Елена Логунова

Моя вечная жизнь

Ствол и ветви старого грушевого дерева были похожи на черный бархат, словно их выкроили из того же материала, что и мой вечерний пиджак. Вот и все, что показалось мне хоть сколько-нибудь знакомым. Эту невероятной красоты цветущую грушу я никогда раньше не видела.

Небо, куполом нависающее над деревом, как само оно – надо мной, было ярко-голубым.

Цветы, облепившие ветки, напоминали шелковые лоскутки.

Пчелы, беспрерывно снующие над ними, растянулись частой золотой сеткой, и не было еще в моей жизни зрелища прекраснее!

Так я думала до того момента, пока надо мной не склонилось знакомое лицо. Глаза на нем были ярче, чем небо, а голос, назвавший меня по имени, показался нежнее бархата.

И то, что имя это вовсе не «Анна», не имело никакого значения.

Пальцы мои заплутали в густой шерсти некошеной травы. Выпутывая их, чтобы обнять любимого, я потеряла пару тяжелых колец, и это тоже ничего не значило. Все, ради чего стоит жить, было со мной и во мне.

Я блаженно зажмурилась, но тут же услышала повелительное:

– Смотри мне в глаза! – и послушно разлепила ресницы.

Чистейшей, небесной, ангельской голубизны глаза с неодолимой силой затягивали в себя мой взгляд, мою любовь и мою жизнь. Лицо надо мной менялось, переставая быть знакомым и делаясь незабываемым.

– Даниэль! – хрипло выдохнула я и умерла счастливой.

1

Запущенной и неухоженной эта могила не была, на том же кладбище я видела совершенно заброшенные захоронения. У полуразвалившейся часовни вообще лежала груда древних костей, непочтительно и небрежно прикрытая черным полиэтиленом. Кладбищу было лет сто, как минимум, и вновь прибывшие на вечное поселение активно теснили старожилов.

Могила имела очень скромный вид: небольшой прямоугольник дерна с мраморным кубиком посередине. На камне – только дата смерти. Но зеленая лужайка была ровной, как танцплощадка лесных фей, без сорняков, и аккуратно – щетинка к щетинке – подстрижена, а камень сиял белизной, точно его недавно почистили с моющим средством. Поэтому выглядело все вполне пристойно, но как-то формально. Сразу чувствовалось: здесь никто никогда не плакал. Во всяком случае, до моего появления.

Да и я не рыдала, не буду врать. Прослезилась – это правда, но и только. Не было у меня ощущения, что Даниэль навеки остался здесь, в этой желтовато-серой сухой земле, на старом кладбище, выползающем из глубокой лощины высоко на склон холма, где от буйного субтропического леса осталась одна узкая полоса деревьев вдоль гребня. С него склон, утыканный мясистыми колючими кактусами, круто падал на скоростное шоссе в берегах из кубических цементных глыб – слегка приглушенный шум автострады слышался и на погосте. Доверительно поговорить с усопшим, возникни у меня такое желание, вряд ли получилось бы.

Чувствуя себя несколько глупо, я открыла сумку и глубоко погрузила руку внутрь.

Пятьдесят самых лучших красных роз – крупных, на длинных стеблях, – я купила поутру на знаменитом цветочном рынке Ниццы на бульваре Кур Салейя. Благоуханные лепестки еще пару часов назад были скручены в тугие бутоны и еще не утратили свежести. Они были прохладными и шелковистыми. Я зачерпнула их полной горстью и выплеснула алую массу к основанию могильного камня, а потом рассеяла остальные над зеленым прямоугольником.

– О!

Громкий возглас, исполненный неподдельного изумления, заставил меня обернуться.

У поворота тропинки застыла молодая, на вид – не старше меня, особа в наряде, который даже отдаленно не мог сойти за чинный полутраур. Девица была в мешковатых джинсовых штанах со множеством карманов, толстовке с аппликацией и пухлых кедах. В руках у нее был модный журнал.

– О, пардон, мадам!

Сообразив, что она мне, должно быть, помешала, барышня круто развернулась и затопала прочь. Я деловито вытряхнула из сумки на могилу остатки розовых лепестков, пробормотала, сама себя смущаясь:

– В общем, покойся тут с миром! – и последовала за девицей.

Та ни разу не оглянулась, поэтому ни о чем не подозревала и даже не подумала убавить громкость, взволнованно загомонив:

– Дед, ты слышишь, дед? Там, на могиле Любострастного Старца, така-ая дамочка – просто шик!

Я с интересом прислушалась.

– Дед, у нее шоколадное шелковое платье по фигуре, с вырезом лодочкой и рукавом три четверти, бусы из хрусталя, лакированные розовые балетки и коричневая сумка «Луи Вьюттон» с тиснением монограммой и розовыми ручками! А в сумке за триста евро, дед, ты не поверишь, целая куча розовых лепестков, и она прямо сейчас заваливает ими ту самую могилу!

– Софи…

Пожилой мужчина в потрепанном джинсовом комбинезоне садовника растерянно смотрел на меня поверх плеча возбужденно подпрыгивающей девицы.

– Прошу прощения, – пробормотала я, поправив на плече пресловутую сумку. – Я там уже закончила.

Болтушка Софи подпрыгнула и развернулась в воздухе. Глаза у нее сделались круглые, как вишни, а щеки такие же красные.

– И это не хрусталь, а розовый оникс, – объяснила я про свои бусы, чтобы хоть что-то сказать.

– О, пардон…

– Пардон, мадам!

– Не стоит извинений, – я улыбнулась и приблизилась к собеседникам. – Мсье, я полагаю, вы смотритель этого кладбища?

– Дедушку зовут Пьер, а я Софи! – ответила бойкая внучка.

– Очень приятно, – я расстегнула вторую сумочку.

Она была маленькой и потому востроглазая Софи ее не заметила.

– Мсье Пьер, могу я попросить вас продолжать ухаживать за той могилой и иногда приносить на нее цветы?

– Конечно, я и так это делаю! – старик попытался отвести мою руку с денежной купюрой.

– Так мне будет спокойнее, – я с настойчивостью вложила бумажку ему в кулак. – Большое спасибо. Всего вам доброго.

– Постойте, мадам! – девчонка побежала за мной. – Скажите, а вы ему кто? Любострастному Старцу? Родственница, знакомая или просто так? Как его звали, где он жил, и кто тот парень, с которым…

– Как много вопросов, Софи! – я неохотно остановилась и снова полезла в маленькую сумочку. – И на них у меня для вас есть только один ответ. Вот.

Я протянула ей двадцатку.

– Такой ответ вас устроит?

– Мне не нужны деньги! – девчонка возмутилась и с усилием отвела взгляд от купюры.

– А мне не нужны проблемы, – сказала я и сняла с шеи бусы. – Возьмите, это вам. Просто как сувенир, они недорогие.

Это была неправда, но мне не было жаль безделушки. Подумаешь, оникс! Благодаря Даниэлю в моем распоряжении оказались драгоценности княжеского рода Радзивиллов.

– О, спасибо…

Софи застыла, как вкопанная, восторженно и недоверчиво созерцая гирлянду из полупрозрачных бледно-розовых шариков. Через пару минут, уже с расстояния в полсотни метров, я оглянулась и увидела барышню все в той же позе.

Не знаю, какой бес меня толкнул: неожидано для себя самой я громко позвала:

– Софи!

– Да, мадам?

Девчонка вздрогнула, и на лице ее отразилось разочарование: наверное, глупышка решила, что я передумала ее одаривать.

– Пожалуйста, не называйте его больше Любострастным Старцем, Софи! Его звали Даниэль!

– Даниэль, – как зачарованная, повторила она.

– Даниэль.

Что-то ласково коснулась моей щеки. Я подняла руку и поймала, как бабочку, нежный розовый лепесток.

Водителя такси, которое ожидало меня в тени магнолии на подъезде к кладбищу, моя солнечная улыбка заметно удивила, но от вопросов он удержался и только всю дорогу до Жуан-ле-Пена заинтересованно посматривал на меня в зеркальце заднего вида.

Я чувствовала тихую радость и удивительное благостное умиротворение, которые, впрочем, не удержали меня от падения в бездну порока. На ночь глядя я завалилась в самый дорогой ночной клуб Ниццы с твердым намерением подарить себе забвение хотя бы до утра.

Твердостью и величием мои намерения бывают сопоставимы с тем айсбергом, который потопил «Титаник». И в данном случае тоже не обошлось без жертв.

2

Тео сказал, что девчонка придет именно в этот день, потому что она заранее предупредила дирекцию банка о своем визите.

– Деловая! – с усмешкой сказал Тео.

– А я люблю деловых!

Макс ухмыльнулся и посигналил бармену, требуя повторить заказ.

Тео заслужил добрую выпивку, и Макс приготовился оставить в баре немалую сумму. Экономить на стадии подготовки нового проекта, как он это про себя называл, было бы глупо и неразумно. Как игрок Макс хорошо знал, что только крупная ставка может принести фантастический куш. Максу уже надоело размениваться по мелочам! Он чувствовал, что зря тратит время и силы. Пора порвать с бурным прошлым и обеспечить себе спокойное будущее! Тридцать пять лет – хороший возраст, чтобы остепениться.

Тридцать четыре года тоже подходили, но тогда Максимилиана подвела Аделаида. Угораздило же старую дуру разбиться за месяц до свадьбы!

Вспоминая то утро, когда ему сообщили о том, что серебристый «Бентли» его невесты сорвался в пропасть с горного серпантина под Ниццей, Макс до сих пор скрипел зубами от ярости: не будь Аделаида такой идиоткой, сейчас он был бы уже богатым мужем! А может быть, даже вдовцом. Не могла подождать с уходом на тот свет всего пару месяцев, дура старая…

– А чем… п-по-твоему… хороши деловы-йе? – икнув, поинтересовался Тео.

Язык у него уже заплетался, ноги тоже. Белый воротничок, что с него взять!

Переглянувшись с барменом, Макс жестом отказался от новой порции водки и приобнял захмелевшего приятеля, заботливо удерживая его от падения с высокого табурета. Утро завтрашнего дня Тео должен был встретить в полной кондиции и с неповрежденным лицом. С расквашенной физиономией ему не позволят остаться в операционном зале, отпугивая клиентов!

– Ну, так чем же? – пьяный Тео жаждал откровений.

Максимилиан снова ухмыльнулся. В его персональной классификации доступных дамочек «деловые» занимали вторую позицию после восторженных старых дев, чьи оледеневшие, как свежезамороженная клубника, сердечки таяли и истекали сладким соком от одного жаркого признания. Деловые, по опыту Макса, немногим сложнее в обработке. Внутренне измученные неестественным для женщины сухим, неэмоциональным и жестким стилем общения, характерным для бизнеса, такие дамочки поначалу бывали колючими и твердыми, но первая же пробоина в их доспехах позволяла нащупать внутри существо мягкое, нежное и беззащитное, как моллюск. А Максимилиан очень любил моллюсков. Они такие вкусные!

– Л-лично мне деловые не нравятся! – капризно промолчал Тео, скривив лицо, как ребенок при виде нелюбимой еды.

– Да и ты им не очень-то симпатичен, так? – Макс сочувственно похлопал приятеля по плечу, осторожно ссаживая его с табурета. – Пойдем, дружище, тебе пора в кроватку!

– Опя-ать одному! – расхныкался Тео.

Бизнес-вумен его не то чтобы не любили – просто не замечали. На уходящей в головокружительную высоту карьерной лестнице финансиста Тео давно и надолго приклеился к малопрестижной ступеньке в середине первого лестничного марша, а за пределами банка он и вовсе становился незаметным, как человек-невидимка. У Тео была приятная, но абсолютно незапоминающаяся внешность: он стал бы идеальным манекеном в витрине магазина одежды для офиса.

Совсем другое дело – роскошный Макс, Максимилиан Торн с первого взгляда производил неизгладимое впечатление как на женщин, так и на мужчин. Причем дамы замирали от восторга, а джентльмены застывали в боевой стойке: эффектное сочетание мужественной красоты, дерзкого взгляда, хищной улыбки и звериной грации, отличающее Макса, выдавали в нем опаснейшего соперника.

Впрочем, лютый тигр умел при необходимости прикинуться ласковым котиком.

– Ну почему? – тоскливо вопрошал пьяный Тео, пока Макс на широких плечах волок его по пустынному ночному городу в пансион. – Почему тебя все они любят, а меня – нет? Чем я хуже?

– Ничем, – сквозь зубы выдавил из себя Макс.

Ему уже надоела роль грузчика. Он, пожалуй, оставил бы пьяного дружка ночевать в одной из пышных клумб городского сада, но Тео еще должен был завтра отработать свою сегодняшнюю выпивку, а для этого необходимо довести его до кроватки. И еще завести будильник на семь утра, чтобы этот олух вовремя проснулся и успел привести себя в порядок к началу рабочего дня. Максимилиан знал, что в Банке Лугано очень строгая кадровая политика. Явись Тео на службу небритым или в несвежем костюме – уволят в два счета!

– Только не завтра! – пробормотал Макс и поудобнее подхватил оседающее тело Тео.

Завтрашний день в персональном календаре Максимилиана Торна был отмечен красным цветом, и Макс не мог допустить, чтобы кто-то или что-то испортило ему торжество.

3

Итак, я опять разбила кому-то сердце!

Впрочем, поутру, когда это выяснилось, меня заботило совсем другое. Я здорово проспала, и это могло серьезно нарушить мои дальнейшие планы.

– Ты что, в самом деле ничего не помнишь? Совсем ничего?!

Судя по тону, мужчина был оскорблен в лучших чувствах. Я иронично покосилась на него и молча пожала плечами. Шпилька, которую я держала во рту, позволяла мне дипломатично отмолчаться.

– Это была такая ночь… Т-такая! – он был так раздосадован и сердит, что пропускал слова и заикался. – Ведь я же… А ты!

Я ловко вонзила шпильку в узел волос на затылке, улыбнулась и подтвердила:

– А я ничего не помню! Извини. Не надо было мешать абсент с шампанским.

Мой бархатный пижак лежал на полу, как свернувшаяся клубком черная кошка. Я наклонилась, подняла его, встряхнула и решила не надевать. День предстоял жаркий: солнце уже лупило в иллюминатор, превращая его в прожектор.

Я забросила на плечо сумку, пристроила на нее свернутый пиджак, чтобы оставались свободными руки, и небрежно обняла мужчину за плечи. Они вздрагивали – бедняга кипел от возмущения.

– Всего тебе хорошего, счастливо оставаться, пока! – я чмокнула его в щеку и заторопилась.

– И ты уходишь вот так? – он пошел за мной. – После всего, что между нами было?!

– Послушай, дорогой!

Я остановилась и обернулась так резко, что шпилька из моей прически вылетела стрелой и волосы рассыпались по плечам:

– Я не помню подробностей того, что было между нами этой ночью, и именно это позволяет мне думать, что ничего особенного не было! Уж извини, но я ухожу, мне пора.

– И… – он надул губы, как обиженный ребенок.

– И если среди того, о чем я забыла, не было обряда бракосочетания, то ты не вправе меня задерживать! – чуть мягче закончила я и еще раз поцеловала его – в другую щеку. – Пока!

На палубе свежо и солнечно. Я пожалела, что не взяла черные очки – вчера вечером, собираясь в ночной клуб, не подумала, что понадобятся.

– Доброе утро, мадам! – дополнительно ослепив меня улыбкой, прокричал общительный малый с соседней яхты.

Я его толком не рассмотрела.

– Бон жур!

Мучительно щурясь, я приветливо помахала ручкой, кое-как сориентировалась и зашагала к пирсу.

Высоченные каблуки вечерних босоножек страшно грохотали по палубе, сопровождая каждый шаг барабаным боем. Я обрадовалась, когда добралась до причала: по бетону каблуки не гремели, и в мире стало заметно тише. Я даже расслышала молящий голос за спиной:

– Оставь хотя бы свой телефон! Пожалуйста, Анна!

– Вспомнить бы, как тебя зовут-то, – досадливо прошептала я себе под нос и обернулась с сияющей улыбкой. – Не волнуйся, у меня есть твоя карточка, я позвоню!

– Нет, Анна, постой! – палуба снова загремела африканским тамтамом. – Неужели мы так и расстанемся? И это после всего, что между нами было?!

– О Боже! Опять! – выдохнула я и максимально ускорила шаг. – Такси! Такси, такси!

Никакое это не такси, просто машина, очевидно, ночевавшая на многорядной парковке Вобана – самого большого на Лазурном Берегу порта приписки лучших в мире яхт. Большие и маленькие, они тесными рядами стояли в гавани, и с некоторых из них уже выглянули на шум яхтсмены и яхтсвумены. Я почувствовала себя клоунессой – такая Коломбина в броском не по времени наряде. Или, точнее, Мальвина, убегающая от Карабаса!

На мое счастье, водитель авто оказался галантным господином, всегда готовым помочь девушке, оказавшейся в трудной жизненной ситуации. Машина, вильнув, остановилась рядом со мной, передняя дверца справа гостеприимно открылась, донесся веселый смех и голос рыцаря:

– Садитесь, мадам, я умчу вас от этого варвара!

– Гран мерси!

Я поспешно шлепнулась на сиденье, втянула ноги в салон и захлопнула дверцу. Машина рванула с места, как на гонках. Мой безымянный ночной приятель, едва успевший дотянуться до капота, чуть не упал.

– Надеюсь, он вам не муж? – поглядев в зеркало заднего вида, дрожащим от смеха голосом спросил мой спаситель.

– Надеюсь, что нет, – пробормотала я.

– Вы говорите об этом без уверенности, – насмешливо покосился на меня водитель.

– Вы когда-нибудь пили коктейль из абсента с шампанским? – спросила я вместо ответа.

– О! – он весело рассмеялся. – Отважная девушка!

Я пожала плечами и обернулась. Карабас, от которого я так эффектно сбежала, понуро сидел на причальной банке, бессильно свесив руки между колен. Многорядный частокол мачт, блистающая морская гладь и внушительного вида старинный замок с мощными серо-желтыми бастионами, вырастающими из коричневой скалы, образовали эффектный фон для его трагической фигуры. Мой безымянный ночной друг походил на пирата, потерпевшего сокрушительную неудачу при попытке штурма неприступной крепости.

– Отважная и бессовестная, – прошептала я со вздохом.

Того парня, кто бы он ни был, стало жалко. Кажется, с вечера я не предупредила его, что поутру растаю, как белый парус в морской дали. Я еще раз вздохнула и полезла в свою сумочку, чтобы найти в ней визитку, которую он дал мне в ночном клубе. Может, настолько расчувствуюсь, что и в самом деле ему позвоню!

– Куда вас отвезти, мадам?

Я захлопнула сумочку и посмотрела на дорогу. Машина ехала так быстро, что до развилки осталось всего метров двести. Если мой спаситель держит путь в Жуан-ле-Пен, Канны или дальше – в Марсель, то нам с ним не по пути.

– Мне нужно направо, в Ниццу, – объявила я.

– Значит, мы попутчики, – как мне показалось, с удовольствием, констатировал водитель. – Тогда давайте знакомиться! Я Рэй.

– Анна, – кивнула я, хотя вовсе не считала, что нам обязательно нужно познакомиться.

– Вы не француженка, – догадался он.

– Нет, я иностранка, – я повернула голову и посмотрела любопытному в глаза. – И в Ницце мне нужно в аэропорт. Сегодня я улетаю.

– Как жаль! – это прозвучало вполне искренне и положило конец назревающему перспективному знакомству.

Через двадцать минут Рэй высадил меня у здания аэровокзала. Поблагодарив доброго человека – от денег он отказался, – я пожелала ему счастливого пути, куда бы он ни вел, и шагнула с июньского солнцепека в приятную прохладу кондиционированного зала.

По твердому покрытию пола злополучные каблуки гремели со звоном, словно я топала в сапогах со шпорами! На меня оглядывались и даже засматривались. Представление продолжалось.

– Выброшу при первой возможности! – сердитым шепотом пообещала я проклятой обувке и ускорила шаг.

Регистрация на рейс «Ал-Италия» Ницца – Милан уже началась. Я не обманывала того парня с яхты, когда сказала, что очень спешу.

Я соврала ему, когда сказала, что ничего не помню.

Я прекрасно помнила свой сон.

Синий день, цветущая груша, мягкое ложе в травяных зарослях, тяжесть мужского тела и повелительный шепот – это все было не мое, не из моей жизни! И лица Даниэля таким – лучезарным, торжествующим, убийственно прекрасным – я никогда не видела. В моей истории все было наоборот: сияющий лазурный взгляд погас, гладкое юное лицо сморщилось и застыло жуткой маской, сочный голос высох и выдохся хрипом.

В моей истории Даниэль умер, а я забрала себе его жизнь и стала на двадцать пять лет моложе [Подробнее читайте об этом в романе Е. Логуновой «Вкус заката».]. Примерно на двадцать пять – о полной точности с этой метафизикой говорить не приходится.

Мой друг Даниэль был сексуальным вампиром – так я для простоты и понятности называю про себя таких, как мы. Вампы. Вслух, а также для красоты и романтичности, говорю о нас «Алые Ангелы». Именно «о нас», а не «о себе», потому что факты, обнаруженные мои другом Павлом (не вампиром и отнюдь не ангелом, с какой стороны ни посмотреть), уверенно свидетельствуют: в мире есть еще, как минимум, несколько человек, способных убивать любовью.

Я не знаю, как долго это продолжается и как давно началось. Это может сказать лишь тот, чей жизненный путь жутким образом напоминает спортивную эстафету: каждый новый этап начинается с передачи факела, но вместо символического огня он забирает себе чью-то молодую жизнь – и это может продолжаться вечно… Если только предел череде смертей, отмечающих Его бесконечный путь, не положит другой Алый Ангел.

Наверняка можно сказать, что это может быть только женщина. Женщина-вамп не в переносном смысле, а в буквальном. Особенная женщина, отмеченная той же самой печатью – не скажу «дьявольской», потому что не думаю, что древняя могучая сила, изначально присутствующая в каждом из нас, является чистым злом. Она не проклятие и не благословение – просто великая природная мощь, которая, как магия, творит и добро, и зло. Результат применения – в большой степени вопрос личного выбора.

К сожалению, у жертвы никакого выбора нет. С того момента, когда она вовлечена в магический периметр постели, ее судьба решена. Алый Ангел убьет ее, иначе быть не может. Это, конечно, ужасно… Но и прекрасно!

Я могу привести несколько аргументов в защиту Алого Ангела (по понятным причинам, я заинтересована в оправдании). Во-первых, жертва всегда вступает в контакт добровольно, охотно и радостно, следуя собственному желанию и обоюдной симпатии, а то и любви. Конечно, она не знает, что ее ждет. А если б знала? Может, все равно решила бы, что сказочная ночь с Алым Ангелом стоит дороже, чем долгая серая жизнь?

