговорили одновременно.

Иеро посмотрел на распорядителя. Тот едва заметно покачал головой. Нет решения.

Рабби Блюменталь хлопнул в ладоши. Один раз и негромко, но спорщики умолкли.

— Никто не знает будущего. Даже Устроители, а их история насчитывает не миллионы — миллиарды лет. Смешно рассчитывать, если мы не знаем, как сложатся бои у иных миров. Очень может быть, что не Улашки, а кархародонты окажутся на нижнем витке. Если Мастер C'Видлер задумает покорять Мир Океана — что ж, его дело. И точно также неизвестно, кто будет витком выше. Но в одном Мастер C'Видлер прав — стремиться нужно ввысь. Вниз сами упадем, без старания. Я как-то не привык стремиться к поражению, поздно и начинать.

— Нас уже двое, — Темный Мастер встал. — Не смею больше настаивать. Всяк знает свои пределы. Кажется, поединки закончились?

Почтенный Рэндольф глянул в одно из окошек.

— Да, мне пора.

Он ушел, не глядя на остальных. Так и не подал сигнала, к чему ему, Иеро, стремиться.

Тут он хлопнул себя по лбу — правда, мысленно, что это с ним? Он, похоже, воображает, будто и в самом деле стал мастером Раа! От него результат зависит ровно на столько, насколько восход солнца от крика петуха. Помалкивать нужно, помалкивать, не ставить себя в дурацкое положение.

Братья словно не видели темного Мастера, да и на Блюменталя не очень-то обращали внимание. Посторонний предмет. Похоже, им отчего-то совершенно не хотелось побеждать. Иеро не понимал причины. А не понимаешь — думай и примечай.

— Иногда мне кажется, — начал Темный Мастер — будто у наших сражений есть и иное предназначение, нежели определение ступеньки в Лестнице Миров.

Никто не ответил. Братья рассеяно поглядывали по сторонам, Блюменталь, полуприкрыв глаза, о чем-то думал. Готовился к новой схватке?

— Какое же, позвольте вас спросить? — Иеро стало невмоготу молчать. Молчать и дома можно, и в обыкновенном сне.

— Мнится мне, что каждое сражение есть подлинная битва Мира, но иного Мира, нам неведомого. Пока мы переставляем чурочки, изображающие героев и заклинателей, огромные страны приходят в движение, народ восстает на народ, гибнут царства и высыхают моря. Как знать, может, и Смерть, что пришла в наш Мир — всего лишь результат встречи двух мастеров Раа?

— Интересная мысль, — ответил Иеро.

— Я рад, что вам понравилось.

Свет за окном снова стал розовым.

— Пойду, погляжу, что нового в Межмирье, — сказал Темный Мастер в воздух и вышел.

Братья последовали его примеру. Иеро на сей раз с собой не позвали. Обиделись, что не поддержал их в споре со C'Видлером или просто хотели встретиться с кем-нибудь без чужих глаз?

Рабби Блюменталь продолжал сосредоточенно думать. Готовится к поединку?

Ему, Иеро, и готовиться нечего. Старайся, не старайся — одно.

Отчего ж тогда не ознакомиться с Межмирьем поближе? Без провожатых? Тем интереснее.

Ноги сами понесли его направо, но Иеро показал им, кто в теле хозяин. Направо — это к бельфлаям. Не удержится, зайдет. И там останется до окончания перерыва. Или на веки веков.

Он пошел налево. Арена круглая, бельфлаи все равно по пути, только немножечко дальше.

Он миновал мурленов. Те помахали ему лапками, приветственно, но не приглашающе. Иеро махнул рукою в ответ. Вряд ли эти забавные существа могут представлять опасность для мира Иеро сами. Но как знать, вдруг у них есть прислужники тоже, как у кархародонтов, только свирепее и страшней?

А вот у союза Аббатств нет прислужников. Упущение. Нужно бы поискать вокруг, вдруг кого подходящего и сыщем. Народ Плотины? Соглашение о взаимной терпимости делало обе стороны равноправными, а нарушать договор недостойно Союза аббатств. И потом, какие же из них прислужники? Разве перегородить плотинами все реки Канды могут, вот и все. А оно нужно республике Метц? Какая польза для хозяйства? То есть, кое-где польза будет, но на бой со слугами нечистых их не пошлешь. Кабы снаперов приспособить! Снаперы-прислужники — это кого угодно испугает Даже пауков.

Зато у Темных Мастеров прислужников много. Рэт-лемуты, волосатые ревуны, гиты. Еще верберы — хотя относительно верберов у заклинателей Аббатства были большие сомнения, лемуты ли они. А еще большие — слуги ли они Темных Мастеров, или союзники, и кто в этом союзе главней. Поговаривали, будто есть и другие лемуты далеко на востоке…

Что Темные Мастера опережают Союз Аббатств в развитии ремесел, было очевидно и объяснялось тем, что Темные Мастера являются наследниками Смерти, а механические приспособления и есть орудия Смерти. Но ведь лемуты — живые? Выходит, и в познании жизни Темные мастера опережают Союз Аббатств? Это может привести к последствиям самым неприятным. Необходимо перехватить инициативу и развивать как науки жизни так и науки механического строения.

На носу себе зарубить эту мысль, чтобы не забыть!

И в который уже раз он стал размышлять о способах сохранения знаний. С обычным результатом — никаким. Слишком он неопытен в странствиях между Явью и Навью.

— Эй, подождите, подождите!

Иеро остановился. В раздумьях он отшагал не один сектор, примечая существ разных, диковинных и не очень. Но окликали его впервые.

Он обернулся.

За ним шла каменная статуя — так ему поначалу показалось. Большая статуя, на две головы выше Иеро. И топот шагов разносился не только по воздуху, но и по мраморному полу.

— Здесь я ходок неважный, — продолжала статуя. — Холодно, очень холодно, приходится обволакиваться шубкою, — черты лица были грубыми, но нос, рот и подобие ушей узнавались сразу. А глаза… Два красных угля, вот чем были глаза живой статуи. — В шубе тяжело ходить. Другое дело, когда кругом огонь, энергия, сила… Впрочем, вам это неинтересно, — голос статуи, высокий, пронзительный, пробирал до костей.

— Что вы, что вы, — Иеро недоумевал, что надо этому существу. Даже на расстоянии трех шагов от того веяло жаром.

— Наш Мир отстоит от вашего на два с половиной витка лестницы Миров, — перешла к делу Горячая Статуя. — По определенным причинам мы не стремимся переходить в чужие Миры, а в наш вам попасть трудно.

— Не так уж и трудно, — вступился за свой Мир Иеро.

— Я имею в виду лишь физиологическую сторону. Все-таки существам, состоящим из воды, трудно переносить свинцовый зной. Свинцовый в буквальном смысле — свинец едва не кипит. Ох, что-то меня заносит, извините. Мы тут на радостях отметили, после битвы с мурленами.

— Победили? — с любопытством спросил Иеро.

— Дважды удалось заключить Мир. В том числе и вашему покорному слуге.

— А… поздравляю.

— Благодарю. Но… — статуя переступила с ноги на ногу, и Иеро ощутил легкое сотрясение. — Очень холодно. В вашем мире Огненных Существ много? — внезапно спросила статуя.

— Огненных? — Иеро на мгновение задумался. Стоит ли давать информацию о своем Мире, даже если она отрицательная? Похоже, вреда особенного не будет. — Я их не видел. О саламандрах слышал, но правда эта, вымысел, не знаю.

— Правда, правда, — заверила статуя. — А медузки? Огненные медузки плавают?

— Простые плавают В воде.

— В воде! — статую передернуло. — Тогда у вас достаточно времени.

— Достаточно для чего?

— Чтобы перестроиться. Видите ли, мы — в невообразимо далеком прошлом — тоже были водными существами. Но, когда наш Мир стал накаляться, все водные существа оказались обречены. К счастью, наши мудрецы изобрели процесс перестройки организма, и нам удалось преобразоваться.

— Э-э… — Иеро хотел было посочувствовать, но статуя, похоже, была горда своим теперешним состоянием.

— И теперь мы предлагаем всем разумным родственным водным существам перестроиться заранее.

— Перестроиться?

— О, это очень просто! Особенно сейчас! Наш Мир передаст вам Великое Знание! Каких-нибудь три поколения и вы станете такими, как мы!

Да уж… Как бы повежливее оказаться, чтобы не обидеть это, по-видимому искренне желающее ему добра существо.

— Но — у нас-то Мир другой. Холодный. Зимою вода в лед превращается. Замерзнем.

— В лед? — статуя сделала шаг назад. — Это ужасно! Но мы вам поможем! Разогреем ваш Мир, и не то, что льда — воды не будет, один пар!

— Спасибо, не сейчас, — благими намерениями, как известно, вымощена не одна дорога.

— Но почему, ведь это так замечательно — перестроиться, преобразиться!

— Наш Мир еще не готов, — твердо ответил Иеро, давая понять, что разговор окончен.

И статуя поняла, сникла.

— Но мы благодарны вам за предложение, и, если наш Мир потребует того, непременно перестроимся.

— Превосходно, — вновь оживилась статуя. — Просто превосходно! Следите за магматическими существами! Если небо заполнят огненные медузы, немедленно свяжитесь с Нашим Миром!

— Сразу и свяжусь, — пообещал Иеро.

— Через Навь-портал! Каждое полнолуние вас будет ждать консул Мира Магмы!

— Примите нашу искреннюю благодарность, — Иеро поклонился не хуже герцога Н'Гоббы — изящно и учтиво. Так ему показалось. Поклонился, и заторопился прочь, пока плита под живою статуей не начала плавиться.

Насколько всерьез можно воспринимать подобные предложения? Он представил себе Магматический Мир. Инферно. Потоки лавы, вспышки огня. На северо-востоке, там, где Канда переходит в Камляску, есть огнедышащие горы. Сплошные массивы, непроходимые из-за озер магмы. Сам он их никогда не видел, но скауты Аббатства проникали далеко, и возвращались с рассказами, картами и диковинными находками — если возвращались.

А если весь твой Мир сплошь состоит из огнедышащих гор? Поневоле перестроишься. Они стали каменными, осознал Иеро. Но столь горячи, что камень текуч, оттого-то они и могут двигаться.

Наверное, миров, подобных Магматическому миру, немного, и они, живые статуи, страдают от одиночества. Потому и агитируют перейти в свою… не веру, нет, в свое состояние! Изменить и себя, и Мир!

Хм… Как знать, вдруг и Смерть — это неудачная попытка перестройки?

Он шел дальше шагом быстрым и легким, стараясь только обойти в отведенное время Арену, только увидеть представителей Иных Миров, чувствуя, что только на это ему и отпущено время Нави. Миры сливались в непрерывною полосу — Змеи, Свиньи, шестирукие люди, клубки червей, Жуки, Скорпионы, тысяченожки… Насекомых на Лестнице Миров было куда больше, чем человекообразных. Смири гордыню, но защищая свой Мир, как говорил величайший Лек-Сий. Последний отрезок пути он преодолел бегом, едва успев взглянуть в сторону мира бельфлаев — и успел едва-едва.

Почтенный Рэндольф вывел их на ристалище. Спокойно, почти безразлично встретили они весть, что супротивниками им выбраны мурлены — не зря все-таки их сектора оказались рядом.

Иеро делал все, что мог, то есть почти ничего, и очень быстро, потеряв всего двух бойцов, оказался в безвыходном положении. Мурлен, симпатичный мохнаый зверек, не тянул и нанес разящий удар, покончив с тоской и неопределенностью. Затем улыбнулся, словно извиняясь, и побежал в свои покои, забавно перебирая задними лапками.

Иеро даже и расстроиться не успел. Да и остальные потерпевшие поражение — герцог, граф и даже Темный Мастер — не выглядели расстроенными.

Один лишь рабби Блюменталь сражался до конца и сумел-таки вынудить мурлена заключить Мир.

Но это ничего не меняло — они остались на прежней ступени Лестницы Миров.

— Вчера я только мечтал о подобном исходе, — сказал почтенный Рэндольф, когда они собрались в последний раз в покоях. — Мы достигли желаемого, и я думаю — не пожелать ли нам в следующий раз большего?

Он пытался сплотить их, но как сплотишь сгнившее дерево или разорванный туман?

— Пора уходить, — нецеремонно сказал герцог Н'Гобба. — нас заждались в Яви. Прощальную?

Налили и прощальную. Уйти можно было и просто, Навь истончалась, Арена начинала таять, но с прощальной чашей было эффектнее. Герцог и граф исчезли в ослепительной вспышке, а павшие на пол бокалы превратились в золотистый дымок.

— Пора и мне, — Темный Мастер поднял бокал. — До встречи в Яви, пер Иеро!

Обрадовал — и исчез, но без вспышки. Хлопок — и нет Темного Мастера.

— Не знаю, в Яви или в Нави, но чувствую, что мы еще встретимся, пер Иеро, — осушив свой бокал, рабби Блюменталь рассыпался, оставив после себя горку песка. Песок взметнулся вверх в маленьком смерчике, взметнулся и пропал, оставив воздух покоя прохладным и свежим.

— Пора и нам, пер Иеро, — правой рукой почтенный Рэндольф взял бокал, левой протянул Иеро другой.

— Погодите, почтенный Рэндольф, погодите.

— Да, пер Иеро? — тело распорядителя начало просвечиваться.

— Неужели нельзя вспомнить виденное здесь в Яви?

— Я и сам, пер Иеро, стараюсь это понять. Мне кажется что можно — но кажется сейчас и здесь, в Нави. Давайте обсудим это там… — и он начал пить, с каждым глотком становясь прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез совсем.

Что ж, уходить, так уходить.

Иеро понюхал жидкость. Кажется, обыкновенная вода. Тем лучше. Легче будет проснуться.

Покой вдруг сорвался с места и начал стремительно кружиться вокруг Иеро.

Явь засасывала…

…………………………………………………………………………………………..

Он не чувствовал тела. Совсем не чувствовал. Умирает?

Опять голоса из-за непроглядной тьмы:

— Пригласить этого дикаря?

— Пусть дикарь, а все ж — целитель!

— У нас нет другого выбора!

— Ладно, зовите!

………………………………………………………………………………………….

Сквозь дрему Иеро услышал треск — негромкий, привычный треск горящей лучины. Вот только лучины-то он не оставлял. Ни лучины, ни свечи, зачем? Огнь-цветок мерцал во тьме, давая достаточно света если не читать, то видеть сны наверное. Он как раз и расположился посмотреть один. Как знать, вдруг приснится аббатство, или родной дом, или что-нибудь еще, такое, чтобы запомнилось. А то до сих пор все сны оставляли после себя ощущение мучительное — хотел вспомнить, казалось, вспомнить очень важное, а — не мог. Свойство статис-поля, похоже. Он расспрашивал прихожан, те тоже не помнили снов. Или не видели их вовсе.

Все эти мысли пролетели в голове между двумя ударами сердца.

Кто-то чужой? Но он не слышал дыхания другого человека, а он гордился способностью услышать его, даже самое легкое, за десять шагов. На всякое умение есть другое — можно ведь и задержать дыхание. А биение сердца поди, расслышь! Разве что на расстоянии ножа, а это бывает и поздно.

Он приоткрыл глаза — незаметно, хотелось бы верить. Незваный гость пусть думает, что он продолжает спать.

Но незваного гостя Иеро не увидел. Тогда он сел на ложе и стал ждать, не повторится ли треск.

Хотелось спать. Из-за рассыхающей половицы страдает. Или еще какого пустяка.

Треск повторился совсем рядом, в двух шагах от него. Пол, и больше ничего.

Он пригляделся. Да, голый пол, некрашенные доски. Но пол вел себя странно — он прогибался внутрь, образуя воронку. Структура половиц потерялась, казалось, дерево кружится, составляя водоворот. Воронка ширилась и ширилась, сначала с тарелочку, затем с котел, и вот она уже совсем близко к ложу.

По крайней мере, можно не бояться бессонной ночи. Он спит. Или… Или он готовится к переходу в Навь!

Иеро вспомнил! Погружение в Навь — мир Красного Песка, состязание Миров! Но раз он помнит, значит он уже в Нави!

Он еще раз огляделся.

Комната, как ментальное отражение. Но чье — только его, Иеро? Нет, и пер Кельвин был навигатором, и почтенный Рэндольф, по меньшей мере. Первый жил здесь и жил много дольше, чем Иеро, потому и комната получилась столь достоверной, что он поначалу обманулся.

Он встал, сделал шаг, остановился у воронки. Это что еще за явление? Никто не объяснит, никто не подскажет. Плохо быть священником-недоучкой, нужно попросить, чтобы со следующим караваном прислали книгу с краткой теорией Нави. Вдруг воронка — проход? Сейчас-то он, насколько можно судить, находится в субнави. Он вспомнил рукопись Шерлока. Можно попробовать провести разведку окрестностей Но-Ома. Но только смысла в том мало, разве что лишь для удовлетворения сиюминутного любопытства. Сиюминутного в буквальном смысле — здесь, в Но-Оме, он не способен запоминать. Проснется в Яви, а в голове пустенько, только эхо и остается. Эхо мысли. Даже и не эхо, а этакая гулкость.

А все-таки нужно пытаться. Снова и снова. И, во всяком случае, стоит попробовать полетать — как летал Шерлок над миром Красного Песка.

Он пошел к двери, старательно обходя воронку. Она притягивала его взгляд, и, что хуже, притягивала его самого. Того и гляди, засосет.

Из воронки вылетели бабочки. Много, целый сонм. Небольшие, разноцветные, переливающиеся собственным светом, они переливались из одной фигуры в другую — круги, эллипсы, спирали, поднимаясь все выше и выше.

Красиво. Непонятно, но красиво. Вряд ли это были настоящие бабочки — слишком уж они малы для того, чтобы иметь разум. Вот если бы сюда прилетели бельфлаи…

Бабочки внезапно засияли нестерпимо ярко, затем вспыхнули и сгорели — без дыма, без запаха, без пепла.

Эффекты Нави. Вдруг — это, действительно, сигнал бельфлаев? Но что он может означать, этот сигнал? Приглашение? Предупреждение? Просто привет?

Вдруг бабочки всего лишь аналог искр из глаз, обыкновенный физиологический признак утомления? Или он ментально ушибся головою о ментальный же столб?

Иеро с усилием повернул голову в сторону. Чего не видишь, о том не страдаешь. В слюдяном окошке он увидел свое отражение, четкое, как в зеркале. Конечно, эффекты Нави.

Отражение пугало — выглядел он изможденным, с огромными, лихорадочно горящими глазами, жадно смотрящими вокруг. Хорош, братец, нечего сказать. Ночью увидишь — за осиновым колом побежишь.

Но больше собственного отражения его напугало то, что виделось за спиной. Воронка вывернулась из пола и тянулась к нему, как колокольчик гигантского цветка.

Он обернулся и понял, что отражение не лгало — воронка бросилась на него, поглотила и он почувствовал, что все вокруг — комната, ложе, огнь-цветок — завертелись вокруг, постепенно сливаясь в серую пелену…

Силою воли он удержался от потери сознания — или от пробуждения? Крутит, и пусть крутит, ничего страшного. Огни небесов веками кружат над землею, и не один пока не угас, не свалился вниз.

Вращение стало замедляться — или он притерпелся. Нет, определенно, замедляется. Опять стали различаться предметы. Стол, светец, окошко, луна за ним. Все замечательно.

Только это не его комната.

— Вы уж простите за бесцеремонность, дорогой наш пер Иеро. Известно, незваный гость что в горле кость, а уж незваный хозяин — бедствие размеров просто невероятных. Но приходится идти на риск окончательно подмочить репутацию, лишь бы иметь удовольствие лицезреть вас. Вы ж, хе-хе, в гости не зовете, — слова сыпались из старичка, как бобы из дырявого мешочка. Старичок-то старичок, а встречаться с ним на темной дороге не стоит. Слова гладенькие, а глаза гаденькие. Холодные и алчные. Смотрят из-под редких бровей, измеряют, взвешивают, исчисляют.

— Где я?

— У друзей! Во всяком случае, надеюсь, мы подружимся, — старичок колобком катался по комнате. Невысокий, круглолицый, а туловище под хламидою явно упитанное. Спокойнее, не торопись. Это ведь ментальная проекция. Значит, ментально и упитанный.

Иеро осторожно шагнул вперед. В голове немного кружилось, и он ухватился за спинку кресла — высокую, резную, красного дерева.

— Да что же это я, старый дурень. Вы присаживайтесь, присаживайтесь, чай, утомила дорога.

Иеро не заставил себя упрашивать, сел. Торопиться не нужно. Проснуться всегда успеется. Старичок, похоже, себе на уме. Что-то ему нужно, старичку.

Сидение удобное. Только пол нет-нет, а и вздрогнет. И снаружи гул, странная гроза грохочет неподалеку.

— Наверное, удивляетесь. А виду не показываете. Замечательно, замечательно. Правильно, я в гости затащил, мне и потчевать. Мы с вами, дорогой наш пер Иеро, находимся на Камляске — вернее, в субнави Камляски. Две тысячи верст единым махом. Неплохо, а? Это вам не полеты во сне и наяву.

— Две тысячи верст?

— Ах, простите, старого дуралея новым мерам не выучишь. Пятьсот лье, и все горами да Тайгом. В высокой Нави, конечно, вообще нет расстояний, мигнул, и ты хоть на Луне, хоть за Луной, но что оттуда, из высокой Нави, видно? Меня, букашечку? Нет, лицом к лицу лица не разглядеть, но сверху тоже видно очень мало. Отдельный человек теряется, все обретает масштабы вселенские. А мы давай — ты уж прости старика за тыканье — займемся народной дипломатией, сядем рядком да и поговорим за чайком. Ты как насчет чаю, душа моя?

— Благодарю.

— Вот и замечательно. Надежда, организуй нам чайку!

Надежда выскользнула из соседней комнаты — полувоздушное существо по возрасту — внучка старичка-колобка. Или правнучка.

Чай, горячий и ароматный, был уже налит в фарфоровые чашечки, а чашечки поставлены на поднос, расписанный чудными цветами. Надежда поставила поднос на стол и, уходя, стрельнула в Иеро глазками. Не глазками — глазищами, бездонными, как само небо.

— Пустое, — успокоил его старичок. — Надежда не человек, не суккуб даже а так… функция.

Однако, поежился Иеро. Угораздит же.

— О тебе, друг мой, мне рассказал твой товарищ. Помнишь товарища-то?

— У меня много товарищей, — ответил Иеро.

— Как я тебе завидую, — вздохнул старичок, но печалился недолго. — Я о мастере С'Видлере, с которым вы наш Мир отстояли там, в Верхней Нави.

— А… — протянул Иеро.

— Горло болит? — участливо поинтересовался старичок.

— Нет, я так…

— Товарищами не растакивайся, советую наперед. С'Видлер уж хвалил тебя, хвалил. Открытая, мол, душа, и голова на плечах своя, а не чужая. Вот я и подумал, что, если тебя в гости пригласить, покалякать. Тем более, что мы с тобою два сапога на одну ногу.

— Простите?

— Оба, говорю, сидим по горло в… в рашиновой зоне. А между зонами, душа моя, есть особое родство, что и позволило устроить тоннель в субнави. Гора с горою не сходятся, а зона с зоной встретятся. Главное, никто ничего и не узнает, — он хихикнул и потер ручки. — Итак, душа моя, отдохнул ли ты?

— Вполне.

— Тогда не угодно ль выйти на улицу, глянуть на село? — он встал и приглашающе показал рукою.

— Отчего ж не глянуть, — Иеро поставил чашку на блюдечко и пошел вслед за старичком.

Снаружи было светло! Не как днем, нет, но свет, бивший от фонарей на высоких столбах, был виден, наверное, и за десять лье, до того яркий.

— Электрификация всей Камляски. Энергия термальная, все одно зря пропадает. Пусть посветит опществу-то, оно и полезно, лишний раз не споткнешься.

Фонари стояли вдоль улицы, ряда аккуратненьких домиков. Они и сами вышли из такого же, стены деревянные, крыши блестящие, оцинкованного железа. Тьфу, это ведь Навь, напомнил он себе. Думай о своем доме, как о дворце — дворец в Нави и выйдет.

Над поселением нависали горы — огромные, до неба, а вдали высилась совсем уж гигантская гора, огненная, полыхающая, по склонам которой текла огненная же река. Гора рокотала, да так, что земля содрогалась.

— Недурно, правда? Космическое зрелище. Здесь зарождается новый эпос — Люди из пламени или что-нибудь в этом роде. Ты стихов не пишешь?

— Нет, — соврать не соврал, а и правды не сказал. С тех пор, как он отправился с малым караваном в Но-Ом, стало не до писаний. А если придет на ум строфа-другая, так и запомнить можно.

— А я, грешен, балуюсь. Душою молод, оттого и тянется рука к перу. Ладно, в другой раз как-нибудь. Это — поселение Камляска-восемь. Здесь мы занимаемся тем же, чем и вы в Но-Оме — добываем рашшин.

Иеро остолбенел. Получается, Великая Тайна и не тайна вовсе?

— Конечно, тебе это известно, — продолжал старик, деликатно не обращая внимание на изумление Иеро. — Ментальное зондирование — палка о двух концах, посредине гвоздик. Ты не обращай внимание, я тут недавно препотешную поэму сочинял, и никак из образа не выйду.

— Да я ничего…

— И славненько. Значит, и вы, и мы добываем столько рашшину, сколько можем. И там, где можем. У вас, похоже, месторождение древнее, поди и самородки встречаются?

Иеро промолчал.

— А у нас — молодое, и потому глубокое. Под землю не сунешься, магма да газы, мы и приспособились, извернулись. Вся жизнь такая, изворачиваешься да изворачиваешься… Здесь прежде гейзеры были. Целая долина гейзеров. Вот я и придумал — зачем лесть в глубину, если глубина сама навстречу идет? Каждый гейзер теперь отдает воду в специальное устройство. Там из нее и выделяют рашшин, а заодно и десяток других элементов Менделя — Еива. У вас, небось, таблицу иначе зовут? Знаю, знаю, все по своему переделать хотите. Ладно. Вот что меня тревожит, душа моя: уж больно мало последнее время рашшина из-под земли прет. Буквально крупицы. Оно бы и ничего, крупица к крупице — нищему рукавицы, да у вас счет на золотники. Сегодня на золотники, завтра на фунты, нехорошо выйдет. Равновесие нарушится, соблазн появится.

— Вы предлагаете мне заняться саботажем?