Я задумалась и не обратила внимания на обращенные ко мне слова. Служащий вынужден был повторить:

– Мадам, простите, но вам придется снять обувь!

Виновато улыбаясь, сотрудник службы безопасности указывал на мои вечерние босоножки.

Я с трудом сдержала стон. О чем я думала, покупая эту обувь?!

– Да уж, конечно, не о том, каково в них будет бежать от мужчин! – ехидно ответил мой внутренний голос. – Скорее, наоборот!

Это было справедливое замечание, и оно меня разозлило. Впрочем, злость – это как раз обычная человеческая реакция на справедливые упреки.

– Конечно, это ведь очень опасная обувь! В таких каблуках запросто можно спрятать пару стилетов! – радостно хмыкнул мужчина, стоящий в очереди за мной.

Я покосилась на него – уже в тихом бешенстве – ах, вам хочется зрелища? Прекрасно, вы его получите.

Я молча разулась, с грохотом бухнула босоножки в пластиковый контейнер, где уже лежала моя сумка, и величественно сбросила с плеч прямо на ленту транспортера бархатный пиджак. Под трикотажным платьем, которое было на мне, спрятать хоть что-либо не представлялось возможным, к тому же я даже белья не надела, только чулки. Наглец в очереди за мной одобрительно присвистнул, сотрудник службы безопасности стыдливо спрятал глаза, а гестаповского вида дама в форме охраны и белых перчатках даже не потянулась меня ощупать. В самом деле, зачем?

С высоко поднятой головой я прошла кордон и, оказавшись в зоне дьюти фри, первым делом купила в единственном имеющемся магазине одежды огорчительно дорогие джинсы и футболку. Бархатный пиджак прекрасно подходил и к ним, а от провокационных босоножек мне избавиться, увы, не удалось: магазина обуви в зоне беспошлинной торговли аэропорта Ниццы не имелось.

Мой чемодан остался в отеле, куда я уже не успевала вернуться после затянувшейся ночевки на яхте в Вобане. Меня это не слишком беспокоило: вещи, которые я оставила в номере, и счет, который еще не оплатила, пришлют, куда попрошу. Наоборот, я даже порадовалась: сам собой возник прекрасный повод обновить гардероб! И как удачно, что я лечу именно в столицу моды – Милан!

– Ты не летишь в Милан, ты прилетаешь в миланский аэропорт, а это большая разница! – напомнил внутренний голос.

Это было еще одно справедливое замечание.

Мальпенса, крупнейший международный аэропорт Северной Италии, связанный регулярными рейсами с большинством стран мира, находится в получасе езды от Милана – это если на север. А если на юг, как это и собиралась сделать я, то через полчаса окажешься в Лугано – маленьком космополитичном городке, который является центром самого южного швейцарского кантона Тичино.

Это настоящий город-сад, который называют и «солнечной прихожей Швейцарии», и «европейским Рио-де-Жанейро», и даже «бриллиантом итальянской Швейцарии».

В IX веке Лугано был бойким торговым городком, в эпоху Средневековья стал одним из центров борьбы гвельфов и гибеллинов, в 1434 году перешел к Миланскому герцогству, в 1512 году в ходе Итальянских войн был отдан Швейцарскому союзу, но по духу остался итальянским навсегда.

Общая история и территориальная близость к Италии отчетливо проявились в архитектуре, быте и языке Лугано. Характер города и окрестностей чисто итальянский – именно этим я объясняю выбор Даниэля, который долго-долго (дольше, чем можно себе представить) был клиентом Банка Лугано. Хотя я до сих пор не знаю – и уже, наверное, никогда не узнаю – из какого места и времени был родом Даниэль. Его незабываемые рассказы позволяют мне думать, что мой дорогой друг отнюдь не случайно особенно хорошо знал и любил историю средневековых государств Средиземноморья.

Лугано расположен между двумя горами, их скалы спускаются прямо к озерной глади. Черезио – одно из самых чарующих озер альпийской панорамы. Я слышала, что в августе вода здесь прогревается до двадцати четырех градусов тепла! Правда, случая проверить у меня еще не было: в прошлом году я приезжала в Лугано в апреле, в этом – еще раньше, во второй половине марта.

– И вновь в одиночестве! – с легкой горечью заметил мой внутренний голос.

Я только вздохнула. Все говорило за то, что одиночество мне предстоит бескрайнее, как море, и я только-только пустилась в нескончаемое плавание. Сравнение с белым парусом, исчезающим за горизонтом, родилось неслучайно.

Однако в самолете я была отнюдь не одна – мне напомнил об этом смущенный голос справа:

– Вы не боитесь летать?

Мужчина в соседнем кресле смотрел на меня тревожно, как потерявшийся ребенок, во избежание громогласного рева остро нуждающийся в немедленном утешении.

– Я – нет, – я подарила ему светлую улыбку доброй мамочки. – И вам не советую.

– Да, да, я знаю статистику, согласно которой катастрофой заканчивается только один рейс из миллиона, но это не успокаивает, – возбужденно проговорил паникер. – Вдруг этим злосчастным миллионным рейсом будет именно наш?!

– Друг мой, вы разве не знаете, что дурные мысли притягивают неприятности? – моя улыбка превратилась в усмешку. – Оставьте подсчет ваших шансов для лотереи!

– А вы отважная девушка! – восхитился сосед.

– Вы не первый, от кого я это слышу.

Я пожала плечами и отвернулась к окошку, давая понять, что считаю разговор оконченным.

– Ох, придется напиться! – сокрушенно пробормотал мой сосед и затих.

«Боинг» начал разбег по взлетной полосе. Я положила руки на подлокотники и закрыла глаза.

Взлет – это мое любимое! Когда самолет отрывается от земли и набирает высоту, я физически ощущаю это движение, меня отчетливо тянет вверх, и темнота под закрытыми веками из чернильной становится фиолетой, лиловой, красной – и, наконец, розово-золотой, цвета рассвета. Тогда я открываю глаза, чтобы увидеть небо, одно только бескрайнее небо, чистое, как бумага, которой еще не коснулось перо.

Это небо позволяет почувствовать и поверить, что все, что случилось до сих пор, было правильно, раз оно ничуть не испортило настоящий момент.

Мое сердце спокойно, моя совесть чиста, и в самолете я засыпаю крепко, как ребенок.

Вот только сны мне в последнее время частенько снятся чужие.

Спала я недолго и проснулась внезапно, как будто вынырнула из воды. Вода мне и снилась – темная, густая, как нефть. Она медленно, но неотступно прибывала, сантиметр за сантиметром поглощая крепостную стену из белого, как мел, тесаного камня. В тусклом свете бледного северного солнца, спеленутого серыми облаками, каменная кладка напоминала старое серебро с чернением на месте чеканно четких швов и стыков.

Чужой голос озвучил в моей голове не мои стихи:

Те, кто против, для нас не важны.

А те, кто важны, не против.

Каждый день мы на гребне стены,

Мы эту стену строим.

Мы отсекаем от жизни смерть,

И те, кто не с нами, трупы.

Верить не главное, главное – сметь,

Именно это трудно.

Входят без пропуска в наши сны

Те, кто был с нами прежде…

Но утром мы снова на гребне стены.

Все, кто живой, на гребне!

Стена упорно росла вверх, и прибывающая вода никак не могла приблизиться к ее зубчатому краю. Там, безостановочно удлиняя белоснежные клыки выступов, работали бородатые каменщики в одеждах из сурового полотна и дубленой кожи, сновали, поднося рабочим кирпичи, простоволосые женщины и дети, стучали и звякали инструменты. А снизу, маслянисто блестя, подступало черное безмолвие, и тонущее в нем отражение бледного солнца пугало обещанием пусть не скорого, но неизбежного конца…

Я распахнула глаза и испытала чувство огромного облегчения, осознав, что нахожусь в другом мире.

Чужие сны бывают удивительно яркими и реальными. Может быть, это не совсем сны? Может, кусочки настоящей жизни – из моего будущего или из чужого прошлого? Я предполагаю, что видения могли перейти ко мне от Даниэля, а ему самому они достались от его собственных жертв. Такой удивительный побочный эффект, возникающий при жадном поглощении чужой жизни.

– Не хотите ли глоток вина? – удивительно в тему спросил меня назойливый сосед.

Я повернула голову и оценила обстановку.

Пока я спала, соседушка разжился бутылкой красного и даже успел ее ополовинить. Это не сделало мужчину менее разговорчивым, но нервозные интонации в голосе пропали. Теперь он был бодр, весел и смело протягивал мне прозрачный стаканчик.

– Вижу, вы заранее запаслись чистой посудой в расчете на то, что я составлю вам компанию, – отметила я.

– Да, – он не стал запираться. – Знаете, есть вещи, которые просто противно делать в одиночестве!

– Очень хорошо знаю, – я тоже не стала запираться.

– Например, пить вино, – закончил он и наклонил бутылку, чтобы наполнить мой стакан. – За приятный полет и мягкую посадку!

Мы сдвинули безголосые пластиковые стаканчики и выпили. Вино оказалось весьма посредственным, но я удержалась от критического замечания. Все равно ведь выбора не было: ближайший бар находился от нас в десяти километрах вниз по прямой.

– Вы летите в Милан? – сосед жаждал общения.

– А вы разве не туда же? Может, сойдете раньше? – я иронично прищурилась.

– Наоборот, продолжу путь. У меня дела в Швейцарии. По банковской части!

Это прозвучало очень напыщенно. Наверное, соседушка надеялся произвести на меня впечатление. Боюсь, я здорово разочаровала его, когда безразлично отозвалась:

– Разумеется, какие же еще дела могут быть в Швейцарии? Только по банковской части.

Я нажатием кнопки опустила свое кресло и сказала:

– Еще раз приятного вам полета, а я постараюсь его проспать.

Ночь у меня, если верить тому парню с яхты и моим слипающимся глазам, была беспокойная, и перед началом новой главы в истории я должна как следует отдохнуть.

4

Предстояла встреча с мужчиной, который был моим любовником на протяжении нескольких дней, а точнее говоря, ночей больше года назад. Он живет, в основном, в Польше, я в России, а познакомились мы во Франции, и вся эта богатая география не пошла на пользу нашей истории.

Разъехавшись, мы переписывались, созванивались и периодически воссоединялись в мечтах, но случая воплотить фантазии все не представлялось. Не могу сказать, что это меня очень удручало. Как говорится, нет незаменимых мужчин! Желающих меня порадовать я в достаточном количестве нахожу и на родине, так что светлый образ Павла в галерее портретов небезразличных представителей противоположного пола занял почетное место в запаснике.

И вот когда эмоции годичной давности изрядно потускнели и выцвели, мы вдруг встречаемся не в области фантазий, а на твердой почве альпийских гор!

Признаюсь, я нервничала.

У каждого из нас свои недостатки. Я, например, не из тех, кто бережно хранит в своей памяти дела (как и тела) давно минувших дней. На мой взгляд, в выражении «личная жизнь» главное слово – жизнь, а былые романы тем и отличаются, что их просто не существует больше.

По моим наблюдениям, зачастую люди лелеют давние воспоминания не потому, что те дарят им непреходящую радость, а с тайной целью избавиться от внутренней неудовлетворенности тем, как все вышло. Ведь уже завершившуюся историю можно беспрепятственно шлифовать и ретушировать, постепенно превращая в идеальную картинку! Навести лаковый глянец на прошлое достаточно просто, тогда как с реальностью этот трюк не проходит.

Я живу настоящим, связываю определенные надежды с будущим и стараюсь вовсе не трогать прошлое – не анализировать и не поэтизировать. «Только не оглядывайся!» – один из моих руководящих принципов, я ему следую неукоснительно.

Оглядываться на ходу опасно – можно сбиться с дороги или споткнуться и упасть. А остановиться, чтобы оглянуться, – значит отстать от времени и выпасть из жизни.

Дети смотрят только вперед – и растут. А взрослые с какого-то момента начинают все чаще оглядываться назад – и стареют. Я думаю, что старым человек становится тогда, когда прошлое оказывается для него более реальным, значимым, интересным и насыщенным, чем будущее.

Остановился, оглянулся, засмотрелся, умер. Именно эту очевидную связь буквально иллюстрирует библейская история злосчастной жены Лота! Поэтому я стараюсь поменьше думать о том, что уже прошло. Персоны или события, чье воздействие на мой сегодняшний день иссякло, перестают для меня существовать. Воспоминания о них я либо выбрасываю за борт, либо наглухо изолирую, подобно тому, как на подводной лодке при аварии закрывают нежизнеспособные отсеки, чтобы оставаться на плаву и продолжать движение. Мне совершенно ясно: если прошлое меня не отпускает, значит, это еще не прошлое.

То, что началось чуть больше года назад, закончится для меня не скоро. Может быть, даже никогда не закончится. Но первый круг в этой игре я уже прошла и поднялась на следующий уровень в принципиально ином качестве.

– Что ж, начинаем новый тур! – бодрячком отозвался на эти мои мысли внутренний голос.

Самолет благополучно сел, и я прошла по рукаву в здание аэровокзала одной из первых: настроение было боевое, терять время не хотелось.

Не было и желания продолжить путь в компании назойливо общительного соседа. Не обращая внимания на его окрики, я быстро проследовала к стоянке такси и села в первую же машину.

– В Лугано, пожалуйста!

Я ведь тоже приехала в Швейцарию, в частности, по банковским делам.

Лугано – не только модный курорт, это еще и третий по величине финансовый центр Швейцарии. Здешние жители шутят, что в Лугано на тридцать тысяч населения приходится триста банков. Их здания, соперничающие в роскоши и импозантности, во многом определяют архитектурный облик города. Если это и преувеличение, то незначительное. Думаю, если суммировать клиентские базы, то полученный протяженный список посрамит своей содержательностью перепись населения большой страны.

Налоговая политика и банковский режим Швейцарии, гарантированные многочисленными международными договорами, создают немало возможностей, привлекательных для иностранных клиентов. Вести бизнес, открывать новые счета, регистрировать компании и управлять ими – в Швейцарии делать все это в высшей степени комфортно. А в том, что тактичность швейцарских банков не уступает их надежности, я убедилась на личном опыте.

Прошлой весной, слегка робея и волнуясь, я впервые вошла в белокаменный портал Коммерческого Банка Лугано. После залитой весенним светом улицы прохладный кондиционированный зал показался мне похожим на королевскую усыпальницу – с массивными мраморными стойками вместо гробниц и неподвижными фигурами вышколенных служащих вместо статуй безутешных плакальщиц.

При моем появлении сразу несколько сотрудников перестали играть в «Замри!» и с ускорением двинулись мне навстречу, сияя приветливыми улыбками. Форменные костюмчики на этих парнишках и девчонках были на заказ сшиты из отличной шерсти, на лацканах блестели чистым золотом корпоративные значки.

– Какого черта ты здесь делаешь? – струхнул мой внутренний голос, смущенный несоответствием моей собственной экипировки заявленному высокому стандарту.

Костюмчик на мне был симпатичный, модный и тщательно подогнанный по фигуре, но недорогой, а в качестве ювелирных украшений наличествовали несолидные серебряные «висюльки».

Все сильнее смущаясь, я вспомнила, что поутру в спешке пренебрегла духами, и ужаснулась при мысли о том, что левый чулок, уже в дороге слегка протершийся на носке, мог предательски пустить некрасивую стрелку по всей ноге.

– Добрый день, мадам! Чем могу быть вам полезен? – в высшей степени тактично переформулировал грубый вопрос моего внутреннего голоса милый юноша, подоспевший ко мне первым.

Я бросила быстрый взгляд на свою левую ногу, позорной стрелки не увидела и с облегчением отказалась от первой мысли – попросить капельку канцелярского клея для чулка. Впрочем, даже со второй попытки сформулировать свое желание в точности мне было трудно. Я предполагала, что в этом конкретном банке есть нечто, с недавних пор принадлежащее лично мне, но не была в этом уверена. Поэтому на любезный вопрос служащего я односложно ответила:

– Вот!

И продемонстрировала ключик, который дотоле судорожно сжимала в кулаке.

Этого оказалось достаточно. По всей видимости, я могла быть немой, глухой, слепой, парализованной и одетой в лохмотья, но наличие ключика с вытесненными на нем названием банка и четырехзначным номером, оказывается, гарантировало мне королевский прием!

Первым делом меня заверили, что Коммерческий Банк Лугано в лице всех присутствующих рад и счастлив видеть меня в своих беломраморных стенах. Затем меня заботливо усадили в мягкое кресло и угостили чашечкой кофе с пирожным, к которому у меня, весьма взыскательной лакомки, возникла всего одна претензия: оно было слишком маленьким.

Наконец, меня деликатно спросили, желаю ли я пополнить либо просто проверить содержимое моей банковской ячейки прямо сейчас – или же после того, как отдохну с дороги и выпью бокал шампанского с мсье директором.

– Ага! Так, значит, все же ячейка есть! – неслышный миру, возликовал мой внутренний голос.

– Проверю, – коротко (просто горло перехватило от такой трогательной заботы) ответила я.

Тогда меня бережно провели в некое внутреннее, полное ватной тишины, помещение за толстенной сдвижной дверью и оставили тет-а-тет с ячейкой, номер которой соответствовал цифрам на моем ключе.

И ведь даже ни документов, ни секретного слова не спросили! Милейшие люди – эти швейцарские банкиры!

Что, вы думаете, можно поместить в ячейку шириной двадцать восемь сантиметров, глубиной тридцать пять и высотой двадцать три? Я гадала об этом почти целый месяц!

Пачки денег, векселя, драгоценные металлы и камни, ювелирные украшения? Правоустанавливающие документы на имущество, деловую документацию, акции Газпрома и АО «МММ»? Свернутую в трубку картину Пикассо, ночную вазу династии Минь, антикварный складной табурет? Инженерные чертежи вечного двигателя, сам двигатель в разобранном виде?

Жизнь показала, что предыдущий владелец ячейки либо не обладал моей фантазией, либо не искал разнообразия.

В ящике помещались три одинаковых деревянных шкатулки – одна со старинными золотыми монетами, другая с украшениями, а в третьей я нашла предметы, не имеющие большой материальной ценности: брошку с камеей, потемневший деревянный гребень, невесомую цепочку из белокурых волос, костяной веер и серебряный крестик на шелковом шнурке.

Все это были недорогие дамские безделушки. Зачем и почему их так бережно – в сейфе солидного швейцарского банка! – хранил мужчина? Ответ я видела только один: это были драгоценные мелочи, напоминавшие Даниэлю о женщинах, которые в разное время отдали ему свою любовь и жизнь.

Я долго рассматривала эти вещицы, прикасалась к ним и прислушивалась к себе, пытаясь ощутить какую-то связь с теми, кому они принадлежали раньше. Ничего не вышло: это не мои сокровища, ниточка оборвалась. Тогда я пополнила печальную коллекцию своей собственной реликвией – смешным и милым кожаным кошельком, подаренным мне Даниэлем вместе с банковским ключиком, и плотно закрыла шкатурку номер три. Хотелось думать, что в следующий раз я открою ее нескоро.

Содержимое двух других шкатулок не вызвало у меня священного трепета: деньги – это всего лишь деньги, даже если они имеют почтенный вид дублонов, луидоров и николаевских червонцев, а роскошные ювелирные украшения наиболее хороши под стеклом, на черном бархате музейной витрины.

Подумав, я положила в карман несколько разновеликих золотых кружочков и еще милостиво спасла от прозябания в темноте сейфого хранилища одно жемчужное колье. Просто потому, что жемчуг без солнечного света теряет блеск, стареет и умирает, о чем Даниэль как мужчина мог просто не знать… Ну, и еще потому, что это ожерелье и идеально подходящие к нему серьги невероятно облагородили мой скромный внешний вид. Сначала я убедилась в этом, рассмотрев свое отражение в зеркальце пудреницы, а потом увидев выражение лиц банковских девочек. В тот момент они явно гораздо лучше, чем я, представляли себе стоимость фамильных жемчугов князей Радзивиллов!

Задерживаться в банке для полной описи содержимого ячейки я не собиралась, но без ритуального бокала шампанского в кабинете наиглавнейшего тамошнего финансиста все же не обошлось. Тогда-то я и узнала, что швейцарские банкиры тактичны, но любопытны.

Явно надеясь услышать какое-то объяснение, мсье директор упомянул о том, как удивило его мое появление: оказывается, до сих пор к ячейке номер 2856 наведывались только мужчины. Последним приходил приятный молодой человек, а за несколько лет до него – не менее приятный пожилой господин. Более ранних визитов к две тысячи пятьдесят шестой ячейке мсье директор не застал, они в разное время пришлись на периоды службы его предшественников.

– К сожалению, мужская линия в нашем роду пресеклась, – с искренним сожалением ответила я. – И теперь я единственная представительница нашей фамилии.

– В таком юном возрасте остаться без мужской опеки – это весьма прискорбно! – посочувствовал мне мсье директор.

И тут же расцвел улыбкой:

– Но я уверен, такая прелестная мадемуазель не задержится с походом к алтарю!

– Разве что к жертвенному, – мрачно пробормотал мой внутренний голос.

Два брака убедили меня в том, что сохранять свободу современная женщина должна не менее ревностно, чем соблюдать личную гигиену, и всякие мысли о новом замужестве давила, как тараканов. А с прошлого года они и вовсе меня покинули… Мысли о замужестве, я имею в виду, потому что с тараканами в доме по-прежнему приходится регулярно бороться…

– Мы прибыли, мадам, – возвестил таксист, вернув меня из прошлого в настоящее.

Я выглянула в окошко и увидела справа от себя украшенное резным камнем здание Коммерческого Банка Лугано.

Надпись на тонированном стекле двери все так же сияла золотом, белый мрамор искрился, над крыльцом красиво развевался швейцарский флаг – для торжественной встречи не хватало только духового оркестра и цветов.

Я с приязнью вспомнила прошлогоднее пирожное и сглотнула слюну. Бог с ними, с фанфарами и букетами, но на десерт я рассчитывала, предусмотрительно предупредив дирекцию о своем визите.

Я расплатилась с водителем, отпустила такси и шагнула к дверям банка, и они с подкупающей готовностью разъехались передо мной.

Служащий, знакомый мне по прошлому визиту, бросился навстречу так, словно нетерпеливо ожидал нашей встречи весь год. Я благосклонно улыбнулась и позволила окружить меня традиционным гостеприимством. Пирожное показалось мне даже более вкусным, чем в прошлый раз – наверное, потому, что теперь я принимала и его, и другие знаки внимания без смущения.