— В самую точку попал, душа моя. Именно саботажем. Плюнь ты на этот рашшин, займись лучше золотом, а то и серебром. По секрету, я серебро больше золота уважаю. Думаешь, только мы в Навь ходим? Не-ет, душа моя, такие чудища попадаются, что даже мое перо — оцени, а — даже мое перо! звучит! — оно бессильно выразить их мерзость и отвратность. На серебро одна и надежда, ну, еще кол осиновый разве. Хотя, думаю, предрассудок этот — насчет осины. Вылезет в наш мир из Нави преужасная монструозия, а тут ты, душа моя, серебром богатый, ее и охлонишь! Почет и уважение со всех концов Канды! Даже мы с Камляски поклон пришлем. Восчувствуй! — старик оглядел Иеро с головы до ног и вздохнул. — Ладно, это я так. В порядке инициативной вербовки. Не спросишь — не узнаешь. Идем, увидишь наши тайны…

Под ногами была не грязь, а спекшаяся смола, твердая. Непривычно, но чисто. Зато земли не слышно, ее дыхания. Короста, истинно, короста на лике земном.

Старик подвел его к домику.

— Добытные избы, душа моя. Маленькие заводики по извлечению рашшина из гейзерных вод.

Дверь не открылась, а отъехала в сторону. Внутри, в полумраке, он увидел нагромождение баков, змеевиков, трубок, пахло серой и грозой одновременно. Раздалось шипение, в баке заклекотало. А большой бак, в нем парза можно сварить.

— Это двадцатка, наш самый богатый гейзер. Не самый могучий а именно богатый. Рашшином, как можно догадаться. Здесь и происходит ку-диффузия, или, выражаясь темными словами, разделение козлищ и агнцев. Потом еще и еще, пока не получим рашшинов цвет. Когда б вы знали, из какого сора берем рашшин, не ведая стыда…

— Сора?

— Чего тут, в этой соли, нет! Я даже куплет сочинил: в алхимии точно известно одно: что злато сегодня, то завтра… Впрочем, это не интересно.

— Ну почему — неискренне запротестовал Иеро.

— Потому что предсказуемо. А предсказуемый стих что пресная соль. Вот тут водичка бежит, теряя свои примеси, здесь отдает серу, здесь магнезию, здесь тяжелые соли, и лишь в самом конце рашшин. За год как раз золотник и набирали — прежде. А ныне скудеет вода наша.

Иеро недоумевал, зачем старик показывает ему установку и жалуется на неудачи.

— А кому же поплакаться, как не собрату, — ответил на невысказанный вопрос старичок. — Сверху-то все больше «давай-даваи» шлют, этакие сухие, костлявые «давай-даваи», из которых ни каши сварить, ни избы починить. Великая Кандианская угроза нависла-де над Камляской. Кандианская или Метцианская, как вам больше нравится. Вот и любопытно стало, так ли уж велика угроза.

— Мы — угроза?

— Именно, душа моя, именно! Страшные и коварные мракобесы, гонители живой мысли.

— Это… Это вы о нас?

— А вы, небось, о нас. Темные мастера, утверждающие на земле человеконенавистнические идеи бесноватого Нечистого, разве не так?

— Так, — признал Иеро. Старичок, действительно, словно Катехизис читал.

— Любопытное совпадение — мы-де темные, вы — мракобесы.

— Клевета! Клевета и напраслина! — заступился за Союз Аббатств Иеро.

— Ну, а разве вы не ветвь Римской Церкви? Ветвь, во всяком случае, в историческом аспекте — отросток.

— И что с того?

— А кто великого провидца, теоретика Иномирья Жордано Бруно на костре сжег?

— Но ведь церковь признала ошибку.

— Только признала, и все! А мы, между прочим, не только признали имевшиеся ошибки, но и осудили культ Ин-Ста со всей принципиальностью и прямотой.

— Ин-Ста, — чуть не задохнулся Иеро. — сравнили! Ин-Ста пришел в миролюбивую богобоязненную страну, населенную счастливыми земледельцами, отнял у них орало и подменил его страшным орудием Смерти!

— Было дело, — смиренно склонил голову старичок. — Признаю. Только…

— Какие здесь могут быть «только»? — поспешил развить успех Иеро.

— Только Ин-Ста фигура некоторым образом собирательная, и… — старичок сделал нарочитую паузу, но Иеро не поддался на уловку, не даром в семинарии преподаватель риторики учил искусству спора. Старичок подождал-подождал, да и продолжил:

— И он, Величайший и ужасный Ин-Ста ни кто иной, как реинкарнация Лек-Сия, вашего величайшего пророка!

— Учителя, — механически поправил Иеро.

— Пусть учителя, — легко согласился старичок.

— Не может быть…

— Как не может? Ты, душа моя, труд арабского безумца Аль-Хазреда «Семья Уль-Яна» читал?

— Я… — Иеро смутился. «Семья Уль-Яна» была книгою, для прочтения обязательной, о чем говорилось даже в катехизисе. И одновременно списка этой книги не было в библиотеке Аббатства, и спрашивать о ней было не принято. Даже на экзаменах требовались лишь общие фразы, что-де труд отражает величие жизненного пути Учителя, его беспримерную скромность и прочее и прочее и прочее.

— То-то и оно, — наставительно проговорил старичок. — Единство и борьба противоположностей.

— Диалектика, — кивнул Иеро. Диалектику Универсальная Церковь ценила, и даже порой не ясно было, что важнее — схоластика или диалектика.

— Она самая, — старичок блеснул глазами, с виду весело, а присмотришься — грозно. Или нет? Было в этом старичке что-то фальшивое, что-то? Да все фальшивое, все.

Успокойся, успокойся. Вечное свойство семинариста — малыми знаниями перекраивать карту звездного неба, что он знает о камлясканцах? Что он, собственно, знает о субнави? Третий раз вышел козлик погулять, и давай волков стращать. Тьфу, начал подражать ментальному визави! С кем поведешься, на того и обопрешься.

— Простите, но мы в неравном положении. Вы знаете, кто я, а мне ваше имя неизвестно, — проговорил Иеро учтиво. Учтивый живет, строптивый гниет.

— Верно подмечено. А еще я старый, а ты молодой, ты брюнет, а я седой, — седым старика назвать было сложно, как рыжим или брюнетом, плешь — хоть ножом режь. — Зови меня дядюшкой C`Мирном.

Опять заклекотало в баке.

— Хоть часы проверяй. Пятнадцать бочонков кипяточка. Хорош самоварчик, верно? На весь людской мир наготовит чаю.

— И… И всем эти богатством управляете вы один, — спросил Иеро, чтобы хоть что-то спросить.

Старичок вздрогнул, зыркнул из-под редких бровей, но ответил по-прежнему сладенько:

— Скорее, душа моя, я один не сплю. Все хожу, все прошу — отдай, мужик, мою отрубленную ногу.

Иеро посмотрел на ноги. Обе-две на месте.

— Это у нас на Камляске сказочка такая есть, про медведя. Ему шельма-мужик ногу отрезал, пока тот спал. Проснулся медведь, приладил деревяшку вместо потерянной ноги и давай обидчика искать. Столько путевых мужиков заломал, пока на нужного наткнулся…

— У нас в Канде похожую сказывают. Только не про мужика, а про молодого индейца, Георга — Синюю Птицу.

— Вот видишь, мой юный пер, у нас много общего. Даже сказки. А мы враждуем невесть из-за чего. Добро бы в тесноте жили, так нет: и у вас и у нас людей-то что жиру в постном борще, можно луну идти и никогошеньки не встретить. Зато уж как встретишь, непременно за мечи хвататься нужно.

Иеро пожал плечами.

— Что поделаешь! Мы не хотим повторения Смерти, оттого и сражаемся.

— Удивительно, душа моя. Не хотим Смерти — и убиваем.

— Есть смерть и Смерть.

— А по мне все одно. Ежели ты умираешь, а перед тобою кишки из вспоротого мечом живота, и варвары режут твоих сыновей и срамят твоих дочерей, велика ли радость сознавать, что смерть твоя с маленькой буквы?

— Но меч в руке сильного защитит от врага, а что может защитить от Смерти?

— Ничего, ты прав. И потому никто, сколь бы силен он не был, не посмеет напасть на народ, обладающий Смертью.

— А сам этот народ? Он-то может нападать на других?

— А если Смерть будет у каждого народа? Или, лучше, у каждого союза народов?

Иеро не мог найти ответа. Хотел, а не мог. Смерть было понятием настолько отвратительным, что ее отрицание принималось как аксиома. Нечто, не требующее доказательств.

— Видишь, как все непросто, — сочувственно спросил старичок.

— Я уверен, что Смерть — наихудшее, что может быть на земле.

— Смерть имеет много личин, душа моя. Смотри. Примечай. Обдумывай.

Иеро поразился — старичок советовал то же, что и аббат Демеро.

— Ну, ладно. Чужие слова — они и есть чужие. Пойдем, я провожу тебя домой.

— Домой?

— Да. Здесь, в этом цехе напряжение статис-поля слишком велико для пробоя субнави. Зато — обращаю твое внимание — никто не мог нас подслушать.

— Я не боюсь, — Иеро было непонятно стремление старичка к таинственности. Они в субнави, куда уж таинственнее.

— Я боюсь, душа моя. Знаю, с кем имею дело, потому и боюсь.

Они вернулись под темное небо. Темное, а над огненною горой — багровое. Пламя горы распространялось на треть неба, переходя в совершенную мглу, но где кончается свет и где начинается мгла?

— Жутко здесь у вас, — вдруг неожиданно вырвалось у него.

— Почувствовал? Но это проходит. Поживешь тут год-другой, и немного привыкнешь. Еще пяток лет — и привыкнешь вполне. А если пройти подальше — не здесь, конечно, а в Яви — то откроются места совершенно чудесные, преизобильные, населенные разным зверем и птицею. От горы-то тепло знатное. Все воды, подземные и надземные, греются, и в паре верст впадают в озеро, по берегам которого вечное лето. Порой я думаю, что это и есть Эдем. Но стоит пройти сюда, и ты очутишься в Чистилище.

— А дальше — ад? — показал на огненную гору Иеро.

— Если считать, что ад — это другие, то да, — туманно ответил старичок. Было видно, что он встревожен. — Не хочу показаться невежливым но нам пора поспешить.

Едва старичок вымолвил то, как отовсюду послышался топот. Топот легкий и частый, словно бежали дети, но лицо старичка побледнело донельзя. Только сейчас Иеро понял, что бравада и балагурство скрывали не злые намерения, а страх.

И тогда стало страшно и ему.

Старик поднял обе руки вверх. Мгновение — и меч возник из пустоты. С ножнами, перевязью.

Мне бы так, подумал Иеро.

— Научишься, потом, — старик передал ему оружие и повторил жест дважды. Себе мечи старик извлек особенные — небольшие, кривые. Двурукий — умеет сражаться двумя мечами одновременно.

Иеро закинул ножны за спину, проверил — удобно.

Теперь у них обоих было оружие — и не было врага.

Или…

Или им предстояло рубиться друг с другом?

— Попробуем все-таки пробиться, — старик внимательно прислушивался. Топот то приближался, то отдалялся. — Кобеасы сами по себе ничто, морок. Но кто-то их провел сюда, в Навь.

Они пошли по улице. Старик шел ловко, пружинным, молодым шагом. Иеро подумал, что на его глазах произошло превращение. Прежде был старичок, потешная, даже комическая фигура. Сейчас же рядом шел воин — старый, и оттого грозный. Плохой воин до старости не доживает.

Заветный домик был недалеко, здесь все было недалеко. Мало ли где топают ножки. Пусть их. А мы, не обращая внимания, пойдем себе по дорожке. Ты никого не видишь, и тебя никто не видит.

Если бы.

Из темного прохода между двумя добытыми домами качнулась тень. Странно, она никак не могла падать на асфальтовую дорогу, навстречу свету, это противоречило всем законам.

Законам Яви. А здесь — Навь.

Тень напоминала человеческую, но дать руку на отсечение, что в угольном провале прохода стоит именно человек, Иеро бы не согласился. Что руку, он бы не решился поставить даже волос.

Не волоса жалко — жизни. Он чувствовал опасность. Опасность смертельную, ледяную, мускулы стали каменеть под дыханием мороза. Сейчас он просто окоченеет. Ну уж нет! Сознание собственного страха разозлило и разогрело, кровь стремительно растеклась по всем жилам.

— А ты боец, — тихо сказал старик.

Иеро не ответил, да и что ответишь?

Тень тем временем стала гуще и глубже, но Иеро знал — она не страшна. То есть она, конечно, может поразить его, поразить смертельно, но он сделает все, чтобы победить. Человеку жизнь дана с тем условием, чтобы он защищал ее изо всех сил.

Словно горох из прорехи, высыпали наружу кобеасы. Низенькие, кругленькие, они не производили впечатление опасных. На одну ладонь посажу, другой прихлопну. Но кобеасы берут не силой — числом, как железная саранча.

Раз кобеасы в Нави, значит, в них достаточно разума? В голову лезли мысли «не ко времени», здесь не диспут семинаристов, на котором можно растекаться словесами.

Кобеасов набралось с полсотни. Много, слишком много. Хватило бы и дюжины на каждого.

Но его больше беспокоила не зубастая мелочь. Перебить ее трудно, но прорваться можно. Прорваться — вот вопрос. Ему-то это необходимо. А старику?

— Может быть — к нам? — спросил он. — В Но-Ом?

— Кто ж меня в Но-Ом пустит, — усмехнулся старик. — Кобеасы, они ведь не только здесь. В Яви — тоже.

— Ты, чужак, — низкий, вязкий голос раздался из темноты. — Положи оружие и можешь уходить. Ты мне не нужен.

— Может быть, мне нужен ты, — ответил Иеро. Ответил хладнокровно, без нарочитого вызова. Своим предложением Тень раскрыла собственные намерения. Если бы Иеро действительно был не нужен, ему бы позволили уйти с оружием. Почему нет? Потому, что с мечом он мог быть опасным. А опасным он мог быть, лишь защищая собственное существование. Ergo, его будут атаковать. Тогда, раз уж все равно ему грозит гибель, лучше встретить ее в бою.

На дерзость Тень не ответила. Не ответила словами. Но кобеасы, ощерясь, кинулись на него. Не на старика, успел подумать Иеро. Значит, он угадал, целью был именно он.

Меч оказался точно по руке и разил кобеасов играючи. Только много их, кобеасов. Двое повисли на левой руке, один вцепился в бедро, а самый резвый впрыгнул на грудь и тянулся к шее. Он бы еще и справился, по крайней мере, руку очистил, так ведь на одного убитого двое свежих придут.

Не пришли!

Оторвав уже нацелившегося на артерию кобеаса, отшвырнув его прочь, он оглянулся. Вокруг лежали десяток искромсанных тварей.

Старик. Ему помог старик. И как помог!

— Напрасная трата, — все так же безжизненно и вязко сказала Тень. — Неужели вы думаете, будто кобеасы — это все, что у меня есть?

Старик Тени не ответил. Не ответил и Иеро.

— Просто кобеасы причинили бы вам минимум вреда, — Тени отчего-то непременно хотелось объясниться.

Или она тянет время!

Похоже, эта мысль пришла в голову и старику. Он кивнул, предлагая идти вперед.

Они и пошли. Сделали целый шаг.

Огненная гора выплюнула длинный язык пламени, и в его свете они увидели блестящую сеть, висевшую прямо перед ними. Ловушка! Кобеасы были отвлекающим маневром, чтобы они, стремглав, бросились в прорыв к домику. Бросились — и угодили в сеть.

Но где сидит паук?

— Видите, вам не уйти, — продолжила Тень. — Если вы не хотите бессмысленных страданий, лучше покоритесь.

— Кому? — Иеро и в самом деле хотел знать, с кем имеет дело.

— Тому, кто сильнее.

— Послушай, Тот, Кто Сидит Во Тьме, тебе сказали, что ты сильный? Но тебя обманули!

Иеро рассек мечом тенета.

— Это тоже мягкий вариант, — Тень не выказала ни малейшей досады. — Но если он вам не нравится, что ж. Вы сами этого добивались.

«Этим» оказался отряд волосатых ревунов. Небольшой, дюжина. Ровно на десять больше, чем необходимо. Волосатые ревуны — это не кобеасы. Такой сам на ладонь положит, другой прихлопнет. Только не ладошками будет хлопать, а моргенштернами — шипастыми стальными шарами на прочный цепях. Почему-то волосатые ревуны питали слабость к этому оружию. Быть может потому, что им было удобно крошить черепа. Волосатые ревуны — лакомки, и всему предпочитали человеческий мозг. Особенно мозг еще живого человека — для этого в другой руке каждый держал короткий, но очень острый нож. Нож, который резал кость, как масло.

— Понимаете, я должен буду отдать вас им, — продолжала Тень. — Иначе они не поймут, за что их обидели, и в следующий раз будут сражаться хуже.

Двое волосатых лемутов вышли чуть вперед. Ни ножей, ни моргенштернов. Сети. Не легкие тенета, а крепкие, ловчие сети из ладиаторской стали.

— Бросьте оружие, и я избавлю вас от ненужных страданий.

Страдания… Иеро решил о них не думать. Есть еще надежда умереть в бою.

— Старик, ты можешь уйти. С оружием, — добавила после недолгой паузы, Тень.

Старик покачал головой.

— Я не по зубам ни тебе, ни твоим волосатым братцам, — ответил он.

— Может быть, нет, — согласилась Тень. — Но твою долю получит твой спутник. Подумай о нем.

Старик посмотрел на Иеро.

— Зазвал, называется, в гости, — сказал он вслух, а затем добавил лишь губами, беззвучно: «Ловушка. Беги к Горе. Там выход».

Умение читать по губам входит в обязанности священника, ему учат в Семинарии. Видно, старик хорошо знает порядки Аббатства.

— Время уходит, — Тень не проявляла нетерпения, только констатировала очевидное.

— Ты меня не убедил, — ответил старик. — И разбудил любопытство. Думаю, стоит познакомиться с тобою поближе, — он поднял свои кривые мечи. — Начнем, пожалуй, — и, губами, Иеро: «Беги».

Волосатые ревуны сорвались с места. Они пытались окружить Иеро и старика. Делать нечего, придется бежать.

И Иеро припустил прочь. Бежал быстро, не оглядываясь, слыша за спиной хриплый, торжествующий смех старика.

Он не испытывал неловкости или раскаяния оттого, что бросил старика одного. Маневр есть маневр. Да и кто сказал, что старик — друг? Скорее, он и Тень перессорились из-за добычи, так сорятся над курицей лиса и орел, кому достанется лакомый кусочек.

Вот он бежит, бежит, а куда бежит?

Асфальт под ногами кончился, кончились и дома, и свет фонарей. Огонь, что извергала гора, помогал плохо. Под ногами теперь была не гладь — рытвины, камни. можно и ноги сломать. Запросто.

Он обернулся.

Видно было, что ревунам пока не удалось справиться со стариком. Скорее, просто старик не интересовал их — поскольку вслед Иеро бежал с десяток слуг Тени. Бежали не очень быстро, но ведь догонят, если он будет стоять столбом. И даже если в три погибели согнется, все равно догонят.

Иеро устремился в темноту. Легко сказать — устремился. Кубарем покатился, налетев на большой камень. Осторожненько надо. Сломает ногу, что тогда?

Тогда придет время летать! А почему не попробовать сейчас? Не умеет? Так пусть нужда учит. Вон, ревуны совсем рядом! Если мог летать Шерлок, сможет и Иеро!

Он попытался сосредоточиться.

Что есть полет?

Состояние души.

Это так легко удавалось во сне. Сейчас он в Нави. Велика ль разница?

Иеро оттолкнулся от камня. Благорасположение светил ли мешало, отсутствие навыка, но получился не полет. Не полет, но прыжок — длинный, медлительный, шагов на десять. И то дело. Раз прыжок, два, восемь. С каждым разом летел он дальше, но, что главнее, научился опускаться в удобном месте.

А ревуны?

Ревуны спешили за ним, но способом обыкновенным, по камням да ямкам. Пожалуй, он и уйдет, с каждым прыжком расстояние между ним и преследователями увеличивалось.

В прыжке он взмывал над землею на два своих роста. Почти полет. Попытаться подняться выше? Возможно, ему бы это и удалось, но рисковать Иеро не собирался. Уйдет, останется жив, тогда и попробует.

Зато в длину прыжок продолжался уже шагов тридцать. Десять раз по тридцать — триста!

Тьма скрыла преследователей. Близко они, далеко? Скорее, далеко. Но успокаиваться некогда. И он продолжил движение к Огненной Горе.

Гора притягивала, словно магнит. Эй, эй, так недолго и в пламень залететь, словно мотылек.

Он попробовал изменить направление прыжка сначала на десять градусов, потом на тридцать, потом и на девяносто. Получалось. Значит, гора горою, а он сам собою. «Там выход», сказал старик. Где «там»? На горе? Рядом?

Гора стала ближе, но не намного. Далеко до нее. А значит, нужно меньше думать, а больше двигаться.

Иеро отключился от всего. Прыжок, прыжок, прыжок! Становилось светлее из-за того, что огненная река горы приблизилась.

Красное и черное, вот какова эта земля. Ад. «Ад — это другие», сказал старик. Что значит — другие?

Насколько вообще можно доверять словам старика? Кто он такой? Слуга Темных Мастеров? Быть может, сам Темный Мастер? А те, кто напал на них? Волосатые Ревуны — слуги Темных Мастеров. Выходит, они, Мастера, не едины?

Нет, он ошибся в первом допущении — что старик непременно Темный Мастер. Почему? Разве не может быть другой силы?

Все-таки вероятность того, что старик принадлежит к слугам нечистого велика. Знакомство со С'Видлером, его взгляды на Смерть…

Значит, Темные Мастера не едины.

Иеро задумался. Семинаристов не посвящали в высшие тайны, к которым относилось и знание о Темных Мастерах. То есть он, конечно, знал, что они — смертельные враги союза Аббатств, Универсальной Кандианской церкви и вообще всего живого на земле, что в союзники и слуги они выбрали наимерзейших созданий — лемутов, что сами лемуты были либо порождением Смерти, либо искусственно выведенными видами, а скорее — и первое, и второе. Но вот о структуре общества Темных Мастеров Иеро не знал практически ничего. Краям уха он слышал о Кругах — что-то вроде полунезависимых друг от друга областей, подчинявшихся непосредственно Нечистому. Но, поскольку никто не знал, существует ли материальное воплощение Нечистого, или это идеальный образ Зла, трудно было с уверенностью заявлять, есть ли у Темных Мастеров реальный сюзерен во плоти и крови.

Или… Теперь-то он знает больше, потому можно предположить, что располагается Нечистый именно в Нави.

Пустые рассуждения. Сколько бесов может расположиться на острие иглы иньектора, наполненного лукинагой?

Тень — Нечистый? Нет, уж слишком невместно для Нечистого — посылать кобеасов и ревунов за одним или двумя человечками. Но вот была ли Тень Человеком? Если да, то странным человеком. Голос… Странный голос, без эмоций. Однажды ему доводилось слушать механическую музыку. Хитроумное устройство — на восковой валик иглою записывались звуки лютни и голос, иглою же и воспроизводились через подсоединенный раструб. Голос Тени напоминал тот, восковой. Хотя нужно учитывать, что тот голос он слышал в Яви.

Голос Тени в Яви мог звучать иначе. Как? Он попытался представить. Быть может, удайся Иеро отрешиться от окружающего, ему бы это и удалось, но вряд ли он бы успел тому обрадоваться. Иеро и сейчас остался цел только благодаря тому, что волосатые ревуны хотели взять его живым, то ли по приказу таинственного командира, то ли из гастрономических побуждений.

Шуршание сети Иеро услышал за мгновение до того, как она взлетела над ним. Хорошо, что он сумел подавить естественное желание вскочить — тогда бы сеть накрыла и опутала его. Вместо этого он упал на бок и откатился в сторону — именно так учили в семинарии двигаться при внезапном нападении. Сеть все-таки достала его, но лишь со свободного бока. Десятки маленьких крючков впились ему в куртку. Но рука с мечом была свободна.

Сеть, она для всех сеть. Волосатому ревуну предстояло решить — отпустить ли ее и выхватить из-за спины моргенштерн или продолжать попытку опутать Иеро. Не будь у него выбора, лемут, пожалуй и одолел бы Иеро. Но он заколебался, выбирая, какое действие для него выгоднее. Этим Иеро и воспользовался — ринулся на ревуна и пронзил его мечом прежде, чем тот решил свою задачу.

Где-то рядом, верно, и другие ревуны. Иеро не стал и пытаться освобождать рукав куртки от сети — просто скинул куртку.

Скинул — и приготовился бежать.

Только куда? Где враги? В багровой полумгле валуны выглядели ревунами. Быть может, и ревуны выглядят валунами?

Не знаешь куда, беги направо — вспомнил он другое правило застигнутого врасплох. При отсутствии знаний гадать — только время терять, а время дорого, ох, дорого.

Он и прыгнул. Прыгнул изо всех сил, одновременно пробуждая в себе чувство полета.

Наверное, краем глаза он заметил пару других ревунов, заметил, но не уделил внимание. Сейчас главное было — полет, и отвлекать мозг на иное означало гибель.

А все-таки летать ревуны не умели! Они устремились за ним, но низом, низом! А он летел! Невысоко, небыстро, но все-таки быстрее, чем двигались волосатые ревуны.

Только летел он прочь от огненной горы. Не всегда направо — значит верно.

Пытаться развернуться Иеро не стал. И без того неизвестно, насколько хватит его ментальной энергии. На четверть лье? половину? Где уж фигуры выписывать. Но потом он понял, что направление полета выбрал единственно верно. Ну, чтобы он делал там, у горы? Искал выход? В окружении лемутов? Они бы нашли его скорее, нежели он выход. И что это за выход? Как его распознать?

Полет его лежал мимо залитого светом добытного городка. Тень — там или пустилась вслед за своими слугами?

Проверять он не решился. Если Тень не глупа — а думать о ней, как о глупом существе, у него не было никаких оснований — то два-три ревуна непременно ждут его у домика старика.

И потому он полетел дальше.

Впереди заблестела озерная гладь. Ах, да, Эдем Камляски!

Он летел над самой водой, еще немного — и коснется ее. Что тогда?

А ничего. Замочил ноги, вот и все. Воды ему было по колено — силы покинули Иеро у самого берега.

Дно каменистое. Он шел, раздумывая, что за звери водятся в местном Эдеме Может, такие, перед которыми ревуны — милые шалунишки?

В Яви — очень может быть. Но не каждая монструозия может попасть в Навь. Только обладающая достаточной ментальной мощью.

Опять в голову пришла несвоевременная мысль: монструозии мира Красного Песка, выходит, не безмозглые.

На берегу он присел на валун. Вода теплая, да мокрая. Не простудиться бы. Интересно, что есть простуда в Нави, и как она отражается в Яви?