На сей раз я не выглядела деревенской простушкой, но вовсе не потому, что была безупречно ухожена, причесана и одета – увы, нет. Шпильки для волос я растеряла еще на яхте, так что прическа у меня была незатейливая, в стиле хиппи, и вряд ли относительно недорогая бриллиантовая подвеска от Тиффани могла скомпенсировать помявшуюся в дороге футболку и джинсы от неизвестно кого. Просто теперь я была уверена в себе, а это ведь и есть наиглавнейшее условие, при котором можно претендовать на звание иконы стиля, будучи облаченной черт знает во что!

Люди внушаемы. Те, у кого еще не было возможности дать вам оценку на основании личного общения, для начала с готовностью принимают ту планку, которую ставите вы сами.

В юности я была катастрофически застенчива, и все мои внутренние барьеры сохранились, однако со временем я научилась летать выше них. Из-за этого иногда кто-нибудь (обычно обиженный мужчина) упрекает меня в высокомерии и заносчивости, но я предпочитаю другую формулировку: я просто знаю себе цену и никогда не опускаюсь до распродажи!

Шампанское в дирекции я на сей раз не пила, время дорого. Только проведала свою ячейку и взяла из шкатулки номер два пяток дублонов – знакомый антиквар в Лондоне обещал за них хорошие деньги.

Те монеты, которые я продала в прошлом году, позволили мне реализовать одну давнюю глупую мечту (это она висела теперь у меня на шее, нещадно слепя своими сверкающими гранями завидущие глаза банковским девочкам) и несколько более или менее серьезных проектов. Самый важный из них как раз вступил в решающую стадию, и я хотела иметь уверенность, что встречу час «икс» в полной финансовой боеготовности.

Очень довольная своей предусмотрительностью, я вышла из банка и тут же убедилась, что по части способности предвидеть сюжетные повороты моему человеческому разуму до высшего космического ого-го как далеко. Я-то сетовала, что мне не удалось еще в аэропорту избавиться от неудобных вечерних босоножек, а оказалось, что это и к лучшему!

Неустойчивый высокий каблук подвернулся на ступеньке, я вынужденно остановилась, посмотрела под ноги и только поэтому не наступила на котенка.

Он сидел на самой нижней из трех ступенек, маленький, взъерошенный, похожий на ватный комок, и был бы почти неразличим на фоне белого мрамора, если бы не его глаза – большие, круглые, как бирюзовые бусины.

Животное без хозяина – это само по себе нонсенс в цивилизованной стране, а тут еще такой прелестный!

– Кысенок! Ты откуда здесь взялся, такой славный головастик? – я присела и потянулась погладить очаровательное существо.

Зверек исподлобья поглядел на мою приближающуюся ладонь, прижал ушки и беззвучно открыл розовую треугольную пасть.

– Ну да, да, страшнее кошки зверя нет! – я совсем растрогалась и взяла храбрую кису на руки.

Он был почти невесомый, сплошной пух, и мои пальцы глубоко утонули в густой шерсти. Она была совершенно белой, но радужно заискрилась, едва я вышла из тени флага над крыльцом на ярко освещенную улицу. Я понюхала мягкую кошачью спинку и констатировала:

– Ты чистый, пахнешь шампунем! Значит, точно не бродячий. Тогда где же твой ошейник?

– Есть более важный вопрос – где его хозяин? – подсказал недовольный внутренний голос. Избегая даже мыслей о семейной жизни, я не планировала обзаводиться домочадцами, даже четвероногими. Хотя… Может, котенок – это именно то средство от одиночества, которое мне в моей новой сущности вполне подходит?

У Даниэля, я знала, в его последней жизни была собака, и он пошел на очередное превращение только после того, как она умерла. Кошки живут недолго, в среднем лет десять, а я не планирую обновляться так скоро, значит, мне не придется бросать четвероногого друга, он оставит меня раньше…

– Положим, это так. Но ведь необязательно усыновлять этого конкретного котенка? – раздосадованно молвил внутренний голос. – Сейчас он будет тебе мешать!

– Нисколько он мне не мешает! – возразила я вслух.

Весенний ветерок ерошил шерстку на кошачьей спинке. Неподвижный, как меховая оторочка на рукаве, котенок чинно сидел у меня на локте, не возился, не мяукал и вообще производил впечатление на редкость спокойного существа. Казалось, ему абсолютно все равно, потерялся он или нашелся.

– Ты как маленький Будда! – сказала я ему, оценив поразительное безразличие маленького зверька к поворотам судьбы.

И все-таки, откуда он взялся?

Я завертела головой, озираясь в поисках открытого окна или балкона, откуда этот невозмутимый комок пуха мог упасть на улицу, но увидела только распахнувшуюся дверь, из которой буквально вывалился полуодетый мужчина с лицом, измазанным пеной.

Приволакивая ноги в спадающих тапках и на ходу застегивая непослушную пуговицу на поясе застиранных джинсов, он бежал ко мне с криком:

– Максик! Максик!

По дороге крикун потерял висевшее у него на шее полотенце, но даже не остановился.

– Это ты, что ли, Максик? – спросила я котенка. – А это, видимо, твой хозяин?

Зверек ничего мне не сказал, зато предполагаемый хозяин, едва приблизившись, взволнованно зарокотал глубоким баритоном по-итальянски. Я поняла только два слова из длинной эмоциональной тирады: «грацие» и «синьора».

В этой части Швейцарии язык Данте, считай, второй государственный, на нем говорит большинство населения Лугано, но лично я итальянского не знаю, поэтому ответила по-французски:

– Пожалуйста! А, собственно, за что вы меня благодарите?

При этом рука моя дернулась, явно намереваясь спрятать зверушку за спину. Отдавать чудесное создание недобритому типу в потертых джинсах на голое тело мне совершенно не хотелось!

Я считаю, что воспитание детей и домашних животных нельзя доверять кому попало. Полуголый тип впечатления человека серьезного не производил – уж слишком фигуристый и мускулистый, как каменный атлант на крылечке банка.

Впрочем, французским он тоже владел.

– Я благодарю вас за спасение моего маленького друга! Гран мерси, мадам, если бы не вы – страшно представить, что могло бы случиться с малышом на улице!

– Не преувеличивайте, здесь не такое оживленное движение, – возразила я, поглядев на проезжую часть, по которой за последние две-три минуты не прокатился ни один автомобиль.

– Да много ли ему надо, такому маленькому? – мускулистый атлант неожиданно нежно подхватил котенка и пересадил его на свою рельефную грудь. – Да еще глухому!

– Бедняжка глухой? – я искренне огорчилась. – Как жаль!

– Абсолютно белые коты нередко бывают глухими, – авторитетно сообщил собеседник.

– Вижу, вы очень любите кошек.

– Я? Не сказал бы, – тот скривился. – Кошек обожает моя любимая девушка. Точнее, бывшая любимая! Сначала она притащила этого котенка и даже назвала его моим именем, а потом бросила нас обоих.

– Сочувствую, – я протянулась, чтобы погладить осиротевшего малыша, но вовремя спохватилась и отдернула руку.

Не приведи бог, брошенный парень подумает, что я хотела погладить его!

Образовалась неловкая пауза, и я заполнила ее мудрым рассуждением:

– Значит, вы тоже Макс?

– Максимилиан Торн, к вашим услугам! – он поклонился.

Надо признать, для недобритого и неодетого типа это был на редкость изящный поклон. Я засмеялась, и парень смутился:

– Ох, что же это я в таком виде… Простите!

Прикрывая голую грудь котенком (что по причине разительного несовпадения размеров получалось плохо), Максимилиан Торн попятился, перебежал на другую сторону улицы и уже с порога своего дома прокричал:

– Мы же еще встретимся, да? Я обязательно должен вас отблагодарить за Максика!

– Не стоит, – отмахнулась я.

Максимилиан Торн скрылся в подъезде, но очень скоро появился на увитом плющом балкончике, задрапированный не то в большое полотенце, не то в маленькую простыню:

– Могу я узнать ваше имя, мадам?

– Для того, чтобы регулярно поминать его в благодарственных молитвах? – мне стало весело. – Конечно. Меня зовут Анна!

– Мы еще увидимся, Анна! – атлант торжественно взмахнул крылом своей простынной тоги.

Я расхохоталась, прощально помахала комику ручкой и двинулась вдоль по улице.

Ушла я недалеко, потому что вскоре увидела весьма заманчивую витрину. Заходя в магазин, где за стеклом красовались манекены в прелестных плащиках из модной миланской коллекции, я оглянулась и с тайным удовлетворением убедилась, что благородный попечитель инвалидного кошачьего детеныша Максимилиан Торн по-прежнему смотрит мне вслед.

5

Серая ткань моего нового плаща на свету отливала розовым, по подолу и манжетам тянулись аккуратно вышитые узкие гирлянды мелких серебристых и лиловых цветочков – плащик был милый, женственный, элегантный и, безусловно, способный украсить пасмурный день. Я надела его сразу, заодно сменив злосчастные босоножки на комфортные балетки, а прочие свои покупки попросила доставить мне в отель. До него было не больше пяти кварталов, и я с удовольствием прогулялась по городу налегке.

День был ветреный и довольно прохладный – чай, не Ницца! Погода демонстрировала раздражающее непостоянство: то срывался мелкий дождик, то тучи вдруг разъезжались, как створки театрального занавеса, и пропускали вниз пучки соломенно-желтых солнечных лучей. Они веером падали на озерную гладь – точь-в-точь золотистый веник на лаковом паркете!

Я загодя забронировала номер в отеле на набережной, так что могла любоваться видом на озеро не только в режиме прогулки, но и из окна, а также с открытой террасы ресторана. Столик я также заказала заранее, а за час до назначенного времени специально спустилась в ресторан, чтобы определиться с конкретным местом.

Мне идеально подошел уголовой столик у парапета: это было самое тихое и одновременно наиболее светлое место.

– Нас будет трое, я сяду здесь, слева от одного джентльмена и напротив другого, – проинформировала я официанта в зале.

– Боюсь, в глаза второго господина будет светить солнце, – заволновался он.

– Мы с солнцем оба ослепили его, – усмехнулась я.

Это была не совсем шутка.

В последний раз, когда Павел имел счастье лицезреть меня, я была вдвое старше. Мне не хотелось, чтобы контраст был таким разительным, я надеялась минимизировать неизбежный шок. Я бы даже предпочла провести нашу первую встречу ночью, в темноте гостиничного номера, если бы ждала одного только Павла! Однако за обедом к нам должен был присоединиться еще один человек – третий, но отнюдь не лишний. Собственно, именно ради того, чтобы послушать этого третьего, мы и собрались в Лугано.

Об этом третьем я знала совсем немного. Фактически только имя – Миша Платофф – и должность в агентстве «Пулитц и Партнер»: старший эксперт. На основании этой скудной информации воображение, которое у меня как у писателя всегда успевает впереди планеты всей, нарисовало мне портрет пожилого господина из наших «бывших» – эмигранта либо потомка эмигрантов второй-третьей волны.

Я никак не ожидала, что Миша Платофф окажется симпатичной стройной дамой лет тридцати, и это открытие отнюдь не привело меня в восторг. Особенно потому, что элегантный розовато-серый плащик мадам Миши был точной копией того, что я купила в бутике рядом с банком! Моя радость от удачного приобретения моментально потускнела. Боюсь, мое приветствие госпоже Платофф было не таким сердечным, как если бы оно было адресовано одноименному господину.

– Добри ден, сударыня! – Миша Платофф бойко поздоровалась со мной на ломаном русском и тут же перешла на гладкий французский. – Бон жур, мадам!

– Я думала, Миша Платофф – это мужское имя, – призналась я, жестом пригласив мадам присесть.

– О! Мама-француженка назвала меня Мишель, но мой русский папа мечтал о сыне, и так повелось, что я с самого детства Миша, – рассмеялась она. – Если вам это странно, называйте меня Мишель. Как вам удобно.

– Тогда Мишель, – выбрала я.

Мадам Платофф сбросила на руки предупредительному официанту свой (то есть наш!) плащик и заняла предложенное ей место за столиком.

– Мы ждем еще кого-то? – Мишель, разумеется, заметила третий прибор.

– Одного друга, – кивнула я. – Он в курсе дела, поэтому попрошу вас подождать с докладом. С обедом ждать не обязательно, мы можем сделать заказ.

– Отлично, я, признаться, проголодалась! – непосредственная мадам без церемоний углубилась в изучение меню.

Я последовала ее примеру и так увлеклась расшифровкой сложных кулинарных рецептов, что не заметила появления Павла, и поняла, что он уже с нами, лишь услышав протяжный возглас Мишель:

– О-о-о!

Я подняла глаза, увидела восторженное лицо мадам Платофф, обернулась – и тут же на раскрытую книжку меню передо мной плавно опустился большой букет незабудок.

– Ты еще красивее, чем я помню! – интимно прошептал мне на ухо знакомый голос.

Я поспешно спрятала лицо в незабудки.

– Прошу прощения, если бы я знал, что меня ждут сразу две прекрасные дамы, я бы не ограничился одним букетом! – это было сказано уже в полный голос и самым светским тоном.

Мадам Мишель польщенно улыбнулась. Павел обошел стол и занял свое место напротив меня.

В отличие от меня, он за минувший год не помолодел, но выглядел, как всегда, безупречно. В деловом костюме с галстуком я его прежде не видела и нашла, что Павел вполне мог бы позировать для обложки солидного бизнес-журнала.

– Здравствуй. Очень рада тебя видеть, – призналась я.

Элегантный, подтянутый, моложавый мужчина молча и без улыбки всматривался в мое лицо. Я занервничала и шумно захлопнула меню. Расценив это как призыв, услужливый официант подскочил к нашему столику и принял букет у меня и заказ у Мишель и Павла. Я просто пробормотала: «Мне то же самое» и, дождавшись ухода официанта, повернулась к Мишель:

– Теперь мы можем поговорить.

– Да, конечно.

Кокетливая дамочка надела строгие очки, открыла пухлый портфель, достала папку с бумагами и сразу же превратилась в бесстрастного, но компетентного старшего эксперта агентства «Пулитц и Партнер».

Я с интересом ждала доклада. Мне не терпелось узнать, за что я заплатила неведомому господину Пулитцу с его хваленой командой весьма немалые деньги.

Агентство «Пулитц и Партнер» мне рекомендовали серьезные люди в дирекции банка: Пулитц со товарищи уже не один десяток лет без шума и пыли добывал для них конфиденциальную информацию о сомнительных клиентах. Я так поняла, что агентство фактически детективное, и в ходе коротких предварительных переговоров по телефону это мое предположение подтвердилось. Расценки в «Пулитц и Партнер» высокие, но при этом весь спектр услуг не афишировался, так что платежеспособный клиент мог рассчитывать на ювелирно выведенный индивидуальный подход.

Спасибо золотым дублонам Даниэля, я была вполне платежеспособна, и после согласования заказа и предоплаты в «Пулитц и Партнер» за мое весьма необычное дело взялись с энтузиазмом. Раз в квартал я получала промежуточную информацию о ходе расследования, и вот теперь мадам Миша Платофф как полномочный представитель агентства должна была дать мне полный отчет. Точнее говоря, не мне одной, а нам с Павлом, так как эту историю первым зацепил именно он, однако раскрутить ее сугубо журналистскими методами, без помощи профессионалов сыскного дела, никак не мог. Настоящим детективам – и тем пришлось здорово потрудиться, чтобы отработать запрошенный гонорар.

– Итак, вот что нам удалось выяснить, – Мишель открыла папку и вынула из нее несколько пластиковых файлов с бумагами. – Год назад на чердаке заброшенного и назначенного под снос здания мыловаренной фабрики в итальянском курортном местечке Портофино был обнаружен труп очень старой женщины, скончавшейся, по официальной версии следствия, от передозировки наркотика. Однако экспертиза останков, произведенная без ведома и участия представителей власти (мы использовали наши связи и ваши средства)…

– Да-да, я помню этот счет, – кивнула я и вытянула из врученного мне файла фотографию блаженно улыбающейся покойницы.

– Экспертиза показала, что причиной смерти женщины стала глубокая старость, – невозмутимо договорила Мишель. – При этом непосредственно перед смертью старая дама имела сексуальный контакт, который, очевидно, окончательно истощил ее силы, хотя для мужчины остался незавершенным.

– Если можно, без этих подробностей! – поморщившись, попросил Павел.

Я успокаивающе похлопала его по руке и кивнула мадам эксперту, побуждая ее продолжить.

– Изображение жертвы в молодости, полученное с помощью специальной компьютерной программы, позволило с достоверностью порядка восьмидесяти процентов опознать в умершей семнадцатилетнюю Анну Лацетти, об исчезновении которой уже было известно полиции провинции Эмилия Романо, где девушка проживала с родителями. Полиция установила, что Анна с группой друзей уехала на молодежный музыкальный фестиваль в Портофино, где и потерялась без следа.

– Надо же, тоже Анна! – пробормотал Павел и пристально посмотрел на меня.

– Очень распространенное имя, – я слегка поежилась. – Продолжайте, Мишель!

– Теперь взгляните на эти фото, – агентесса передала мне следующий файл.

Я внимательно рассмотрела несколько снимков, представляющих различные детали одной и той же картины, покачала головой и передала фотографии Павлу.

– Не верьте своим глазам. Этой бабушке по имени Ленка Ангелова было всего девятнадцать. Она скончалась в процессе сексуальной близости с неизвестным мужчиной в позапрошлом году. Это случилось в Болгарии, в курортном городке Бяла между Бургасом и Варной, все шокирующие детали и пояснения вы найдете в прилагаемых материалах, – это было сказано специально для Павла. – И, наконец, подборка номер три, хронологически предваряющая два вышеупомянутых случая.

Я взяла третий файл и передернулась, не справившись с эмоциями. Сквозь прозрачный пластик была хорошо видна фотография какой-то крайне неприятной местности – не то загородной свалки, не то сильно замусоренной лесополосы. Костлявое, морщинистое, усеянное пятнами уродливое тело невероятно древней старухи раскинулось на подгнившей листве под лысым кустом. На пергаментном лице, больше похожем на голый череп, пламенели густо напомаженные губы, растянутые в клоунской улыбке.

– Какой ужас!

– Ужас, – хладнокровно согласилась Мишель и забрала у меня файл, чтобы передать его Павлу. – Но, если верить специалистам по компьютерному моделированию, перед нами, опять-таки, не старая ведьма, а восемнадцатилетняя студентка Эстер Ван Бирен из Голландии. Она принимала участие в слете христианской молодежи в курортном городке Схевенингем и отстала от своей группы во время вечерней прогулки по берегу моря.

– Разве это возможно? – Павел растерянно смотрел на меня. – Три случая с интервалом всего лишь в год?

– Так ведь маньякам свойственно проявлять активность в определенные периоды, – со знанием дела заметила Мишель.

– Не знаю, – я ответила Павлу. – Арифметика пасует.

– Я не понимаю, – Мишель перевела вопросительный взгляд с меня на Павла. – Какая арифметика? Если вы говорите о денежных суммах, то вся наша бухгалтерия подробно представлена…

– Мы говорим не о деньгах, – перебил ее Павел, продолжая смотреть на меня.

– Прости, но я знаю об этом очень мало! – я почувствовала, что сердито краснею, а на глаза навернулись слезы.

Может, я уже не совсем человек, но и не монстр!

– Это ты прости, – Павел смягчился. – Просто я-то знаю об этом еще меньше!

Я кивнула. У меня тоже цифры не сходились. Уж слишком часто происходили убийства!

Сколько лет было сексуальному партнеру первой девушки, Эстер Ван Бирен? Уж наверняка никак не больше семидесяти, иначе он был бы неважным любовником. Семьдесят минус восемнадцать – пятьдесят два. Значит, со смертью девушки ее партнер должен был помолодеть примерно на полвека. И ему стало двадцать.

А год спустя, убив на болгарском курорте вторую девочку, девятнадцатилетнюю Ленку Ангелову, он стал моложе… на год? А еще годом позже, отняв жизнь у семнадцатилетней Анны Лацетти, он сделался семнадцатилетним?

– Похоже, мы ищем не старика, а юношу! – я озвучила результаты своих размышлений.

– И если он будет продолжать в таком темпе, то скоро выйдет за нижнюю границу половой зрелости! – зло съязвил Павел.

– Так вот, насчет продолжения! – Мишель оживилась, явно обрадовавшись возможности продолжить свой доклад. – Мы попытались спрогнозировать время и место следующего преступления этого маньяка. Со временем более или менее понятно – можно предположить, что это вновь будет двадцатое марта, как в каждом из трех известных нам случаев. А вот место…

– Наверняка опять Европа, – сказала я. – И, вероятно, не Голландия, не Болгария и не Италия, уже отмеченные типичными смертями. Убийца не станет рисковать, повторяясь.

– Вероятно, страна будет другая, – кивнула Мишель. – А город – небольшой, провинциальный, обязательно курортный. И непременно такой, где в это время года собирается много молодежи – на концерты, слеты, фестивали и тому подобные мероприятия.

– Представляю, сколько таких мероприятий приходится на эту дату! – Павел присвистнул.

– Не так уж много, всего шесть в разных странах, – Мишель ободряюще улыбнулась.

– И не так уж мало, – я огорчилась.

Охватить своим внимаем полдюжины европейских курортов разом – на это я при всем желании не способна!

– Минуточку!

Павел вдруг встрепенулся, вытряхнул листы из файлов и зашелестел бумажками, торопливо просматривая их. Мы с мадам экспертшей выжидательно и заинтересованно смотрели на него. Я чувствовала, что назревает некое важное открытие, и внимательно следила за каждым движением Павла.

Ах, как же я люблю умных мужчин!

– Я идиот! – противоестественно горделиво заявил мой любимый умный мужчина, шлепнув себя по лбу бумажной пачкой. – Тупица! Как же я сразу не понял? А еще специалист!

– В какой области? – заинтересовалась Мишель.

– Он журналист, – объяснила я – и промахнулась.

– Я же физик и а-стро-ном! – Павел покрутил головой, продолжая показательно изумляться своей временной тупости. – Поразительно, как я не догадался?

– О чем?! – не выдержав, в два голоса рявкнули мы с Мишель.

Павел развернул редким веером три бумажки и последовательно потыкал в них пальцем:

– Двадцатое марта! Двадцатое марта! Двадцатое марта!

– Ну да, двадцатое марта! Мы о том и говорили, – озадаченно повторила Мишель. – Двадцатое марта – и что?

– А то, что более ранние случаи вы не нашли потому, что не там искали! Они должны были происходить не двадцатого, а двадцать первого марта!

– Почему? – я по-прежнему ничего не понимала.

– Потому что равноденствие! – торжествующе объявил Павел и откинулся на стуле, явно ожидая аплодисментов.

Мы с Мишель переглянулись и снова уставились на Павла. Он вздохнул и объяснил:

– Я с детства привык, что весеннее равноденствие случается двадцать первого марта, и поэтому не сразу понял, почему в последние три года убийства происходили двадцатого. Но в две тысячи восьмом – а это ведь как раз тот год, когда погибла голландская девушка Эстер, – дата равноденствия сдвинулась на один день, и до две тысячи двадцатого года включительно весеннее равноденствие будет происходить двадцатого марта.