Видно, мозг требовал передышки, потому вместо мыслей важных подсовывал всяческую ерунду. Поле, он не даром обходится.

Край неба никак не серел. А пора бы утру и наступить. Сколько ж можно в потемках блуждать.

Наивная надежда — что вместе со тьмою исчезнет и Тень. Даже если исчезнет, волосатые ревуны останутся.

Он прислушался. Кажется, оторвался. Здесь-то они искать его будут в последнюю очередь.

На фоне отдалившейся горы Иеро видел ветви деревьев. Вот еще одна загадка — почему в Нави есть деревья? Они что, разумные?

А почему бы и нет?

Интересно, если мы будем знать, что клен, сосна или бук разумны, перестанем ли мы рубить деревья на дрова, строить из низ дома, изготавливать мебель? А если перестанем, то что, придется сидеть на полу в холодных каменных жилищах? Топить, положим, можно торфом. Или углем. Опять же валежник. Разумный валежник — до такого додуматься трудно Каменный же дом в чем-то и не уступает деревянному. Дело привычки. А вот мебель… Астик из Мира Красного Песка, вот что спасет нас.

Жаль, что у него нет Метателя, подумалось вдруг. Иеро опять прислушался, понимая, что «вдруг» зачастую есть сигнал подсознания.

Долгое время он не слышал ничего — шум ветра, рокот огненной горы, плеск воды в озере в счет не шли. Затем пробилось: шаги. Но не тяжелые шаги волосатых ревунов. А легкие, летящие.

Рэт-лемуты?

Сколько же их, слуг Нечистого? И куда ему бежать теперь?

Меч был по-прежнему остер и тверд. Значило это, что старик жив, раз живо его создание? Или просто настолько крепко задумал старик, что вымысел пережил создателя?

Надежней бы и ему научиться. Было бы время.

А вот времени, похоже, оставалось немного. Шаги приближались.

Но шел один человек. Вернее, одна пара ног.

Не руби сплеча, учил величайший Лек-Сий. Хорошо, что вспомнилось ко времени. Захватить и допросить, а зарубить можно и потом.

Иеро начал беспокоиться — не пройдет ли рэт-лемут мимо. Лучше смерть в бою, чем смерть от страха.

Он прислушался — на этот раз к себе. Страха не было. Нехорошо. Недооценивать врага перед боем — первый шаг к поражению. Второй — переоценивать.

Шаги ближе и ближе. Ну, сейчас!

Это был не рэт-лемут. И не волосатый ревун.

— Надежда?

Перед ним стояла внучка старика, Надежда.

— Меня послал дядюшка, — сказала она.

— Что с ним? Жив?

— Нет, — она удивилась, — как можно? Волосатые ревуны его зарубили.

— Но… — Иеро смутило отсутствие признаков горя на лице внучки. Бессердечная? Бездушная?

— На восстановление понадобится время.

— На восстановление чего?

— Дядюшки. А вы ждать не можете. Поэтому он и послал меня.

— Мертвый?

— Дядюшка не мертвый и не живой.

— Как это?

Девушка не ответила, лишь заморгала. Глазищи — то, глазищи! Пламя огненной горы плясало в них, и казалось — они светятся изнутри.

А и страшно — горящие красные глаза.

— Зачем он послал тебя? — Иеро перевел взгляд за спину девушки.

— Чтобы я провела тебя к выходу.

— Понятно… — все-таки старик его не бросил. Через внучку, а отпустит. Лучше бы не звал. Спал бы он на своем ложе. Или летал над Но-Омом. Один. — Мы… Мы полетим?

— Полетим, — согласно кивнула Надежда. — Ты уже научился, я знаю.

— Откуда? Видела?

— Сейчас вижу.

Интересно, в чем эта видимость проявляется? И всякому ли видна, или только ей, неведомой внучке неведомого старика?

— Тогда… Тогда сейчас?

— Нет. Синь-звезда еще не взошла. Она поможет полету. Без нее тяжело, особенно тебе.

Иеро обрадовался, хотя радоваться было совершенно нечему. Пребывание здесь таило опасность. Нет, не таило, выказывало совершенно откровенно. Убираться надо, и поскорее! Неужели он подвергает себя риску только потому, что ему нравится Надежда? Вот она, ловушка молодости, о которой столько предупреждали в семинарии. Свойство естественное, но сколько от него помех общественному служению!

— А волосатые ревуны? Ты не знаешь, где они?

— Охраняют пути к выходу. Ищут тебя. В поселке. В каменоломне. У огненных Гор, — отвечала Надежда коротко, скупо, и потому он не решился расспросить, что за каменоломня такая. Да и не надо ему это знать. Зато другое надо.

— Кто их послал, волосатых ревунов?

— С'Финкесс. Его тоже создал дядюшка. Только С'Финкесс был создан в плохое время, оттого и сам вышел плохим. Он восстал, а дядюшке уничтожать его жалко. Так и живем…

— Ты говоришь — тоже. А кого он еще создал? — Иеро обеспокоился, уж не мания ли величия у дядюшки. Что, если и свет, и тьму, и гадов и рыб — всех он, дядюшка.

— Меня.

Возразить нечего.

— Но С'финкнесс — что, сын твоего дядюшки? Или внук?

— Он — его копия. Точно, как дядюшка. Только бралась копия в дурную минуту. А С'финкнесс наделал копий с себя, и теперь они все на одно лицо. Лоны.

О лонах Иеро знал понаслышке — Универсальная Кандианская Церковь считала творение копий актом запретным, богохульственным, и семинаристы не учили ни заклинаний, ни деталей процесса.

Выходит — темные Мастера — это лоны дядюшки? Потому-то все они на одно лицо!

Но мастер С'Видлер не очень-то напоминал своего создателя. Хотя — он ошибся, употребив слово «все». Возможно, лишь некоторые из Темных Мастеров были Лонами дядюшки С'Мирна. Причем — разного возраста!

Он посмотрел на небо, ища Синь-Звезду. Но небо было плотным, непросветным. поди, и солнцу-то не пробиться, где уж Синь-Звезде.

Быть может, на нее сердцем смотрят, не глазами.

Молчать было неловко, но неловко только ему. Девушка же безмятежно стояла рядом, смотря вдаль, на озеро. Вроде бодрствует, а вроде и спит. Спящая красавица.

Он услышал шум. Теперь он был иной — к нему крались.

Иеро встрепенулся, готовясь к схватке.

— Это всего лишь волосатые ревуны, — сказала девушка, успокаивая.

— Скоро… Скоро взойдет Синь-Звезда?

— Да.

Что значит «да»? Через склянку? Четверти склянки — и то хватит, чтобы ревуны приступили к пиршеству.

Ну, нет, он им запросто не дастся. Меч хорош, и сам он неплох. С одним-двумя справится.

Их было трое. Волосатые ревуны среди лемутов отличались наибольшей свирепостью. И свирепость подкреплялась жестоким, беспощадным умом и могучей, почти несокрушимой силою.

Все надежды Иеро были в слове «почти».

Меч против моргенштерна? Штука спорная. В чьих руках меч, вот что важно.

Но меч против трех моргенштернов…

Девушка спокойно посмотрела на приближающихся врагов.

Но были ли они врагами и для нее? Мысль обожгла Иеро. вдруг они заодно — Надежда и лемуты?

Когда ревуны приблизились на расстояние трех прыжков, девушка подняла руку.

Сигнал?

— Уходите, — сказала она.

Самый крупный лемут — в темноте они все казались просто огромными — рассмеялся, по-человечески рассмеялся. Нехорошо. Глумливо.

Иеро почувствовал, как закипает кровь. Меч, он дорогого стоит в умелой руке.

А сейчас — он чувствовал — в нем проснулся опыт воинов, тысячелетиями бившихся с врагами. И побеждавшими их, иначе бы Иеро и не жил.

Путь только приблизится ближе.

Лемуты не испугались, приблизились. А зря.

Словно огненная сеть пала на них, тяжелая, крупноячеистая. Они вспыхнули так, словно были созданы не из мяса и костей, а из легчайшего тополиного пуха. Вспыхнули и сгорели, оставив после себя пепел, который еще несколько мгновений светился голубоватым светом, а затем погас.

— Дядюшка жалеет их. Я — нет, — ровным голосом сказала Надежда.

Иеро удержался от вопроса. Ясно, она их спалила. Какой же мощью нужно обладать, чтобы обратить здоровенных лемутов в пепел. Пусть не лемутов, а их ментальную сущность. Похоже, не он ее может оберечь, напротив. Берегиня, всплыло в памяти. Валькирия.

— Хотел бы я так уметь, — пробормотал он еле слышно. Но Надежда услышала.

— А я бы хотела перемещаться между мирами. Но моя судьба — всегда оставаться здесь.

— В Нави?

— В крошечном участке Нави.

— А если…

— Если бы я попыталась переместиться, то вспыхнула бы так же, как эти лемуты. Навь дает мне силы, Навь же и владеет мной.

Иеро стало грустно. В глубине души он надеялся, что девушка пойдет с ним — туда, в Но-Ом. Почему, с какой стати надеялся — и сам не знал. Нет, знал, в семинарии учили — симптом петуха. Все молодые особи противоположного пола для юноши обладают несравненной привлекательностью и вызывают желание обладания. Глупые, порой вредные желания. Лекарство — пост, молитва и телесные упражнения.

Слишком простое объяснение. Обидное. Сводить все к брожению жизненных соков значит обеднять человеческую природу. А человек есть создание Господа.

Только… Надежда ведь не человек. Функция, как сказал дедушка. Правду ли сказал?

Иеро гадать не стал. К другому нужно относится так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Велико ль счастье быть функцией? Будем считать, что Надежда — человек, пока не получим бесспорных свидетельство противного.

И все-таки, все-таки… Как хорошо было бы, если бы Надежда пришла с ним в Но-Ом.

Откуда пришла, отсюда, из суб-Нави? Но если она живет только здесь, а в Яви ее нет, то…

Додумать Иеро не успел — огненная гора извергла особенно яркий язык пламени, и словно горячий ветер пронесся над Эдемом, пронесся поверху, не задевая дерев и трав но чувствовалось, дыхание жаркое, опалит.

— Взошла Синь-Звезда, — сказала девушка.

Нужно думать о ней, как о призраке, понял Иеро. Призрак существо бестелесное, потому и соблазнов пустых меньше.

— Ты готов? — спросила Надежда.

Готов ли он? К чему? К полету?

Чувство неуверенности шевельнулось в душе. Ерунда. Сумел же он прилететь сюда безо всякой Синь-Звезды, сумеет и улететь.

— Попробую, — все-таки ответил он надвое. Сможет лететь — замечательно, а нет — что ж, не виноват.

Но тут же понял, что опасался он зря — внутри вспыхнуло волшебное чувство полета, вспыхнуло ярким, ровным огнем. Огнем души.

Девушка полетела — невысоко над озером, и он устремился за ней. Легкость наполняла его, легкость и сила, казалось, он моет долететь до самого Но-Ома.

Они летели над самою водой — видно, так было нужно. Время от времени она оборачивалась, проверяя, не отстал ли он. Какое отстал, Иеро чувствовал, что может прибавить вдвое, но, когда он попытался ускорить полет, девушка отрицательно покачала головой.

Ничего, когда-нибудь они полетят вольно. Когда не будет Тени, таинственного лона таинственного дядюшки. Во время полета думать о чем-то еще, кроме самого полета, не очень-то и получалось — Иеро опасался сбиться с настроя.

Впереди показался зеленоватый свет. Ближе и ближе. Островок. Небольшой, совсем небольшой.

Девушка сделала жест — похоже, здесь нужно было опуститься. Так и есть.

Светилась трава. Изумрудная, мягкая, шелковистая. Она покрывала ровную поверхность, островок возвышался над водою едва ли на пять локтей. Если буря грянет, волнами накроет.

Он вопросительно посмотрел на девушку — зачем, мол, сели, по какой причине.

— Впереди засада, — девушка не казалась обеспокоенной. — Гарпиды.

— Кто?

— Крылатые лемуты. Издалека попали. С Ада-Гаскара. Видно, ты очень, очень нужен лонам.

— Я?

— Не я же, — похоже, Надежда не шутила, а была совершенно уверена в своей ненужности. Действительно, зачем С'Финкессу и прочим лонам призрак, привязанный к… К чему, кстати? К поселению? А чье это поселение? Вряд ли дядюшкино. Похоже, дядюшка — могучий маг, и игра здесь идет нешуточная. Он, Иеро, простой воин, но даже в Раа воин порою стоит целого царства. И вот он нужен и лонам, и дядюшке. Зачем? что в нем такого, особенного?

— Мы пойдем к выходу другим путем, — продолжила Надежда. — Он начинается отсюда, с острова Цмока.

— По воде? — не удержался Иеро. Бодрость духа везде нужна, а в тяжелой ситуации особенно.

— Под водой, — ответила девушка.

— Но… — Иеро хотел сказать, что они утонут, захлебнутся, но сообразил, что нечего мерить Навь мерками Яви. Если они могут летать, отчего ж и под водою не погулять? Ведь и вода, и воздух и сами они суть ментальное отражение — кажется, так? Нельзя задохнуться в отражении моря.

Озера — и подавно.

— Мы пойдем подземною рекой, — продолжила девушка. — Но ты должен подготовиться. С непривычки бывает трудно.

— Как же мне готовиться?

— Успокойся. И доверься мне.

Довериться ей Иеро согласился безоговорочно. Враг моего врага — мой друг. Хотя это утверждение в семинарии приводили как пример ограниченности области применения формальной логики. Враг моего врага мог оказаться вражиной преогромной. Но к девушке он питал чувство доверия. На чем оно основывалось?

Три сгоревший волосатых ревуна — разве мало?

— Полагаю, сейчас я спокоен, — Иеро если и кривил душой, то чуть. Луч света и то искривляется вблизи звезды, как говорил величайший Лек-Сий.

— И доверяешь мне? полностью?

— Настолько, насколько может доверять один человек другому человеку.

— Другому человеку… — похоже, в глазах у девушке промелькнула печаль. — Тогда идем, — теперь она взяла Иеро за руку. Последние сомнения покинули Иеро. Рука об руку он готов идти куда угодно.

Они подошли к воде. Иеро старался не смотреть под ноги. Чего смотреть, воды разве не видел? Хотелось удержать ощущение бесшабашности, легкости, удальства.

Он ее, воду, и не почувствовал, лишь идти стало труднее из-за сопротивления. Теплая вода. Аккурат такая, что кажется — нет ее. Подобную воду применяют целители при некоторых болезнях — готовят ванну и погружают в нее увечного. Еще солей добавляют, и порой поправляются самые безнадежные. Через день, иногда — через дюжину дней. Хорошая метода, но требуется поддерживать нужную температуру, не обжечь и не охладить тело, чтобы человек чувствовал себя, как плод в материнской утробе. Восстановления Урда, вот как называется метод.

Иеро отметил, что вспоминаются события, казалось бы, давно забытые. Похоже, это свойство Нави — активация всех ментальных способностей. В Яви он бы вел себя иначе. Но здесь — не Явь.

Вода подступила к груди. Ничего необычного. К подбородку. И это бывало. Иеро не был отменным пловцом, но пятьсот локтей — минимум семинариста — проплыть мог.

Девушка сжала ладонь Иеро, и он отвлекся, подумал о смысле пожатия. А смысл, видно, и был в том, чтобы он отвлекся, потому что вода накрыла Иеро с головой.

Надежда продолжила путь вплавь, изгибаясь всем телом на особенный лад, и он повторил ее движения. Знай он их раньше — быть бы ему лучшим пловцом Союза Аббатств.

Вокруг была полутьма — не совершенная тьма, как можно было бы ожидать, нет, он видел на двадцать, на тридцать локтей вперед. И было на что посмотреть! Водные растения усеяны цветами, которые пылали каждый своим светом, вместе соединяясь в фигуры фантастические, мерцающие всякая по своему. Рыбы проплывали мимо них — навстречу, в сторону, некоторые держались рядом, и тоже светились! Одних Иеро мог пожелать на обед, но иные, пожалуй, могли бы претендовать на самого Иеро. Вдали виднелись причудливые развалины замков и крепостей. Быть может, и не развалины? Что, если их заселяет подземный народец? Но они проплыли мимо.

Как много на свете неизвестного, непознанного…

«Цмок» — голос прозвучал прямо в голове. Вот, значит, как разговаривают под водою — посредством передачи мыслей. А как же статис-поле? Или вода его нейтрализует?

— «Что такое цмок?» — спросил он.

— «Он плывет над нами. Не бойся».

Иеро хотел ответить, что нисколько и не боится, но решил сначала посмотреть вверх.

Над ними плыло чудовище! Огромный змей, с огромной же головой на длинной шее, а рядом из туловища на шеях коротеньких еще две головы! Зубастые, и все зубы почти одинаковые. Ни тебе клыков, ни резцов. Вернее, все — клыки!

Бесшабашное настроение стало растворяться. Тому способствовали и лапы дракона, когти — сущие кинжалы. Но Надежда ведь просила не бояться. Он и не боится. Драконы перами не питаются. Невинными перами — и подавно.

Странно, но он, судя по всему, был прав. Дракон, несомненно, видел и Иеро, и девушку — несколько раз он поворачивал свою главную голову в их сторону, смотрел мгновение другое, а потом посылал ее вперед. Очень удобно — три головы. Одной можно и рискнуть. Она, поди, и заново отрастет, как хвост у геккона. Водяной дракон. Крылышки его, крепкие, но маленькие, для полета не приспособлены, а вот для плавания весьма. И перепонки на лапах меж первыми фалангами, что, несомненно, указывает на водный образ жизни.

Они продолжали плавание. Дракон их охраняет, догадался он. Что ж, от такой охраны не отказался бы и святой Франциск. Цмок — это имя дракона?

Иеро почувствовал, как Надежда крепко сжала его руку. Сигнал. Сигнал тревоги? Опять лемуты?

Не лемуты. Один лемут. Не меньше цмока. Только не дракон — кракен. Щупальца его раскинулись от дна до поверхности, а дно здесь не мелкое. Кракен светился тускло и был весь в пятнах — болел, или таким уродился? Пятна эти скрадывали монструозию, она казалась сплетением больших водорослей, подводных лиан, а туловище в центре — валуном, вечно лежащим у дна. Два глаза, круглых, словно тарелки, тускло горели угасающим костром.

Невольно он посмотрел на девушку, но ее глаз сейчас не было видно.

Все равно, Иеро знал, они горят таким же алым огнем.

Одного поля ягодки. Да разные, одна ягода-смерть, другая ягода-жизнь. Не прогадай, выбирая.

Девушка не пыталась обогнуть чудовище. Они зависли меж дном и поверхностью.

— «Он заслоняет Ход» — прозвучало у Иеро в голове.

Да, с таким ему не справиться ни при каком условии. Быть может девушка?

Нет. Мимо проплыл Цмок. Невидимый поток всколыхнул Иеро и девушку, но они не расцепили рук. Потеряешься, как найдешься? Мало ли у кого глаза красные…

Видно, я очень нужен лонам, раз этакую монструозию послали. И не менее ценен для дядюшки С'Мирна, раз на подмогу пришла и Надежда, и этот трехглавый дракон.

Дракон медленно парил перед кракеном.

Кракен же из пятнистого стал малиновым, затем зеленоватым, потом и совсем голубым. Словно раскаляет его невидимый жар, кипятит кровушку.

Но и Цмок, подобно бойцовому петуху, расправлял крылья-плавники, и они тоже светились ярче и ярче, из темно-зеленого дракон превращался в золотого.

Кто начнет первым?

Цмок. Голова на длинной шее ухватила одно из щупалец и попыталась перекусить. Струя крови повисла в воде мерцающим голубым облачком.

Кракен несколько мгновений пытался освободить щупальце, а потом подтянул себя к Цмоку — и оплел его целиком, впиваясь клювом в спину.

Кровь Цмока и кракена смешались, золотая струя и бирюсовая.

— «Быстрее!» — девушка устремилась к темному провалу, явившемуся после того, как кракен сцепился с цмоком.

Иеро не знал, чем кончится схватка. Не на потеху ему бьются чудовища. Нужно, чтобы кровь не зря лилась. И потому он приложил все силы, чтобы плыть вровень, не отставать. Отстать, положим, он не мог — рука его по-прежнему была в руке Надежды, но дорого было каждое мгновение. Негоже играть роль тыквы, которую добрый крестьянин тащит с соседского поля.

Провал оказался гротом, но странным гротом, хрустальным. Изделие великана-искусника. Стены и свод, все искрилось и переливалось лиловыми огоньками, но настолько слабыми, что сразу и не заметишь. Неудивительно, что снаружи он казался темной пастью — на фоне светящихся чудищ.

Иеро оглянулся. Решительно ничего нельзя было разобрать. И нечего оглядываться — вперед нужно плыть, вперед.

Надежда выпустила руку Иеро. Понятно, из грота ход шел узкий, двоим рядом, пожалуй, будет несвободно.

Девушка скользнула в ход первой. Иеро чуть замешкался — и его едва не ухватило за ногу щупальце кракена, возникшее, казалось, из ниоткуда.

Тут же оно и убралось — бой продолжался, и цмок не позволял монструозии отвлечься более, чем на мгновение. Да разные бывают они, мгновения. Иное может и последним оказаться.

Он юркнул в проход, ощущая себя крохотным пескариком, спасающимся от напасти, которых в пескариной жизни несчетно.

Стенки, хрустальные стенки теперь были совсем рядом. Интересно, действительно ли они есть природное явление, или же их кто-то сделал. По ту сторону в толще хрусталя ему виделись сотни и сотни лиц, неясных, быть может, даже не человеческих. А скорее, это было искаженное собственное лицо, или вовсе игра воображения.

— «Поспеши!» — услышал он призыв берегини.

Сюда-то кракен уже не дотянется, если даже и освободится от цмока. Цмок же и порвать может монструозию, очень даже просто. Отчего же они спешат?

Как знать, вдруг, помимо кракена, есть и другие напасти?

И он плыл и плыл, уже не оглядываясь по сторонам, не замечая красот, а они были, красоты — ход расширился, и дивные растения стелились вдоль него, распуская самоцветные лилии — серебряные, золотые, изумрудные и рубиновые. Стоило руке или ноге оказаться рядом с цветком, как в нее словно впивались тысячи иголочек, крохотных и острых. Было не больно, скорее, щекотно. Смотри, не помри от щекотки-то. Пузырь смеялся, да и лопнул.

Какой пузырь, откуда взялся пузырь? Берегиня подумала, или просто странной прихотью всплыла в памяти старая сказка? Там еще мокасин был и соломинка.

Воспоминания плыть не мешали, они подчинялись ритму движения, быть может, даже и задавали его.

Впереди посветлело. Конец хода? Да! И конец воды. Он выплыл на поверхность и вдохнул воздуха. Не отучился ли дышать, а?

Нет. Что бы ни значило дыхание здесь, в Нави, а воздух был слаще лесного — свежий, пьянящий, буйный. Даже голова закружилась.

Ход привел в бассейн, овальный, с ровными гладкими краями. Из воды вели ступени, и берегиня резво поднялась по ним.

Иеро последовал за ней.

Они были в пещере — большой пещере, эхо от плеска воды под его ногами возвращалось через удар сердца. Примерно сто шагов, прикинул Иеро.

Своды и стены пещеры были красного гранита. Свет лился из воды, слабый, недостаточный, чтобы осветить все пространство.

Ступени, что вывели их из бассейна, образовали лестницу, что поднималась выше и выше, исчезая во тьме.

Странно, он из воды выбрался, а эхо все возвращало плеск.

Берегиня тронула его за плечо.

— Что?

Он обернулся, следуя взгляду девушки. За ними из воды выползало щупальце кракена. Только щупальце, больше ничего.

Иеро ждал, что берегиня испепелит щупальце, как испепелила она волосатых ревунов, но девушка покачала головой.

— Сейчас я бессильна.

Он даже обрадовался. А то совсем неловко получается, на чужом горбу домой едет.

Меч при нем, что еще нужно?

Щупальце толщиною было с бедро взрослого человека, а длиною с дюжину шагов. Присоски и крючья на нем выглядели зловеще. Настигни оно Иеро, пока он плыл в узком ходе, тяжко бы пришлось. Но здесь простор.

Щупальце свернулось в кольцо, затем распрямилось, бросаясь на него.

Хороший меч. Острый. Но, без лишней скромности, и в руки он попал хорошие.

По счастью, щупальце — не гидра. Рассеченное надвое, оно стало вдвое слабее — дистальная часть едва шевелилась. Вторая атака — и Иеро опять ушел в сторону, разрубая слепого противника пополам.

Еще дважды пришлось ему окорачивать монструозию. Затем он склонился к бассейну, смывая с оружия кровь. Сейчас она еле светилась, кровь кракена.

— Хорошо, что одно, — сказал он берегине. — Если бы с кракеном в придачу…

Та спокойно смотрела на обрубки щупальца, валявшиеся у края бассейна.

— В воде оно очень опасно. Но ты бы мог с ним справиться и в воде — если бы тебе повезло. Кракен испустил его в погоню. Хотел испустить больше, да цмок не дал.

Иеро не стал спрашивать, откуда она знает ход событий.

Теперь-то они в безопасности?

И этого спрашивать он не решился.

Берегиня пошла по лестнице, он — вслед, держа меч в руке. Вкладывать его в ножны не хотелось, и. судя по взгляду девушки, он поступал правильно.

Поначалу пологая, лестница уходила вверх, закручиваясь спиралью. Все темнее и темнее.

Пожалуй, скоро вообще на ощупь идти придется. Очередной поворот скрыл бассейн, который остался внизу. Пятнышко во мраке.

Лестница затряслась, послышался низкий, протяжный гул. Запахло серой, едко, до слез.

Постепенно глаза привыкли к темноте, которая не была полной — свечение, темно-вишневое, на грани видимости, наполнило пространство вокруг. Он различал силуэт берегини, не видя черт лица. Ночной глаз. В семинарии учили приемам, позволявшим видеть в полной тьме, видеть тепло, но у него не очень получалось. Способностей не хватало.

Или тепла. Потому что вокруг было не просто тепло — пекло. Вода испарялась из одежды, волос, и вскоре он был сухим, как неопавший дубовый лист в морозное земнее утро. Не загореться бы.

Лестница сделала еще полвитка, с этой стороны жара поменьше. Не сгорит, так испечется.

И вдруг — точно в прорубь зимним днем! Ледяной холод пронзил насквозь, сжал сердце, остудил душу. Нехорошо. Он поискал в себе искорку пламени, нашел и стал осторожно раздувать.

Ничего другого скованная морозом душа не желала. Ни о чем другом не думалось.

Тепла. Душевного тепла — потому что краем сознания он все-таки понимал, что холод был особый, не внешний.

Язычок, пламени, другой, третий — и вот он уже может повернуть голову, шевельнуть рукой.

Иеро посмотрел на берегиню. Та стояла напряженная, готовая к схватке. Пума у своего логова.

— Что это было?

— Дыхание, — ответила она, и за бесстрастностью голоса Иеро послышалось отчаяние. — Он рядом.

Он? Кто — он? Чье дыхание леденит душу? И внезапно Иеро понял. Но понял и другое — даже сам нечистый не может подчинить себе душу, если душа того не хочет. В нем горит огонь, зажженный дыханием иным, несравненно боле могущественным. Пока этот огонь храним, никому не одолеть его. Конечно, он можем умереть — но не погибнуть.

— Я ближе, — успокоил он берегиню. Успокоил с полной уверенностью в собственных силах.

И она это поняла.

— Тогда — вперед.

Лестница привела их в пещеру, а уж из пещеры ходов шло множество, и огромных, верхом на лорсе можно въехать, и обыкновенных, для пешего, и небольших, где пройти можно только согнувшись или вовсе на четвереньках. Сам-то он выбрал бы набольший, хоть и без лорса. Но берегиня рассудила иначе, и они пошли ходом обыкновенным. Глаза притерпелись ко тьме, и сейчас он видел многое — и прожилки неведомой руды, и скелетики странных существ, маленьких, с локоть, и ступеньки, высеченные в породе и ведущие в боковые ответвления. Воистину лабиринт. А что в центре его?

Серой пахло сильнее и сильнее. Будто натуральная Явь, а не Навь.

Иди, шагай, головою не задень свода. Он хоть и высок, да спускаются с него странные грибы, то ли мягкие, то ли жесткие. Он не удержался, коснулся, проходя, пальцем. Сера!

Стало поярче. То есть — жарче, сейчас жар и есть свет.

Ход открылся в новую пещерку, малиновую от жары. На высеченном в камне троне сидел — дядюшка? не разобрать. Но похож.

— Куда идете? — и голос похож на дядюшкин, но опять — с сомнением.

Берегиня замерла. Остановился и Иеро.

— Своею дорогой, — ответил он.

— Ой ли? — усомнился вопрошающий. — Своей дорогой — и сюда? Не рановато ль?

— Да пусть идет, — вторил ему неотличный голос с боку. Еще одна фигура на каменном уступчике. — Если кто-то непременно хочет умереть, как помешаешь?

— Нужно попытаться, — возразил первый. — Вдруг он не хочет умирать.

— Да? Тогда что же привело его сюда?

— Неведение и коварство. Он ведь не просто шел. Его вели.

— Разве так… Ты хоть знаешь, куда пришел? — Второй говорил, как первый, с той же интонацией, с той же легкой хрипотцой в голосе. И все-таки было в них многое и от дядюшки.

Лоны. Конечно, лоны.

— Сюда, — ответил он. Насколько они сильны, порождения тайной магии? Пусть лучше лоны думают, насколько силен он, Иеро.

— Ты за меч-то не хватайся. Неужто мы будем сражаться с тем, кто и так в полуста шагах от смерти? Хочешь умереть — иди за ней, — рукою первый клон указал на берегиню. — Никто не держит.

— Но если хочешь жить, — подхватил второй лон, да так ловко, словно говорил один человек, — то иди с нами.

— Не просто жить, хорошо жить, — закончил первый.

— Что значит — хорошо?

— С открытыми глазами. Знать, что ты делаешь и зачем. Никто не будет тобой помыкать, использовать втемную, обманывать. Ты узнаешь, чего стоишь, и будешь уверен, что получаешь свое полной мерою.

— Ты постигнешь не только те жалкие крохи знания, что скрывают от тебя ваши заклинатели. Мудрость веков откроется перед тобой.

— Ты увидишь мир — Голубые пустыни и Лантический море-окиян, Зеленую Землю и ледяные Горы.

— Ты войдешь в древние хранилища, полные чудных сокровищ.

— Ты сможешь летать не только в Нави, но и в Яви!

— Ты получишь средства исцелять самых тяжелых недужных и спасать сотни, тысячи людей от моровых поветрий.

— Ты станешь повелевать лемутами, и каждый из них с радостью отдаст жизнь ради тебя.

— Ты обучишься языку мертвых.

— Ты откроешь секрет оборотней.

— Ты будешь неуязвимым.

— Ты обретешь тысячи верных и преданных друзей.

— Ты осознаешь свободу.

Казалось, они будут перечислять еще и еще, но Иеро решил оборвать поток предложения.

— Чем я буду должен за все это заплатить? Душой?

— Мы не требуем платы. Ни сейчас, ни потом. С нас будет достаточно того, что ты станешь зрячим. А зрячий сам увидит, кто ему друг, кто враг. Иди с нами.

— Куда?

— Куда захочешь. Мы даже можем вернуть тебя в Но-Ом.

— А если я не соглашусь?

— Твое право. Нам не нужны рабы, их у нас предостаточно. Нам нужны свободные, вольные люди. Если хочешь — иди с ней.

Иеро обратился к берегине.

— Ты слышала, что они говорят.

— Да, — немного помедлив, ответила берегиня.

— Они лгут?

— Что есть ложь? Сами они искренни. Ты действительно сможешь получить все, что тебе обещали. Взамен ты рано или поздно станешь одним из них.

— Разве это не выгодная мена? — вскричали оба одновременно.

— Погодите, погодите, — остановил Иеро. — А что обещаешь ты?

— Ничего. Ты останешься самим собой — только и всего.

— Самим собой, как же! Ты утратишь свою ментальную мощь! — первый поднялся со своего сидения и одновременно с ним поднялся и второй.

— Не утратит, — возразила берегиня. — Она вернется. Позже. Когда придет время.

— Позже, душенька, одного корня со словом поздно. Он останется человеком.

— Именно, С'Финкесс. Именно. Разве это так плохо — жить человеком?

— И умереть! Ты забываешь, что когда-нибудь ему придется умереть! Все люди умирают!

Иеро слушал перепалку спокойно. Он не решал, что ему выбирать. Он знал.

— Пойдем, — наконец, сказал он берегине.

— Хорошо, иди, — ответил С'Финкесс. — Иди. История на этом не кончается. Быть может, ты станешь умнее. Иногда это случается.

— Я предпочту служить жизни и оставаться тем, кто я есть, чем служить Смерти и стать одним из вас. — иди, — в голосе С'Финкесса была не досада — печаль — Ты ведь еще ничего не знаешь ни о жизни, ни о смерти. Ты даже не знаешь, зачем союзу Аббатств нужен рашшин.

— Статис-поле, — начал было Иеро и осекся. Невольно он выдал тайну.

С'финкесс рассмеялся, но не торжествующе, не злорадно, а устало.

— Даже статис-поле нужно вашим правителям, чтобы скрывать свои мысли не от нас, а от вас, от своего народа. Но ведь рашшин годится и на другое.

— На что?

— Скажи ему, — обратился лон к берегине.

— Рашшин — если его много — и есть Смерть. Полфунта рашшина, организованные надлежащим образом, могут испепелить Тайг на десять дней пути, — невозмутимо ответила берегиня.

Странно, но Иеро словно ждал подобного. Статис-поле — штука хорошая, но ведь есть и ментальный щит, да и прочие приспособления.

— Меня это не пугает, — ответил он, вспоминая аргументы дядюшки. — Важно, в чьих руках находится Смерть.

— Ты поймешь, — медленно проговорил С'финкесс. — Пусть через десять лет, или через пятьдесят, но поймешь…

Он, уже не обращая никакого внимания ни на Иеро, ни на берегиню, прошел мимо них. Следом скользнул и второй лон.

Вот и хорошо. Иеро совершенно не был уверен, что победит, дойди дело до рукопашной.

Но не побежден ли он сейчас?

— Пора, — сказала берегиня.

Они прошли совсем немного, в третью пещеру.

Понятно, откуда этот жар, сера, дрожь породы! Внизу, в пропасти было огненное озеро! Раскаленная лава кружилась в медленном водовороте, местами покрываясь корочкой, но свежие потоки жидкого огня не давали корочке задержаться надолго. Пыхнуло, и брызги магмы поднялись до половины пропасти, а волна едких газов устремилась вверх, опалив на ходу и Иеро и берегиню.

— Это выход, — сказала она.

— Где?

— Вот.

Сомнения не было — выходом она называла огненное озеро.

— Я…

— Ты должен прыгнуть туда. Помни — ты в Нави. Ты не сгоришь — лишь очистишься.

— От чего?

— Сейчас ты слаб, и сайрен может овладеть тобою полностью. После ментального ожога ты подчинишь его, а потом, позже, быть может, сумеешь подчинить себе его силу.

— Я… я должен прыгнуть?

— Да, сейчас. Мы оба.

— Тебе-то зачем?

— Я не человек. Мой срок истек — я привела тебя сюда, — ответила она просто.

Иеро посмотрел вниз.

Страшно.

Очень страшно. Но не страшнее, чем стать слугою Нечистого.

Он протянул руку берегине. Та вложила свою ладонь в его.

Новый всплеск лавы, огненной, чистой.

И они — прыгнули…

13

Шаги тяжелые, половицы прогибаются, и ложе трясется. Большой человек пришел.

Нужно поприветствовать.

— Он все еще без сознания? — густой бас достопочтенного Хармсдоннера отдавался в голове ударами колокола святого Рика. Есть такой колокол в Аббатстве, далеко слышен. А близко если — кровь из носу. Молодые семинаристы на спор забираются на звонницу, под самые колокола, кто сколько выдержит. Суета и глупость, говорил декан после того, как двое потеряли слух.

— Он вас слышит, но пока не может отвечать, — этот голос тоже знаком. Мудрый Шугадан-Оглы, шаман людей Льда, что он делает здесь? А где здесь, вдруг он в хижине шамана? То не косточки ли стучат на ветру?

— Поправляйтесь, пер Иеро!

— Он поправится, папа, мудрый Шугадан-Оглы уверен в этом!

— Мы все молимся о здравии пера Иеро, всё поселение Но-Ома.

— Спасибо, достопочтенный Хармсдоннер!

— Он заговорил, папа, он заговорил!

Эка невидаль, он ведь не младенец шестимесячный, чтобы удивляться сказанному слову. Он взрослый человек, умеет и говорить, и сидеть, и даже ходить.

Иеро сел и открыл глаза одновременно. Похоже, подобной прыти от него не ждали.

— Лежите, лежите, пер Иеро, — торопливо проговорил достопочтенный Хармсдоннер.

Мудрый Шугадан-Оглы одобрительно кивнул.

— Воин пробудился.

А Лора… Лора ничего не сказала, только посмотрела, но взгляд ее стоил Актовой речи декана Семинарии.

— Я, похоже, приболел?

— Мой светлый друг продолжил битву — и победил в ней, — ответил шаман.

— Да, пер Иеро, вы не на шутку меня напугали, — достопочтенный Хармсдоннер, впрочем, испуганным не выглядел. Ну да чего уж теперь-то пугаться.

Иеро перевел взгляд на свою руку. Побледнела, стала тоньше.

— И долго я болел?

— Половину луны, пер Иеро, четырнадцать ночей.

Да уж… Понятно теперь, откуда слабость, головокружение, искры перед глазами. Четырнадцать ночей.

— Я чувствую себя вполне… — он еще раз прислушался к телу, — да, вполне здоровым.

— Да и вид у вас бравый, пер Иеро. Еще несколько ночей покоя, и вы сможете укрощать диких лорсов.

Выходит, вид у него далеко не бравый, если речь идет о еще нескольких ночах. Но он чувствовал — нужды в них нет.

— Какой из меня укротитель, достопочтенный Хармсдоннер. Священник я, — Иеро хотел подняться, но присутствие Лоры удержало его в постели. Всей одежды на нем — медальон статис-поля. Как снимал с себя медальон, Иеро помнил — перед погружением в нору Сайрена. Но кто и когда его надел?

— Идем, дочь, идем, — старшина, видно, заметил намерение Иеро. — Я к вам зайду попозже вместе с Брасье, нужно посоветоваться.

— Я буду ждать.

Он остался наедине с шаманом.

— Люди Льда благодарен тебе, мой светлый брат. Наши женщины ушли на материнский остров, мир и покой снизошли к нам.

— Я рад, мудрый Шугадан-Оглы.

— А уж мы-то как рады, — ответил шаман куртуазной фразой седой древности. Не зря ответил, мудрый Шугадан-Оглы слова зря не молвит.

Иеро не нашел, чем продолжить беседу и промолчал. И то, молчание, оно не золото, чем больше даешь, тем богаче становишься.

Молчал и мудрый Шугадан-Оглы. Вот так, в молчании, и зарождается понимание.

Наконец, шаман поднялся.

— Светлым людям зачем-то нужны зерна тишины. Не знаю, зачем. Люди Льда оставляют тишину мертвым. Но светлые люди вольны думать иначе. Я обещал показать тебе место, где много зерен тишины. Я покажу тебе это место. Если мой светлый брать хочет, я покажу его прямо сейчас.

— Хорошо, мудрый Шугадан-Оглы. Дающий быстро дает дважды, — удачно пришло в голову изречение величайшего Лек-Сия.

— Тогда собирайся, мой светлый брат.

Собрался Иеро быстро. Одежда его, вычищенная, лежала рядом. Интересно, кто ее чистил. И кто ухаживал за ним все эти дни? Мудрый Шугадан-Оглы? Ой, вряд ли…

— Люди Льда хотят поднести тебе дар. Тебе, не светлым людям, — шаман достал из-под ложа длинный сверток, обмотанный шкурою, начал медленно разворачивать. — Много лет назад мой прадед нашел это в краю огненных гор. Ни один из воинов Людей Льда не привык к такому оружию. Тебе же оно будет впору.

Мудрый Шугадан-Оглы извлек, наконец, подношение. Длинный кривой меч в ножнах.

Шаман передал его Иеро. — Ножны изготовила дочь вождя Людей Льда, узнав, что ты убил Озерного Сайрена.

— Я… Я тронут, — Иеро с поклоном принял меч. Обнажил. Сталь будто живая, подернутая дымкой. У рукояти — клеймо. Пентаграмма, внутри неправильная четырехлучевая звезда и буквы, три «Си» и одна «Пи». Знак Нечистого? Кажется, он что-то слышал про древнюю Империю Зла, что лежала к западу от Камляски. Но это неодушевленная вещь, и потому неважно, ковали клинок в подземных мастерских Мастеров Тьмы или в Кузнице Мира по ту сторону Лантического моря-окияна. Святою водой окропит, молитву прочитает — и будет клинок орудием Христова война пера Иеро.

Нужно бы попробовать, каков меч в деле, да неудобно — при шамане. Да еще в комнате. Поэтому он просто приспособил ножны под себя, подогнав ремни, и повесил его за спину.

Ноги шли нехотя, но шаман не торопился, шел степенно, как и подобает мудрецу. Он что, пешим пришел? Как мало ему известно о Людях Льда…

Нет, не пешим — у края поселка их поджидал паренек, державший на поводу лорса. Какой-то низкорослый лорс, и пропорции тела иные. А копыта, напротив, широкие. Верно, северный вид.

Паренек пропустил Иеро с шаманом вперед, а сам пошел сзади. Ну да, он его видел у Людей Льда, когда приходил туда с Роном.

Иеро подумал о Роне, и бодрость, появившаяся было то ли от воздуха, то ли от ходьбы, исчезла.

И сразу стало тяжело. Дойдет ли он до цели? Обидно будет опозориться.

Шаман остановился. Никакой медальон, никакое статис-поле не скроют бледность лица, одышку и пот. Рано он вскочил.

— Здесь, — сказал шаман.

— Здесь — что, мудрый Шугадан-Оглы? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Иеро.

— Очаг молчания.

— Благодарю, мудрый Шугадан-Оглы… — как и хватило сил сказать.

— Мой человек проводит тебя домой. А я пойду, — шаман повернулся и зашагал прочь. У Людей Льда свои представления о приличии. Уходя — уходи.

Паренек подвел к Иеро лорса. Лорс встал на колени — то еще зрелище. А иначе Иеро сам бы и не забрался бы в седло.

Паренек молча повел животное в поселок. К концу пути Иеро чувствовал себя получше — и соскочил на землю довольно-таки ловко. Не упал.

И в дом вошел самостоятельно, и опять не упал. И до ложа дошел, а что лег сразу, то ложе на то и предназначено — лежать на нем.

Он слышал, как удаляются прочь лорс и круглолицый паренек. Нет, понял он, дело тут не в особой чуткости ушей. Дом выстроен так, что служит большим ухом, вот и слышно шаги всякого приходящего. И уходящего.

Умно построил дом пер Кельвин. Если статис-поле заглушает ментальные звуки, следовательно, нужно усилить звуки физические. Пионерское поселение не позволяет благодушествовать — вдруг подкрадется враг?

Но все-таки враг сумел прокрасться к перу Кельвину и к Рону. Как? Стоп-стоп-стоп, как сказал бы наставник. Не торопись Иеро, не делай поспешных заключений. Почему это он решил, что враг подкрался незаметно? Потому, что не было следов борьбы? Но все равно, врагу трудно застигнуть врасплох и опытного священника, и уж тем более Рона, знавшего о смерти в этом доме. А вот другу застигнуть врасплох легко. Врагу под маскою друга. Обыкновенному поселенцу, которого ни пер Кельвин, ни Рон врагом не считает. Человеку, к которому спокойно поворачиваешься спиной. Человеку, к которому спиной может повернуться и он, Иеро.

Он представил, как поворачивается лицом к безликой фигуре. Повернулся — и на шею накинули веревку!

Нет, не сходится. Он бы не стал спокойно стоять. Попытался бы наступить каблуком на ногу противнику. Ударить локтем в живот. Нагнуться и ухватить за ногу — в семинарии их учили защищаться. Конечно, никакой уверенности в том, что он — или пер Кельвин — отбились бы от противника, не было. Но были бы, обязательно были бы следы борьбы. Та же веревка истерла бы шею во многих местах. А у Рона полоса аккуратная, он сам видел. А если нет следов борьбы — не было и самой борьбы. Точнее, — поклон в сторону Аббата Демеро, не было следов физической борьбы.

Иеро лежал и размышлял. Слабость ушла, пот высох, и только сердце колотилось в груди тяжелым кузнечным молотом, отзываясь в висках молотками подмастерьев.

Он проделал дыхательные упражнения, унимая и сердце, и разыгравшуюся фантазию. «Не пугай себя криком», говорил величайший Лек-Сий. Сердце должно быть горячим, руки чистыми, а голове полагалось оставаться холодной — как гласило другое изречение великого мудреца. Стала ли холоднее голова Иеро он не знал — «нельзя измерить собою себя», но молоты в висках перестук прекратили.

Он полежал, опрашивая каждый орган, способ, которым он пренебрег сразу после того, как очнулся. Сухожилия и мышцы требовали разминки, сердце — умеренности в ближайший день или два, но в остальном проверка показала, что он, Иеро, парень хоть куда. И прошла проверка куда лучше, чем на занятиях в семинарии. Все ведь всерьез, а это заставляет быть куда собраннее, ответственнее.

Лежать больше не хотелось. Належался. И он начал разминать мышцы и сухожилия, применяя древнее искусство целительных рук. Лучше всего исцелять руками другого, но и себя можно, пусть и не полностью. Пальцами он сначала легонько гладил кожу, затем принимался за мышцы — сначала легонечко разминал, а потом брался всерьез. Здесь была своя система, несоблюдение правил могло больше навредить, но Иеро выполнял все неукоснительно, без спешки и небрежения. Если музыкант настраивает лютню, чтобы сыграть мелодию простую, то священник должен еще тщательнее настроить свое тело, потому что играть на нем будет иной музыкант…

Но как не был поглощен занятием Иеро, он опять услышал шаги. Хотя не услышать их было бы мудрено, шли люди степенные, уверенные с том, что их ждут и ждут с радостью. Искусство различать человека по походке не было обязательной дисциплиной, но Иеро провел не одну склянку со старым киллменом, набираясь от него уму-разуму. Приходилось, ежели ментальным слухом обижен.

Иеро встал с ложа, пригладил волосы, надел скинутые было одежды.

— Я слышал, вы, Пер Иеро, провожали шамана? Не слишком ли много чести колдуну круглолицых? Нет, нет, я совершенно не хочу вмешиваться в ваши дела, но вы уж позаботьтесь о собственном здоровье, пожалуйста, полежите денек-другой — достопочтенный Хармсдоннер говорил озабоченно, с укоризною. Киллмен же Брасье смотрел на Иеро, скорее, с одобрением.

— Благодарю за заботу, достопочтенный Хармсдоннер. Я бы и полежал, да мудрый Шугадан-Оглы захотел поднести нашему поселению дар по случаю избавления озера от Сайрена. Не отказываться же. Я пока еще недостаточно хорошо знаю склад ума людей Льда и их обычаи. Вдруг мудрый Шугадан-Оглы обиделся бы, да и передумал открывать тайную залежь рашшина? Я не мог пойти на такой риск, вот и пришлось посчитать себя здоровым. К счастью, состояние мое не так уж и скверно, хотя, признаюсь, денек-другой я действительно буду вынужден пренебречь своими обязанностями, во всяком случае, частично.

— Ничего, пер Иеро, одно сознание того, что вы выздоравливаете, вселяет в поселенцев бодрость и уверенность. Они гордятся вами, — услышав о залежи рашшина, достопочтенный Хармсдоннер преобразился. Смесь довольства и нетерпения проступили на его лице. — Это место… Оно недалеко, пер Иеро?

— Совсем недалеко, достопочтенный Хармсдоннер. По направлению к стоянке Людей Льда, чуть в стороне. Там два валуна, и если от них сделать пятьдесят шагов…. Нет, там много валунов, путаница получится. Лучше я его покажу, если хотите.

— Нет. Не сегодня, пер Иеро, — вступил в разговор Брасье. — Новая залежь рашшина — штука заманчивая, но никуда она за ночь не убежит. Да и завтра не убежит тоже.

— Ждать не стоит, — Иеро выглянул в окошко. Солнце спускалось к горизонту. Сам горизонт был не виден — в том месте растительность была высокой и густой. — Мало ли что… Если привести лорса…

— Нет, нет, — возразил достопочтенный Хармсдоннер. — Действительно, поздно. Кстати, сегодня солнце впервые за это лето уйдет с небосклона. Ненадолго, а все ж… И мы хотим поговорить насчет этого.

— Насчет захода солнца? — удивился Иеро.

— Насчет того, что с ним связано, — мрачно ответил старшина поселения Но-Ом. — Но пусть капитан Брасье расскажет, у него это лучше выходит.

— Да… Я расскажу, если это вас не утомит, пер Иеро.

— Меня это нисколько не утомит, капитан Брасье. Слушать — не говорить.

— Год назад у нас стали исчезать люди. Выходили пройтись из барака в барак, или еще куда-нибудь в пределах поселения — и больше не возвращались. Первым исчез рудокоп Альгор, молодой, крепкий парень. Он вышел прогуляться с девушкой. Свой барак покинул, но к женскому бараку так и не пришел. Я со своими людьми осмотрел каждый кустик, перевернул каждый камешек. Поверьте моему опыту, пер Иеро, скрыть тело непросто, особенно здесь, где земля холодна. Мы увеличили количество патрулей, запретили покидать границы поселения, о каждом подозрительном происшествии велено было докладывать по команде. Через четверть луны пропал другой рудокоп. В бараке он сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь из стражей Границы. Пошел к казарме — и не дошел. Исчез.

Еще четверть луны спустя исчезла девушка. Никто не знает, почему она покинула барак. Возможно, любовное свидание. И опять — никаких следов. Все поселение, оставив работы, прочесывало окрестности. Ничего.

Мы обратили внимание на промежутки между исчезновениями — каждый раз по четверть луны. Когда пришел очередной срок, людям просто запретили покидать бараки. Все стражи границы патрулировали поселок. И на сей раз пропали патрульные. Киллмены. Опытные, сильные, настороженные. Просто исчезли. Мы все были на грани паники. Страшна не гибель людей — в поселениях никто не обещает полной безопасности. Дикие звери, лемуты, монструозии. Пугало иное — непонятность, загадочность исчезновений.

Загадочными они остаются и по сей день.

К счастью, больше исчезновений не было. К счастью — потому что мы вряд ли бы смогли их предотвратить… — киллмен замолчал. Иеро подумал, что Брасье просто сделал паузу, переводит дыхание, но Страж Границы продолжал безмолвствовать.

— Но что я могу посоветовать? — наконец выдавил из себя Иеро. — И почему вы говорите об этом — сейчас?

— Потому что исчезновения начались после того, как солнце впервые ушло за горизонт. Прошел ровно год. И мы боимся, вернее, я боюсь, что все начнется сначала.

— Не один вы, Брасье. Все боятся. И я в том числе, — достопочтенный Хармсдоннер признался без ложного стыда.

— А что по этому поводу думал пер Кельвин? — спросил Иеро, чтобы хоть что-то спросить.

— Я знаю лишь, чего он не думал, — Брасье смотрел на Иеро бесстрастными, немигающими глазами. — Он не думал, что эти исчезновения — дело рук круглолицых.

— Людей Льда?

— Да, Людей Льда. На вид они смирные, но как знать, что таится внутри? На юге есть племена людоедов, по крайней мере, об этом рассказывали скауты, но это далеко на юге. Но вдруг и люди Льда поклоняются какому-нибудь отвратительному божеству? Многие склонялись к тому, чтобы обвинить в несчастьях круглолицых. Но пер Кельвин утверждал, что это невозможно. Он встречался с шаманом, с другими людьми без защиты статис-медальона и проводил ментальное зондирование. Результат — отрицательный. Круглолицые боялись этих исчезновений не меньше нас и в ночное время — пусть даже ночи эти коротки — не смели идти в сторону Но-Ома. Да я и сам после исчезновения дозорных перестал подозревать круглолицых. Второй патруль был буквально в ста шагах. Ночь, как я уже говорил, короткая, солнце уходит за горизонт недалеко. Нет, круглолицые не могли бы незамеченными пробраться в поселение, выкрасть дозорных и незаметно уйти, нет. Пер Кельвин все время думал над загадкою исчезновения. Он пытался привлечь к патрулированию и круглолицых, впрочем, без успеха. Те не любят находиться в зоне действия статис-поля, они теряются, становятся неуклюжими, неловкими, глуховатыми, и это еще один довод против того, что в исчезновении людей повинны Люди Льда.

— Я, конечно, могу поговорить с мудрым Шугадан-Оглы, и провести ментальное зондирование Людей Льда…

— Нет, нет, по крайней мере, не сейчас, — рассудительно сказал старшина. — Сначала вам нужно выздороветь, восстановить силы. У нас к вам другое предложение.