– Вы понимаете, что это значит?!

В возбуждении я схватила Мишель за руку, и она поморщилась, но показала, что прекрасно соображает и под давлением:

– Это значит, что имеет смысл повторить поиск случаев, подобных нашим трем, изменив один из ключевых параметров. Проверить, не было ли таких смертей в более ранние годы, чем две тысячи восьмой, но не двадцатого, а двадцать первого марта!

– Вы их найдете, я уверен! – Павел холодно улыбнулся.

– Если вы их найдете, мы сможем уменьшить список стран, в которых убийца еще не отметился! – подхватила я. – И, возможно, тогда нам все-таки удастся вычислить роковое место этого года!

– Сегодня уже семнадцатое, – Мишель зачем-то посмотрела на наручные часы и решительно встала, уронив с колен на пол так и не развернутую салфетку.

Материализовавшийся из воздуха официант поймал ее раньше, чем она коснулась пола.

– Прошу меня извинить, времени мало, я должна срочно связаться с коллегами!

Мадам Платофф нас оставила. Мы с Павлом остались за столиком вдвоем.

– Чему это ты улыбаешься? – хмуро спросил он.

– Как хорошо иметь дело с умным человеком! Потрясающая догадка – про равноденствие! – я посмотрела на Павла с восхищением.

– Простая и гениальная, – польщенный, благосклонно согласился он.

Равноденствие – это, действительно, очень многое объясняло.

6

Весеннее равноденствие – особый день. Светлое и темное время суток становятся равны, а затем уже день постепенно прибывает. Весеннее равноденствие – это начало астрономической весны и астрологического Нового года.

С незапамятных времен многие народы мира отмечали день весеннего равноденствия как радостный праздник пробуждения природы. Языческие торжества по поводу прихода весны были наполнены важным сакральным смыслом победы света над тьмой, возрождения и обновления жизни.

Многие народы и сейчас сохраняют день весеннего равноденствия как календарный праздник. В странах Ближнего Востока, Средней Азии, в Азербайджане, Башкортостане и Татарстане в этот день встречают Новый год – Новруз.

В Японии всю неделю, на середину которой приходится день весеннего равноденствия, отмечают Хиган – праздник с неизмеримо долгой историей. Буддийское понятие «хиган» можно перевести как «тот берег», или же «тот мир, куда ушли наши предки и где поселились их души». Японцы полагают, что в равноденствие тот мир максимально приближен к нашему…

В Мексике день весеннего равноденствия и сейчас празднуют тысячи местных жителей и туристов. По традиции, многочисленные паломники съезжаются к пирамидам Солнца и Луны, поднимаются наверх по многометровым лестницам и, раскинув руки, греются в лучах весеннего солнца. А в это время у подножья пирамид актеры исполняют ритуальные танцы, которые свыше полутора тысяч лет назад имели обрядовый смысл и сопровождались жертвоприношениями.

В Древней Греции март, месяц пробуждения медведей от зимней спячки, был посвящен Артемиде – дочери богини Лето, сестре Аполлона, которую изображали с ланью и медведем. В честь Артемиды в Аттике жрицы богини исполняли священные пляски в медвежьих шкурах и приносили медведя в жертву. Ежегодный медвежий праздник по солнечным фазам совпадал с весенним равноденствием и символизировал пробуждение природы.

В Западной Европе еще две тысячи лет назад 21–22 марта отмечали День Госпожи и чествовали Остару – богиню весны и плодородия. Древние кельты и германцы считали этот день началом земледельческого сезона. Возвращение Остары из подземного царства встречали маленькими пшеничными булочками и крашеными яйцами, которые являлись символами новой жизни. Богатые традиции древних весенних фестивалей без труда угадываются и в современных пасхальных ритуалах.

Христианство адаптировало и по-своему интерпретировало немало языческих таинств, и праздник равноденствия в том числе: отсчитайте-ка назад от 24 декабря – католического Рождества Христова – девять месяцев, чтобы узнать день зачатия Иисуса, что получится? Все то же, 20–23 марта – весеннее равноденствие!

Да и древняя славянская Масленица до того, как ее сдвинул со своего календарного срока христианский Великий пост, приходилась также на весеннее равноденствие! Образ Масленицы, которую обычно представляли в образе женоподобной фигуры из соломы, соединял в себе зиму и весну, смертоносное начало и животворящее: сжигая куклу, люди прощались со старой жизнью и вступали в новую.

– Да, очень похоже, – признала я. – Тот, кого мы ищем, приносит человеческую жертву, чтобы возродиться заново.

– Вот почему он делает это каждый год – для него это календарный праздник! – Павел так резко задернул штору, что едва не оборвал ее с карниза.

– День Алого Ангела – поистине, красный день календаря! – прошептала я очень тихо, чтобы Павел не услышал.

Много лет назад Алый Ангел убил его родную сестру, и с тех пор Павла не оставляет жажда мести. Настоящий кровник – мой покойный друг Даниэль – от него ускользнул, но оказалось, что есть и другой… Точнее, другие.

Я ощутила холодок на спине. Раньше Павел меня любил, а теперь?

Он обернулся. Я встала с кресла, в которое устало опустилась, едва мы вошли в номер.

– Правильно! – одобрил мой внутренний голос. – Если этот дикий сербский горец вздумает тебя убивать, то лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

– Это сказала испанская коммунистка Долорес Ибаррури, – пробормотала я, узнав цитату.

– Что? – Павел шагнул ближе и положил руки мне на плечи.

Я не шевельнулась, когда твердая горячая ладонь легла на мое открытое горло. Помедлив немного, рука скользнула выше и подняла мой подбородок. Наши взгляды встретились.

– Итак, для него это праздник, а для тебя? – шепотом спросил Павел.

Мое сердце гулко бухнуло и замерло. Я так надеялась, что он не заметит перемену во мне или хотя бы не сразу поймет, какова ее причина! Идиотка.

Он все понял правильно. Отпираться не имело смысла, и я сказала правду:

– А для меня это была большая неожиданность.

Если бы после этого признания мой бывший любовник свернул мне шею, я бы не удивилась. Но любовь – воистину удивительное явление! Никогда не знаешь, умерла она вовсе или только уснула до весны…

– Бедная моя, – сочувственно вздохнул Павел и зарылся лицом в мои волосы.

Сердце неуверенно стукнуло раз, другой – и забилось в нормальном ритме. Павел подхватил меня на руки.

Бывший любовник – это не приговор. С некоторых пор я точно знаю, что грань между прошлым и настоящим бывает зыбкой и проницаемой. И если не уходить уж слишком далеко и надолго, то возвращение в былое никому не причинит большого вреда. Главное – не задерживаться и, тем более, не оставаться там, где нам уже не место.

– Тебе хорошо? – на всякий случай спросила я Павла примерно через полчаса.

– Да. Я не умер?

Я засмеялась и уткнулась лицом в подушку, чтобы скрыть слезы. Он мог шутить – значит, с этим мы справились. Постель, как всегда, оказалась наилучшим местом для устранения разногласий.

Мне кажется, в большинстве своем люди недооценивают значение сексуальных отношений. Это ведь гораздо больше, чем развлечение и удовольствие!

Как филолог я вижу здесь проблему терминологии: похоже, не существует такого слова, которым можно было бы назвать то, что происходит между мужчиной и женщиной в постели, не опускаясь до пошлости. Либо омерзительная площадная брань – либо почти столь же отталкивающие медицинские термины, которые сводят все к чистой физиологии. Мы как будто отделили тело от души и механически разграничили сферы их влияния: ему – секс, ей – любовь.

Да, любовь в нашем обществе – одно из базовых понятий. Мы привыкаем им оперировать с детских лет – выпрашивая разрешение съесть конфету вместо котлеты, объясняя желание взять с собой в кроватку облезлого плюшевого медведя, упрашивая родителей завести щеночка, отвечая на бестактный взрослый вопрос: «Кого ты больше любишь – маму или папу?» Подрастая, мы учимся любить Родину, Бога (как вариант – Партию и Вождя), искусство, природу, человеческий гений и братьев по разуму. И за многообразием видов духовной любви постепенно теряется основная, главная, воистину первоначальная – телесная. Та, которая между мужчиной и женщиной, и никак иначе.

А ведь она существует – и еще как! Вдохновляет поэтов, художников и музыкантов, мотивирует ученых, политиков и бизнесменов. Юные видят ее во сне, а зрелые ради нее от сна отказываются. Но говорить об этом не принято, и в общем ряду одноименных чувств телесная любовь рассматривается как низменная, грубая, животная.

При всем уважении к любовям возвышенно-бесплотным хочу заметить, что только примитивный вариант А способствует продолжению человеческого рода! Лишь это древнее волшебство подчиняет себе могучую силу, о существовании которой я уже точно знаю, а современная наука подозревает, но объяснить ничего не может и маскирует свою беспомощность рассуждениями о феромонах, флюидах, магнетизме, энергетическом обмене, химической формуле любви и тому подобных премудростях.

Скажу так, как понимаю: секс – это ключ к могуществу, более великому, чем власть королей и президентов. Но пользоваться им мы не умеем! Никто не умеет. Бессмертные древние даосы и ветхозаветные персонажи, жившие по семьсот лет, вероятно, были-таки в курсе дела, но до нас их знания дошли в несущественных обрывках. Однако наше огорчительное невежество не отменило существования Силы, и порой кто-то нащупывает путь… Нащупывает – но и только.

Я уверена: даже мы – те, кто благодаря подсказке, по наитию или случайно приоткрыл завесу тайны, используем Силу неправильно. Даосские старцы в своих трудах утверждали специальные сексуальные практики как верный способ продления жизни и сохранения молодости! Впрочем, мои партнеры, слава всем богам и их разноцветным ангелам, в подавляющем большинстве тоже остаются живехоньки и даже не жалуются на самочувствие. Обычный, не ангельский, просто человеческий секс при хорошем исполнении никому не вредит.

Павел нежно провел ладонью по моей спине и мягко подтолкнул, побуждая повернуться. Я вынула лицо из увлажнившейся подушки, повернулась и обняла мужчину, обладающего, помимо прочих достоинств, редким даром – великодушием. Понять без объяснений и простить без оговорок – это умеют немногие.

– Когда-нибудь… Не сейчас, потом… Ты расскажешь мне, как это было? Я имею в виду, когда это случилось с тобой.

– Я могу рассказать тебе прямо сейчас, – я со вздохом положила голову ему на грудь и повозилась, устраиваясь поудобнее. – Как ни странно, это очень просто…

Сказав так, я замолчала, потому что вдруг поняла, что говорю неправду.

Это было и очень просто, и крайне сложно. Точнее сказать, неимоверно странно, непривычно – и в то же время совершенно естественно, как… Ну, как будто до этого я всю жизнь дышала благодаря аквалангу, по привычке не испытывая никакого неудобства и даже не подозревая, что может быть иначе, и вдруг вынырнула из давящей глубины и вдохнула свежий воздух полной грудью! И дышать нормально оказалось очень легко и незабываемо просто.

Хотя уж если продолжать аналогию, то я не сама вынырнула – меня вытолкнули. Сама я не нашла бы этот путь наверх, меня провел Даниэль. Вот в чем была главная сложность: в крайне маловероятной возможности сделать это без посторонней помощи, без всякой подсказки. Я чувствовала – потенциально магия Силы доступна всем, и знала – она навсегда останется с каждым, кто поймет принцип и прочувствует механизм ее действия.

Вот, например, в детстве и юности мне часто снилось, что я летаю, но не так, как это делают птицы, самолеты, воздушные змеи или надувные шары. Ничего подобного! Я взлетала усилием воли и напряжением какого-то неведомого органа, тянула себя вверх, преодолевая земное притяжение, и это был не очень простой, но настолько естественный и правильный процесс, что я не раз пыталась повторить его наяву.

Я вставала на нагретый солнцем большой камень на мелкой воде у безлюдного морского берега, расправляла плечи, вытягивалась в струнку, закрывала глаза и пыталась поймать то самое настроение-самочувствие-ощущение, за которым во сне неизменно следовал полет. Иногда на один миг мне казалось, что на этот раз я смогла, что каменная твердь уже уходит из-под ног – на волосок, на миллиметр, на самую малость…

Но уже в следующую секунду звенящую ликованием тишину в ушах сменяли насмешливые крики чаек, размеренное стрекотание цикад и отрешенный плеск воды, а камень, который так никуда и не девался, обжигал мне пятки.

И все же, все же: я верила, что могу это сделать! И, кажется, до сих пор верю. Нет – теперь уже точно верю!

– А конкретнее? – Павел все еще ждал и жаждал объяснений.

– Конкретнее…

Я вернулась в реальность. Волшебство испарилось, в сухом остатке осталось невнятное:

– Основное ощущение – если превращение началось, то остановиться невозможно. Все остальное неважно, ничто не имеет значения, тебя несет в стремительном потоке, и это такой драйв! Или кайф? Не подберу правильного слова.

– Ну, вот! А еще писательница! – Павел тихонько щелкнула меня по носу.

Я облегченно вздохнула:

– Как здорово, что ты можешь шутить!

– Чувство юмора – то, что отличает нас от животных.

Это было сказано с комической важностью.

– Не только чувство юмора. Вообще чувства! – поправила я.

– И у меня они есть, – шепнул он, обнимая меня крепче.

Чем еще хорош качественный человеческий секс – он позволяет хоть на время отключить разум, который тоже отличает нас от животных, но зачастую очень мешает наслаждаться жизнью.

7

Максимилиан Торн был парнем неглупым. Глупый не сумел бы построить прибыльный бизнес без всякого начального капитала, на одной лишь мужской привлекательности. Правда, помимо внешности, у Макса за широкими плечами были три года обучения в Сорбонне – потом мамочкины деньги кончились, и с мечтой о карьере специалиста по художественным переводам пришлось расстаться.

С полгода Макс болтался в богемной тусовке, ночуя то у одного приятеля, то у другого, перебиваясь эпизодическими заработками с модных показов и фотосессий. Потом он встретил свою первую «кормилицу», как цинично называл всех этих женщин про себя.

Ее звали Эмили, она была супругой директора художественной галереи и большой ценительницей античного искусства. Великолепного Макса она уже в день знакомства окрестила Аполлоном, а после первой же ночи добавила к этому лестному прозвищу собственническое местоимение «мой». Ее Аполлоном Максимилиан был больше года, пока накопления с денежных подарков не позволили ему сменить гардероб, квартиру и окружение.

Кормилицу Жозефину он подцепил в дорогом магазине обуви. Кокетливая супруга совладельца крупной юридической фирмы делала оптовую закупку туфелек к весеннему сезону, и в этом ответственном процессе ей необходима была экспертная мужская оценка. Вечно занятой супруг-юрист, как обычно, от похода за покупками уклонился, и Миксимилиан Торн, с одного взгляда оценивший ситуацию сквозь стеклянную витрину, галантно взял на себя сначала одну, а затем и все остальные функции мужа.

Многомесячная связь с неверной женой преуспевающего юриста позволило Максу наконец вылезти из долгов и открыть накопительный счет в банке.

Через полгода, оставив Жозефину рыдать над подаренным ей на прощанье роскошным портретом в стиле «ню», Максимилиан на все лето укатил в Сен-Тропе, откуда вернулся с кормилицей Натали. Потом были кормилицы София, Дайана, Розина и кто-то еще…

К своему тридцатилетию Макс понял, что почетная роль переходящего приза его утомила. Пора было закрепить спонсорские отношения законным браком. Максимилиан Торн сделал ставку на Ангелину Веймар – в свои пятьдесят четыре та была еще недурна и при этом богата и свободна.

На то, чтобы склонить Ангелину к замужеству, Макс потратил два года, бездну обаяния и моток нервов такой толщины, что хватило бы для установления телефонной связи с Луной.

Ангелина была избалованной, капризной, упрямой и своенравной, к тому же у нее имелась прескверная привычка садиться за руль подшофе. Все бы ничего, Макс был на диво терпелив и великодушен, но езда в пьяном виде увела его дорогую невесту мимо алтаря прямиком в царство Божие.

Новую невесту Максимилиан искал целый год. Дама ему нужна была одинокая, свободная от семейных уз и хорошо обеспеченная. Приятель Тео, соблазнившись обещанным вознаграждением, присмотрел подходящую особу в своем банке. Макс не поленился приехать на смотрины и понял, что – есть! Бинго! Наконец-то ему повезло.

Девчонка не была деловой – Тео ошибся словом. Она была деятельной, энергичной и при этом чувствительной. Трюк с котенком, подсмотренный Максом в каком-то фильме (только там была собачка), опять сработал, знакомство состоялось, и ближе к вечеру следовало его закрепить.

В целом разделяя теорию кристаллизации любви, выдвинутую в свое время французским писателем Стендалем, Максимилиан Торн опытным путем установил, что в двадцать первом веке период закрепления нежного чувства сократился с трех дней до нескольких часов. С учетом заметно облегчившихся нравов, вторую встречу с потенциальной подругой имело смысл провести в режиме комплексного мероприятия «ужин-романтическая прогулка-постель».

С того момента, как Анна помахала ему ручкой с порога Коммерческого Банка Лугано, Макс не упускал ее из виду. Девушка надолго застряла в магазине, но он терпеливо дождался ее выхода и мысленно поаплодировал удачной покупке: у милой дамы хороший вкус. И деньги у нее, по всей видимости, тоже хорошие – Макс знал, какие суммы красуются на ценниках в витринах луганских бутиков.

Хотя она и без денег была бы привлекательна…

Макс поймал себя на этой крамольной мысли, когда незаметно следовал за девушкой в обманчиво скромном сером плащике по улице, ведущей к набережной. В этой юной особе было нечто такое, на что стопроцентная мужская сущность Макса реагировала, как гвоздь на магнит. Хотя она не красавица, вовсе нет!

В закулисье модельного бизнеса, на грандиозных богемных пьянках и чопорных светских вечеринках Максимилиан Торн повидал красоток всех мастей и типов. Анна не была похожа ни на одну из них. Просто другая – и все тут, объяснить невозможно.

Впервые за много лет Максу был интересен не только успех, но и сам процесс его достижения.

По набережной, почти до полудня затененной близкой горой, девушка без спешки проследовала до отеля «Сплендид» и уверенно вошла в вестибюль. Макс выждал с четверть часа и тоже вошел. Смазливая пухленькая брюнетка за стойкой ресепшена, едва взглянув на него, зарделась. Макс понял, что эта крепость пала, не дожидаясь осады. Все нужные ему сведения он запросто выудил у брюнетки в режиме легкого флирта.

Девушку в сером плаще звали Анна Ливанова. Она остановилась одна в двухместном люксе с видом на озеро. Номер был заказан на двое суток и оплачен заранее. Гостья прибыла без багажа, но предупредила о предстоящей доставке покупок из модного магазина одежды. Проходя к лифту, она взяла со стойки иллюстрированный путеводитель и уже на ходу его развернула. На этом основании Макс предположил, что в отеле любознательная туристка надолго не задержится, отправится изучать окрестности сразу после того, как немного отдохнет и, возможно, переоденется.

Курьер с грудой коробок для новой постоялицы прибыл через несколько минут, Макс разминулся с ним в стеклянной вертушке входной двери. Можно было ожидать, что через полчаса-час девушка выйдет из отеля. Чтобы не упустить ее, Макс прогуливался по набережной вблизи «Сплендида».

Погода продолжала удивлять и капризничать, но по променаду прохаживались и другие стойкие любители свежего альпийского воздуха. На ярко окрашенных лавочках под старыми липами там и сям сидели пожилые господа с газетами – им пришлось быстро свернуть их, когда полил дождь.

Чертыхаясь и проклиная небесную канцелярию, поставившую под удар его стройный план, Макс заскочил в ближайший сувенирный магазинчик, купил первый попавшийся зонт и уже с ним вернулся на набережную. Приобретение оказалось неудачным: темно-синий снаружи, изнутри зонт был ярко-красным, что на фоне общей серости дождливого дня превратило Макса в весьма приметное цветное пятно. К тому же маскироваться под беспечного туриста в отсутствие настоящих представителей этого беспокойного племени стало гораздо сложнее. Да и присесть уже негде, так как скамейки под липами, на ветвях которых едва появились почки, моментально намокли, и красные доски заблестели корабельным лаком.

Опустив предательский зонт пониже, едва ли не себе на голову, будто гигантскую грибовидную шляпу, раздосадованный Максимилиан Торн вполне убедительно изображал из себя чокнутого любителя исторических монументов, раз за разом обходя по кругу памятник знаменитому лучнику Вильгельму Теллю. Национальный герой Швейцарии со стрелой в воздетой руке неподвижно возвышался над кружащим вокруг него придурком, как будто терпеливо выжидая момент, чтобы метнуть в него дротик. Максу стало неуютно.

И наконец, когда он уже почти решил, что в такую собачью погоду девчонка никуда не пойдет, серо-розовый плащик отважно выплыл из тихой гавани теплого и светлого гостиничного вестибюля и заскользил, раздуваемый ветром, по серой глади мокрой набережной.

Большой зонт с логотипом отеля надежно укрывал изящную женскую фигуру от дождя. Изрядно подмокший Макс упрямо выдвинул подбородок, поглубже утопил его в витках отсыревшего шерстяного шарфа и зашлепал по лужам вслед за девушкой, стараясь и не отставать, и не слишком приближаться. Момент для «случайной встречи», по его мнению, еще не настал, так как Анна явно куда-то спешила.

Свернув с набережной на оживленную улицу, она едва не оставила Макса с носом, взяв такси. Ему пришлось чуть ли не штурмом брать следующую машину.

Десять минут спустя стало ясно, что целеустремленная девица направляется на железнодорожный вокзал. Там она купила билет в автомате и встала на перроне, нетерпеливо поглядывая на часы. Узнать, в каком направлении едет порывистая непоседа, Макс смог только через десять минут: подошел поезд на Цюрих, и Анна поспешила в вагон. Заметив это, Макс метнулся к автомату за билетом. Оставлять начатое на полпути было не в его правилах.

Как настоящий мужчина Максимилиан Торн не мог позволить глупой женщине убежать от своего счастья.

8

Телефон зазвонил чертовски не вовремя!

Мы с Павлом замерли, как картинка из Кама-Сутры, но телефон все не умолкал, так что многообещающий сюжет пришлось поломать.

– Извини! – вздохнула я, освобождая руки для поиска телефона.

Он наяривал «Имперский марш» из «Звездных войн» – позывной, установленный у меня на звонки из категории деловых.

– Если это снова Санчо, я его уволю! – пробормотала я, торопливо охлопывая прикроватную тумбочку.