У Иеро на сердце полегчало. Он совершенно не был уверен, что сможет прозондировать Мудрого Шугадан-Оглы. Скорее уж Шугадан-Оглы заглянет в каждый закоулок его сознания. До недавних пор в сознании Иеро не было ничего особо ценного, но теперь секрет рашшина заставлял беречься. Крепить ментальный щит. Или носить статис-медальон.

— Мы выработали правила для жителей поселения. Новые. Постарались учесть предыдущий опыт. Они, эти правила, несколько сузят свободу поселенцев. Для одобрения этих правил нужно согласие членов совета, в том числе и ваше, пер Иеро. Но это полдела.

— А вторая половина?

— Мы надеемся, что вы, как священник, внушите людям, что все предпринимается для их же блага.

Иеро подумал, что ослышался.

— Простите, достопочтенный Хармсдоннер?

— Правила довольно строгие, пер Иеро, — киллмен, казалось, чувствовал себя неловко. — Но обстоятельства не оставляют нам иного выбора.

— Позвольте взглянуть, — протянул руку Иеро.

Старшина поселка подал ему цисту. Не открывая, Иеро положил ее на столик.

— Я самым внимательным образом изучу документ и тогда…

— Это очень срочно, — перебил его достопочтенный Хармсдоннер.

— Понимаю. Я займусь этим немедленно, — он посмотрел на старшину взглядом, исполненным усердия. — Чтобы донести значение новых правил до каждого, нужно осознать их значение, не так ли?

— О, разумеется. Прошу прощения, если позволил себе излишнюю настойчивость. Очень не хочется терять людей, — достопочтенный Хармсдоннер вновь был само радушие.

— В любом случае, раньше, чем завтра, огласить новые правила мы не сможем, — рассудительно сказал Брасье.

— К утренней службе, полагаю, мне будет что сказать, — пообещал Иеро.

Обещание, похоже, удовлетворило старшину и киллмена. Они уже собрались уходить, как послышались торопливые шаги.

В дом вбежал лысый Джон.

— Прошу прощения у членов совета, но в районе четырнадцатого шурфа замечены рэт-лемуты!

14

На лице киллмена и старшины Иеро не заметил ни тени растерянности.

— Сколько их было?

— Не более десятка, капитан Брасье. Рудокопы отбились от них, уничтожив одного, и ранив, по меньшей мере, еще одного. Но и у нас есть потери, — Джон на секунду замолчал.

— Кто? — не стал ждать и секунды капитан Брасье.

— Советник Им-Зик.

— Советник?!

— Он вместе с двумя рудокопами пытались проследить жилу. Отошли на двести шагов от шурфа и тут на них напали рэт-лемуты. Пока еще четверо рудокопов подоспели, советник Им-Зик получил удар копьем — прямо в сердце.

— Тревогу! Сейчас же объявить тревогу!

— Да, капитан, — Джон выбежал.

— Видите, пер Иеро, — достопочтенный Хармсдоннер посмотрел на священника так, будто подпиши он не глядя новые правила, и не было бы ни нападения рэт-лемутов, ни гибели советника Им-Зика.

— Да, пер Иеро, события заставляют действовать быстро, — поддержал старшину капитан Брасье.

— Действуйте, капитан, действуйте. Мне же следует торопиться медленно, — и, отметая возражения, добавил. — Так учит наша Церковь, советники.

Послышался звон колокола. Сигнал. Три частых удара — пауза, три частых удара — пауза.

Поселение переходило на осадное положение.

— Вот и с правилами нет никакой необходимости спешить, — добавил Иеро.

Действительно, это было так: какими бы строгими не планировались правила, строже осадного положения быть они не могли.

— Действительно, — озадаченно, словно только сейчас понял, протянул достопочтенный Хармсдоннер.

— Быть может, мы продолжим наш совет в Доме Совета? — предложил капитан Брасье.

— Боюсь, от меня вам будет мало толку, — покачал головой Иеро. — Но я приду сразу вслед за вами.

Старшина с капитаном поспешили в Дом Совета — именно туда будут стекаться донесения, а оттуда исходить приказы. Таков порядок, и менять его из-за того, что священнику неможется, никто не будет.

Неможется? Странно, но Иеро почувствовал себя совершенно здоровым, полным сил и энергии.

Он облачился в панцирь, оставшийся в доме после похода на сайрена, на пояс прицепил тесак (не забыть вернуть капитану, он, верно, очень ценный), приспособил заспинные ножны с мечом. Где арбалет? Ага, вот.

Стрел Лайджа не было. Разумеется, оставшиеся стрелы взял Брасье — хранить их здесь, в доме, было бы крайне неразумно — иногда они вспыхивали безо всякой видимой причины.

Иеро остановился. Сам же только что говорил — поспешай медленно. Он же не рядовой страж границы, бегущий туда, где должен находиться по боевому расчету. Он — священник. Один из трех оставшихся после гибели Им-Зика., советников. Люди ждут от него не только и не столько участия в сече, а — руководства.

Полноте, какое руководство? Он здесь провел совсем немного времени, и большую часть немногого пролежал в беспамятстве. Он плохо знаком с системой безопасности поселения — он совсем с нею не знаком. Он плохо знает поселенцев — нет, он совсем их не знает. Он… Да что бесплодно сокрушаться, он и не мог узнать больше за проведенное в сознании время. Смотри, узнавай, думай.

Взгляд Иеро упал на цисту.

Посмотрим, что за строгие правила сочинили достопочтенный Хармсдоннер и капитан Брасье.

Он раскрыл цисту, вытащил свиток.

Прочитал.

Прочитал повторно.

Эти правила не ограничивали права поселенцев. Они их попросту перечеркивали.

Советники становились полновластными диктаторами. Без их позволения люди не могли провести свободно ни склянки. Да его и не было, свободного времени. Работа, служба в страже, сон, прием пищи — вот и все, что дозволялось поселенцам.

Конечно, поселение пионеров — не место для бездельников. В нем работы и службы много больше, чем в Аббатстве или любом другом устоявшемся селении республики Метц. Но права поселенцев от этого не ущемлялись, напротив, каждый или почти каждый должен был постоянно принимать решения, брать на себя ответственность — это и привлекало людей предприимчивых, активных. По новым же правилам решения принимали только советники, всем же остальным оставалось лишь беспрекословное исполнение этих решений. Он был неправ — даже осадное положение казалось вольницей по сравнению с новыми правилами.

Лично для Иеро никакого ущемления не было, напротив, роль его (как и остальных советников) становилась исключительно важной. Но он решил, что правила эти не одобрит.

Он чувствовал и другое.

Республика Метц была республикой теократической. Ведущая роль в ней принадлежала духовному сословию. Но постоянно существовала опасность перерождения республики теократической в республику бюрократическую. Здесь не было злой воли — просто бюрократия по своей природе стремится главенствовать, проглотить то, чему ей доверено служить. Противостоять этому должны законы и обычаи. А пуще всего — активность священников. Нельзя пренебрегать каждодневною работой. Один из старших слуг Нечистого, темный мастер Ин-Ста был поначалу обыкновенным письмоводителем в обыкновенном аббатстве. Священники целиком отдались научным поискам, и мало-помалу дела отошли к Ин-Ста, сначала мелкие, потом покрупнее, а потом и все аббатство оказалось во власти скромного письмоводителя. Только он уже не был скромным письмоводителем, а был вампиром…

Вот и сейчас перед Иеро стояла задача — как строить взаимоотношения с другими советниками. Достопочтенный Хармсдоннер, на своих плечах держащий все поселение считает, что дело Иеро — молиться, совершать службы, проповедовать, а уж остальным займется он, старшина поселения. Капитан Брасье, пожалуй, считает, что в одном его мизинце больше военных знаний и опыта, чем в дюжине Иеро. Как ему вмешиваться в распоряжения киллмена?

Самое печальное, что и Хармсдоннер и Брасье правы. Он стал священником в результате гибели пера Кельвина, он стал священником в результате Предложения Трех — достопочтенного Хармсдоннера, капитана Брасье и мастера Им-Зика, убитого совсем недавно. И трудно. Очень трудно ему идти против решения остальных. Но, в отличие от остальных советников, право вето было только у него, у священника.

Сейчас решение откладывалось — но про себя Иеро решил, что Новые Правила не пройдут. Нужно искать другой выход. Но отчего вдруг столько напастей обрушилось на поселение? Таинственный Похититель, смерть пера Кельвина, смерть Рона? А теперь еще и рэт-лемуты. Да и путь малого каравана не был устлан мхом. Снапер, никогда не виденный столь далеко к полуночи. Гидра на дороге. Озерный сайрен, пленивший несчастного Лар-Ри. И как быстро выросла монструозия, ведь когда караван шел в поселение, ее не было. Впрочем, не обязательно. Возможно, с караваном в Аббатство переправляли рашшин, и тогда они шли под защитою статис-поля. Но все равно… Нужно переговорить с мудрым Шугадан-Оглы, он должен знать наверное, когда сайрен появился на озере.

Итак — таинственный похититель, смерть священника, смерть Рона, сайрен, гидра, снапер и рэт-лемуты. Слишком много для случайного совпадения. Кто-то упорно противодействует поселению Но-Ом. Кто? Ответ подразумевался один — Темные мастера. Люди Льда могли быть таинственными похитителями, но Сайрен, снапер, гидра, смерть Рона и пера Кельвина вне их возможностей. Снапер и гидра, положим, могли быть и сами по себе, но в компании с остальным картина выходила мрачной.

И, наконец, главное — рэт-лемуты. Каждый знает — где рэт-лемуты, там и Нечистый, там Смерть.

Следовательно, допустимо предположить, что происходящее не есть цепь злополучных случайностей, порождение стечения обстоятельств. Идет целенаправленное, планомерное наступление на поселение Но-Ом. И движущей силою наступления являются Темные Мастера.

Никогда слуги Нечистого не пробирались так далеко на Северо-запад Канды? Так и Аббатство прежде не торило сюда пути. Аббатству нужен рашшин. Как знать, быть может, и Темные Мастера узнали о нем. Или знают давным-давно. Никогда не следует недооценивать противную сторону.

Потемнело. Солнце, наконец, покинуло небосвод. Ненадолго, но сумерки сгустились быстро, очень быстро. В старых книгах писали, что прежде, до Смерти, в этих широтах царили белые ночи. Но ушли, исчезли. Заклинатели утверждают, что в этом виновата Смерть, но каким образом, придти к единому мнению не могли. Одни утверждали, что часть воздуха сгорела в огне, истончив окружающую Землю оболочку, другие… Суемудрие — в такие минуты размышлять над устройством мира. Не о том нужно думать. Важнее знать, что за таинственный похититель приходит в Но-Ом с первыми сумерками. Даже если исчезновения — дело рук Темных Мастеров, то как им удавалось похищать людей бесшумно и бесследно?

Загадка. Еще одна загадка. А разгадывать некогда — нужно идти в Дом Совета. По крайней мере, он знает, что делать с ранеными. Есть ли они, раненые. А еще — мысль он загонял вглубь, но, верно, зря, — еще нужно отпевать несчастного советника, мастера Им-Зика.

Теперь советников снова трое. Сначала не стало пера Кельвина, теперь мастера Им-Зика. Опять случайность? Молния порой любит бить в одно место и дважды, и трижды. Нужно поостеречься советникам. И ему, поскольку он тоже советник. Надеть панцирь предусмотрительности. Кто предупрежден, тот вооружен. И очень, очень опасен.

Опасен ли для слуг Нечистого Иеро? Отчего ж нет?

Да от того, любезный Иеро, что мечом и арбалетом ты, быть может, владеешь не хуже рудокопа, как-никак, многие часы в семинарии отводились на обучение бою, но сила должна быть не только в руках.

Иеро вытащил из ножен кривой меч. У рукояти — крепкая кожаная петля. Он пропустил в нее кисть. И-эх! Рассеченный воздух шипел от боли. Хорош меч, по руке, хоть и необычный. Ничего, стерпится.

Иеро оглядел себя. Вид священника должен являть пример опрятности, аккуратности и скромности. А он — мечом в пустой комнате размахивает. Несолидно. Нужно быть спокойнее, выдержаннее. Как аббат Демеро.

Он вернул меч в ножны. Пора идти, пер Спокойствие.

Уже привычно он услышал шаги — быстрые, бегущие. И, мгновение спустя — хлопающие звуки, словно кто-то половик вытряхивал. Казалось бы, ничего особого, отчего ж и не вытряхнуть, но Иеро почувствовал ледяной ветерок, пробежавший по спине. Не рассуждая, не думая, он выскочил на порог.

Навстречу бежала Лора, а над нею летела крылатая монструозия. Не просто летела, а старалась схватить преследуемую девушку.

Та остановилась и попыталась своим коротеньким мечом отбиться от мерзкой твари.

Иеро увидел громадные перепончатые крылья, когтистые лапы и почти человеческую морду. Нетопырь, снежный нетопырь. Только не белый, а угольно-черный.

Он зарядил арбалет — не спеша, как в семинарском тире, тщательно прицелился, отстраненно подумав, что недавно обещался поспешать медленно, и выпустил стрелу.

Нетопырь вскрикнул. Так кричит ребенок, впервые в жизни прикоснувшийся к огню. Но рука Иеро не дрогнула, и вторая стрела нашла цель.

Нетопырь рухнул на землю и забился в предсмертной агонии.

Лора вбежала на крыльцо.

— У вас кровь на лице, дочь моя, — сказал он, сохраняя напускное спокойствие. Хотя, быть может, и не вполне напускное — победа над нетопырем дала уверенность.

— Оно… Оно зацепило меня… — едва переводя дыхание, ответила Лора.

— Я видел, — Иеро взял девушку за руку. — Идемте внутрь, вдруг нетопырь был не один.

В полутьме (нужно будет заготовить свечей, не забыть) он усадил девушку к окну. Рана на голове была неглубокой, скорее, царапиной, но вот правое плечо было повреждено серьезнее. Ножом он разрезал рукав платья. Да, когти нетопыря стоят гепардовых.

— Немного потерпите, — он налил из кувшина в чашу воду, бросил в нее соль святого Ганса. Вода окрасилась в светло-вишневый цвет. Замечательно.

Промыв рану, он прокалил над лучинкой иголку. Нужно зашить рану.

— Не смотрите, предупредил он девушку.

— Ничего, я крепкая — она подбодряла то ли себя, то ли Иеро.

Раствор соли святого Ганца не только очистил рану, он сделала ее и бесчувственной. Но ненадолго, следовало спешить.

Стежки он старался делать аккуратные, ровные. Плечо, оно и есть плечо, а все-таки шрамы не украшение для дамы. Лора не дама, но будет когда-нибудь.

Она все-таки отвернулась, не стала смотреть. И правильно. Не самое приятное зрелище. Он и сам отворачивался, когда три года назад — нет, четыре, — падая с дерево бедром налетел на сучок. Очень удачно налетел, говорил наставник, штопая Иеро.

— Вот и все. Сейчас обернем рану листом дорожного дерева и подвесим руку на повязку. Пройдет, заживет быстро.

— Я уверена, пер Иеро, — действие раствора соли святого Ганса заканчивалось, и капельки пота выступили на висках Лоры. Больно, конечно больно, но она только прикусила губу.

— Что привело вас, Лора, сюда?

— Но вы ведь сами позвали меня!

— Я?

— Ну да! Я шла мимо, и услышала, что вы меня зовете. Зашла за церковь, и тут откуда-то сверху напала эта… А что это было?

— Похоже, нетопырь. Сейчас рассмотрю получше, — Иеро хотел встать, но Лора здоровой рукой придержала его за рукав.

— Мне страшно, пер Иеро.

— Я его убил.

— Но вдруг и в самом деле есть другие?

— Убью и других. Солнце уже взошло, не нужно бояться.

И в самом деле, стало совсем светло.

Лора нехотя отпустила священника.

Иеро приоткрыл дверь, выглянул. Какие уж днем нетопыри. Днем больше рэт-лемуты.

Но снаружи не было ни тех, ни других. Держа наготове заряженный арбалет, он обошел домик. Никого.

Как хотите, а заросли эти придется убрать. Что хорошо для поселения мирного, совершенно не годится для поселения передового, приграничного.

Хотя пер Кельвин их не вырубил.

И погиб. Приверженность традициям — дело хорошее, но не до смерти же.

Он осторожными, короткими шагами пошел к тому месту, куда рухнул нетопырь. Диковинный нетопырь. Угольный. Никем прежде не виданный. Нужно будет сохранить. Чучело, что ли сделать, для музея семинарии. «Добыт пером Иеро в поселении Но-Ом».

Сначала не поверил. Подумал — ошибся. Посмотрел вокруг.

Нет нетопыря. Исчез. Две стрелы лежали на земле, покрытой тончайшим слоем пыли, черной, как сажа.

И пыль эта на глазах таяла под косыми лучами солнца.

Иеро смотрел, как исчезали последние пылинки. Вот тебе и музей, вот тебе и подарок Заклинателям.

Он вернулся в дом.

— Все в порядке, дочь моя, — в который раз он подосадовал на необходимость называть девушку «дочь». Нужно бы подобрать что-нибудь поуместнее, во всяком случае, для общения вне церковных стен. Лора Хармсдоннер? Тоже не лучший выход. Просто Лора?

— Как ты себя чувствуешь, Лора?

— Благодарю вас, пер Иеро, уже гораздо лучше, — показалось ему, или она действительно запнулась перед словом «пер».

— Тогда нам нужно идти в Дом Совета. Сможешь?

— Да, конечно, — и правда, лист дорожника и соль святого Ганса оказали действие магическое — кровь из царапины на голове, во всяком случае, уже не капала.

Но едва они вышли из домика, Иеро подумал, что сил у Лоры может и не хватить. Дом совета недалеко, а все же. Пришлось поддерживать девушку за руку. Ничего, дошли.

15

— Нужно, необходимо послать отряд по следу рэт-лемутов. Иначе страх перед новым нападением парализует Но-Ом.

— Но у нас мало людей, капитан Брасье. Пошлем, а рэт-лемуты зайдут с другой стороны, кто будет оборонять поселение? — достопочтенный Хармсдоннер ходил по залу и пол прогибался его тяжелыми шагами.

— Их не более десятка, достопочтенный Хармсдоннер. Они не посмеют напасть на Но-ом, а если и нападут, останется достаточно здоровых мужчин, чтобы их уничтожить.

— Мне кажется, капитан Брасье, вы сами себе противоречите. Если силы рэт-лемутов столь ничтожны, зачем гоняться за ними по Тайгу?

— Так ведь и комар ничтожен, а пока не прихлопнешь, изведет! Если вокруг Но-Ома будут бродить лемуты, то любое передвижение потребует вооруженного сопровождения, а у нас, как вы верно заметили, достопочтенный Хармсдоннер, мало стражей для подобных операций.

— Но отчего вы решили, капитан Брасье, что вам удастся их прихлопнуть? Тайг большой, и рэт-лемуты могут укрываться в нем бесконечно долго.

— Это наша земля, а не их. Они здесь впервые. В любом случае, через луну отыскать их будет уже сложнее.

— Через луну они могут подохнуть и сами, раз уж Тайг для них столь внове! А люди нам отчаянно нужны здесь, особенно в первую луну, не забудьте.

Иеро не вмешивался в спор советников, да и что он мог сказать? А ведь придется решать, на чью сторону становиться. Преследовать рэт-лемутов? Хорошее дело. Но дробить, ослаблять и без того немногочисленные силы стражей границы казалось чересчур рискованным. Да тут еще Ночной похититель (так Иеро обозначил для себя виновника в пропаже людей. «Назвать — понять наполовину», учил величайший Лек-Сий.

Новость о нетопыре, конечно, произвела впечатление, особенно на достопочтенного Хармсдоннера. Убедившись, что раны дочери не опасны, старшина наказал ей больше никуда одной не ходить. Для своей семьи он устанавливал правила сам, в одобрении Совета не нуждался. Но, обсудив рассказ Иеро, советники пришли к заключению, что нетопырь не мог быть виновником прошлогодних исчезновений. Напасть на человека, ранить, да, убить — возможно девушку или подростка, но никак не пару стражей, а уж унести тела — нет, никак. Просто, решили они, следует в будущем патрулям почаще поглядывать на небо.

— Север… Мы еще очень мало знаем о его природе, — заключил достопочтенный Хармсдоннер, и они стали решать вопрос поважнее. Нападение рэт-лемутов представляло собой прямую и явную угрозу существованию поселения, но еще печальнее был сам факт наличия здесь слуг Темных Мастеров.

— А вы что думаете. Пер Иеро? — сказал старшина фразу, которую Иеро ждал с тревогой.

Но ответ возник будто неоткуда.

— Рэт-лемуты здесь чужие, не так ли?

Киллмен и старшина согласились.

— Второе: рэт-лемуты опасны для всех, кто не служит Мастерам тьмы.

Советники согласились чуть нетерпеливее.

— Следовательно, они не только наши враги, но враги и Людей Льда.

Теперь советники смотрели на Иеро с интересом.

— Я предлагаю, — продолжал Иеро, — заключить союз с Людьми Льда. Вместе мы сможем одолеть рэт-лемутов куда эффективнее, чем порознь.

— Хорошая идея, — помолчав, ответил киллмен. — Надеюсь, круглолицые тоже так считают.

— Поддерживаю, — взвешенно подвел черту старшина Но-Ома.

— Время очень дорого, — продолжал окрыленный Иеро. — Я должен срочно отправиться к Людям Льда.

— Сколько человек вам нужно?

— Зачем? — не понял Иеро.

— Ну как же. Не хватало только, чтобы на вас напали рэт-лемуты.

— Полагаю, хватит двоих, — после короткого раздумья ответил Иеро. — Я бы предпочел старых знакомых, Орриса и Шалси.

— Хороший выбор, — одобрил Брасье. — Я распоряжусь, чтобы они были готовы через пол-склянки.

— Через… Ну да, — понял Иеро.

Эти полсклянки предназначались для молитвы за упокой советника Им-Зика.

Вот она, служба священника. Иеро надеялся, что поспешность, допущенная им, простительна. Не чувство мести к рэт-лемутам подгоняли его, и уж никак не жажда приключений, а желание уберечь людей от новых жертв. Но кто сбережет берегущих?

Когда он вскочил на лорса, прежнего знакомца, на котором был проделан путь от аббатства до Но-Ома, все показалось простым и ясным. Найти и обезвредить — в Аббатства не любили слово «убить», предпочитали пользоваться эвфемизмами. Оррис и Шалси сопровождали его, как в старые добрые времена. Сколько дней прошло — всего ничего, а кажется, будто полвечности. На вечность все-таки не тянуло.

По пути к стоянке Людей Льда Иеро показал своим спутникам место, подаренное шаманом. Пусть запомнят, мало ли что.

А на середине пути их ждал сам мудрый Шугадан-Оглы. Не один ждал, с десятком воинов.

— Вижу, мой светлый брат, нас обоих посетила идея, — шаман не стал тратить времени на расспросы о здоровье и самочувствии, не до того.

— Похоже, да, мудрый Шугадан-Оглы.

— Отродья Смерти рыскают по свободным землям. Их нужно уничтожить, иначе они приведут за собою других, и прольется большая кровь.

— Согласен, — Иеро подивился краткости и четкости слов шамана.

— Тогда не будем тратить биений сердца. Отправляйся в погоню, мой светлый брат. С тобой пойдут войны Людей Льда.

— А ты, мудрый Шугадан-Оглы?

— Духи предков говорят, что это твой день, светлый брат. Я же вернусь к очагу и постараюсь увидеть в огне, нет ли иных Отродий Смерти в Границах Круга. Вместо меня останется юный Акаро, пусть поучится твоей мудрости и отваге.

Юный Акаро почтительно поклонился. А, выходит, молодого служителя зовут Акаро. Или юный Акаро? Юный — это звание, степень посвящения, градус?

Но гораздо больше Иеро интересовали Границы Круга, о которых упомянул шаман, Что за Круг такой?

Но спрашивать у человека иной веры о потаенном знании было неуместно. Нельзя было показывать собственную неосведомленность. Захочет — сам скажет. То, что Шаман упомянул Границы Круга было уже признаком доверия. Кстати, возможно, мудрый Шугадан-Оглы считает, что сказанного и довольно, мудрый поймет, а глупому понимать не нужно.

Шаман повернул назад, к стоянке. А не опасно ему идти одному? Нет, шаман-то вне статис-поля, видит, что нет врага поблизости.

Иеро оглядел отряд Людей Льда. Войны, все молодые, стройные, вооружены были луками и маленькими топориками. Небогато. По сравнению с ними Иеро чувствовал себя ходячим арсеналом. И панцирей круглолицые не носили. Сапожки мягкой кожи, кожаные штаны, кожаные куртки, но выделана кожа была странно: вся в лишайных пятнах. Как умеют….

— Если Сокрушитель Сайрена поспешит, мы найдем отродье Смерти до того, как солнце отправиться в страну мертвых, — несколько витиевато сказал юный Акаро.

— Веди, — по контрасту коротко ответил Иеро. Получается, он был прав, когда предполагал, будто Людям Льда известно о рэт-лемутах больше, чем поселенцам.

Они вошли в лес, и тут Иеро оценил пятнистость одежды круглолицых. Странным образом они сливались с листвою, терялись в ней. Если знаешь, что в десяти шагах от тебя воин, то разглядишь. А не знаешь, то, пожалуй, и не разглядишь. Просто куртки-невидимки. Нужно будет попробовать, раскрасить два-три плаща для стражей границы подобным же образом.

Шли люди Льда еще тише, чем киллмены, и быстро, так, что лорсы, на которых ехали поселенцы, шли в ними вровень.

Иеро старательно запоминал все примечательности пути — мертвое дерево, красное дерево, полянку грибов с большими пятнистыми шляпками… Знание местности в будущем может пригодиться.

Вскоре он, однако, преисполнился впечатлений и дальше старался лишь запомнить направление. А круглолицые шли, совершенно не выказывая признаков утомления. Хорошо шли.

Лес был редкий, лорсы могли свободно идти меж невысоких деревьев, да и всадником не так доставалось от ветвей.

Снять, что ли, статис-медальон да просканировать округу? Иеро несколько раз порывался сделать это, но каждый раз останавливало опасение самому оказаться голеньким. Знают ли Мастера Тьмы о рашшине или нет, все-таки неизвестно. Стоит ли рисковать? Тем более, что юный Акаро, похоже, недаром предназначается для шаманской стези: и путь выбирает удобный для всадников, и идет уверенно, зная, куда.

И все-таки, все-таки… Мысль не успела оформиться — юный Акаро замедлил шаг, поднял руку.

Все остановились.

— Они теперь близко. Могут услышать нас, — сказал Акаро вполголоса.