Санчо – это мой помощник, единственный сотрудник в офисе, который я держу в родном городе. Он красавец-мужчина – тут главное слово «красавец». Сексуальная ориентация Санчо позволяет ему с успехом служить мне подругой, а женщины, знали, частенько ревнуют подружек не меньше, чем дружков. В порыве чистосердечного любопытства и искренней доброжелательности Санчо уже не раз портил мне личную жизнь неурочными звонками.

Однако на сей раз это был не Санчо. Звонила Миша Платофф из «Пулитц и Партнер».

– Добрый вечер, мадам Анна, прошу прощения, если звоню слишком поздно…

Я машинально посмотрела на часы: всего восемь вечера! Скорее, это мы с Павлом начали слишком рано.

– Нет, все в порядке, – ответила я и повысила голос, чтобы заглушить саркастический мужской смешок. – Слушаю вас, Мишель!

– Я из Цюриха, мадам, мне пришлось вернуться в офис, так как здесь я могу действовать более результативно.

– Понимаю.

– Я уже поставила задачу своим коллегам с учетом новых вводных и думаю, что в самом скором времени у нас будут результаты. Я свяжусь с вами завтра.

Я насторожилась, поскольку ничто из сказанного Мишель не объясняло неотложной необходимости тревожить меня звонком уже сегодня. К тому же в деловитом речитативе мадам Платофф сквозили откровенно тревожные нотки.

– Что-то случилось, Мишель?

– Я, право, не знаю…

Мадам Платофф замялась.

– Не хочу показаться вам неврастеничкой, но у меня есть подозрение, что за мной был хвост.

– За Мишель следили, – быстро объяснила я Павлу, не тая изумления. – Как? Кто?

Наше расследование было глубоко приватным и на всех этапах велось в строжайшей тайне.

– Молодой мужчина спортивного телосложения, лицо я не смогла разглядеть, потому что он прятался под зонтом, – чувствовалась, что Мишель смущена своей неудачей. – Он увязался за мной от вашего отеля и по всем правилам наружного наблюдения вел меня, пока я не взяла такси. Но и тогда он меня не потерял, продолжив преследование на другой машине.

– Как интересно, – озадаченно пробормотала я.

Павел, заинтересованно сопя, прижался своей щекой к моей, чтобы тоже слышать рассказ мадам Платофф.

– Уже на вокзале я вновь заметила его, вернее, сначала увидела приметный зонт – снаружи черный, изнутри красный, как плащ Бэтмена, – Мишель нервно хмыкнула. – Этот человек проследил, в какой поезд я села, тоже взял билет и успел занять место в другом вагоне! И вот сейчас я смотрю в окно, а он сидит в кафе на другой стороне улицы, прикрываясь журналом! Мадам, что вы об этом думаете? У вас нет предположений, кто бы это мог быть?

Павел открыл рот, явно намереваясь что-то сказать, но это могло испортить мою репутацию, и я не позволила ему проявиться, заговорила сама:

– Мишель, я не знаю! У меня нет никаких версий! Но, думаю, в вашем агентстве имеются специальные люди для прояснения подобных ситуаций?

– Да, конечно. Но услуги их не дешевы!

– Это не проблема, – заверила я. – Просто включите соответствующие расходы в общий счет.

– Тогда действительно нет проблем, мы займемся и этим, – голос в трубке сделался заметно бодрее. – Всего хорошего, мадам! Доброй вам ночи!

Я дала отбой, побарабанила пальцами по тумбочке и с укором посмотрела на Павла:

– Ты дышал слишком громко! Мишель наверняка поняла, что я не одна!

– Она же не знает, что мы в постели!

– Нетрудно догадаться, – я вернула телефон на место. – Я так долго не брала трубку!

– Вот, кстати!

– Нет, погоди, сделаем паузу!

Я выбралась из-под одеяла и проскользнула между шторами к подоконнику.

Вечерний вид из окна стоил даже больше, чем я за него заплатила! Просторное спокойное озеро, пирамидальные горы, открытое небо – днем картина была выдержана в умиротворяющей сине-зеленой гамме, но на закате цвета магически изменились. Неожиданно волнующе и тревожно повсюду разлились прозрачные акварельные тона красного, и мирный пейзаж преобразился.

И вспомнилось вдруг мне, опять же, не мое, не из моей жизни – восьмисотлетней давности кровопролитная битва гибеллинов и гвельфов под Лугано. Очень давняя история, о которой я ничего не знаю, разве что помню несколько строк:

Когда, рукою Гвидо разбужен,

Я поднялся, в долинах уж стемнело,

На западе багровый небосклон

Пылал пожаром. Озеро горело

В полугоре, как в золотом огне,

И обратился к другу я несмело:

«В какой, скажи, о Гвидо, мы стране?»

– Мы в Швейцарии, – с готовностью отозвался на прозвучавший вопрос Павел. – И, надеюсь, ты еще помнишь мое имя. А кто такой этот Гвидо?

– Один славный парень из гвельфов, – я высунулась между портьер, как в просвет театрального занавеса. – Он с приятелем во время войны с гибеллинами в этих самых местах повстречал ужасного дракона. Так гласит итальянская история двенадцатого века, рассказанная в стихах на русском языке Алексеем Константиновичем Толстым в одна тысяча восемьсот семьдесят пятом году.

– Все-таки настоящая писательница! – с преувеличенным восхищением воскликнул Павел, и мне пришлось вернуться в постель, чтобы поколотить его за насмешку.

То есть таково было мое первоначальное намерение, однако оно быстро изменилось, о чем я нисколько не пожалела.

Телефон больше не оживал, и о драконах, кровавых войнах и таинственном незнакомце под черно-красным зонтом мы с Павлом до утра не вспоминали.

Максимилиан Торн понял свою ошибку, когда как следует разглядел женщину, за которой следил на протяжении нескольких часов, преодолев двести с лишним километров от Лугано до Цюриха и выпив пару литров пива в баре с хорошим видом на окна агентства «Пулитц и Партнер». Женщина вышла из здания в той же одежде, включая приметный плащ, но без капюшона и зонта, закрывавших лицо, и Макс с сожалением и разочарованием убедился: это вовсе не Анна!

Как настоящий мужчина Макс обладал бойцовским характером и умел держать удар. Прошептав несколько не самых джентльменских выражений в удалявшуюся спину, он расплатился за пиво и прямо из бара отправился на вокзал, откуда первым же поездом отбыл в Лугано.

Утром следующего дня, за ночь отдохнув и освежив в голове старый план, Максимилиан Торн легкой поступью победителя вошел в просторный вестибюль отеля «Сплендид» и в ходе лирического трепа с очередной мягкотелой дежурной на ресепшене узнал, что мадам Анна Ливанова уже выехала из отеля. Установить, куда она отправилась, Максу не удалось, и он с большой неохотой вынужден был отказаться от мысли сделать госпожу Ливанову мадам Торн.

Тем не менее роль Максимилиана Торна этим не исчерпана.

9

Сразу после раннего завтрака мы с Павлом прогулялись по набережной и в отстутствие толп туристов осмотрели местную достопримечательность – памятник Вильгельму Теллю.

Известная легенда об искусном лучнике Телле относится к тринадцатому веку, когда австрийский король, стремясь присоединить Швецарию к своим владениям, поставил во главе этой страны жестоких и жадных наместников.

Один из них – по имени Геслер – постоянно унижал местное население. Как-то он повесил на шесте в центре городской площади свою шляпу и приказал всем проходящим мимо низко кланяться его головному убору. Молодой крестьянин Вильгельм Телль, известный как отличный стрелок, отказался подчиниться приказу, и в наказание Геслер велел ему стрелять в яблоко, поставленное на голову четырехлетнего мальчика – сына лучника.

Вильгельм Телль сбил яблоко с макушки сына одной стрелой и признался, что в случае неудачи второй стрелой поразил бы жестокое сердце наместника. За эту угрозу стрелка тут же отправили в тюрьму на другом берегу озера, но по дороге разыгралась страшная буря, и Телль сам взялся за кормило. Он причалил в другом месте, скрылся в горах, вскоре подстерег Геслера на дороге между скалами и все-таки поразил его стрелой. Этот выстрел стал сигналом к народному восстанию. Спустя несколько лет вольные горцы разбили войска оккупантов и навсегда изгнали австрийцев из Швейцарии.

Долгое время Вильгельм Телль считался историческим лицом, но сейчас подлинность легенды оспаривается – уж очень она похожа на сказания других народов.

Так, древние германцы еще в шестом веке пели о лучнике Эйгиле, который по требованию шведского короля Нидунга Завистливого сбил стрелой яблоко, положенное на голову его трехлетнего сына.

Согласно норвежской легенде в десятом веке к такой же опасной стрельбе Олаф II Святой принудил храброго воина Эйндриди, а в одиннадцатом – Харальд III заставил богатыря Геминга стрелять в орех, лежавший на голове его младшего брата.

У средневекового датского писателя Саксона Грамматика есть рассказ об искусном стрелке Токи, который метким выстрелом сбил яблоко с темени маленького сына, повинуясь капризу короля Харальда Синезубого.

В Эстонии и Финляндии героя подобных легенд и вовсе зовут Телль или Толя!

Современные ученые полагают, что сказания об искусном стрелке заключают в себе мифологические черты. Считается, что яблоко символизирует светило, стрелы – солнечные лучи и молнии, а вся легенда о Телле – это аллегория, выражающая победоносную борьбу лета с зимой. Известный немецкий исследователь Эрнст Людвиг Рохгольц, написавший труд о Вильгельме Телле еще в девятнадцатом веке, даже поставил эпиграфом к первой главе своей работы слова: «Я расскажу тебе хорошую сказку, как прогнали мы зиму».

– Надо же! А я и не знал! – удивился Павел, когда я рассказала ему все это. – Выходит, и тут звучит тема весеннего равноденствия?! Фантастическое совпадение!

– В последнее время меня все чаще посещает мысль, что все совпадения закономерны, и все, абсолютно все в этом мире течет в русле одного сюжета, – призналась я.

Павел запрокинул голову, всматриваясь в каменное лицо легендарного лучника:

– Получается, что этот героический парень со стрелой должен быть на нашей стороне!

– Да, нам не помешало бы подкрепление, – согласилась я.

И точно в воду глядела!

Миша Платофф позвонила через несколько минут после этого разговора.

– Осталось только три места! – опустив приветствия, возбужденно доложила наша агентесса. – Вы были правы, мы нашли еще три случая, датированные двадцать первым марта – в Эстонии, Норвегии и Венгрии! Если исключить все задействованные страны из списка тех, где в этом году двадцатого марта будут проходить какие-либо массовые молодежные мероприятия, то остаются только Германия, Испания и Франция!

– Уже легче, – заметила я.

– Мы, конечно, продолжим поиски и, возможно, еще сузим круг, – пообещала Мишель. – Но пока никакой другой информации у меня для вас нет.

– А что насчет вашего таинственного преследователя? – напомнила я. – Вы успели провести какую-то работу в этом направлении?

– К счастью, это не понадобилось. Тот человек сам снял наблюдение и уехал из Цюриха назад в Лугано.

– То есть, возможно, что теперь это не ваш хвост, а наш?!

Я встревоженно огляделась, но рядом были только свои: Павел и каменный Телль.

– Будьте внимательны и, если заметите кого-то подозрительного, немедленно сообщите, мы готовы, – сказала Мишель.

– Но уже за отдельные деньги, – язвительно добавил мой внутренний голос.

Вслух я ничего не сказала, только вежливо поблагодарила агентессу за ценную информацию. Потом выключила телефон и вопросительно посмотрела на Павла. Он успокаивающе улыбнулся и взял меня под руку:

– Вернемся в отель и внимательно изучим бумаги, которые оставила нам Мишель. Что это за три места, которые остаются под подозрением? Надо посмотреть.

Папка со вчерашним отчетом агентства «Пулитц и Партнер» лежала у меня в номере. Пока мы гуляли, горничная привела помещение в порядок, так что обстановка была вполне рабочая, можно было сосредоточиться на изучении документов.

Список мест, где, по мнению Пулитца и его команды, убийца мог проявиться в этом году, занимал меньше половины странички. Благодаря оперативной информации Мишель мы смогли сократить его вдвое, и на подозрении остались только три мероприятия: фестиваль Las Fallas в испанской провинции Валенсия, Ярмарка Трона в Париже и фестиваль комедии в немецком городке Бад-Вильдбаде.

В Испании двадцать первого марта мероприятие уже заканчивалось, во Франции только начиналось, в Германии было в самом разгаре.

– Лично мне наиболее подозрителен фестиваль в Испании, – внимательно изучив сколотые скрепкой программки, объявил Павел. – Я не знаю испанского, скажи мне как филолог, Las Fallas – это означает то, что я думаю?

– Я тоже не знаю испанского, но погоди-ка, посмотрим на Мультитране…

Лэптоп у меня всегда с собой. Спасибо производителям компьютерной техники, современные нетбуки и «таблетки» легко помещаются в дамскую сумочку.

– Именно такого выражения нет, но похоже, что Las Fallas – это что-то вроде «искры, вспышки», – сообщила я через минуту. – С фаллосом, если ты это имел в виду, прямой связи вроде нет.

– Все равно, очень подозрительно! – уперся Павел. – Вот, послушай!

Он с выражением прочитал с листа зазывный текст, явно позаимствованный с сайта какой-нибудь туристической компании:

«Las Fallas – это, пожалуй, самое сумасшеднее и яркое событие в Испании, известной своими необычными и красочными фестивалями. Если вам нравится запах пороха и огненные всполохи, толпы веселых гуляк на улицах и громкая музыка, то Las Fallas – это для вас! Название праздника переводится с валенсийского как «огни»«.

– Ну вот, а ты боялся! – вставила я.

Павел отмахнулся от комментария и продолжил:

– «Кульминацией Las Fallas становится предание огню «нинотов» – больших кукл из папье-маше, дерева или гипса!»

– Вот как? – тут и я насторожилась.

Кукольное аутодафе живо напоминало о сожжении Масленицы, исторически привязанном к языческому празднику весеннего равноденствия!

– Вот именно, – кивнул Павел, не отрываясь от бумажки. – Слушай дальше. Оказывается, ниноты – это далеко не все, что можно увидеть во время Las Fallas. В течение целой недели публику на фестивале развлекают карнавалами, боями быков, состязаниями по приготовлению паэльи, парадами и фейерверками.

– В общем, есть, где разгуляться, – кивнула я. – Да, подходящее мероприятие, чтобы под шумок обстряпать любое черное дело. А что остальные?

– Знаешь, ярмарку Трона во Франции я бы вычеркнул, это шоу нам не подходит, – сказал Павел и передал мне файл. – Хотя бы потому, что ярмарка происходит в Париже, а наш клиент, как мы думаем, ориентирован на небольшие города.

«Ярмарка Трона, сопровождающаяся народными гуляньями, – одна из самых крупных ярмарок Франции, привлекающая около пяти миллионов посетителей ежегодно, – прочитала я. – За свою более чем тысячелетнюю историю ярмарка Трона сменила много мест, пережила революцию и стала одним из важнейших событий в весеннем календаре Франции. Помимо обычных аттракционов, публику здесь развлекают уличные артисты, циркачи и акробаты. Ярмарка пройдет в лесу Bois de Vincennes на востоке Парижа».

– А Трон, имени которого ярмарка, это кто такой? – резонно поинтересовался Павел.

– Еще минуточку…

Я снова сбегала за подсказкой в Интернет и на сей раз вернулась ни с чем:

– Похоже, никто. То есть неодушевленный предмет, просто трон – как королевский престол.

– Тогда ярмарку Трона я бы исключил, – повторил Павел. – Фестиваль комедии в Германии к нашей теме явно ближе!

Я нашла соответствующую программку и узнала из нее, что фестиваль комедии в немецком городке Бад-Вильдбад в этом году проходит впервые. Публике предложено около тридцати различных шоу и дана неделя, чтобы увидеть все. Гостей праздника веселят лучшие комики из Германии и их коллеги из других стран. Театральные представления, персональные концерты и стенд-ап вечеринки охватывают весь город.

– Тому, кого мы ищем, все это очень подходит, – согласилась я. – Представь, как удобно: он приезжает в городок к началу фестиваля и у него еще есть несколько дней до равноденствия, чтобы не спеша выбрать и обработать подходящую девушку!

– Ты права. В таком случае французскую ярмарку точно можно не принимать в расчет, она в равноденствие только начнется! – сообразил Павел. – Итак…

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Скажи, что бы выбрала ты? Праздник огненных забав в испанской Валенсии или фестиваль комедии в немецком городке с непроизносимым названием?

– Оставь, пожалуйста, свои намеки! – я рассердилась. – Я – не он, и не надо думать, будто мы мыслим одинаково!

– Прости! – Павел поднял руки вверх. – Вопрос снимается как некорректный!

– Нет, не снимается, просто переформулируется, – я заставила себя успокоиться. – Я действительно должна выбрать одно из этих мероприятий. А тебе достанется второе.

– Что ты хочешь сказать? – Павел нахмурился.

– Ты разве не понимаешь? – я вздохнула.

Мне это тоже не нравилось.

– Чтобы повысить шансы на успех, нам придется разделиться и действовать поодиночке!

– Нет!

– Да!

Я отбросила в сторону бумажки и пересела со стула на колени расстроенного мужчины.

– Но ты не волнуйся, я буду очень осторожна. И вызову тебя сразу же, как только обнаружу подозреваемого!

– Если обнаружишь, – поправил он.

И ничего не сказал о том, призовет ли на помощь меня, если сам вычислит убийцу.

Впрочем, я была почти уверена, что в этом случае Павел захочет все сделать один. Это меня страшно беспокоило! Ведь в его распоряжении нет той силы, которой располагаю я и которая позволяет убивать практически безнаказано. В его случае это будет самое обыкновенное убийство, за которое придется нести наказание по закону.

Я не хотела, чтобы поиск, который будет вести Павел, увенчался успехом. Я бы тоже предпочла все сделать сама.

– Как будем выбирать, кому какой фестиваль?

– Мне – огненная потеха в Испании, она перспективнее! – не задумываясь, ответил Павел.

– Может, бросим монетку?

Павел пошарил по карманам:

– У меня есть пятьдесят центов.

– Нет, для такого случая нужно что-то посолиднее!

Я спрыгнула с его колен, сбегала в прихожую за сумочкой и вручила Павлу увесистый золотой кружок.

– Ох, ничего себе! Ты знаешь, что это такое? – он осторожно повертел монету, разглядывая ее с разных сторон.

– Конечно!

Я с удовольствием продемонстрировала знания, полученные в ходе прошлогоднего общения с лондонским ювелиром:

– Это испанский дублон короля Карла Первого, золотая монета достоинством в четыре пистоля, в международной торговле ее называли «квадрупль».

– Тяжелая!

– Еще бы! Чистый вес золота – 24,808 грамма при общем весе 27,064, – похвасталась я.

Павел уважительно присвистнул.

– Мало того, это один из очень редких ранних квадруплей, что доказывает изображение на монете: гербовый щит и крест в четырехдужном обрамлении. С середины восемнадцатого века их заменили на погрудный портрет и герб.

– Чур, крест мой! – Павел зажал монету в ладони.

– Только на дублоне, ладно? – я погладила его пальцы, побуждая их разжаться. – Ладно, мне щит! Бросай!

Золотой диск тусло блеснул, по параболе улетев на кровать. Мы с Павлом бросились туда же. Он успел чуть раньше и прикрыл монету на покрывале ладонью.

– Только не жульничать, ладно? – волнуясь, попросила я. – Все, убери руку!

Павел отвел ладонь.

Крест!

– Ладно, так и быть, Las Fallas твой, – признала я, притворяясь расстроенной.

У меня было свое мнение о том, какое из двух мероприятий перспективнее и потому опаснее, и теперь я радовалась, что оставила его при себе.

У гуманитарного образования есть свои плюсы. В отличие от Павла, штудировавшего в университете физику и астрономию, я на филфаке, помимо прочих, видимо, бесполезных наук, изучала историю литературы. До сих пор какой-то особой пользы в жизни я от нее не видела, но теперь оно неожиданно пригодилось.

Мне было известно, что наряду с блинами, означающими Солнце, еще одним символом Масленицы у русичей был медведь – зверь, который погружается в глубокую спячку на всю зиму и пробуждается к жизни по весне. На Масленицу крестьяне плясали вокруг человека, наряженного в медвежью шубу или вывернутый мехом наружу тулуп, ритуальный танец, в котором подражали движениям медведя. Этот праздник назывался Комоедицы. Ближе к нашему времени это слово интерпретировалось как «поедание комов», и хозяйки к празднику действительно пекли специальные «комы» из овсяной и гороховой муки.

Однако на самом деле происхождение Комоедиц связано с Древней Грецией, где посвященный Артемиде медвежий праздник назывался comoedia. И именно он стал основой позднейшего искусства комедии.

Таким образом, фестиваль комедии, по жребию доставшийся мне, имел самую тесную связь с древнейшим праздником весеннего равноденствия!

– Дорогая, о чем ты думаешь? – Павел пытливо всматривался в мое лицо.

Я поспешила придумать проблему, объясняющую мою внезапную озабоченность:

– У тебя, случаем, нет запасного чемодана? Мне не хочется опять путешествовать без багажа.

– Ты думаешь, нам уже пора собираться в дорогу? – он заметно огорчился.

– Сегодня уже семнадцатое марта, – напомнила я и в самом деле серьезно задумалась – куда бы сложить обновки, доставленные из магазина в коробках и пакетах?

– Внизу, в холле, есть лавочка с разнообразными товарами для путешествий, – неохотно вспомнил Павел. – Если хочешь, я спущусь и посмотрю чемодан.

Буду тебе очень признательна! А я пока найду в Интернете подходящие авиарейсы и закажу нам билеты.

Я небрежно чмокнула галантного кавалера в щечку и потянулась к ноутбуку.

Время нежностей миновало. Ввиду предстоящих испытаний пришла пора ожесточиться и стать твердыми, как наш каменный соратник Вильгельм Телль.

10

Иногда мне кажется, что Интернет – это чистая магия. Результаты использования того и другого одинаково непредсказуемы!

Заходишь в Сеть, чтобы найти одно, а находишь другое, связанное с первым неожиданно и чудесно. Ссылка за ссылкой, байт за байтом – информация накапливается, и факты соединяются невероятно, волшебно и убедительно!

Чтобы заказать авиабилет, я сначала должна была выяснить, какой из аэропортов Германии ближе к Бад-Вильдбаду, куда мне лететь-то? По ключевому слову «Курорт Бад-Вильдбад» поисковик без промедления выдал кучу ссылок. Я открыла первую попавшуюся и прочитала: «Курорт Бад-Вильдбад – оазис здоровья, расположенный в северной части Черного Леса». На последовавший запрос «Черный Лес, Германия» Яндекс моментально выдал синонимичное название: Шварцвальд. Одного этого слова мне показалось мало, и я забила его в строку поиска с продолжением, показавшимся мне в тот момент совершенно естественным: «Шварцвальд, весеннее равноденствие». И тут на меня нежданно-негаданно свалились такие сведения, которые окончательно убедили меня что предпочесть фестиваль комедии в Бад-Вильдбаде – самое верное решение.

Оказывается, в западноевропейской мифологии, начиная с эпохи Средневековья, в весеннее равноденстие происходит шабаш – расширенное собрание ведьм, колдунов и прочей нечисти под председательством самого Дьявола. Согласно молве в обязательной программе шабаша – отчет о проделанной работе, координация дальнейших планов, получение ценных руководящих указаний и массовая оргия. В общем, что-то вроде крутой корпоративной вечеринки нечистой силы.

Средневековая католическая церковь считала эти народные предания совершенно реальными и ревностно отыскивала мнимых участников легендарных сборищ, предавая их суровым наказаниям. За триста лет – со второй половины пятнадцатого до конца восемнадцатого века – только в одной Германии по процессам ведьм погибло более ста тысяч человек! К примеру, некая ведьма, «неоднократно летавшая на палке» на гору Хайберг в южной части Шварцвальда, была публично сожжена в 1520 году в Цюрихе.

Главным пунктом сбора нечистой силы в Германии считалась гора Брокен, ныне весьма популярная у туристов. Найти ее несложно, достаточно попасть в знаменитый Шварцвальдский лес, как появляются дорожные указатели – обведенные красным круглые знаки с четким изображением силуэта ведьмы верхом на помеле! Знак означает: «Обгон ведьм запрещен». Довод о том, что ведьмы не ездят, а летают, в расчет не принимается! За соблюдением прав ведьм в Германии, оказывается, следит специальный ведьминский профсоюз! А Шварцвальд с давних времен считается краем мистическим, излюбленным местом языческих жертвоприношений и обиталищем древних богов.

Шварцвальд. Равноденствие. Шабаш. Непристойные и опасные обряды. Жертвоприношения!

Цепочка вытянулась длинная и крепкая.

Я без сомнений и колебаний купила билет на самолет до Штуттгардта. Подобраться с неба поближе к Бад-Вильдбаду можно было только на помеле.

Павел в безобидную Испанию улетал четырьмя часами позже, чем я, поэтому попрощались мы в отеле. В аэропорт я поехала одна.

Покидать очаровательную «итальянскую Швейцарию» не хотелось. Несмотря на неважную погоду, местность радовала глаз изумительными ландшафтами, не только не испорченными, но даже облагороженными влиянием цивилизации. Пейзаж и архитектура сочетались идеально. На мой взгляд, до полного совершенства не доставало сущей малости – моей собственной изящной фигуры на палубе одной из яхт, бороздящих озерную гладь.

– У тебя появилось нездоровое пристрастие к яхтам! – отчитал меня внутренний голос. – Скромнее надо быть, скромнее!

– Куда уж скромнее! – возразила я, с неудовольствием посмотрев на свою сумку.

До сих пор у меня не было никаких претензий к продукции прославленной французской фирмы, но сегодня выяснилось, что внутренний объем конкретно это торбы не позволяет вместить в нее больше одной пары обуви и двух смен белья.

Скоренько обзавестись новым чемоданом у меня не получилось: магазин для путешественников в холле нашего отеля открывался только в полдень! Очевидно, владельцы лавочки предполагали, что постояльцы «Сплендида» – сплошь люди солидные, не суетливые, не срывающиеся с места в карьер очертя голову. Оставался малобюджетный вариант пуститься в путь с узелком на палочке, но я решила, что не настолько несолидна. Уж лучше вовсе без багажа! В конце концов, путешествовать налегке приятно, да и женскую психику не очень угнетает необходимость по прибытии в пункт назначения еще раз обновить гардероб.

Мне предстояло совершить перелет из миланского Мальпенса в аэропорт Штуттгарта, затем на экспрессе переехать на городской железнодорожный вокзал, оттуда на поезде дальнего следования добраться до городка Пфорцхайм, а там пересесть на некий гибрид электрички и трамвая и следовать на этом транспорте до конечной остановки – курортного городка Бад-Вильдбад. Столько передвижений при абсолютном незнании немецкого языка! Я чувствовала себя провинциальным домоседом, наладившимся в кругосветку.

Меня искренне удивило то, что в такой цивилизованной стране, как Германия, из пункта А в пункт Б невозможно добраться напрямик, каким-нибудь рейсовым автобусом. Я заподозрила, что вся эта мазохистская канитель с многочисленными пересадками изначально задумана в специальном расчете на воспитание в массах хваленой нордической стойкости.

Посмотрев в Интернете карту, я убедилась, что нужное местечко расположено в тупиковом закоулке между горами и лесами, и настроилась на приключение в стиле «Последний герой: остаться в живых». Определенно, тащить с собой чемодан с гламурными шмотками в медвежий угол не стоило.

После благостной тишины Лугано международный аэропорт Мальпенса производил впечатление перенаселенного, но хорошо организованного сумасшедшего дома. Это никак не связано с легендарным итальянским темпераментом – аэропорты, как правило, лишены национального колорита.

В моем представлении зал ожидания – нечто вроде чистилища: через него проходят абсолютно все пассажиры. Потом кто-то отправляется в курортный рай, а кто-то – в адское пекло горячих точек, но на время пребывания в аэропорту все пассажиры образуют некую условную общность.

Собственно, все наше существование организовано по тому же принципу: люди держатся вместе, но при этом каждый сам по себе. В масштабах жизни в целом этой порой удручает, но кратковременное одиночество в толпе мыслящему существу, по-моему, только на пользу. Есть повод абстрагироваться от внешнего бедлама, сконцентрироваться на внутреннем хаосе и, может быть, немного его упорядочить.

В режиме персональной борьбы за лучшую организацию самосознания я в аэропорту думала о своих отношениях с Павлом. Они серьезно тревожили меня сочетанием несочетаемого. С одной стороны, мы общались, как старые добрые знакомые, чуть ли не супруги со стажем – легко, непринужденно, естественно и комфортно во всех возможных ситуациях. С другой стороны, в этих отношениях не было и, главное, не могло быть никакой определенности и надежности. А кому-то их, похоже, уже очень хотелось.

Еще до моего отлета из Мальпенса Павел успел позвонить мне трижды, примерно с получасовым интервалом. Его волновало, благополучно ли я доехала до аэропорта (как будто существовал риск, что водитель по пути коварно катапультирует меня из машины в дикой швейцарской местности), прошла ли я регистрацию на свой рейс и не задерживают ли взлет лайнера по погодным условиям. Такая забота трогала и одновременно вызывала беспокойство.

Зона добровольной ответственности мужчины за женщину обычно не выходит за границы обручального кольца. Похоже, что Павел намеревался опекать меня, как родной, и при этом крайне маловероятно, что он захотел бы меня удочерить! Я не знала, что буду делать, если Павел воспротивится нашему неизбежному расставанию на неопределенный срок, а может, и навсегда. Принять решение прямо сейчас мне оказалось не под силу, и я отложила его на неопределенный срок.

Вот парадокс: именно неподъемные вопросы дольше всего остаются подвешенными в воздухе!

Полет занял всего два часа и запомнился мне исключительно скверным обедом. Покинув самолет, я торжественно пообещала своему желудку, что отпраздную окончание путешествия добрым ужином, и в толпе других пилигримов проследовала в подвальный этаж, где уже стоял готовый к отправлению электропоезд.

На то, чтобы толком разобраться с билетным автоматом, времени у меня не было, поэтому я просто повторила комбинацию, которую набрал на сенсорном дисплее предыдущий пассажир – и время в пути до главного вокзала пролетело для меня незаметно, так как я всю дорогу трепетала в ожидании появления контролера. Если бы с его приходом выяснилось, что билет я взяла неправильный, вместо доброго ужина в Бад-Вильдбаде мне пришлось бы вкушать очередной скверный обед в ближайшем полицейском участке.

Центральный вокзал Штуттгарта впечатлил меня огромным количеством перронов, что в сочетании со слишком мелкими буковками на табло и ограниченным запасом времени обеспечило такую пробежку по пересеченной местности, которая сошла бы за отборочный этап чемпионата мира по спортивному ориентированию.

На этой стадии путешествия меня здорово выручили знание английского и базовые коммуникативные навыки: ни один из тех трех суровых мужиков в форме, которых я с дежурным вопросом и умильной гримаской заплутавшей малютки походя хватала за мундирные пуговицы, ни отказал мне в помощи добрым напутственным словом. Хотя по долгу службы это, наверное, обязан был делать только полицейский. Другие двое служивых (много позже я узнала, что это были почтальон и егерь) запросто могли послать меня куда-нибудь не туда.

Чудом и соединенными молитвами полисмена, почтальона и егеря я нашла нужный мне поезд за считанные секунды до его отправления. И вновь мне повезло: в вагоне расположилось большое русскоязычное семейство эмигрантов, следовавшее, как и я, в Пфорцхайм. Не смотря на то, что я никак не могла: а) запомнить и б) выговорить название этого населенного пункта (мне почему-то хотелось переименовать его в Альцгеймер), бывшие соотечественники поняли, куда мне нужно, и последовательно препятствовали всем моим попыткам сойти не на той станции.

А после Пфорцхайма никаких шансов заблудиться у меня уже не было, так как трамваевидная электричка держала путь лишь в направлении нужного мне Бад-Вильдбада.

Около шести часов вечера, уже в сумерках, утомленная и одновременно взбудораженная мелкими дорожными приключениями, я сошла на перрон у приземистого кирпичного здания с круглыми часами на фронтоне.

Справа, за трамвайными путями, был лес, и слева, за вокзалом, тоже. Темно-зеленые, почти черные сосны двумя косыми стенами уходили в низкую тучу. Дальний край протяженного строения тонул в туманной лиловой дымке. Где-то близко мелодично журчала вода. На покрытом лужами перроне не было ни единой души.

Круглые, с подслеповатым оком, вокзальные часы над моей головой глухо бумкнули и захрипели, как висельник. Я почувствовала себя заблудившейся малышкой в прологе триллера или жуткой сказки братьев Гримм.

– «В какой, скажи, о Гвидо, мы стране?» – весьма кстати вспомнил мой внутренний голос.

– Да ладно! – нарочито бодро сказала я, не позволяя себе испугаться. – Ничего страшного, тихая и мирная сельская ме…

Я не договорила.

– Бах! Пиу-пиу-пиу! – загремел и запищал фейерверк, и сельская местность сразу же перестала быть тихой и мирной.

Огни салюта расплывались на влажном небе разноцветными кляксами. К грохоту и треску добавились бравурные звуки марша, исполняемого духовым оркестром.

Из туманной дымки в конце перрона, жонглируя тросточками с плюмажем, красиво выступили длинноволосые девицы в коротких складчатых юбках и гусарских ментиках. На головах у них были кивера, на ногах – белые лосины и сапожки со шпорами.

Я посторонилась, и эффектные мажоретки браво прошагали мимо меня туда, где громыхал и пищал фейерверк. За девушками колонной по три прошли музыканты духового оркестра. Последним топал некомплектный лилипут с сияющим тромбоном. Я увязалась за ним замыкающей и так, в арьергарде пышной праздничной процессии, торжественно вошла в Бад-Вильдбад.

Что из себя представляет этот городок, с первого взгляда было не понять: присущие ему индивидуальные черты скрывало праздничное убранство, обильное и безвкусное, как клоунский грим. Повсюду висели бумажные фонарики, гирлянды, воздушные шары, плакаты и флаги всех мыслимых и немыслимых государств обитаемой вселенной. Вдобавок, видимость сильно ухудшали обильные осадки из конфетти и серпантина. Разноцветным бумажным мусором фонтанировали театральные персонажи и самые обычные граждане, двумя тесными рядами выстроившиеся вдоль мостовой.

Я ошеломленно взглянула на двухметрового Амурчика с красными, как восходящее солнце, яблоками нарисованного румянца на плохо выбритых щеках, и он ответил мне аналогичным взглядом. В своем скромном дорожном костюме в середине праздничного шествия я должна была смотреться очень странно.

– А ты не тушуйся, отбери у карлика тромбон! – посоветовал внутренний голос.

В нем отчетливо слышались нотки истерического веселья.

Я представила, как оживит славный праздник наша с лилипутом неравная битва за музыкальный инструмент, и предпочла тихо удалиться со сцены.

Бочком-бочком на ходу подвинулась к левому ряду зрителей и змейкой ввинтилась в толпу между шестипудовой Мальвиной в пышном парике из искусственных синих волос и пареньком в черном с серебряными кляксами костюме не то Волшебника, не то Звездочета.

На параллельной улице было тихо и пусто. Похоже, все жители и гости городка столпились на главном проспекте. Я пошла вдоль ряда невысоких, в два-три этажа домов, высматривая вывески отелей.

Они попадались часто, по три-четыре на квартал, но свободных мест нигде не было!

Я вовсе не привередничала, на повышенную комфортность временного жилья не претендовала, согласна была и на «три звезды», и на две, но все отели были забиты под завязочку. Беда в том, что период с конца октября до начала апреля на заштатном курорте традиционно считался низким сезоном, и добрая половина гостиниц на это время закрывалась. А театральный фестиваль, который вызвал неожиданный наплыв гостей, проводился в Бад-Вильдбаде впервые, и местные хотельеры – народ консервативный – еще не учли его в своем рабочем расписании.

Я уже начала всерьез волноваться, что останусь ночевать под открытым небом, когда мои криволинейные пробежки с одной стороны улицы на другую привлекли внимание румяного старика в старомодном – времен торжества хиппи – джинсовом костюме с отделкой из замшевой бахромы.

Это был явно не театральный наряд, потому как на потертых и потерявших изначальную форму джинсовых «дудочках» там и сям виднелись цветные пятна. В руке у престарелого хиппи была плоская кисть, в воздухе витал резкий запах краски. Старец вдохновенно красил трубы, скругленным углом выпирающие из стены дома и уходящие в землю. Они были похожи на две ноги, согнутые в коленках, и дед изобретательно раскрашивал их, как чулки – поперечными черными, красными и белыми полосами.

Отреагировав не столько на оригинальное художество, сколько на сопровождающую его создание вонь, я, пробегая мимо деда, громко чихнула, и он счел это достаточным поводом, чтобы затеять разговор. Обращенной ко мне фразы на немецком я не поняла, но вопросительная интонация и соответствующее выражение на лице хиппующего маляра позволили мне предположить, что его интересует причина моих одиноких метаний по пустой улице.

– Я ищу отель! – остановившись, ответила я по-английски.

Увы, этого языка не знал мой собеседник.

– Отель! – повторила я и углом сложила над головой ладони, изображая крышу.

– Отель! – стрый хиппи потыкал кистью в направлении ближайшей из тех гостиниц, где я уже получила отказ.

– Мест нет! Прием закрыт! – пожаловалась я и сопроводила сказанное выразительным сурдопереводом – сложила руки крестом.

– А-а-а! – он улыбнулся.

Я подавила недостойный порыв сказать на это: «Бэ-э-э-э!» – и скорчить рожу противному деду, который радуется чужому несчастью. Но дед оказался вовсе не противным. Покивав головой, он аккуратно притопил кисть в банке с краской, поманил меня узловатым пальцем и пошел в гору, часто оглядываясь и ободряющими возгласами поощряя следовать за ним.

Кривая улочка по дуге привела нас к крыльцу очень старого дома. В нижней части он был серый, каменный, в средней – белый, в косых крестах темно-коричневых деревянных балок, а еще выше – белый и чешуйчатый. Присмотревшись к мансардному этажу, я поняла, что его стены аккуратнейшим образом обиты закругленными деревянными пластинками вроде дранки, а поверх нее побелены. Над низким арочным проемом подвальной двери в камне были выбиты цифры: 1346. Смекнув, что это год постройки цокольного этажа, я тихо присвистнула и испытала горячее желание почтительно снять шляпу. Обязательно сняла бы, если бы она у меня имелась.

Дом был просто сказочный. В окнах первого этажа призрачно белели складчатые кружевные занавесочки и цветными фонариками горели пышные шапки герани. В простенке между окнами, трудно различимая без увеличительных приборов, помещалась маленькая, с тетрадный лист, жестяная табличка с символическим изображением двух лилипутских кроваток.

– Гестенхауз! – указав на табличку, радостно объявил мой проводник, и на сей раз я поняла, что он сказал.

Гостевой дом! Что-то вроде частного отеля.

– Фрау Марта! – сказал еще старый хиппи и одной рукой прикрыл ухо, а другой изобразил энергичный стук в дверь.

Я кивнула и неуверенно улыбнулась. Все понятно, хозяйку зовут фрау Марта, и она плохо слышит. Это обнадеживало!

С учетом того факта, что гестенхауз этой почтенной особы замаскирован на местности, как штабной блиндаж, а сама она глуховата, можно предположить, что пока еще не многим постояльцам удалось опередить меня в горячем желании воспользоваться здешним гостеприимством.

Я поблагодарила доброго старика изящным книксеном, взошла на скрипучее крыльцо и молотила в дверь до тех пор, пока мне не открыли. Это случилось минуты через три, не раньше. Все это время старый хиппи подбадривал меня возгласами, как энергичный тренер перспективного боксера.

Наконец дверь открылась. Слегка потряхивая головой в лиловых кудряшках, на крылечко выдвинулась симпатичная старушка в пестрой блузке с брошью и укороченных брючках. Улыбалась бабуля так, словно слух ее потревожили не мои боксерские упражнения, а сладкие звуки вечерней серенады. Я сразу поняла, что старушка – чистое золото. Квадрупль в образе человеческом!

– Гутен таг! – гаркнула я, тоже улыбаясь, чтобы наверняка понравиться квартирной хозяйке.

– Гутен таг, гутен таг! – согласилась она.

Я просительно оглянулась на старого хиппи. Он понятливо кивнул и за меня объяснил бабуле по-немецки, чего я хочу.

– Гут, гут! – проворковала она.

Я с неимоверным облегчением поняла, что мне не придется коротать весеннюю ночку под кустом, на импровизированной подстилке из отсыревших конфетти.

– На три дня! Драй таг! – с воодушевлением сообщила я и для пущей понятности показала фрау Марте соответствующую растопырочку из трех пальцев.

– Йа, йа! Драй, драй!

В ходе последовавшего разговора немого с глухим ко мне постепенно пришло понимание ситуации.

Фрау Марта согласна была приютить меня на три дня в двухместном номере, где у нее уже имелась одна жиличка. Проживание стоило всего двадцать три евро в сутки, причем в стоимость входил завтрак. Честно говоря, я бы с легкостью согласилась и на большую сумму. После того трехзначного счета, который мне выкатили в луганском «Сплендиде», цены фрау Марты воспринимались как сугубо символические.

Перед тем как мы ударили по рукам, хозяйка устроила мне небольшую экскурсию. По узкой деревянной лестнице с резными балясинами и до блеска отполированными перилами мы с фрау Мартой поднялись на третий этаж, и я с откровенным удовольствием осмотрела довольно просторную комнату, мало похожую на типичный гостиничный номер.

Меблированная старомодно, но удобно, с любовью украшенная множеством милых вещичек вроде вязаных салфеточек, любительских рисунков и фотографий в рамочках, комната была по-домашнему уютной. Я с порога увидела слегка выцветший самодельный шелковый абажур, расшитый хохлатыми и хвостатыми жар-птицами, и растрогалась: очень похожее произведение украшало торшер в доме моей деревенской бабушки!

– Йа, просто замечательная комната! – от всего сердца похвалила я. – Гут!

– Йа, йа! Гут, гут!

Кроватей в комнате было две, они стояли у противоположных стен, покрытые полосатыми покрывалами и увенчанные пухлыми тугими подушками, похожими на недоделанных снеговиков. На одной кровати лежала книжка – я поняла, что это спальное место моей соседки, и обратила вожделеющий взор на вторую постель.

Милейшая фрау Марта получила с меня деньги вперед и удалилась. Я рухнула на кровать и прислушалась к себе, чтобы понять, чего мне сейчас хочется больше – плотно поесть, как это было обещано желудку, или же крепко поспать?

Час был еще ранний – около восьми вечера, но я очень устала и поэтому решила лечь в постель.

– Гут, гут! – одобрил внутренний голос.

– Прости меня, желудок! – извинилась я.

Вечернюю трапезу пришлось ограничить завалявшимся в сумке кусочком шоколадки.

– Йа, йа! – жалобно пискнул обманутый желудок и обиженно замолчал, не встретив понимания.

Через четверть часа я уже крепко спала, обнимая подушку вместо отсутствующего любимого.

11

Проснулась я рано, чему, с учетом вчерашнего досрочного отбоя, удивляться не стоило.

Было раннее утро. Моя соседка по комнате размеренно посапывала в своей постели, из-под одеяла торчала только ее всклокоченная рыжая макушка.

Я тихо прокралась в ванную комнату – узкую, как пенал для карандашей. Для того, чтобы с размахом, соответствующим прославленной широте русской души, потереть спинку, тесная душевая кабинка не годилась, но для принятия дежурной водной процедуры в ней имелось все необходимое. Главное, горячая вода! Я не стала ее экономить и отогревалась под душем до тех пор, пока помещение не наполнилось паром. Тогда я открыла запотевшее окно – и ахнула при виде открывшейся картины.

За окном уступами спускались в узкую долину потемневшие от времени, замшелые черепичные крыши – рыжие, красные, бурые, похожие на неровный лесной косогор в одежде из старой осенней листвы. На влажных от утренней росы черепичных буграх тонкими пеньками торчали печные трубы, сизый дымок на фоне синих гор казался жемчужным.

Долина была узкой и прямой, как надрез на буханке хлеба, по дну в каменном желобе бежал горный ручей, улицы городка тянулись вдоль него – всего четыре линии по одному берегу и три – по другому. Отдельные домики, как камешки в траве, светлели в лесу. Он снизу доверху затянул волнистые горы густой щетиной, более темной на участках, занятых редкими черными шварцвальдскими соснами.

Светало. Солнце сонным весенним медведем продиралось сквозь чащу, небо над горами было шафрановым, как буддистский наряд, и таким же буддистским спокойствием веяло от пейзажа в целом. Я заслушалась первобытной тишиной, но ее очень скоро нарушил настойчивый стук в дверь.

Банных халатов в гостевом доме фрау Марты не водилось. Я замоталась в большое полотенце и открыла дверь рыжей девчонке с помятым спросонья лицом и полузакрытыми глазами. Мы не обменялись ни словом: она так выразительно приседала на пороге, что я все поняла без объяснений, и мы в полном молчании совершили стремительную рокировку.

Когда рыжая вышла из ванной, я уже была полностью одета, стояла у окна с видом на другую сторону долины и думала: определенно, фрау Марта неважный коммерсант! При грамотном ведении дел одно только расположение гестенхауза должно было обеспечить ей постоянную клиентуру.