— Что ж делать. Услышат. А потом, глядишь, и увидят и даже почувствуют на своей шкуре, — эти слова Иеро хотел сказать, но не сказал, удержался. Удержался, потому что понял замысел Акаро.

— Я пойду на разведку.

— И мы с вами, — Оррис и Шалси не хотели оставлять своего священника.

— Нет. Вас они тоже могут услышать. А меня нет, — все-таки могучая сила — статис-медальоны. Если пользоваться ими с умом.

Акаро указал направление. Иеро спешился, отдал поводья лорса Оррису, разминаясь, сделал несколько шагов. Ничего. Не человек Льда, но идет он прилично. Не гроконом по сухостою.

Ветерок дул Иеро в лицо, и благодаря этому он все-таки услышал рэт-лемутов, вернее, учуял. Их запах ни с чем не спутаешь. Он удвоил осторожность, пригнулся к самой земле. Его влекло не только желание разведать местоположение врага, выявить его слабые места и подготовить план нападения. Еще хотелось просто знать. Знать, что все-таки представляют собой рэт-лемуты вне боя.

Впереди засветлело. Полянка.

Он пополз вперед, раздвинул кусты.

На дальнем конце поляны разбили бивуак слуги Темных Мастеров.

Иеро не испытывал отвращение к крысам. Живое есть живое. Но рэт-лемуты — не крысы, хоть и походят на них разительно. И узкая морда, и торчащие резцы, и серая коротенькая шерстка, и голый хвост — правда, относительно туловища короче, чем у настоящих крыс. Но главное отличие — не хвост. Главное отличие — глаза. В глазах рэт-лемутов даже отсюда, издали, видны были сосредоточенность и ненависть.

Трое рэт-лемутов суетились вокруг раненого соплеменника — обкладывали того мхом, обмахивали большими листами горетравки, давали пить из странной, восьмиугольной фляги. Раненый попискивал и отталкивал флягу передними лапами.

Два других рэт-лемута колдовали над ящичком, что стоял в тени дерева. От ящичка к верхушке дерева тянулся шнур, заканчивающийся метелочкой, поблескивающей на солнце. Никак, золотая? Из ящичка доносилось бормотание на фоне хрипов и тресков. Молятся Нечистому. А ящичек — их ковчег.

Остальные рэт-лемуты, Иеро насчитал пятерых, лежали на траве. Отдыхают. Сил набираются. Для новых набегов. Секиры, оружие рэт-лемутов, лежали рядом. И еще какие-то непонятные предметы — изогнутые палки, что ими делают рэт-лемуты?

Он так лежал довольно долго, впитывая в себя мельчайшие детали — как двигаются рэт-лемуты, как переговариваются, вернее, перепискиваются между собой, как едят, как спят.

Все, хватит. Пора узнать, как рэт-лемуты сражаются.

Он пополз назад. Его не заметили — уже хорошо. Не посрамил семинарию.

Оррис и Шалси обрадовались его возвращению. Люди Льда — неизвестно. Лица непроницаемы, что твое статис-поле.

Иеро рассказал о виденном. Доложил обстановку — так учили в семинарии.

— Мы должны подойти к ним незаметно с двух сторон. Подойти, расстрелять из луков, а потом сойтись в рукопашной, — изложил он свой незамысловатый план.

Приняли без обсуждений. Трое круглолицых человека присоединились к поселенцам, остальных повел юный Акаро.

Теперь они торопились — рэт-лемуты могли ментальным слухом узнать об их приближении, потому терять время на подкрадывание было бессмысленно. Кто знает, правда, насколько рэт-лемуты владеют ментальной силой? Иеро казалось, что, во всяком случае, они не уступают людям, раз уж им не уступают крысы обыкновенные.

Круглолицые перекликались между собой, подражая браухлям, оберегающим свои гнездовья. Ловко. Не знай он, что это кричат люди Льда, непременно бы обманулся.

Но у рэт-лемутов слух был, видно, получше. Когда Иеро вновь подошел к поляне, они сбились в кружок вокруг своего раненого и настороженно водили длинными вытянутыми мордами, сжимая каждый в одной лапке секиру а в другой странную деревяшку.

Иеро зарядил арбалет. Остальные натянули тетивы луков.

Это была не битва, но бойня. Иеро не зря считал себя неплохим стрелком — обе его стрелы нашли цель. Но за это время каждый воин Людей Льда выпустил их по дюжине, и тоже с отменной точностью. Утыканные стрелами, рэт-лемуты пытались сопротивляться, бросали свои диковинные деревяшки, оказавшиеся метательными снарядами с удивительным свойством — они возвращались к бросавшего. Но спустя самое небольшое время все рэт-лемуты лежали на земле, подергивая лапами.

Он вышел на поляну, держа свой меч обнаженным. Круглолицые подбежали поверженному противнику, спеша прикончить еще шевелящихся.

Это война, напомнил себе Иеро. Звали мы сюда рэт-лемутов, скучали по ним? Первую кровь пролили рэт-лемуты. Думай о бедном Им-Зике.

Но как ловко Люди Льда справились с чужаками. И стрелы-то у них небольшие, а как сильно бьют!

Или… Догадка пришла внезапно.

— Это…

— Да, Сокрушитель Сайрена, у нас отравленные стрелы. Люди Льда беспощадны к своим врагам, — ответил юный Акаро.

Вот оно что. Отравленные стрелы. И — демонстрация силы. Не вздумайте воевать с Людьми Льда.

Он и не думал. А вот приобщить Людей Льда к Истинной Вере — другое дело.

Убиты были не все. Раненый избежал стрел, верно, не случайно.

— Люди Льда возьмут это Отродье Смерти с собой. Молодых воинов нужно учить не бояться врага, — продолжил юный Акаро.

Да уж, учить… Он представил муки, через которые предстояло пройти раненому, и на мгновение пожалел его.

— Сначала я с ним поговорю, — сказал он твердо. Твердо-то твердо, но вот говорят ли рэт-лемуты на языке метсов?

— Кто ты такой? — спросил он раненого.

Тот молча лежал, сжимая в лапках давешний ковчег. Нужно будет взять и осмотреть, что за диво.

Иеро повторил вопрос на языке торговцев.

Похоже, теперь дошло — рэт-лемут посмотрел на него с ненавистью и презрением.

Пожалел козел капусту, вспомнилось присловье величайший Лек-Сия.

Не скажет такой ничего. Добром не скажет. А Люди Льда, пожалуй, его и разговорят.

— Хорошо, он ваш, — сказал Иеро Акаро. — А я возьму его ящичек.

Подобный дележ, видно, устраивал круглолицего.

Он протянул руку к рэт-лемуту. Тот еще крепче прижал ящичек к груди.

— Отдай, — сказал Акаро на языке торговцев. Он, оказывается, и язык торговцев знает, мелькнуло в голове.

В глазах у рэт-лемута он заметил отчаянную решимость сражаться до конца. Но что он мог сделать, этот раненый одинокий лемут? Акаро решил, что забирать ящичек у рэт-лемута собственноручно ему не гоже. Он кивнул своим войнам. Двое подскочили к раненому и стали бить его ногами.

Что, все-таки, это за ящик? Он посмотрел вверх, на шнур, теперь отцепленный. Где-то он слышал о…

Рэт-лемут решился. Скорчившись, прикрыв свое сокровище телом, он сделал с им что-то такое, отчего послышалось жужжание.

— Назад! Все назад, — громко крикнул Иеро и первым бросился бежать.

Все без раздумий последовали его примеру — и вовремя. Столб дыма и огня взметнулся ввысь, и невидимая сила повалила отряд Иеро наземь.

Оглушенный, он не сразу поднялся. В ушах звенело, глаза слезились, нос ощущал странный горький и кислый запах.

— С нами крестная сила, — воскликнул Оррис.

На том месте, где находился раненый рэт-лемут, зияла воронка. Раненый рэт-лемут предпочел смерть мгновенную смерти мучительной. Если бы Иеро не вспомнил о механизме Темных Мастеров под названием Адио, адской машинке, он бы с собою прихватил и добрую половину отряда. Или весь отряд. Мудрый Шугадан-Оглы остался бы без преемника, а поселение Но-Ом без священника.

— Колдовство Отродий Смерти сильное, — констатировал Акаро, смущенный и раздосадованный.

— Сильное, — подтвердил Иеро. — Но никто из наших людей не пострадал, значит, наша вера сильнее.

Пусть думает, что это за «наша вера».

Войны Людей Льда смотрели на Иеро с почтением. Как же, упредил колдовство.

Они разбрелись по поляне, собирая разметанные по ней трофеи.

Секиры легонькие, к бою малопригодные — к человеческому бою. Метательные снаряды же вблизи казались грознее, чем издали. Их изогнутый край, острый и прочный, мог нанести глубокую, даже смертельную рану. Нужно будет как-нибудь попробовать побросать, вдруг и он сумеет заставить их возвращаться. Молот Тора, кажется так написано в древних свитках. Это не молот, скорее, серп.

Ладно, пора отправляться назад.

16

— Блестяще! Просто блестяще, пер Иеро! Лучшего и желать нельзя! — достопочтенный Хармсдоннер последние полсклянки наговорил Иеро столько добрых слов, сколько он не слышал прежде за всю жизнь.

— Превосходно, — согласился и капитан Брасье, но тоном иным, менее восторженным.

Конечно, капитану обидно. Иеро выполнил его работу, и выполнил отменно. Ведь это Брасье настаивал на преследовании рэт-лемутов. Получается, Иеро увел у него победу.

— Если смотреть правде в глаза, рэт-лемутов разбили не мы, а Люди Льда.

— Но в том и вся прелесть, пер Иеро! Пусть рэт-лемуты воюют с круглоголовыми, а круглоголовые с лемутами. Чем больше они истребят друг друга, тем лучше.

— Я отнюдь не желаю истребления Людей Льда, достопочтенный Хармсдоннер, — твердо сказал Иеро. — Было бы гораздо лучше обратить их в истинную веру.

— Безусловно, безусловно, это было бы величайшее благо, о котором только можно мечтать, — поспешил согласиться старшина. Да и как не согласиться, если доктрина обращения язычников была одной из главнейших для поселений. Доктрина доктриной, а жизнь показала, что обратить в истинную веру даже одного человека удавалось редко. Но — вода камень точит, а не точит, так мочит, как говорил величайший Лек-Сий.

После обсуждения разгрома лемутов советники перешли к делам обыкновенным.

Иеро устал от разговоров больше, чем от похода. Иссушали его советы, изнуряли. Административный процесс требовал особых навыков, это не на мечах рубиться, не проповедовать, не целительствовать. Встречаются люди, наделенные этими навыками от рождения, другие приобретали их каждодневным усердным служением, третьи не приобретали вовсе, сколь ни старались. Каждому овощу свое поприще, учил величайший Лек-Сий.

Но священник поселения обязан быть администратором. Есть такое слово «надо», пер Иеро. Очень важное слово.

И он упорно вникал в скучные, но очень нужные и важные для поселения вопросы. О рационе рудокопов, о строительстве нового склада, о графике патрулей, о ссоре между Колом Эндером и Майклом Свингом, в результате которой у первого сломано ребро, а второй посажен в холодную… Положим, ссора — это по его части. Вразумлять гневливцев кому, как не духовному отцу. Но распоряжаться, сколько сена отпускать на лорса? когда печь лепешки, к утру или к вечеру? устраивать банный день в шестицу или седмицу? нужно ли посыпать дорожки между бараками песком или сразу замостить камнем?

Помилуйте, нельзя же объять необъятного! И Иеро, и Брасье без обсуждения принимали решение, предлагаемое достопочтенный Хармсдоннером. Он старшина, кому и знать потребность поселенцев в купании в источнике, когда и как часто. Но достопочтенный Хармсдоннер все продолжал и продолжал перечислять дела, вынесенные им на совет. Его дела, как наименее важные, шли последними.

Ничего. Он, Иеро, не даром хлебал из семинарского котелка, знал, всему наступит конец.

И наступил. Старшина в последний раз заглянул в бумажку (так, для порядка, память у достопочтенного Хармсдоннера была отменная), и, обведя остальных советников утомленным взглядом, сказал:

— Теперь, кажется, все.

Капитан Брасье откинулся на стуле с видом счастливым и радостным: избавился от докуки. Иеро в душе и сам чувствовал себя так же, но счел неподобающем сану легкомыслием столь откровенное проявление эмоций. Он, напротив, остался сидеть, словно пытаясь вспомнить, не упущено ли чего важного.

На самом деле важное уже прозвучало — решено было продлить осадное положение на четверть луны. Во-первых, не исключалось совершенно, что где-нибудь поблизости находится и другой отряд рэт-лемутов — хотя оснований для подобного предположения вроде бы и не было. Во-вторых, следовало воспользоваться случившимся для того, чтобы проверить, насколько эффективно поселенцы способны проводить необходимые для осадного положения действия. Пусть осадное положение послужит хорошей тренировкой. И, в-третьих, оставалась опасность повторения прошлогодних исчезновений.

— У вас есть что-то еще? — доброжелательно спросил старшина.

— Нет, пожалуй нет, — чуть помедлив ответил Иеро с видом, что вообще-то есть, но терпит до следующего совета.

— Вот и хорошо, вот и ладно. Да, пер Иеро, остался маленький вопрос о вашем местопребывании.

— Да он уже решен. Разумеется, пер Иеро будет жить в казарме, — поспешно ответил киллмен. — Раз осадное положение, то все ясно.

— Да? — старшина вопросительно посмотрел на священника.

Вообще-то ясно ничего не было, осадное положение предписывало лишь всем трем советникам находиться в защищенных местах и иметь возможность срочно связаться друг с другом. Он с таким же успехом мог остаться здесь, в доме совета. Или принять предложение Хармсдоннера и пожить под его кровом. Или затребовать для себя отряд стражей границы, пусть охраняют его дом и церковь.

Но в каждой из возможностей были свои «но». Не так много было в поселении стражей границ, чтобы обеспечивать охрану дома священника. А у Хармсдоннера — молодая дочь. Он, пер Иеро, конечно, выше подозрений, но все же, все же… А дом совета, чем он лучше казармы? Ничем. Получалось, в казарме ему самое место.

— Так будет лучше, — подтвердил он слова Брасье.

Казарма встретила его, как старого знакомого. Людей в ней было много больше, чем в прошлый раз, чувствовалось нервное возбуждение, которое пытались скрыть деланным спокойствием и уверенностью.

Брасье сразу же пошел инструктировать стражников, Иеро же почувствовал, что сил у него больше нет. Совершенно. Еще бы, только-только отошел от болезни. Да и отошел ли?

Он пошел в отведенную каморку, лег на койку и закрыл глаза, приказав себе проснуться за склянку до захода солнца. Небольшой, а все же отдых. И когда в точно отмеренное время Иеро проснулся, то чувствовал себя бодрее, нежели утром. Все-таки ушел еще на шаг дальше от недуга.

Он не без труда отыскал Брасье. Киллмену тоже не помешал бы сон. Сколько сил прибавилось Иеро, столько же, если не вдвое, убавилось у Брасье.

— Что-нибудь случилось, капитан?

— Нет, ничего. Совершенно ничего, — капитан попытался улыбнуться, но вышло неважно.

— Тогда, прошу вас, назначьте меня в патруль.

— Вас, пер Иеро? Но зачем?

Набраться опыта. Посмотреть своими глазами, каков Но-Ом ночью. Почувствовать, какие ветры дуют, — все это Иеро сказал, но только про себя. А вслух ограничился неопределенным мычанием.

— У нас четкий график, пер Иеро. Свободных патрульных, патрульных без напарника нет. Быть может, завтра?

— Да я, капитан, совершенно не претендую быть полноценным напарником. Но если вы меня поставите третьим, постараюсь патруля не испортить.

Видно было, что Брасье больше всего хотел бы, чтобы он, Иеро, пошел бы досыпать. Это читалось на лице капитана безо всякого ментального зондирования. Но киллмен пересилил недостойный порыв.

— Разумеется, пер Иеро. Я просто думал, что сегодня у вас был достаточно напряженный день.

— Да. Как и для всех нас. Может быть, Оррис и Шалси?

— Оррис, пер Иеро, сейчас отдыхает. Он сменит меня к утру. А Шалси… Шалси вместе с молодым О'Коннором. Пожалуй, вы можете быть с ними. Только… — капитан замялся.

— Говорите, говорите!

— У патрулей четкая иерархия. Шалси старший, О'Коннор младший…

— А я могу нарушить сложившееся взаимопонимание, да? Чтобы никого не обидеть, пусть я буду самым младшим.

После такого заявления Брасье возразить было нечего, и спустя самое непродолжительное время усиленный патруль вышел на свой маршрут.

Вышли вовремя. Прошли мимо бараков, подошли к площади перед домом совета — и солнце скрылось.

Наступила темнота

Не ходи за ворота

Кто на улицу попал — заблудился и пропал…

Древний стишок удивительно точно передавал чувства, охватившие Иеро. Действительно, только что кругом было светло и спокойно. А сейчас… Темное небо, темное поселение. В окошках бараков горят огоньки, но огоньки эти делают уличную тьму еще гуще.

Ничего. В семинарии учили, как справиться с тьмой. Он выполнил упражнение «кошачий глаз». Кот, одолжи свои глаза, не навсегда, а до утра. Присказка глупая, но чем глупее, тем легче запоминается.

И зрение изменилось — из мглы проступили строения, затем дорожки, а затем и всякая мелочь. Например, патрульные Шалси и этот а, О'Коннор.

За все придется платить — три дня потом все будет серым, цвета поблекнут, да и далекие предметы станут туманными, размытыми. Но выбирать не приходится. Радуйся, что наделен даром смены зрения. Не каждому дано.

Они двинулись по дорожке. Район патрулирования невелик, как невелик и сам Но-Ом. Маршрут представлял собою петлю — дойти до домика Иеро, затем до церкви, обойти ее кругом, вернуться к домику Иеро, выйти на окраину поселения, обращенную в сторону стоянки Людей Льда, пройти немного по окраине, вернуться на дорожку бараков, прийти к дому старшины и затем вновь повернуть к церкви. На словах — очень запутанный маршрут, но Иеро держал поселение в сознании и получалось просто. Все-таки не даром ходил он по Но-Ому. Не доходит через голову, дойдет через ноги, учил величайший Лек-Сий.

Шли они тихо. Добрый люди спят, ни к чему мешать их сну. А злодеи должны быть застигнуты врасплох и уничтожены.

Только вот кто — злодеи? Злодеи-то кто? Ему, Иеро, головой нужно работать, а не только ногами. Это, вероятно, и хочет от него Брасье.

Или нет?

В темноте и тишине думалось хорошо. Шалси и О'Коннор чуть отстали, не желая мешать раздумьям священника. Получается, он и в самом деле своим присутствием мешает нормальному патрулированию? Вдруг да и упустят… Что? Что упустят?

Тут другое. Совсем другое. Никто не любит героев, кроме детей и увечных. Потому что герой делает то, что обязан был сделать ты сам, и потому служит тебе укором. Вот и он, Иеро, явно метит на роль героя. Жили без него, жили, а тут пришел мальчишка и всех посрамихом.

То есть он-то знает, что не он и не всех, но со стороны именно он и именно всех. Ему даже Люди Льда меч дали в награду. И место указали заветное, самородное. Кстати, не забыть проверить, правда ли самородное. А зависть есть грех смертный, и как всякий грех, ищет свой путь к сердцу ближнего.

Вдруг капитан Брасье боится, что патруль натолкнется и на таинственного похитителя? Тогда Иеро станет настоящим героем!

Ах, нехорошо! Это не к сердцу Брасье. а к его собственному пробивается грех! Просто сам он чувствует, что слава его дутая, да и нет никакой славы, лишь в его воображении разве. Гордыня, вот название греху. Банальная гордыня. Славы взалкал. Первым парнем на селении мечтаешь стать. В семинарии-то был сорок первым. Или сто сорок первым. А сюда попал — и давай хвост распускать! Сайрена-то Брасье придумал стрелами Лайджа жечь. А рэт-лемутов перебили Люди Льда. Сам же он единственное, что сумел — подстрелил нетопыря, да и то… Был ли нетопырь, или один лишь морок?

Мучает тебя бес честолюбия, потому и навязался к патрульным. Год никто не мог решить загадку исчезновений, ждали — вот придет Иеро!

А он, Иеро, самый обыкновенный.

Они вышли к околице. Строить периметр? От кого?

Иеро вспомнил, как совсем недавно восхищался действиями людей Льда. Да, эти ребята не промах, мастера подкрадываться. И все-таки похищать поселенцев?

Ну, а, собственно, почему нет? Что он знает о духах, которым поклоняются круглолицые? Хотел же юный Акаро взять раненого рэт-лемута для каких-то явно не благочестивых дел. Отчего, собственно, он уверен в круглолицых? Из-за того, что мудрый Шугадан-Оглы сидел во время болезни у его изголовья? Но кто сказал, что Люди Льда просты? Благодарность — само собой, а тренировка воинов — само собой.

Есть способ проверить. Не очень надежный, не очень умный, но времени-то терять зачем?

Иеро подозвал патрульный.

— Я думаю, нужно выманить похитителя.

— Что? — Шалси, похоже, ждал иного.

— Выманить. Похитителя — медленно и разборчиво повторил Иеро.

— Как? — Оба они смотрели на Иеро с полной готовностью выполнить любой его приказ. Вот чего не хочет Брасье. Раскола. У стражей границ один командир — капитан.

Нет, Иеро. как советник, имеет право отдавать любое приказание любому стражу границы. Но правом этим обыкновенно не пользуются, разве уж в случаях чрезвычайных.

Был ли сегодняшний случай чрезвычайным? Нет. И случая-то никакого нет. Обычное патрулирование. Следовало свою идею приберечь до завтра да и обсудить с Брасье. Но киллмен никогда не согласится на то, чтобы роль приманки выполнил он, Иеро. Найдет кого-нибудь. А Иеро чувствовал, что именно он наживка самая приманчивая.

— Я пойду один. Впереди. Будто по неотложным делам. А вы следуйте в отдалении. Если кто нападет, тогда и появитесь, — и, не дав времени на раздумья и протесты, он пошел вперед. Вот так.

Налетай на одинокого священника!

Но желающих не было. Не было, и все тут. Никто не выпрыгивал из темноты, не падал с темного неба, не хватал за ноги из открывшегося вдруг подземелья.

А тут и солнце показалось.

В его свете затея Иеро предстала перед ним тем, чем и была. Продолжением поисков славы. Герой, герой, портки долой. Розгу для героя, порку перед строем!

Пристыженный, он оглянулся. Еще и стражей подвел. Брасье вправе выговорить им за нарушение порядка патрулирования.

Хорошо маскируются патрульные. Даже днем он не видит их. Правда, давало знать кошачье зрение — глаза слезились от избытка света, и дальние предметы расплывались.

Он махнул рукою, подзывая стражей.

Ладно. Впредь умнее будет. Помогать страждущим, утешать скорбящих. Молиться. Не брезговать повседневной работой.

Что-то уж очень хорошо притаились патрульные. День же.

Послышались шаги. Наконец-то.

— Пер Иеро? А где остальные?

Иеро вытер слезы.

— Капитан? Это вы?

— Это я, пер Иеро. Провожу обход патрулей. Хотите присоединиться?

— Нет, капитан, пожалуй, с меня хватит.

Капитан хмыкнул. Тихо, но явственно.

— Но куда делись Шалси и О'Коннор, пер Иеро?

— Должны… Должны быть здесь, — но Иеро понял, что не случайно патрульные отстали.

Отстали или пропали?

К полудню поднятые по тревоге стражники а с ними и свободные от смены рудокопы обшарили каждый дюйм окрестности Но-Ома.

Никаких следов патрульных Шалси и О'Коннора найти не удалось.

17

В зале советов, не так давно почти уютном, Иеро сейчас чувствовал себя хуже, чем в цирюльне. Хорошо, если только волосы остригут, а как и кожу прихватят?

Достопочтенный Хармсдоннер и капитан Брасье сидели напротив с видом серьезным и озабоченным. Если на то пошло, он, Иеро, не менее серьезен да что проку в серьезности? Сама по себе никакая серьезность не изловит ночную монструозию. Сколько склянок говорят они об одном и том же, об одном и том же!

— Нет, я ничего не слышал. Никакого шума, возни, возгласов, криков — ничего, — Иеро раздраженно смотрел на советников. — Я и не ждал нападения на патрульных. Я ждал нападения на себя, и потому не оглядывался.

— Они тоже, — пробормотал Брасье.

— Простите, капитан? — переспросил старшина.

— Я хочу сказать, что патрульные Шалси и О'Коннор, очевидно, все внимание уделяли перу Иеро. Они не могли допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось, и, вследствие этого, перестали следить за собственной безопасностью. Этим и воспользовался враг.

— Вы полагаете, капитан Брасье, что это был один человек?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер. Это мог быть и не один, и не человек. Но в любом случае — враг. Враг умный и сильный. Он не попался в ловушку, измышленную пером Иеро, он сам воспользовался ею. Очень, очень умный враг. А то, что он бесшумно справился с двумя хорошо обученными и вооруженными стражами границы, говорит о его силе и ловкости. Мы трижды прочесали маршрут и не нашли ничего — ни следов, ни крови — ничего.

— Но, — решился, наконец, вставить слово Иеро, — возможно, они отклонились от маршрута?

Киллмен недружелюбно посмотрел на священника.

— Шалси и О'Коннор были хорошими солдатами. Они не могли нарушить приказ. Быть может, вы, пер Иеро, изменили его? Вас, как советника, они не могли ослушаться.

— Нет. Такого приказа я не давал, напротив, мне нужно было, чтобы патрульные строго придерживались маршрута. Иначе бы мой план не сработал.

Уж лучше бы он не сработал, говорило лицо капитана, но голос оставался бесстрастным.

— А вы сами, пер Иеро, не уклонялись от маршрута патруля? Все-таки место для вас новое, тем более, ночь, темнота.

— Я не уклонялся от маршрута, — так же бесстрастно ответил Иеро и перечислил по памяти все пункты-ориентиры.

Впечатления на Брасье его память не произвели никакого.

— Что ж, это лишь подтверждает мысль о том, что враг необычайно ловок и силен. Нам понадобятся все наши силы и все наше умение, чтобы остановить его.

— И первое, что мы должны сделать, это принять новый устав поселения, — добавил достопочтенный Хармсдоннер. — Предлагаю решить этот вопрос неотлагательно.

Вот так. Умный старшина, выбрал время. Сейчас, когда на Иеро легла, пусть и частичная, вина за гибель патрульных, он не чувствовал за собою права наложить вето на решение. Как, пер, вам мало гибели Шалси и О'Коннора?

Но он все-таки проголосовал против. Просто против, без вето.