Прямо перед домом, так близко, что с балкона я могла бы дотянуться до нее рукой, располагалась слегка замшелая старинная башня из бледно-розового камня. Незастекленные стрельчатые проемы позволяли увидеть внутри винтовую лестницу, ведущую на смотровую площадку. Полагаю, вид с нее открывался еще более роскошный, чем из нашей ванно-туалетной комнаты.

Справа от дома, тоже очень близко, располагалась нижняя станция горного трамвайчика. Пока я приглядывалась к электронному информационному табло над входом, из-под арки верхней станции как раз выполз и неторопливо и, что особенно приятно, почти бесшумно двинулся вниз забавный перекошенный поезд. Я видела машиниста за лобовым стеклом и немногочисленных пассажиров в вагоне.

А то, что я углядела слева от дома, вообще привело меня в восторг: термы! Большой современный комплекс термальных бассейнов, в один из которых – открытый – я при большом желании могла бы нырнуть с нашего балкона.

Только теперь я поняла, как мне повезло с размещением. Лучшего места, чем гостевой дом фрау Марты, невозможно придумать! Классический немецкий фахверковый дом, старинный, с интересной историей, сквозящей не только в архитектуре и интерьерах, но и во множестве бытовых мелочей; не универсальная и безликая реальность отеля, не декорация, а настоящий фрагмент местной жизни, в которую на некоторое время включили и меня. По мне, это самый лучший вид заграничного путешествия – погружение, позволяющее прочувствовать жизнь в другой стране изнутри!

А потом я подумала о том, что перемена, которая произошла со мной благодаря Даниэлю, в сочетании с богатством, доставшимся от него же, позволяют совершать такого рода погружения сколь угодно часто и сколь угодно надолго. Жизнь за жизнью! Но эта перспектива почему-то не наполнила меня восторгом предвкушения. Правду говорят, все хорошо в меру.

В ванной что-то стукнуло, брякнуло, зашуршало, послышалось короткое ругательство.

– О! Никак, наши люди в Голливуде? – обрадовался мой внутренний голос.

Замечу, что обычно я без одобрения и восторга воспринимаю матерные пассажи, хотя и согласна с коллегой – великой Ахматовой, которая однажды изрекла замечательную фразу: «Для нас как для филологов нет запретных слов».

Русский язык воистину велик и могуч. Кажется, только в нем короткие ругательства по емкости и выразительности превосходят любые пламенные речи. У нас есть словечки настолько мощно заряженные, что им впору быть магическими заклинаниями!

Взять, к примеру, общеизвестное непечатное слово на вторую букву русского алфавита. По статистике, именно оно непроизвольно срывается с губ семи из десяти взрослых россиян, неожиданно застигнутых неприятной неожиданностью. Причем диапазон неприятностей практически неограничен, а словечко пострадальцы произносят одно и то же! А ведь семьдесят процентов голосов избирателей – это результат, о котором могут только мечтать кандидаты на демократических выборах!

Надо сказать, что и те трое из десяти среднестатистических россиян, которые в пиковой ситуации произносят не это слово, тоже вскрикивают отнюдь не «О Боже!». В нашем родном языке есть из чего выбирать.

Но моя рыжая соседка при спонтанном выборе возгласа примкнула к большинству, и меня это особо порадовало: всегда приятно иметь дело с нормальным человеком!

Я сама такая. Хотя не очень-то верила в данную статистику, пока как-то случайно не уронила на твердокаменный мраморный пол новый дорогой мобильник. Дело было в очень приличном учреждении, но даже это не помешало мне, к стыду своему, громко и с большим чувством обронить на осколки все то же самое слово на вторую букву русского алфавита…

Рыжая девица вышла из ванной, баюкая ушибленный локоть. На мою радостную улыбку она ответила хмурым взглядом исподлобья и мрачным, как смертельное проклятье, пожеланием доброго утра по-немецки:

– Гутен морген.

– Гутен морген, гутен таг! Бьем по морде, бьем и так! – проскандировала я знакомый с детства антифашистский слоган и перешла на чистый русский:

– Что с рукой-то? Помощь нужна?

– Батюшки святы, неужели мне повезло? Ты наша?! – девчонка вмиг просветлела. – Ой, как я рада!

– Меня зовут Анна, – представилась я.

– А я Галя!

Рыжая нахально оглядела меня с макушки до пяток, для чего ей пришлось задрать голову, так как ростом девица не вышла. Зато у пигалицы роскошный бюст – не иначе четвертого размера.

– Отличные ноги! – закончив осмотр, похвалила она. – Из нас двоих получилась бы шикарная кукла Синди!

Я усмехнулась и процитировала Гоголя:

– «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмичу, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась!»

– Чего-чего? – Галя явно не дружила с русской классической литературой. Она озабоченно оглянулась и перешла к проблеме более насущной:

– Ань, я там в ванной карниз со шторкой на пол обрушила. Поможешь присобачить его на место, пока баба Зоя не пришла? Старая грымза уже, небось, ползет по лестнице выяснять, что тут за возня и неуставные звуки!

Старой грымзой бабой Зоей рыжая грубиянка окрестила нашу квартирную хозяйку, пожилую фрау Марту Зоер, у которой, оказывается, еще и матушка имелась, совсем старенькая бабуля в возрасте за девяносто лет. Вторую бабушку моя соседка вовсе непочтительно, но зато весьма остроумно именовала «Зоя из мезозоя» или просто – фрау Мезозоер. Допотопная фрау Галине была чрезвычайно несимпатична.

– Шпионка дряхлая моя! Не иначе еще старой нацистской выучки, – сердито объясняла мне рыжая, пока мы с ней торопливо водружали на место слетевший с креплений карниз с пластиковой шторой. – Сидит, как в засаде, в каморке на первом этаже, и при каждом шорохе высовывается посмотреть, что да как. И, если что, сразу дочурке на второй этаж сигналит – палкой в потолок стучит. Это у наших бдительных фрау такая система оповещения. Стоит из комнаты выйти – баба Зоер уже тут как тут: «Гутен таг, гутен таг!» Чего, мол, изволите?

– Культурно это называется «ненавязчивый сервис», – улыбаясь, объяснила я.

Соседка мне понравилась. В ней чувствовался темперамент, а я люблю людей с горячей кровью. С ними не надо понижать голос, дозировать шутки, придерживать ругательства и гасить до норм пожаробезопасности пылкие чувства.

– В гробу я видала такой сервис! – возразила Галина. – Представь, я тут как-то хотела парня к себе привести, так мы с ним за полквартала подкрадывались к дому, как партизанские взрывники к обреченному железнодорожному мосту, и все равно фрау Мезозоер нас засекла! И заградотряд выслала: только мы с парнем в дом вошли – а баба Зоя уже висит на перилах третьего этажа, как пыльный коврик, и пальчиком качает: «Найн, найн!»

– Так и не сбылось? – посочувствовала я.

– Почему не сбылось? Просто не здесь, – рыжая плутовато улыбнулась. – К счастью, в этой чудной местности полно подходящих местечек!

– Это здорово.

Вопреки сказанному, я помрачнела.

Если в Бад-Вильдбаде очень легко организовать интимное свидание за пределами специально отведенных для этой цели мест – отелей, мотелей, гостевых домов и прочего временного жилья, это облегчает задачу тому, кого я должна остановить, и осложняет ее мне.

– Да уж, задачка получается с тремя неизвестными, – подсчитал мой внутренний голос. – Неизвестно, кто. Неизвестно, с кем. Неизвестно, где! Как будешь решать?

Я уже думала об этом.

– Интуитивно, – буркнула я.

– Что ты говоришь?

Чтобы посмотреть на меня, Галина отвернулась от потемневшего старинного зеркала, перед которым вдохновенно и экспрессивно рисовала себе лицо кинозвезды.

– Так, мысли вслух, – отговорилась я. – Ты еще долго? Очень хочу есть.

– Сейчас ты насладишься завтраком в компании полуживого ископаемого, – пообещала соседка и хорошенько нарумянилась – не иначе для того, чтобы за завтраком выглядеть живее всех живых.

Насчет чуткости слуха нашей квартирной хозяйки Галина не преувеличила. Фрау Марта встретила нас на лестничной площадке, сердечно приветствовала двойным гутенморгеном и, убедившись, что мы заняли места за столом, ненадолго удалилась, чтобы вернуться с подносом:

– Битте, битте!

Завтрак традиционный европейский: вареное яичко, йогурт, колбаска, сыр, масло, булочки, джем и вволю кофе. На стадии торжественного выноса большого медного кофейника к нам присоединилась фрау Зоер-старшая, она же Мезозоер. Я по-настоящему оценила меткость прозвища, лишь когда увидела эту достославную особу воочию.

Фрау Мезозоер была поразительно похожа на реликтовую черепаху из научно-популярного фильма «Древнейшие обитатели Земли». Движения у нее были дерганные и одновременно заторможенные, как в замедленном кино, речь вообще отсутствовала, но глубоко утопленные в морщинистые впадины маленькие серые глазки блестели остро, как графит на свежем изломе. Это выглядело несколько зловеще, но по-настоящему я испугалась, когда увидела бабулю Мезозоер радостно улыбающейся. С широкой беззубой улыбкой на изрезанном морщинами лице старушка выглядела просто жутко! Ее запросто можно было представить вальсирующей по лысой горе Броккен в обнимку с чертом.

У меня тут же пропал аппетит.

– Данке шен! – сказала я бабушкам и встала из-за стола.

– Данке шен, данке шен! – протарахтела Галка абсолютно в стиле фрау Марты.

Стараясь не смотреть на пугающе улыбающуюся фрау Мезозоер, я покинула уютную столовую с теплой изразцовой печью и фамильными снимками в рамочках и подождала Галю у наружной двери с цветными стеклами.

– Что, получила незабываемое впечатление? Ну, то-то! – с дробным топотом сбегая по постанывающей и покряхтывающей лестнице, насмешливо хохотнула моя соседка. – Это еще ты не видела местный Дворец Пенсионеров, как я его называю! Там вообще сплошь ровесники Мафусаила, ну чисто палеонтологический музей! Так как, идем на экскурсию?

– Идем, – согласилась я.

– Только на дорожку Пашу послушаем!

Галина с мобильника вышла в Интернет и вывела на полную громкость «Метеорадио».

– Это мой любимый ведущий – Павел Бураков, я его фанатка, – объяснила она мне. – Та-акой у парня голос эротичный, просто мечта! Даже неважно, что чушь порет. Я его каждое утро слушаю, добавляю себе позитива.

Позитивный радиоведущий Павел Бураков мужественным голосом с эротичными хрипами оповестил нас о том, что сегодня восемнадцатое марта – Всемирный метеорологический день и Национальный день Пакистана.

Чем не повод заняться изучением национальных особенностей?

Я дипломатично понудила соседку к обещанной мне экскурсии, и мы отправились на прогулку.

С гидом мне повезло. Без Галины я и за неделю не узнала бы всего того, что она рассказала и показала всего-то за полдня.

Кое-какую информацию я успела вытащить из Интернета, еще сидя в зале ожидания в миланском аэропорту, и поэтому уже знала, что Бад-Вильдбад – курортный город в административном округе Карлсруэ германской земли Баден-Вюртемберг. Население немногим больше десяти тысяч человек, а площадь – примерно сто квадратных километров. При этом город разделен аж на шесть районов, из чего можно заключить, что народу в нем не тесно. Хотя, по моему мнению, населенный пункт-»десятитысячник» на звание города все-таки не тянет… Видимо, в Баден-Вюртемберге вообще и в Карлсруэ в частности на этот счет свои представления.

– Ой, да забудь ты эту официальную географию со всеми ее землями и округами! – отмахнулась Галина.

Мы с ней быстро шагали мимо просторного, размером с целый квартал, многоярусного сооружения, самого популярного городского заведения – термального дворца, направляясь в парк. Я попросила соседку показать мне все здешние места массового скопления народа, а курортный парк давно уже стал средоточием культурной жизни городка. Походя я фиксировала узловые точки – открытая эстрада, закрытый концертно-театральный зал, игровые площадки, стадион, кафе-ресторан у пруда с лебедями, теннисные корты – и на ходу отмечала их карандашом на карте, позаимствованной в гостевом доме фрау Зоер.

– Административное деление – это формальность, гораздо важнее, что наш городишко расположен в Северном Шварцвальде, – просвещала меня Галина.

Я среагировала:

– Кажется, в Шварцвальд, Черный лес, ходили за приключениями герои сказок братьев Гримм и Гауфа?

– Даже если не ходили, то лесок вполне подходящий, – кивнула Галина. – Иногда мне кажется, что он помнит всех здешних страшных ведьм, включая нашу фрау Мезозоер, всех сказочных лесовичков и гномов поименно!

Я засмеялась:

– Одно слово – темный лес!

– Да, но Северный Шварцвальд – это тебе не просто глухая провинция! – возразила Галина. – Это одна из крупнейших в Германии заповедных зон и единственный в стране район, где шагу нельзя ступить, чтобы не промочить ноги в каком-нибудь волшебном источнике! Минеральных и термальных ключей в долинах Северного Шварцвальда великое множество, и едва ли не у каждого – свой курорт.

– Кажется, курорт на водах – по-немецки «бад», – вспомнила я.

– Да, и тут этих самых бадов – как рыбы в море! – кивнула Галина. – Бад-Либенцель и Бад-Тайнах в долине реки Нагольд, Бад-Ротенфельс в долине Мурга, Бад-Херренальб на Альбе, Бад-Вильдбад на Энце, Бад-Риппольдзау в верховьях Вольфах и самый главный – всемирно известный Баден-Баден – в долине реки Оос! И я не уверена, что перечислила все.

– Я удивлена твоими познаниями! – я с уважением посмотрела на рыжую.

– Не удивляйся, готовлюсь к экзамену.

Галина раскинула руки, словно принимая в объятия и бурлящую речку, и давно заброшенную старинную мельницу, и зеленые альпийские склоны, и превращенный в парк старый лес, и даже огромную заповедную сосну, чей неохватный рыжий ствол толщиной и цветом совпадал с более низкой кирпичной часовней.

– Говорят, что узнать новую родину – первый шаг к тому, чтобы ее полюбить. А мне-таки придется полюбить Германию, если я не хочу сойти с ума.

Рыжая безразлично отвернулась от шварцвальдских красот и проникновенно пожаловалась:

– Не поверишь, так хочется в Саратов!

«В Саратов, в глушь, в деревню» Галину Шмидт тянуло вовсе не случайно. Галя прожила там двадцать лет, а всего три месяца назад в составе большой семьи приехала из России в Германию с твердым намерением наилучшим образом устроить свою жизнь на земле папиных предков.

Вообще-то, Шмидтам и в России жилось неплохо, но многие их знакомые из числа поволжских немцев уже давно уехали в Германию, и назад еще никто не попросился. Галины родители, правда, в силу возраста осторожничали, сомневались в необходимости переезда, но молодое поколение – сама Галина и ее старшая сестра Юлия – было целиком «за» репатриацию.

Правда, именно из-за Юльки семья ждала разрешения на выезд почти восемь лет. Сначала ей приспичило развестись, потом захотелось снова выйти замуж, и первого супруга пришлось вычеркивать, а второго, наоборот, включать в задокументированный состав выезжающих, что автоматически повлекло за собой изменения и дополнения во всех бумагах на выезд. Процесс затянулся на два года, а там Юлька с Сашкой родили своего первого ребенка, затем второго. Потом умерла бабушка…

Каждый раз заявочный процесс приходилось начинать заново. Наконец прошлым летом посольство ФРГ в России пригласило двух представителей семьи Шмидт прибыть из Саратова в Москву для сдачи экзамена по немецкому языку. Поехали наиболее «говорящие» – Галина и ее папа. Сдали экзамен, не подвели семейство! И стали ждать вызова.

Он пришел незадолго до Нового года – такой оригинальный подарок. Старшие Шмидты, никогда всерьез не верившие в то, что это когда-нибудь случится, пришли в тихий ужас. Срочную продажу дома, дачи, двух машин, всей мебели и домашнего скарба организовали молодые. Двадцатитрехлетняя Галина Шмидт была на подъеме и чувствовала себя в силах свернуть горы!

Но только не древние горы Северного Шварцвальда, конечно. Три месяца на новом месте вымотали Галине все нервы. Папа тихо томился бездельем, мама откровенно тосковала, сестрица Юля суматошно хлопотала, устраивая в детский сад своего младшего и в начальную школу старшего, ее муж обивал пороги в поисках работы, а Галина в эпицентре хаоса штудировала немецкий и прикидывала перспективы: сдать языковой текст, пройти профессиональную переподготовку, подтвердить квалификацию…

– Года на полтора мне зубрежки! – со вздохом подытожила она. – Хорошо, если мозги не закипят. Но зато потом смогу устроиться лучше всех! Акушерка в Германии – специалист уважаемый и хорошо оплачиваемый.

В родном Саратове Галина Шмидт окончила медицинское училище и два года проработала в родительном отделении. Подтвердив свой диплом в Германии, она могла бы рассчитывать на постоянную высокооплачиваемую работу. Семья это тоже понимала.

– На меня у них надежды больше всего, потому и проявляют заботу, – сказала мне рыжая. – Вот, даже на отдых отпустили! Хоть и не на лучший курорт, а все-таки… Я тут очень неплохо развеялась. Жаль, пора уезжать, деньги заканчиваются.

– Когда домой?

– Думаю, завтра.

– Жаль, – я сказала это совершенно искренне.

Бойкая девчонка, да еще двуязычная, могла бы стать отличной компаньонкой. Я даже подумала – не предложить ли ей денег для продолжения отпуска? Но решила повременить с разговором. Денежные отношения, на мой взгляд, ничуть не менее интимны, чем сексуальные.

Городок еще спал после вчерашнего карнавального шабаша. О нем напоминали обрывки гирлянд, печально поникшие надувные шарики, полинявшие под ночным дождем афиши да мусорные урны, переполненные помятыми жестянками из-под пива и слабоалкогольных коктейлей.

По выбору напитков чувствовалось – гуляла молодежь. Тем не менее Галина уверенно утверждала, что курортная инфраструктура Бад-Вильдбада ориентирована, в первую очередь, на пожилых людей с проблемами опорно-двигательного аппарата. Именно поэтому бальнеологическую лечебницу, расположенную рядом с нашим домом, она называла не иначе, как «Бад-Вильдбадский Районный Дворец Пенсионеров».

Действительно, несмотря на ранний час к этому заведению уже тянулись бабули и дедули со спортивными сумками, наполненными, надо полагать, плавательными принадлежностями. Трамвайчик, подъехавший на наших глазах, выгрузил у входа в термальный комплекс целую группу престарелых любителей водных процедур.

– А что им еще делать? – пожала плечами моя непочтительная соседка. – У местных стариков куча свободного времени, бесплатный проезд на общественном транспорте и пятидесятипроцентная скидка на вход в оздоровительный комплекс. Так что этот термальный Дворец Пенсионеров – для них и лечение, и развлечение, и клуб знакомств «Кому за пятьдесят».

– А как тут с молодежью?

Я твердо помнила, что мне предстоит найти юношу, а он, в свою очередь, будет искать себе молоденькую девушку.

– Активный отдых для молодежи в основном там!

Галя махнула рукой на гору, куда как раз неторопливой гусеницей заползал перекошенный поезд.

– Лыжи?

– Зимой лыжи и сноуборды, в остальное время – пешеходные и велосипедные прогулки, мотокросс, скалолазанье, парапланеризм. Тебе это интересно?

– Очень, – твердо сказала я, подавив протесты внутреннего голоса.

Он последними словами на все возможные буквы алфавита ругал меня, когда я в первый и последний раз в жизни прыгнула с парашютом.

– Тогда поехали!

Дождавшись следующего рейса горного трамвая, мы с Галиной поднялись на гору.

Никакого массового движения активных туристов я не заметила. По извилистым дорожкам никто не гонял, парашюты над лесом не реяли. В тишине, нарушаемой только звуками леса, мы прошли мимо домиков малобюджетного туристического приюта, побродили по дорожкам в лесу, полюбовались цветущими крокусами, издали взглянули на сиротеющий в сезонном забвении простейший бугельный подъемник и пообедали в кафе с роскошным видом на всю долину.

Ничего особенно интересного я для себя из этой прогулки не извлекла, если не считать укрепившейся уверенности в том, что я была права: появление смертоносного Алого Ангела именно в этом милом местечке весьма и весьма вероятно.

Особенно укрепили меня в этой мысли шварцвальдские горячие ключи.

Я знала греческую легенду о происхождении термальных источников, и она определенно ассоциировалась у меня с равноденствием, древние празднования которого опирались на культ Солнца.

По легенде, сын солнечного бога Гелиоса Фаэтон однажды без спросу взял отцовскую пылающую колесницу – покататься. Огненный экипаж оказался сложен в управлении, юный Фаэтон с ним не справился, и колесница понеслась с неба на землю, грозя ей вселенским пожаром. Чтобы предупредить катастрофу, Зевс сбил Фаэтона молнией. Юноша упал в зеленую долину, и от тепла божественного тела из земли забили горячие ключи.

Точное место падения Фаэтона в легенде не указано. К тому же, неплохо зная разных пылких юношей (а сын Гелиоса, без сомнений, был именно таков!), я допускала, что опасную шалость с угоном папиной тачанки юноша повторял неоднократно. Так что, если Зевс не изменял тактику суровой борьбы с подростковой преступностью, то в разнообразные зеленые долины Фаэтон Гелиосович должен был рушиться неоднократно. И Северный Шварцвальд явно не остался неохваченным этими «божественными» ДТП!

Горячих источников здесь и впрямь огромное множество. Некоторые из них активно эксплуатируются: помимо двух больших термальных комплексов, построенных в долине, в Бад-Вильдбаде есть общественные бесплатные купальни на открытом воздухе – прямо как в Древнем Риме! И даже в лесной глуши на горе Галина показала мне неказистую с виду лужу размером с джакузи – в ней тихо булькала тепленькая водичка. Непохоже, что миниатюрный водоем использовали как купальню – трава по берегам была густой и пышной. Но я сделала себе зарубочку на память. Очень романтичное местечко, я бы его непременно освоила! Было бы только с кем…

– Стоп! Не отвлекайся, пожалуйста! – приструнил меня внутренний голос.

Я вздохнула, но вынужденно признала его суровую правоту. Заниматься благоустройством личной жизни было не время. Не только Паша Бураков, но и красные цифры на электронном табло у входа на станцию горного трамвая бестрепетно напоминали о том, что сегодня уже март.

До весеннего равноденствия осталось совсем немного времени. Мне следовало не в источнике лежать, а кругами бегать по городку, проверяя узловые точки курорта на предмет обнаружения в них подозрительного лица.