— Итак, двумя голосами против одного решение принято, — в голосе старшины не было никакого злорадства. Ничего личного. Принято нужное решение, вот и все.

— Теперь об идее пера Иеро, — Брасье по-прежнему говорил голосом деревянным, пустым. Как утром встретил Иеро одного, без патрульных, так и сел у Брасье голос. — Идея, как и все идеи, приходящие в голову пера Иеро, замечательная. Отличная, нужно сказать, идея. Но требует прежде подготовительной работы и большего масштаба. Четыре патруля вышли в ту ночь — а нападению подвергся именно тот, что сопровождал пер Иеро. Значит, можно предположить, что пер Иеро привлечет особое внимание врага и впредь. Но теперь-то мы будем начеку. Благодаря новому уставу возрастет число патрульных, и мы сможем уделить перу Иеро столько людей, сколько необходимо. Отныне и днем, и ночью вас, пер Иеро будут сопровождать стражи границы поселения Но-Ом в количестве достаточном, чтобы отразить врага и уничтожить. Я выделю для этого лучших людей, да и сам не упущу возможность половить рыбку на такого живца.

— Вы, дорогой Брасье, надеюсь, не хотите подвергать жизнь пера Иеро ненужному риску?

— Нет, достопочтенный Хармсдоннер, разумеется, нет. Напротив, никто в поселении не будет в большей безопасности, чем пер Иеро.

— Тогда я спокоен, — удовлетворенно проговорил старшина. — Мы не при каких условиях не можем допустить малейшей угрозы жизни нашему дорогому перу Иеро.

— Но…

— Нет, нет, пер Иеро, не возражайте! Давайте доверимся капитану Брасье, уж он-то в своем деле высший мастер. Знаете, величайший Лек-Сий говаривал: если сапоги всмятку, то пек их пирожник.

С авторитетом величайшего Лек-Сия не поспоришь. Иеро оставалось только согласно кивнуть.

Никто не обвинял Иеро в гибели патрульных. Так, косые взгляды, кривая усмешка в ус, холодность, не более того. Но Иеро понимал — всех стражей границы чрезвычайно настораживало то, что двое из патруля исчезли, а на третьем — ни царапинки. Будь Иеро изранен, истекай он кровью — его бы окружили сочувствием, дружбой. Но сейчас от него словно дурно пахло. Трусостью, предательством, ложью?

Или он сам приписывает другим собственные страхи и подозрения?

Какое приписывает, достаточно послушать Брасье.

На выходе из дома совета по обе стороны от Иеро выросли два стража границы.

— Это ваша охрана пер Иеро, — бесстрастно сообщил капитан Брасье. — Дневная охрана. Ночью, разумеется, мы ее усилим.

— Благодарю вас, капитан, — нашел в себе силы любезно ответить Иеро.

— Я лишь исполняю свой долг.

Иеро пошел в свой дом. Теперь, когда его охраняли, нужды пребывания в казарме не было — сказал Брасье. А звучало это, будто ему, Иеро, не место среди бравых и честных воинов. Или опять в уши летело эхо самообвинения?

Капитан не представил ему стражей. Тоже симптомчик.

Ничего. Есть язык, познакомимся. Потом. Сейчас это выглядело бы несколько нарочито. Чуть ли не заискивающе.

Доведя Иеро до дома, у порога стражи остановились. И его остановили.

— Согласно приказа капитана Брасье, мы должны осмотреть ваш дом.

— Смотрите, приказ дело серьезное.

Пока стражи границы заглядывали в темные углы его жилища (так говорится — темные, на деле же было вполне светло) Иеро раздумывал: отдай он приказ прекратить охрану и вернуться в казарму, выполнили бы его стражи границы?

Мудрый муж повелевает солнцу скрыться лишь в урочный час, учил величайший Лек-Сий. Урочный час для Иеро явно не наступил. Не стоит и пробовать.

Наконец, удовлетворенные осмотром, стражи покинули жилище.

— Мы будем рядом, у крыльца — то ли ободрили, то ли предупредили они Иеро.

— Я очень рад, — ответил он.

Радоваться, если откровенно, ему не хотелось совершенно. Если отбросить мишуру условностей и оставить голую суть, он, Иеро, священник поселения Но-Ом, был под домашним арестом. Хорошо, не совсем арестом, он все-таки может передвигаться по поселению. Хотя и может ли? Ну, как стражники скажут, что караул-де устал, и не соблаговолит ли пер остаться дома?

Проверим. Но потом. Неизвестно, как караул, а он, пер Иеро, устал чрезвычайно. Руки дрожат, поджилки трясутся. И не от страха или смущения, а просто знобит. Рецидив болезни? Очень может быть. С чего это он решил, будто сайрин-лихорадка покинула его навсегда?

Вот и название придумалось — сайрин-лихорадка. Ничего название. Нужно описать ее. Это даже его долг, как первого больного. Он, конечно, так и назовет болезнь — сайрин-лихорадка, хотя, возможно, позже заклинатели дадут болезни название «Лихорадка Иеро». Пусть хоть что-то после Иеро останется.

Действительно, мысли позволяли себе некоторую вольность. Не расслабляться, не расслабляться.

И хорошо, что не расклеился, не раскис. Потому что к нему в дом зачастили прихожане — по двое, по трое, а то и сразу пять. Просили совета, изъявляли желание поработать для церкви, хотели получить разъяснение по богословским вопросам, приносили разные диковинки, могущие, по их мнению, заинтересовать священника, хотели прибрать в доме, поковыряться в маленьком садике, что у дома, посадить необыкновенно душистые цветы или дерево, что через пять, самое большое, шесть зим даст плоды.

А когда в назначенный час после вечерней службы прихожане расходились по баракам (новый устав вступал в действие с завтрашнего дня), каждый из них почел своим долгом выразить перу Иеро признательность за душевные слова, которыми он одарил всех добрых поселенцев Но-Ома.

Не оставалось сомнения — поселенцы выражали священнику сочувствие и поддержку.

Это ободрило Иеро. Знать, что ты нужен людям, дорогого стоит. И дом ему уже не казался узилищем, а стражи — тюремщиками.

Стражи и сами чувствовали неловкость положения, старались держаться неприметно и скромно. Дело служивое, поставили охранять, вот и охраняем.

Усердная приборка дома дала результаты поразительные — кругом все так и блистало чистотой. Кто-то не пожалел даже андалового масла, невесть каким образом очутившегося у поселенца, и теперь от скромной мебели веяло духом изыска и солидности.

Ничего, пусть. Он, Иеро, постарается не возгордиться.

Но напряжение дня давало о себе знать все больше и больше. Нужно бы полечиться. Да, кстати, а где пер Кельвин хранил свою аптечку? Кажется — Иеро не помнил точно, — он уже искал ее? Иеро еще раз, теперь внимательно, осмотрел домик. Ну не может такого быть, чтобы пер Кельвин был вовсе без лечебных средств и снадобий.

Но их не было.

Подпол, тут должен быть подпол. Иеро не гадал, в семинарии учили и строительству. Дом без подпола — все равно, что корова без вымени. Нефункционален.

Приглядываясь к полу, он подошел к ложу, откинул его вверх (надо будет впредь всегда днем держать его убранным, и места больше, и пристойнее).

Он правильно подумал, вот он, люк.

Иеро потянул за кольцо. Крышка откинулась тихо. А сделана отлично, двойная, меж досок ящичек с мхом-ледовиком для сохранения хладости и сухости.

Деревянная лесенка вела вниз, в подпол.

Ему показалось, будто он уже видел и люк, и лестницу. Вот только что внизу?

Иеро зажег свечечку, и стал спускаться. Хорошее подполье, глубокое.

Правильно он подумал, аптека пера Иеро находилась именно здесь. В маленькой подземной комнатенке было стыло, но сухо. Простые, грубые, но прочные полки стояли у стен, и на них были банки с плотно притертыми крышками, бутыли, бутылки и бутылочки с самыми разными жидкостями, берестяные короба с травами, и еще много, много чего. Аптека настоящего заклинателя.

У одной стены стоял алхимический стол, над ним нависал колпак, от которого отходила труба, отходила и терялась вверху. Верно, выходит куда-нибудь меж кустов садика, что рос у дома.

Вдруг под ногою Иеро что-то хрустнуло. Ах, это чертов палец. И свежий, не успел обсыпаться (чертовы пальцы служили недолго — через четверть луны раствор, которым пропитывали деревяшку, терял способность к воспламенению, вместе с этим меняя свой цвет с красного на серый и ссыпаясь с палочки прочь).

Кто-то здесь побывал, и уже после смерти пера Кельвина. Возможно даже — после того, как Иеро поселился здесь.

Он подносил свечечку поближе к банкам и бутылям, читая надписи на римском языке. Богатство, огромное богатство. Понятно, почему оно хранилось здесь. Нет, не покражи опасался пер Кельвин, кто же осмелится украсть что-нибудь у Заклинателя? Но — тепла. Тепло старит, а лед хранит. Здесь, внизу, вода и лед были в равновесии — вода оставалась водою, лед — льдом.

Некоторые названия он знал лишь понаслышке — тинктура рога белого риноцеруса, пульверис субтилиссимус усов сурийского тигра, ягоды человек-корня. Тут даже был Красный Корень, добытый в загадочной Ра-Амони, месте, которое картографы размещают далеко на юге, в краях, отдаленных от Канды обширными голубыми пустынями, пропитанными Смертью и отчаянием. Некоторые и вовсе считают, что Ра-Амонь находится по другую сторону Лантического моря-окияна, и ходят туда лишь слуги Нечистого одним им ведомыми путями. А капли Адского короля? Несмотря на страшное название, капли были вполне безобидными, но эффективным средством при недугах, вызванных тоскою и одиночеством. Или средство Акропулоса: попьет его старик, и через год полон рот новых зубов!

Некоторых же не знал вовсе. Помеченные словом «Венена», средства эти держались в самых дальних углах, и Иеро благоразумно решил там их и оставить.

Взял он самую малость — на повседневные нужды. Поднимаясь по лестнице, он еще раз осмотрел поземный кабинет.

Странно, но он, кажется, ожидал увидеть другое. Только вот что другое — никак не мог припомнить. Смутный и неуловимый образ словно дразнил его.

Кобеасы путают.

Наверху он помолился от души — какая помощь ниспослана поселению! Теперь он сможет утолять болести куда лучше, чем прежде.

А начать следует с себя, вон, как треплет озноб.

Никаких диковинных средств применять Иеро не собирался. Достаточно будет употребить лукинагу, обработанную по способу Алена, и вытяжку ивовой коры, средство, дарованное в незапамятные времена Заклинателем Байером, человеком, сведущим в корнях и травах лучше, чем кто-либо до него, да, похоже, и после.

Он отмерил положенную дозу каждого из снадобий, принял, запил полустаканом воды. Должно стать лучше.

18

До захода солнца оставалась едва склянка, когда послышался мерный топот, в который вплетались шаги другие, легкие, воздушные.

Он выглянул в окошко.

Четверо стражей границы шли к нему. Не слишком ли много для одного священника? или они эскортируют семейство достопочтенного Хармсдоннера — Абигайль, Лору и Сару.

Вошли только женщины, а стражи сменили дневную пару. Ха, эскортируют. Это — женщины-пионерки, они сами способны позаботиться о себе. У каждой по короткому, но очень острому мечу Сур-Альской работы, и по дамскому арбалету — облегченному, за пятьсот шагов, пожалуй, стрела и не убьет. А за пятьдесят — наповал, женское оружие все-таки больше предназначалось для защиты.

— Мы надеемся, что наше пребывание здесь будет вам не в тягость? — спросила Абигайль.

— Что вы, разумеется, нет.

— Муж всю ночь проведет в мастерской. Теперь, когда не стало бедного Им-Зика, на него легла обязанность горного мастера, и он будет проводить анализ первых проб, взятых из колодца Иеро.

— Колодца Иеро?

— Так рудокопы назвали место, которые вы, пер Иеро, указали им давеча.

Иеро смутился.

— Правильнее уж было назвать место колодцем Людей льда.

— Назвалось иначе, пер Иеро. вот муж и решил, что безопаснее будет нам провести ночь вод Вашим кровом. Чем дробить силы на охрану двух домов, лучше удвоить охрану одного.

— Звучит убедительно.

Говорила только Абигайль. Сара смотрела на Иеро дружелюбно, а Лора… Как знать, что было в ее взгляде. Лучше думать, что ничего особенного.

— Пожалуйста, располагайтесь, — он провел их в гостевой покой и, пожелав спокойной ночи, удалился.

Ничего необыкновенного в просьбе семейства Хармсдоннера не было — дом священника, помимо всего, был открыт и для гостей. Другое дело, что в теперешней ситуации приход жены, дочери и сестры старшины поселения являл собою знак доверия и уважения со стороны достопочтенного Хармсдоннера.

Удовольствуемся и этим.

Иеро присел у самого ложа. Смесь лукинаги и ивовой коры начинала оказывать свое действие. Голова прояснилась, приятная истома охватила тело. Лечь, уснуть. И видеть сны.

Но он противился снам. Рано, не время. Скоро сядет солнце, и мрак опять охватит Но-Ом. А во мраке, во мраке сейчас кроются чудовища. Пусть вокруг дома расставлены посты стражи, это не избавляет пера Иеро от обязанности хозяина дома — защищать вверившихся ему людей.

Иеро положил рядом с собою меч и арбалет. Нет, отсиживаться в доме он не намерен. Ночь, другую, не больше. Отдохнуть, и, главное, понять.

Опять гордыня, одернул он себя. Понять то, что не могли понять за год все советники и все поселенцы Но-Ома. Не понял пер Кельвин, мир его праху.

Праху… А вдруг… вдруг пер Кельвин понял? И потому он сейчас мертв?

Не части, не части, — услышал он голос Аббата. Знание — сила, а не слабость. Если бы пер Кельвин знал причину исчезновений людей, он бы поделился ею с другими советниками. И потом, он умер тогда, когда исчезновений не было.

— Следовательно, — продолжил Иеро уже от себя, — смерть пера Кельвина не связана с исчезновениями? Или исчезновения людей — не единственное проявление Силы Зла?

Конечно, не единственное, конечно… — но тут сон сморил-таки Иеро.

Сморил — на три склянки. Чтобы очиститься от грязи вовсе нет надобности день сидеть в ванне. Чтобы избавиться от усталости, нет надобности всю ночь проводить на ложе. Хотя и хочется. Иеро спал бы и дальше, до самого рассвета, но разбудили шаги, которые он услышал во сне, и во сне же понял, что лучше проснуться.

— Пер Иеро! — позвал стражник из горницы.

— Да? — Он сел, просыпаясь окончательно. Смесь лукинаги и экстракта ивовой коры произвела свое действие, голова Иеро стала ясной, рука твердой, дыхание ровным.

— К вам почтенный Рэндольф.

Он успел встать, накинуть подобающую одежду — ясно же, что почтенный Рэндольф пришел не со скуки, а по делу. Рэндольф не торопился входить, давая перу привести себя в надлежащий вид. Учтивый человек и заполночь учтивый.

Иеро вышел в крохотный коридорчик, прошел в горницу и сам пригласил позднего посетителя присесть. Не хотелось беспокоить Хармсдоннеров, хотя стражник, верно, их уже разбудил своим зовом. Ничего, в тревожное время голос охраны снимает тревогу, мол, спите, жители Но-Ома, в Но-Оме все спокойно.

Не все, иначе почтенный Рэндольф тоже бы спал.

— Пер Иеро, Ларс Мелдинг умирает. Хочет вас видеть, — церковный староста, видно, не ложился, под глазами наметились мешочки, да и сами глаза красные, почти как у рэт-лемута.

— Конечно, — Иеро помнил старого больного рудокопа. Зря не позовет, если чувствует, что смерть близко, значит, она и в самом деле близко.

Он вернулся в спаленку, взял необходимые для соборования принадлежности, поколебался мгновение и прихватил подарок старого Шугадан-Оглы. Правда, отпускать грехи с оружием в руках не след, но оно не в руках, а в ножнах за спиною. Да и в сторонку положить недолго — там. Колебался он не из-за кривого меча — подумал о стражниках. Если они пойдут с ним (а они пойдут с ним) — кто будет охранять спящих под его кровом домочадцев Хармсдоннера?

Иеро вышел на крыльцо. Один из стражей стоял рядом, второй — в четырех шагах дальше. Остальные в засаде?

— Сколько вас? — спросил Иеро.

— Четверо, пер Иеро, — ответил стражник.

И в самом деле, из тени вышли остальные.

— Двое пойдут со мной, а двое останутся здесь.

— Никак нельзя. У нас строгий приказ капитана.

— Я отменяю этот приказ.

— Что? Не слышу!

— Я отменяю этот приказ, — повторил Иеро громче.

— Ничего не слышу, пер Иеро, простите. Простыл давеча, и уши заложило, — стражник смотрел на Иеро без улыбки, твердо, но ясно было — притворяется. По уставу пограничной службы он не может не выполнить приказ священника поселения, вот и временно оглох. Бунт без бунта.

Что делать? Оставить без помощи умирающего он не может. Но оставить женщин Хармсдоннера тоже нехорошо.

— Вы идите, пер Иеро — на пороге показалась Абигайль. — Ничего с нами не случится.

— Но… — он колебался. Конечно, дом крепкий, запросто не разобьешь, а женщины поселения немногим уступали мужчинам, если вообще в чем-то уступали.

— Я могу остаться здесь, пока вы не вернетесь — нашел выход их положения почтенный Рэндольф.

— Да? — Иеро посмотрел на церковного старосту. Меч у него хороший. Боевой меч. Да и сам почтенный Рэндольф производил впечатление человека осторожного, но не трусливого. Зазря на рожон не полезет, но биться будет насмерть.

— К тому же у меня есть зовутка, — добавил почтенный Рэндольф, — и при первых признаках опасности я разбужу ее.

Зовутка решила дело. Была зовутка грибом-паразитом, но грибом особым. Сама маленькая, с детский кулачок, но если ее разбить, дикий пронзительный вой поднимет мертвого на три мили в округе. Привозили ее с юга, где она росла на деревьях у границы Голубой Пустыни. Стоила недешево, но того стоила.

— Заприте дверь на засов и ждите нашего возвращения.

Иеро пошел, стражники держались рядом, все четверо. Двое слева, двое справа. Устерегут, никаких сомнений.

Ночь тихая, покойная. Именно в такие ночи чаще всего и уходят измученные недугом люди. Есть ночи, когда вдруг двое, трое, а то и пятеро вместе страдают от почечной колики. Есть ночи, когда астма начинает душить поддавшихся ей людей. Есть ночи щемящего сердца, и есть ночи горлового кашля. В семинарии учили целительству, но старому Ларсу Мелдингу нужен не целитель — священник. Он уже пересек черту жизни — этой жизни, и только привычка удерживала душу в теле. Но всему приходит конец.

Иеро нарочно настраивал себя на отвлеченный лад — чтобы не досадовать на стражей границы и их начальника, капитана Брасье. Ему человека готовить к встрече с Создателем, а он о земном печется. О пустяках. Ну, притворяются стражники глухими, так им на то команда дана капитаном. А капитан, понятно, беспокоится и о поселении, и о поселенцах. И о священнике, пере Иеро. Назойливо беспокоится, не без того, но от рвения, от чистого беспокойного сердца.

Чем хорошо поселение — все рядом. Дюжина дюжин шагов, еще дюжина дюжин — и пришли.

У входа в барак попался капитан.

— Пер Иеро? Скорее, Ларс Мелдинг умирает.

Иеро поспешил к страждущему. Стражники отстали, Брасье о чем-то стал говорить со старшим, говорить тихо — чтобы не будить спящих, да и чтобы Иеро не слышал. Видно, глухота у стражника прошла, служебный долг — отменный целитель.

Купе, в котором лежал Ларс Мелдинг, освещала лучина, освещала скудно, но Иеро после темноты и лучине был рад. Не успел настроиться на ночной лад, больно коротка дорога.

Ларс Мелдинг потянулся к священнику.

— Лежите, лежите, добрый Ларс Мелдинг, — предупредил усилия рудокопа Иеро, но тот не слышал его слов.

— Оборотень, — прохрипел Ларс Мелдинг, — проклятый обо… — усилие оказалось для него непомерным, он откинулся на спину и замолк.

Мало времени, очень мало времени. Иеро едва успел отпустить грехи и прочитать полагающиеся молитвы, как рудокоп скончался. Ушел.

Бедный Ларс Мелдинг. Видно, бредил перед смертью, что принял Иеро за оборотня. Или хотел что-то рассказать? Теперь он расскажет об этом слушателям иным.

Иеро вздохнул и помолился за упокой души раба божьего Ларс Мелдинга. Потом начал читать Книгу Тита Иова, что еще он мог сделать для бедняги?

Читал долго, верные две склянки.

Затем собрался в обратный путь. Но прежде нужно высказать Брасье протест по поводу столь бесцеремонного обращения. Придется. Не должен Иеро позволить такого с собой обращения. Не себя высоко ставит — сан. Теперь-то можно не сдерживаться, а высказать капитану прямо и без обиняков. Что он о себе возомнил, капитан Брасье, если позволяет приставлять к священнику стражей?

Но Брасье у входа в барак не было, не было и стражей. Решили, что он будет у Ларс Мелдинга долго, до самого рассвета? Или просто не хотели спорить и ругаться.

Иеро огляделся. Только что негодовал на приставленную стражу, а без нее идти не хотелось. Одиноко, беззащитно, голо. А он-то серчал на капитана. Не судите опрометчиво, учит величайший Лек-Сий.

Быть может, и в самом деле остаться? Лишних молитв не бывает, помолится за упокой раба божьего, почитает библию, просто посидит у ложа усопшего.

Нет, нехорошо выйдет. У него в доме люди, негоже оставлять живых ради мертвых.

Да и идти-то ничего. Два раза по дюжине дюжин шагов. Неужто не осилит?

Иеро знал. что пойдет один, но знал, что ему этого очень не хочется.

Тем человек и отличается от зверя, что делает не то, что хочется. Человек знает слово «надо».

И он пошел. Правда, шаги теперь он делал коротенькие, осторожные, и вышло три раза по дюжине дюжин, да к чему считаться?

Миновал церковь, вышел к садику, что перед домом.

Все спокойно в столь поздний час. Затянутое тучами небо. Недвижный, дремотный воздух. Кажется, ветер тоже спит.

Он пошел по садику — больше наугад, потому что — темно. Факел хладного огня нужен. Не забыть сказать на совете. В заброшенном руднике завести грибницу, через год, глядишь, и созреет.

Нужная будка, как и положено, стояла в уголке самом укромном. Чего кричать-то о себе, и так всяк сыщет. Даже в темноте — у будки обыкновенно сажали звень-траву, и сама полезная для чистоты, и запах от нее здоровый. Не заплутаешь.

Он вышел из нужной будки. Теперь до утра поспит вволю, в тепле и сладости.

Иеро пошел к дому, последние две дюжины шажков.

И едва не споткнулся — на траве лежал меч.

Мечами не разбрасываются, тем более в садах священников. Воин, пока жив, с мечом не расстается. Значит…

Иеро поднял его. Говорят, во всем мире нет двух одинаковых мечей. Хоть какой-нибудь черточкой, да разнятся. Насчет всего мира — здесь он не знаток. Но этот меч он, похоже, видел у почтенного Рэндольфа. Рукоять из рога лорса. Они, лорсы, их сами бросают, старые рога. Не пропадать же добру.

Иеро лег на землю, прислушался. Лежа слышно то, чего не слышно стоя. Земной звук. Он из земли прямо в ухо идет, без воздуха.

То, что он услышал, ему очень не понравилось. Где-то вдалеке, на границе восприятия кто-то шел.

И этот кто-то был не человек.

19

Человек — существо прежде всего вертикальное, отсюда и особенности шага. Если изобразить звук волною, то получатся волны высокие, но острые, крутые. Зверь же шагает на четырех лапах, да и центр тяжести у него ниже, потому волны низкие и пологие.

Зверь зверю, конечно, рознь. Высокие и травоядные цокают еще погромче человека, ежели вместо пальцев копыта. Но зверь хищный…

Сейчас он слышал именно шаги хищника. И в то же время… Зверь двигается инстинктивно, и потому шаги звучат гладко, непрерывным потоком. Человек же — думает, и оттого возникают паузы, коротенькие, но при навыке их можно распознать.

И он слышал эти паузы. Получалось, что где-то в шагах сорока-пятидесяти от него двигался разумный зверь!

Лемут? Кто именно? Шаги тяжелые. Волосатый ревун? Они, ревуны, часто опирались на передние лапы, хоть с виду и двуногие. И все-таки ритм не совсем тот. В семинарии им показывали звуковые портреты лемутов — и рэт-лемутов, и ревунов, и глитов. Одно дело — изучать портрет в классной комнате Семинарии, и совсем другое — слышать шаги, припав ухом к земле в садике при доме священника поселения Но-Ом.

Наконец, шаги заглохли — или, вернее, их заглушил звук собственной крови и сердца, что гнало кровь по сосудам.

Иеро приподнялся на одно колено. Вскочишь сразу — вот он, я, хватай, кто хочет. Осторожно нужно. Вдруг и сам врага врасплох застанешь.

Не застал. Не было врага. Либо хорошо затаился, либо ушел далеко, что не только не слышно, но и не видно. Ночью ухо острее, чем глаз, да еще и деревья, кусты.

Он встал во весь рост. В одной руке свой меч, в другой — оружие почтенного Рэндольфа. В два-то меча биться несподручно. Есть мастера двурукого боя, но он не из таких. Но бросить меч почтенного Рэндольфа он не мог. А в ножны, что за спиною, не вложишь — меч для них слишком широк.

До домика он добрался без помех, да и откуда, пуст садик.

Дверь полуоткрыта. Нехорошо. Сначала меч, теперь дверь. Совсем нехорошо.

Он прошел коридорчиком, уже выученном до каждого уголка. Здесь он хозяин, здесь его запросто не возьмешь.

Дверь в его комнатку открыта настежь, и отблески огнь-цветка падали на стену коридорчика не разгоняя, а еще более сгущая тьму.

Тут за притолокой чертов палец лежит, в особой жестяной коробочке. И свечка. Иеро нашарил коробочку. Угадал сразу.

Раскрыл коробочку одною рукой — меч почтенного Рэндольфа положил на пол по стеночке, а свой продолжал держать наготове.

Чертовым пальцем чиркнул о голенище сапога. Сапоги-то хорошие, крепкие, кожи матерого грокона.

Палец загорелся ярким ровным огнем. Он зажег и свечку, загасил палец, взял свечку. Сколько движений, а все потому, что в другой руке меч.

Свеча простая, из сала брата того грокона, из которого пошиты были сапоги.

Конечно, он теперь на виду, но зато и сам видит хорошо. Если противник настроился на темное зрение, то несколько мгновений будет приноравливаться, а ему, Иеро, только несколько мгновений и нужно.

Дверь в гостевой покой тоже настежь. Похоже, хуже и некуда.

Он прошел внутрь. Пусто, пусто, как и ожидал.

Свечу он пристроил на столик, в специальный глиняный светец. Рядом в нем стоял и другая свеча, та, которую разожгло семейство Хармсдоннера, устраиваясь на ночлег. Сгорела она едва на полпальца — следовательно, спали, зря салом не чадили.

В комнате беспорядок, но беспорядок пустоты. Два табурета отброшены на пол, да на широком гостевом ложе лежит смятая, скомканная шкура парза.

Крови нет, и не пахнет.

Итак, что-то или кто-то проникло в дом? Но почему нет следов взлома? Почему открыли дверь? Почему меч почтенного Рэндольфа оказался в саду?

Он услышал шорох — едва слышный, но сейчас прозвучавший громче грома.

Звук раздавался из-под гостевого ложа.

Он замер, раздумывая. Первое, что хотелось — склониться и заглянуть. Наихудшая позиция для обороны — голова беззащитна, спина тоже, равновесия никакого и маневра нет.

Пошарить мечом? А вдруг кто уцелел, спрятался?

И он выбрал решение компромиссное:

— Эй, кто там, вылезай!

Шорох смолк. После нескольких мгновений тишины дрожащий голос спросил:

— Пер Иеро, это… Это вы?

— Это я, — с облегчением ответил Иеро. Теперь все прояснится. Или хоть что-нибудь.

Из-под ложа вылезла Лора Хармсдоннер — испуганная, в слезах — но живая. И, кажется, невредимая.

Она медленно поднялась на ноги, но даже это усилие оказалось непомерным — ноги ее подкосились, и Лора упала на ложе.

Иеро поспешил к ней на помощь, но девушка быстро пришла в себя.

— Где… Где они? — спросила она.

— Я не знаю. Здесь нет никого, кроме нас.

— А… А матушка? Тетушка Сара? Почтенный Рэндольф?

— Я их не видел. Что произошло?

— Я спала… Уснула после вашего ухода и спала… Сквозь сон слышала, как кто-то стучал во входную дверь… Почтенный Рэндольф открыл ее — и крикнул — коротко, я даже подумала, что мене почудилось. И тут матушка затолкала меня под ложе… — она заплакала тихо, почти беззвучно.

Иеро ждал, не перебивая. Все проходит, пройдут и слезы. Наконец, Лора остановилась.

— Простите, пер Иеро. Я спряталась. Думала, и матушка, и тетушка Сара последуют за мной. Но они с оружием вышли наружу, в коридор, и… и…

— В коридоре нет никаких следов крови, — попытался успокоить ее Иеро. — И во дворе.

— Я не знаю… я зажала уши, чтобы не слышать, но… Они кричали — и матушка, и тетушка Сара…

Иеро обнял Лору. Девушку била крупная дрожь, и дрожь стала передаваться ему.

Спокойно. Не дрожать нужно — думать. Думать и действовать.

— Ты не расслышала, кто это был? Кто стучал, с кем говорил почтенный Рэндольф?

— Я… Я не уверена…

— Вспомни, это очень важно!

— Мне показалось… Наверное, я ошиблась, но…

— Говори же, — он отстранился от Лоры, посмотрел ей в лицо.

— Мне показалось, что это был капитан Брасье.

Брасье!

Странно, но Иеро не почувствовал изумления.

Кому же еще мог без колебаний открыть дверь почтенный Рэндольф?

Но почему, почему Брасье пришел сюда?

Ответ ему подсказывал рудокоп Ларс Мелдинг. Подсказывал, да он, Иеро, не понял. Оборотень! Брасье — оборотень!

Кто, как не начальник стражи, мог справиться с Шалси и О'Коннором, с другими стражами границы? Справиться легко, поскольку никто не ждал от командира нападения.

Не ждал нападения и пер Кельвин, и бедняга Рон. Брасье же удушил их без труда. Он и без того силен и проворен, капитан Брасье, оборотнем же он сильнее втрое.

Брасье опасался его, Иеро, потому и приставил стражников. Обвинить Иеро, устранить его, а затем и Хармсдоннера — и тогда поселение Но-Ом целиком окажется во власти оборотня. Мало ли за тысячелетнюю историю союза Аббатств исчезло поселений пионеров? К тому же статис-поле мешало выследить оборотня, ментальное зондирование в поселении невозможно, а за его пределами и сам Брасье, и он, Иеро, носили медальоны, блокирующие ментоскопию.

Иеро немногое знал об оборотнях, лишь самые общие сведения. Оборотни — полиморфные существа, существа, способные перестраивать собственный организм в зависимости от обстоятельств. Если у обыкновенного взрослого мужчины мускулы составляют едва пятую часть от веса, то оборотень в состоянии изменить пропорцию — поровну, на три четверти, превосходя в силе не только человека, но и волка, и даже медведя. Оборотень может сломать человека голыми руками. Оборотень может перепрыгнуть через стену в шесть локтей — и не просто перепрыгнуть, а держа на спине добычу — например, обыкновенного человека. Оборотень легко обгоняет самых быстроногих волков. У оборотня даже тяжелые раны заживают за сутки-другие, а раны легкие затягиваются буквально на глазах.

Но это дается не даром — оборотни должны много есть, вдесятеро больше обыкновенного человека. И пища должна максимально соответствовать структуре оборотня, чтобы усваиваться и трансформироваться без потерь. Поэтому лучшим питанием для оборотня является человечина. Живая человечина.

Если же оборотень будет воздерживаться от обильной еды, он потеряет возможность перевоплощения. Не навсегда, лишь до той поры, пока вновь не вкусит желанной плоти.

Поэтому Абигайль и Сара Хармсдоннеры, а с ними и почтенный Рэндольф, скорее всего, стали его добычей. Нет, он не пожрет всех троих сразу. Хватит и одного — на ночь. А остальных спрячет в свое логово, сохранит свеженькими до завтра и послезавтра.

Если, конечно, оборотень один. Но вдруг их несколько? Иногда они не пожирают своих жертв а обращают их в таких же оборотней. Редко, очень редко, но бывает.

Что делать? Созвать стражей границы. Созвать и устроить облаву на Брасье.

Стоп, оборотень ведь сколько зверь, столько и человек. Если Брасье примет человеческий образ, то кто ему, Иеро, поверит? Брасье хитер и коварен, понял Иеро. Все его действия таковы, что Брасье сам легко сможет обвинить Иеро в оборотничестве!

Он, Иеро, погубил Шалси и О'Коннора, он, Иеро, погубил и доверившихся ему гостей!

Но ведь Лора уцелела, а Брасье этого не знает!

Внезапно Иеро вспомнил слышанные шаги. Да, это уходил оборотень. И уходил с добычей!

Если бы он погнался за оборотнем, тогда…

Никаких «тогда». Он бы стал четвертой жертвой, только и всего. Если то, что он слышал об оборотнях, соответствует истине, в темноте у него нет ни одного шанса. Честно говоря, и на свету тоже.

Зачем ставить себя в заведомо гибельное положение? Гибельное не для него одного — для Лоры Хармсдоннер, для всего поселения Но-Ом?

— Я проверю, заперта ли дверь, — сказал он Лоре, но та ухватила Иеро за рукав.

— Не уходи!

— Я сейчас, — высвободился он.

Действительно, оборотень может вернуться. Как он не силен, оборотень, а дверь запросто не сломает. Во всяком случае, Иеро подготовится к схватке.

Заложив засов, он вернулся в гостевой покой.

— Подождем до утра, уже недолго.

Лора безучастно кивнула. Казалось, душа ее утомилась, уснула, обессиленная.

— Ложись. Постарайся отдохнуть.

Девушка покачала головой:

— Нет, не могу, — но все-таки прилегла, закрыла глаза, задышала ровнее.

Спит? Нет, из-под закрытых век текли слезы.

Иеро сел на табурет у стены, лицом к окошку. Пусть все оборотни Канды попробуют сюда сунутся!

Нет, все-таки пусть лучше не пробуют.

Рассвет все никак не наступал.

Как выявить оборотня? Ментальное зондирование исключалось, да и вне статис-поля оно не всегда помогало — оборотни сами обладали могучей ментальной силой. Настолько могучей, что могли перекраивать себя, а уж отразить попытки вторжения недоучившегося священника — и подавно.

Внезапно он вспомнил отрывок из дневника пера Кельвина. Невероятное чудовище — он, наверное, заподозрил Брасье. Подозрение стоило ему жизни. Но как ни страшна смерть от руки — лапы? — оборотня, это не самоубийство!

Однако мысль эта не принесла особого облегчения. Хорошо, пер Кельвин спас душу, но ему-то нужно спасти Но-Ом. Как?

Есть какое-то средство… Средство Гарджента, кажется, Но где его взять, здесь, в оторванном от Аббатства поселении? Оно редкое, очень редкое. Быть может, в подземной кладовочке пера Кельвина? Очень было бы кстати.

Кладовочку он и проверил первым делом — после того, как солнце поднялось над Но-Омом. Но средства Гарджента не нашел. Быть может, оно и было среди десятков склянок, но невежество не позволяло отыскать его. Жаль. Хотя было бы слишком легко, слишком чудесно — отыскать нужное средство в нужное время в нужном месте. Кто он, пер Иеро, чтобы ради него совершались чудеса?

Господь наделил его головой, вот и используй сей дар по назначению.

Иеро старался. Но получалось не гладко. То один зазор неровный, то другой. Не сходятся концы с концами сами, приходится тянуть, истончать. А где тонко, известно, там рвется.

Лора проснулась — или открыла, во всяком случае, глаза. Если судить по ним, по глазам, она вряд ли спала. Думала. О чем?

О своем.

Опять шаги. Человеческие, человеческие.

— Вот и люди, — ободрил он Лору. Получилось — не очень.

Иеро не спеша убрал засов, вышел навстречу идущим. Достопочтенный Хармсдоннер и два стража границы — в лицо Иеро их знал, но по имени не помнил.

Лора выскочила из-за спины Иеро, кинулась к отцу. То обнял ее.

— Ну, ну, что ты… Ночь не виделись, всего-то. А где матушка и Сара, неужели до сих пор спят?

Лора зарыдала — громко, в голос.

Достопочтенный Хармсдоннер вопросительно посмотрел на Иеро.

20

Последующая склянка была самой тяжелой из пережитых в Но-Оме. Достопочтенный Хармсдоннер не дрогнул лицом — застыл. Все чувства он спрятал, не желая делиться ими с чужим. С Иеро. Вместо этого он монотонным голосом вновь и вновь расспрашивал о прошедшей ночи, о каждом ее мгновении, словно надеясь найти зацепку, позволяющую обратить время вспять.

Когда Иеро в третий раз повторил слово в слово то, чему был свидетель, достопочтенный Хармсдоннер выглядел столь же бесстрастным, как и прежде, но Иеро показалось, что старшина поселения принял какое-то решение.

— Брасье… Что ж, это многое объясняет. Но вы правы, пер Иеро, он может быть не один, — говорил достопочтенный Хармсдоннер глухо, но твердо. — Слишком много жертв для одного оборотня.

— И почтенный Рэндольф не смог ему противиться… — начал было Иеро, но Хармсдоннер прервал его:

— Мы не знаем роли Рэндольфа. Не исключено, что он и Брасье были заодно.

— Заодно? — Иеро не думал, что еще способен удивляться.

— Быть может, рудокоп Ларс Мелдинг не случайно умер именно прошлой ночью. Его могли поторопить. Дать яд.

— Но зачем?

— Чтобы выманить вас из дома. И не позволить Ларсу Мелдингу рассказать кому-нибудь о своих подозрениях. Если бы моя дочь случайно не осталась живой, Брасье обвинил бы в случившемся именно вас, пер Иеро.

— Да, возможно, — Иеро и сам думал об этом.

— Вы в Но-Оме человек новый, вашего прошлого никто не знает, а капитан Брасье имеет репутацию отважного и преданного киллмена. Он пользуется неограниченным доверием стражей границы. Его обвинению поверили бы многие. Он бы расправился с вами. Потом — со мной.

Просто бы подстерег и убил.

— И…

— И стал бы выедать Но-Ом. Оставаясь единственным Советником, он получал полную, неограниченную власть. Запугав людей, он бы заставил их поверить во что угодно. Что вы оставили после себя с полдюжины куколок…

— Куколок?

— Так называют новообратившихся оборотней до той поры, пока они не заматереют… Не начнут питаться человечиной. Страшная беда грозит поселению.

— Грозит? Но мы же теперь знаем оборотня.

— Этого мало. Нужно, чтобы все остальные знали, что капитан Брасье перестал быть человеком.

— Но ваша дочь слышала…

— Слышала. Но не видела. Ей могло показаться — так будет говорить Брасье. Его слово против ее слова, что тогда? Сторонники Брасье не дадут капитана в обиду лишь на основании слов Лоры. Вспыхнет подозрительность, и малейшая искра сможет послужить поводом для взаимной резни. Нет, требуются доказательства неопровержимые. Или… — достопочтенный Хармсдоннер задумался.

Иеро — тоже. Есть о чем. Как быстро старшина поселения увидел опасности, о которых Иеро и не подозревал. Опыт. Опыт и ум. Опыта он наберется, если удастся подольше пожить. А вот ум — данность, его не займешь, не купишь, в наследство не получишь.

— Если бы у нас было средство Гарджента… — начал он и остановился.

— Вы что-то сказали? — переспросил старшина.

— Существует средство, позволяющее распознать оборотней, вампиров и прочих полиморфов. Средство Гарджента. Если бы оно у нас было…

— Но, быть может, оно было у пера Кельвина? Пер Кельвин слыл знатоком алхимии.

— Я смотрел. Нет. Может быть, действительно, было, но, убив пера Кельвина, оборотень позаботился, чтобы средство исчезло. Или его не было с самого начала, все-таки это большая редкость.

— Будем надеяться — невпопад сказал старшина. Заговаривается. Еще бы — гибель жены и невестки…

— Что проку в надеждах?

— Тот прок, что оборотень не знает, что у нас нет этого средства. А мы скажем, что оно — есть!

Перед Иеро забрезжил выход.

— И тогда…

— И тогда мы посмотрим на реакцию капитана Брасье. А, главное, ее увидят другие.

— Но вдруг капитан знает наверное, что у нас нет этого средства?

— Попробовать все равно стоит. Мы ведь ничего не теряем. Намешайте что-либо с виду похожее, какое оно, средство, на вид — красное, синее? И на Совете предложим всем, а для начала советникам, пройти испытание пробой. Согласны?

— Согласен.

Что-то достопочтенный Хармсдоннер не договаривал. Наверное, это и не требовалось — говорить все до последнего, особенно в присутствии Лоры. Та сидела в уголке и смотрела вниз, на пол, изредка на несколько мгновений поднимая голову и тут же опуская ее вновь.

— Тогда поспешим. Я объявлю поселенцам что собираю чрезвычайный совет. Остальное они поймут сами, — достопочтенный Хармсдоннер вставал трудно, тяжело, словно на плечах его лежало поселение Но-Ом.

Так оно, в некотором смысле, и было.

— Вы же приходите. Через склянку. Успеете?

— Успею, — Иеро проводил советника до порога, что он еще мог для него сделать?

Стражи границы шли за семьею Хармсдоннеров — за тем, что от нее осталось.

И похоронить-то некого.

Плотью живою попали в могилу живую.

Он еще раз спустился в подполье. За неимением пергамента пишут и на песке. Вместо средства Гарджента он решил использовать экстракт синапизанты. Можно было обойтись и простою водой — достопочтенный Хармсдоннер ошибался, когда говорил, что средство окрашено в красный цвет. Он-то не знает, что средство бесцветно, а оборотень может знать, даже должен знать, коль скоро это капитан Брасье, а не дикий лесной житель.

Разбавленный водою экстракт он перелил в склянку темного стекла, на ярлычок нанес буквы «RH» («Remedium Hargenti») — для введения в заблуждение обывателей и оборотней. Утопающий хватается и за камень.

Время еще оставалось — и Иеро, как мог, приготовился. Поддел кольчужку, проверил остроту меча, поточил и нож, больше для успокоения нервов. Что этот нож оборотню?

Наконец, солнце поднялось до нужного градуса. Пора.

Он вышел, оглянулся на дом — как знать, вернется ли.

Хармсдоннер не договорил, не расставил точки над «ё», но было ясно — они должны убить оборотня во время заседания совета. Убить, а потом объявить поселенцам о том, что Брасье не прошел Испытания Гарджента.

Но столь же велика вероятность, что оборотень справится и с ним. И с достопочтенным Хармсдоннером.

Единственный их шанс — внезапность. Удар в спину. Цель оправдывает средства.

Нет, конечно, куда красивее бросить Брасье вызов, как рассказывают долгими вечерами рапсоды в тавернах. Бросить вызов и биться на мечах лицом к лицу.

Но нет у него права на красивую битву. Ему побеждать нужно, побеждать во что бы то ни стало.

Иеро шел медленно, вновь и вновь перебирая события, стараясь найти иное толкование происшедшему. Не получалось. Все замыкалось на Брасье. И главное — Лора слышала его голос, а голос Брасье спутать с кем-либо в Но-Оме невозможно.

Людей навстречу не попадалось. Новые правила — по одному не ходить, без дела не выходить вообще.

Лишь у Дома Совета стояли шесть стражей границы. Охраняли совет. Отсалютовали Иеро, но показалось — небрежно, насмешливо. Скажи им сейчас, что Брасье — оборотень, не поверят. А то и на мечи возьмут, углядев в обвинении командира попытку переворота. Жил же когда-то Цын-Цын, отдавший город Кым Темным Мастерам. В курсе истории, читаемом в Семинарии об этом упоминалось вскользь, скороговоркой, но не выкинешь правды, не скроешь, иначе вдругорядь наступишь в то же место.

Иеро прошел в Зал Совета. Сегодня он станет Залом Действий.

Брасье уже был здесь. Сидел, посматривая на старшину, улыбался неведомым мыслям. Меч в ножнах — и славно. А тесак на боку. Пусть.

Иеро замялся, не зная, с чего начинать, но выручил достопочтенный Хармсдоннер:

— Пер Иеро пришел к выводу, что виновником исчезновения людей является оборотень, — сказал он сухим, невыразительным голосом.

— Да? — насмешливо ответил Брасье. — И кто, пер Иеро, по-вашему, этот оборотень?

Иеро выставил вперед склянку.

— Я не гадалка. Проведем пробу Гарджента — и узнаем.

— Пробу, вот как! Но кто проверит проверяющего?

— То есть?

— Откуда мне знать, что вы там приготовили? Сунешь руку, а это соль-кислота или серное маслице!

— Не одного вас испытывать будут. Всех. И не с вас начнем, если опасаетесь.

— Разве что не с меня. А с кого? — он по хозяйски взял склянку. — Маловато зелья-то будет на весь Но-Ом, Иеро — капитан даже не трудился называть его «пером».

Иеро почувствовал досаду. Видно, Брасье совершенно уверен в себе. Еще бы, с шестью стражниками снаружи. Ничего, ничего.

— А на весь Но-Ом и не нужно. Нам бы меж собой разобраться, Брасье, — ответил он. Нечего ходить вокруг да около.

— Меж собой? Ладно, согласен, — капитан поставил склянку на стол. — Надеюсь, не пить отраву-то? Мазать будете? Капли капать?

— Как положено, так и будем, — ответил Иеро. — Достопочтенный Хармсдоннер, пожалуйста, дайте мне чашу для ополаскивания рук.

— Лора! Принеси чашу — громко сказал, почти крикнул Хармсдоннер.

— Лора здесь? — удивился Брасье.

— Да, в соседнем покое. Ей не хочется оставлять меня. Не волнуйтесь, за закрытой дверью обычный голос не слышен, потому мы можем говорить свободно.

Вошла Лора, поставила чашу на круглый стол и удалилась, плотно прикрыв дверь за собою.

Иеро вылил содержимое склянки в чашу, засучил рукав на правой руке и опустил кисть в жидкость.

Защипало, сильно, крепко, но он и виду не подал. Пусть щиплет, на то и синапизанта. Экстракт применяли для целительства пострелов, простуд и прочих недугов — синапизанта при нанесении на кожу вызывала приток крови. На склянку-другую. Позудит и перестанет. Но с непривычки в первые мгновения — словно в кипяток руку опустить.

Иеро надеялся, что оборотень примет зуд за действия средства Гарджента и выдаст себя.

Нужно же на что-нибудь надеяться?

— Ваш черед — сказал он капитану.

Капитан внимательно посмотрел на Иеро, потом — на чашу.

— Все-таки сыскали средство? Отлично, — если оборотень знает, что среди снадобий покойного пера Кельвина нет средства Гарджента, то так он и должен себя вести.

Под рукавом кафтана у капитана оказалась кольчуга, тонкой ульской работы, до середины предплечья. Такая кольчуга стоит табуна лорсов и передается из поколения в поколение. Подготовился капитан к Совету, по всему видно. Но нет такой кольчуги, которую не пробьет верный клинок.

Ладонь капитана — широкая, грубая, — опустилась в чашу. Иеро не сводил взгляд не с руки — с лица капитана.

И он увидел — изумление, замешательство, гнев.

— Щенок! — чаша полетела в лицо Иеро, он едва успел прикрыть глаза. Капитан надвигался на него, скаля рот — или уже пасть?

Иеро потянулся за мечом. Не поздно ль?

Но тут достопочтенный Хармсдоннер выхватил из ножен кинжал и ударил Брасье прямо под левую лопатку. Ударил деловито, без эмоций. Но кинжал не пробил брони.

Брони — потому что помимо кольчуги под кафтаном у Брасье был и панцирь вязкой брони!

В бешенстве капитан повернулся к советнику.

Все! Сейчас или никогда!

Иеро шагнул в сторону, освобождая себе место, выхватил меч. Рукоять легла в руку так, словно Иеро родился с этим мечом. Он размахнулся и ударил изо всех сил, вкладывая в удар свой страх, свое отчаяние и свою надежду.

Голова покатилась по столу, теряя человеческие черты.

Он оказался прав — это был оборотень.

Тело еще билось в агонии, руки превращались в лапы, с длинными, острыми когтями, и когти эти вспарывали циновки, которыми устлан был пол в Зале Советов. Кровь толчками выходила из сосудов шеи, и Иеро попятился, опасаясь запачкаться.

Нашел чего опасаться…

Когти впились в доски пола. Метаморфоз не успел свершиться полностью. И перед ними на полу лежал полузверь-получеловек.

— Да уж… — протянул Брасье. — А я гадал…

— И я, — ответил Иеро. — Только в последний момент сообразил, что…

Он не докончил фразы. Дверь позади него распахнулась, и что-то тяжелое ударило в спину, когти стали рвать воротник, кольчужный воротник, но железо долго не выстоит… Жаркое дыхание коснулось его лица. Клык достал щеку.

Иеро упал ничком, вжимаясь в пол. Это его и спасло.

Брасье ударом меча снес голову Лоре, дочери достопочтенного Хармсдоннера.

Сейчас трудно было признать в ней красивую девушку. В отличие от отца, она завершила превращение полностью.

— Да уж… — проговорил капитан, помогая Иеро подняться. — Вот, значит, каковы у нас дела. Оборотень.

— Оборотень, — машинально повторил Иеро.

— Но как вы догадались, пер Иеро? Ментоскопия — здесь, в статис-поле?

— Нет. Просто будь оборотнем вы, то не стали бы надевать панцирь, он мешает метаморфозу. И потом, оборотень все-таки сыскал бы Лору — при его слухе и чутье — в моем доме. Да и меч почтенного Рэндольфа оказался в саду потому, что Рэндольф бежал из дома, спасая свою жизнь, а кто был с ним в доме? — он мог бы говорить еще и еще, приводя новые соображения, но не было сил. Да и не хотелось.

— Значит, Хармсдоннер рассчитывал, что вы, пер Иеро, зарубите меня?

— Да. С его помощью. А потом бы настал мой черед, сразу, сейчас же. Он бы меня убил и обставил так, будто сначала вы, Брасье, перегрызли мне горло, и только потом Хармсдоннер зарубил вас — то есть оборотня.

— Он бы остался единственным советником Но-Ома…

— Да.

— Как вы думаете, пер Иеро, он хотел отдать Но-Ом Темным Мастерам?

— Не знаю. Не уверен. Они — Иеро краем глаза взглянул на тела Лоры и ее отца, — они не просто оборотни. Верберы. А верберы себе на уме.

— Что нам теперь делать? — Брасье обращался к Иеро, признавая его старшинство. Чувствуется и по интонации, и по манере обращения.

— Жить. Строиться. Добывать по мере сил рашшин. Укреплять союз с Людьми Льда. Они, надеюсь, помогут нам отыскать других верберов.

— Других?

— Абигайль. Сара Хармсдоннер, если она жива, тоже оборотень. Проверим и остальных.

— Как? Разве это — действительно средство Гарджента?

— Нет. Просто — выйдем за пределы статис-поля и проведем метальное зондирование, — Иеро нашарил на шее цепочку с медальоном, подарком Хармсдоннеров, сорвал его и бросил на бывшего старшину.

— Понимаю, — протянул капитан. — Признайтесь, пер Иеро, вы нарочно стали к двери спиной.

— По… почему?

— Сентиментальность молодости. Сам был таким. Не поднималась у вас рука на это отродье. Да еще чувство вины. Вот и оставили работу на мою долю, — капитан говорил и дальше, но Иеро его не слышал.

Он смотрел, как расплывались, таяли черты вербера, и из-под морды чудовища проступал лик Лоры.

Глосарий (включены термины, не описанные в «путешествии Иеро)

Камляска — горный массив с активной вулканической деятельностью, образовавшийся вследствие взаимосближения и столкновения Аляски и Камчатки.

Лон — генетическая копия.

Луна — мера времени, равна 28 дням.

Навь — ментальная проекция реального мира.

Небесы — орбитальные станции (возможно, населенные), запущенные во время пре-Смерти.

Раа — древняя игра. В 20 и 21 веке от Р.Х. известна, как «шахматы».

Рашшин — трансурановый элемент «островка стабильности». Окружающее его статис-поле (возможно, особый вид радиоактивного излучения) препятствует телепатической связи.

Сайрен — плотоядное полурастение-полуживотное, с исключительно развитыми телепатическими способностями, при помощи которых завлекает добычу.

Склянка — мера времени, измеряемое водяными часами (отсюда и название). Равна получасу.

Цмок — гиганский змей озер и болот, отчасти разумен.

Content

Василий Щепетнев
Испытание веры (Первое дело Иеро)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Глосарий (включены термины, не описанные в «путешествии Иеро)