– Я только полчасика отдохну – и сразу выйду! – пообещала я сама себе.

Но когда после обеда, с гудящими от затянувшейся пешеходной экскурсии ногами, мы с Галиной устало приплелись к своему приюту, я снова испытала шок, который заставил меня напрочь забыть мысли об отдыхе.

На залитой солнечными лучами терраске у крыльца, до подбородка укрытая клетчатым пледом, со счастливой улыбкой на пергаментном лице дремала в кресле-качалке фрау Мезозоер. Она не просто спала, как убитая, она еще и выглядела точь-в-точь как мертвые старухи с фотографий из отчета агентства «Пулитц и Партнер»!

– Ведьма старая! – шепотом сказала Галина.

Она потянула меня за угол и показала вырезанный на одном из камней нижнего этажа четырехлучевой знак.

– Видишь? Свастика! Точно тебе говорю, наша Мезозоер – старая фашистка!

Я потрогала камень:

– По-моему, ты ошибаешься! Эту свастику вырезали очень давно, не в прошлом веке, а много раньше.

– Тут и раньше были фашисты?

– Галина, ты темная! – ухмыльнулась я. – Скажи еще, что германские язычники были скинхедами! Чтоб ты знала, свастика – это древнейший солярный знак. Изображение Солнца, обращение к светлым богам! И до того, как Гитлер «приватизировал» четырехлучевую свастику для своей фашистской державы, этот знак ассоциировался исключительно с огромным зарядом светлой магической энергии.

– А здесь он зачем? – Галина ковырнула ногтем бурый мох.

Я присмотрелась:

– Видишь, как камни лежат – аркой? Тут когда-то окошко было. А у язычников такое поверье было: если в день осеннего равноденствия почтить Солнце, вырезать его изображение на двери, оконных наличниках или воротах, то это позволит взять с собой энергию и мощь солнца в грядущую зиму.

Я подняла голову и посмотрела на окна второго этажа:

– Кстати, красные цветы на подоконнике – тоже символ огня.

– Короче, наши бабки – все-таки ведьмы! – подытожила Галина. – Мезозоер-то уж точно! Вишь, как дрыхнет? Спящая Красавица времен палеолита!

– М-да, а нам покой только снится! – вздохнула я, откровенно завидуя безмятежной допотопной фрау.

Личную программу послеобеденного отдыха я, сознавая свой долг, сократила до минимума: с «принять душ и поспать» до «ополоснуть ножки и переобуться».

12

Во второй половине дня погода испортилась.

Зацепившись за горы с двух сторон, небо над долиной затянули серые марлевые облака. Из них сеялся противный мелкий дождик, от которого невозможно было спастись даже под зонтом: водяная взвесь висела в воздухе. Она проникала в ткань одежды, делала сырыми и тяжелыми волосы и слизывала косметику с лица, превращая его в акварельный рисунок.

– Ах, фройлин, фройлин! – меланхолично посетовала, глядя в окно, фрау Марта.

Мол, вот такая она у нас тут, весна, весна!

Местные торговцы приспособились делать бизнес на переменчивом характере шварцвальдской весны. С первыми каплями дождя с уличных стоек сувенирных магазинчиков исчезли национальные головные уборы – соломенные шляпки со множеством красных шерстяных помпонов, а в витринах появились разноцветные дождевики из пластиковой пленки. Стоили они дешево, и я охотно купила себе целлофановый лапсердак с капюшоном – зелененький, чтобы более соответствовать «весне, весне».

Дождь разогнал гуляющих, так что на улицах мне вовсе не к кому было присматриваться с подобающим случаю вниманием и подозрением. Я проявила сообразительность – нашла способ совместить приятное с полезным: зашла в кондитерскую на главной улице и за кофе с марципановым тортом созерцала основную магистраль Бад-Вильдбада сквозь большое витринное стекло.

Определенно, пленочные дождевики вполне можно было считать сезонной национальной одеждой жителей Северного Шварцвальда и самым популярным у туристов местным аксессуаром: в один момент обитатели городка от мала до велика облачились в облегченную до полной прозрачности версию одеяния монахов-капуцинов.

Две очень приличные дамы, молодая пара, школьники с ранцами за спиной и даже сутулый дедушка с раскормленной кривоногой собачкой, проковылявшие мимо моего наблюдательного пункта – все, включая песика, были завернуты в цветную пленку! Разница была только в манере ее носить. Молодые мужчины демонстрировали небрежный героический стиль, набрасывая дождевики на плечи, как бурки, кокетливые девушки держали трепещущие распяленные плащи на вытянутых вверх руках над собой, а люди постарше упаковывались в полиэтилен основательно, с головой. Меня особенно впечатлила элегантная дама позднего бальзаковского возраста, аккуратно одетая в розовую пленку поверх короткого норкового манто. Бриллианты в ее ушах убийственно сверкали даже сквозь целлофан!

Пока я наслаждалась хлебом (в смысле, тортом) и зрелищами, второй раз за день позвонил Павел из Испании. Он уже с головой погрузился в буйство красок и страстей на Las Fallas, был чрезвычайно возбужден и исполнен охотничьего азарта.

Я честно рассказала, что провожу время на редкость скучно, никого подозрительного не наблюдаю, вообще не вижу вокруг себя никаких интересных мужчин и очень сожалею о том, что наиболее выдающийся из них в данный момент не со мной. Павел успокоился и отключился, пообещав позвонить еще раз вечером.

С детских лет я не помнила такого контроля за собой! Впрочем, это меня пока не очень раздражало, казалось забавным.

Я покачала головой и заставила себя думать о деле.

Как же мне найти его – неизвестного сексуального вампира, злого Алого Ангела? Где он может объявиться скорее всего? Наверняка там, где сможет увидеть разом побольше людей, причем не только бабушек и дедушек, но и девушек. То есть не на приеме у геронтолога в бальнеолечебнице. А где же?

В проволочной корзинке у входной двери лежала стопка рекламных буклетов с символикой фестиваля. Я взяла один – он был свеженький и еще пах типографской краской – и внимательно изучила программу развлекательных мероприятий на текущий день.

Утром на открытой эстраде в Курортном парке молодежные труппы показывали театральные миниатюры. Мы с Галиной посмотрели один фрагмент представления. Я разглядывала не столько актеров на сцене, сколько публику на скамеечках, и никого такого особенного не заприметила.

Я, конечно, не представляла, как выглядит искомый «он». Судя по тому, что все случаи, обнаруженные агентами «Пулитц и Партнер», произошли в странах Европы, скорее всего у него европейская внешность. Думаю, что африканец, азиат или австралийский абориген ради собственной безопасности предпочел бы не выделяться, действовать среди себе подобных.

– То есть все, что можно сказать – он плохой белый парень! – съязвил мой внутренний голос. – Маловато будет!

Я с этим и не спорила. Маловато я знаю о нем, это точно. У меня ведь даже не было уверенности, что мы с Павлом правильно вычислили его возраст!

Мой собственный опыт по сексуально-вампирской части был одноразовым, так что механизм действия силы я представляла себе крайне смутно. Да, я усвоила жизнь Даниэля по максимуму, помолодев в результате лет на двадцать пять. Сам Даниэль убивал юных девушек, будучи уже в преклонных годах, и после этого становился примерно двадцатилетним. Но значит ли это, что Алый Ангел обязательно становится моложе на то количество лет, которое составляет разницу в возрасте между ним и его жертвой? Что если тут возможны разные варианты?

Я рассуждала просто, даже примитивно.

Возьмем, к примеру, обычную пищу – основной источник энергии для жизнедеятельности человеческого организма. Известно же, что разным людям необходимо разное количество еды! У специалистов, к числу которых я не принадлежу, существуют на этот счет определенные рекомендации для людей разного возраста, веса, уровня активности, пола и состояния организма. Считается, что здоровому взрослому человеку в среднем требуется от двух до трех тысяч килокалорий в день. Разница немалая!

При этом, опять же, известно, что и усваивают люди пищу тоже по-разному. Я не говорю о вегетарианстве, сыроедении, раздельном питании, полумифическом «солнцеедении» – то есть о типах питания и предпочтениях в еде. Речь о том, что какой-нибудь бедуинский кочевник способен пересечь пустыню, съедая всего лишь по горсти фиников в день. А иной русский мужик, слопав необъятных размеров отбивную с тремя салатами и сковородой картошки, едва-едва наберется сил, чтобы провести вечер на диване у телевизора!

Бывает также, что кто-то ест много, но совсем не толстеет: «не в коня корм» – определяет такую ситуацию (предмет великой зависти особ, склонных к полноте) известная русская поговорка.

То, как быстро и хорошо организм усваивает поступающую пищу, описывается термином «метаболизм», или «обмен веществ». Если обмен веществ осуществляется активно, то пища «сгорает» слишком быстро. Скорость метаболизма у разных людей отличается изначально, к тому же она может изменяться – например, увеличиваться в случае какого-нибудь инфекционного заболевания или при интенсивных занятиях физкультурой.

Так вот, если несколько цинично провести аналогию между тем, как обычные люди усваивают пищу, а необычные (вроде меня, Даниэля и этого третьего, мне пока неизвестного) – чужие жизни, то вполне логично предположить: разные вампы нуждаются в разном количестве «пищи» и усваивают они ее также по-разному.

Так, может быть, у того, кого я ищу, такой быстрый обмен веществ, что ему нужно подпитываться очень часто?

Это объяснило бы ежегодные убийства в весеннее равноденствие.

Опять же, если он способен усвоить лишь малый процент потребленной им жизни, то вряд ли это очень уж эффективная антивозрастная программа: небось, помолодел за один раз на пару лет, да и только…

– Значит, не надо настраивать себя на поиски юноши. Этот вамп может быть любого возраста! – подвел итог мой внутренний голос.

– Я и не настраиваю! – возразила я.

На самом деле мне представлялось, что есть только одна верная примета, по которой я смогу узнать вампа, если встречу его.

Молодой или старый, белый или черный, красивый или уродливый – какой угодно! – он наверняка обладает особой сексуальностью, и я обязательно ее почувствую. В нем скрыта невидимая, но вполне ощутимая сила. Та же, что живет во мне! Мы с ним одной природы (надо ли говорить – породы?), и по законам космической гармонии тяготеем к соединению, как инь и янь.

В принципе, это относится ко всем нормальным мужчинам и женщинам. Помнится, еще в школе нас учили, что разноименные заряды притягиваются!

И если я не совсем забыла азы физики, то сила притяжения напрямую зависит от мощности зарядов.

А это значит – уж мы с ним друг друга не пропустим!

– Тогда твоя задача упрощается вдвое, потому что в этот самый момент не только ты ищешь его – он тоже в поиске! – обнадежил меня внутренний голос. – Ему нужна жертва, и, подчиняясь силе притяжения, он должен выбрать тебя!

Если не всматриваться в весьма туманные перспективы, открывающиеся за этим выбором, можно было считать, что я уже в выигрыше. Павлу на его испанском карнавале будет далеко не так интересно.

Мои кофе с тортом закончились раньше, чем весенний дождь.

Я взяла вторую чашку и второй кусок и продолжила изучение фестивального буклета.

В программе сегодняшнего дня значились еще три увеселительных мероприятия: концерт популярного немецкого комика, выставка юмористических плакатов и Битва Клоунов.

На встречу с комиком можно не спешить, потому что его выступление планировалось на стадионе и уже отменено по погодным условиям – я была в курсе этого досадного факта, так как его активно обсуждали пожилые дамы за соседним столиком. Из-за дождя также на неопределенное время отложили выставку сатирических плакатов, карикатур и шаржей. А вот Битву Клоунов от двух других шоу выгодно отличала полная независимость от метеоусловий. В качестве ристалища воинственным клоунам была отведена баскетбольная площадка в спортивном зале. Можно было не сомневаться, что жаждущая увеселений публика, оставшаяся без двух мероприятий из трех, набьется в защищенный от атмосферных осадков спортзал битком.

Пожалуй, мне следовало сказать спасибо капризной весне: небо все хмурилось, зато прояснились место и время весьма вероятной встречи с роковым незнакомцем!

За четверть часа до начала представления, поплотнее завернувшись в шварцвальдский национальный полиэтилен, я с порога теплой ароматной кондитерской нырнула во влажную вечернюю мглу и вертлявой лодочкой поплыла, лавируя между лужами, к спортивному комплексу.

Скажу честно – клоунаду я не люблю. Размалеванные дяди и тети в нелепых нарядах и огромных ботинках не казались мне забавными и милыми даже в раннем детстве. Мне искренне не нравилась их манера преувеличенно жестикулировать, фонтанировать слезами и противоестественно манипулировать мелкими предметами быта и домашней утварью. Я не понимала, почему надо смеяться, когда кого-то бьют, обижают и чем-то пачкают. Например, кремом с прекрасного большого торта, который после этого приходит в полную и окончательную негодность!

Впрочем, моя давняя нелюбовь к клоунаде в данном случае была только к лучшему: я надеялась, что не стану засматриваться на сцену и смогу сосредоточиться на публике.

Только я не ожидала, что всех зрителей посадят на одну трибуну. Это оказалось очень неудобно – я мало кого видела, главным образом, сидящих поблизости. При этом саму меня кое-кто высмотрел в общей массе публики удивительно быстро!

А вот и мы!

Галя Шмидт – к зрителям передом, к клоунам задом – энергично протискивалась мимо чужих коленок, пробираясь поближе ко мне.

– Не ждала?

Я переставила со скамейки на пол свою сумку и освободила посадочное место для соседки, но образовавшейся бреши не хватило – Галя, оказывается, пришла не одна.

Подвинься-ка, милый! – просительно проворковал приятный баритон.

«Милый» – здоровенный усатый дядька лет сорока, похожий на моржа, скользнул по лавке в сторону так поспешно, словно его ткнули в толстый бок кулаком.

Ой, спасибо, мой золотой!

Речь была французская, но интонации ее с головой выдавали принадлежность говорящего к интернациональному племени так называемых «голубых». Заинтересовавшись этим фактом, я качнулась вперед, а Галина как раз села, открыв мне обзор, и я увидела совершенно роскошного парня!

Ростом он был под два метра, но бросался в глаза не только поэтому. Парень был прекрасен, как молодой Чингачгук! Широкий в плечах и узкий в бедрах, длинноногий, мускулистый, загорелый, с чеканными чертами лица и великолепными смоляными волосами, стянутыми на затылке в толстый «хвост», он пламенно сверкал очами и солнечно улыбался. И вся эта жгучая мужская красота разительно контрастировала с нарядом: Чингачгук был туго затянут в футболку с цветочным принтом и костюмчик из розового джинса. На массивной золоченой пряжке лилового поясного ремня сверкали стразы.

– Надо же, голубой в розовом! – искренне восхитился мой внутренний голос.

– Добрый вечер, милочка! – заметив, что я таращусь на него, дружелюбно сказал красавец.

Он игриво вскинул вверх бело-розовую лопату большой ладони и приветственно пошевелил в воздухе пальцами, ослепив меня блеском многочисленных колец и браслетов.

– Здрасьте, – растерянно молвила я и вопросительно посмотрела на Галю.

– Это Марик! Ты только представь, я нашла его на улице! – сообщила она с таким горделивым удовольствием, словно Марик был редкостной диковинкой, чудом залежавшейся на развалах блошиного рынка. – Он искал жилье, но ему всюду отказывали, потому что в гостиницах вовсе нет мест. К счастью, кто-то сказал ему про гестенхауз бабы Зои и – вуаля! Теперь Марик наш сосед!

– Вот здорово, – промямлила я, определенно чувствуя, что тут что-то не так.

Что-то не то происходило со мной самой. Меня никогда раньше не привлекали мужчины нетрадиционной сексуальной ориентации! Уж на что мой помощник Санчо, красавец и умничка, но я не воспринимаю его иначе как коллегу и отчасти подружку. А тут…

Я с опасливым подозрением прислушалась к своему внутреннему голосу.

– Ах, как хорош, паршивец! – безудержно восхищался он. – Ох, как хорош!

– Я сошла с ума, ах, какая досада, – пробормотала я.

Досада – это еще было мягко сказано. Беда! Катастрофа!!!

Если мой внутренний компас настолько сбился, что мне кажется сексуально привлекательным ярко выраженный педик, могу ли я надеяться отыскать в толпе людей одинокого вампа, руководствуясь исключительно своим женским инстинктом?!

– Какая хорошенькая у тебя подвесочка, милочка! – сказал тем временем Марик, клюнув пальцем в безупречном французском маникюре мой защитный целлофан. – От Тиффани?

От них, родимых, – буркнула я.

Я расстроилась и никак не могла заставить себя быть любезной.

– А у меня браслетики!

Марик хвастливо побренчал серебряными обручами и наконец опустился на скамью, ввинтившись крепким поджарым задом между улыбающейся Галиной и насупленным усачом.

– Ну, что тут происходит? – моя соседка с любопытством посмотрела на сцену.

– Гадкий Арлекин бьет палкой бедненького Пьеро! – с негодованием сообщил Марик.

Он привстал и голосом судебного обвинителя выкрикнул:

– Арлекин – фашист! Гомофоб!

Галка хрюкнула и спрятала смеющееся лицо в ладони.

– Потише, пожалуйста! – сердито багровея, пробасил усатый дядя-морж.

– Сам потише! – отмахнулся Марик.

Чувствовалось, что он парнишка заводной.

– Давайте смотреть, – примирительно попросила я.

– Нет, ну, правда же, он противный? – не унимался наш голубой Чингачгук, критикуя Арлекина. – Толстый, небритый и одет, как пугало! Что это за сочетание цветов, фу, какая безвкусица!

Усатый дядя фыркнул, как самый настоящий морж.

– Марик, или ты сей же миг заткнешься, или в следующую минуту тебя побьют! – прерывающимся от смеха голосом сказала Галина.

– Умолкаю, умолкаю!

Он действительно затих – не иначе обиделся.

– Мало тут было клоунов? Ты еще одного привела! – шепотом попеняла я соседке.

– А что? С ним весело!

Я огляделась. Вокруг действительно были сплошь радостно улыбающиеся лица.

– Что-то я неважно себя чувствую, – сказала я рыжей. – Пойду, пожалуй, а вы развлекайтесь!

– Ладно, увидимся дома, – кивнула Галина, не отрывая взгляда от сцены.

Я подхватила с пола свою сумку и встала.

– Уже уходим? – высунулся из-за соседки по-индейски чуткий голубой Чингачгук.

– Только я. А вы остаетесь!

Наступая на ноги сидящим и ежесекундно извиняясь, я пробилась к краю ряда, спустилась с трибуны, прошла к выходу из зала и там остановилась.

– Вот это грамотно! – похвалил меня внутренний голос.

Лучше, чем от дверей, зрителей на трибуне было видно только со спортивно-сценической площадки. Присоединяться к Биму и Бому у меня не было никакого желания, да и не взяли бы меня клоуны в свою буйную компанию. Поэтому я осталась у входа, неторопливо и тщательно сканируя взглядом заполненную трибуну по направлению от ближнего ее края к дальнему.

Примечательные мужчины в зале присутствовали!

Время от времени мой взгляд цеплялся за интересное лицо, и тогда я удваивала внимание, пытаясь понять, есть ли у этого мужчина спутница или же он одинок. А если одинок, то доволен ли своей свободой или же ищет пару. Это всегда видно по глазам, по лицу, по манере держаться: у мужчины, который находится в поиске, острый взгляд, нарочито невозмутимая физиономия и замедленные и одновременно точно выверенные движения. Как у охотника при виде еще не почуявшей его добычи.

Человек пять показались мне заслуживающими того, чтобы сойтись с ними поближе. Все-таки сексуальные флюиды – не радиоволны, а женское чутье – не радар, и на большом расстоянии малоэффективно! Я решила, что задержусь на входе до конца представления, чтобы эти пятеро после шоу прошли мимо меня. Людей в зале много, в дверях образуется затор, и у меня будет время рассмотреть подозреваемых. Возможно, я даже смогу к ним прикоснуться, и это будет лучшей проверкой, чем бесконтактный осмотр.

Мощное физическое влечение – вроде электричества: тоже случаются скачки напряжения, образуется ток и происходят разряды. Не уверена, что сравнение точное, так как слишком мало знаю об электричестве (на школьных уроках физики я читала под партой Мопассана и Стендаля). Зато мне хорошо известно, что такое влечение, так что можно надеяться – я что-нибудь такое почувствую.

Только бы публика не повалила в другую дверь – в противоположном конце зала!

Обеспокоенная, я посмотрела туда и увидела… настоящего Алого Ангела!

Он стоял в потоке света – темный силуэт, окруженный багряно-золотым ореолом. Я отчетливо видела сияющую ауру – она очерчивала мужскую фигуру тонкой красной линией!

Не веря себе, я смотрела на мифическое создание до тех пор, пока глаза не заслезились и черный силуэт в алом контуре не расплылся кляксой. Тогда я моргнула, и наваждение исчезло.

Алый Ангел обернулся самым обычным человеком в красном целлофановом плаще. Фантастическим его вполне прозаический вид делал закатный свет, затопивший проем открытой двери. Она закрылась, и чудо закончилось.

– Финита ля комедия, – разочарованно пробормотал мой внутренний голос.

Но как раз комедия еще продолжалась.

Белый и Рыжий клоуны дошли до классического эпизода одномоментной порчи чистого костюма и красивого торта путем принудительной стыковки низа первого с верхом второго.

– Ах! – дружно выдохнула публика.

Аппетитного кондитерского изделия мне было так жалко, что я едва не закричала, как Марик: «Фашисты! Тортофобы!» И, чтобы не испытывать на прочность свою нервную систему и голосовые связки, отодвинулась подальше, закрыв себе вид на сцену дверной створкой.

После этого о происходящем на площадке могла только догадываться по разнообразным немелодичным звукам, производимым клоунами, и массовым приступам смеха у зрителей. Гомерический хохот благодарной публики усиливало эхо. В спортзале оказалась прекрасная акустика.

Постепенно пугающие припадки веселья пошли на убыль и наконец завершились бурными аплодисментами. Шоу «Битва Клоунов» закончилось, и я приготовилась к гораздо более интересному для меня дополнительному акту под условным названием «Парад подозреваемых».

Их у меня пятеро, и я едва не заработала расходящееся косоглазие, пытаясь уследить за всеми разом.

Первым на финишную прямую к выходу вышел благообразный седой мужчина, похожий на киноактера Ричарда Гира. У него на локте висела невысокая пухленькая дама в золотисто-коричневой стеганой курточке и такой же шляпке, очень похожая на румяный колобок. Она улыбалась и что-то оживленно говорила спутнику, на что тот никак не реагировал. Он вертел головой и острым взглядом, который и привлек мое внимание, делал резкие фехтовальные выпады в сторону то одной, то другой юной девушки.

Я уже засучила рукав плаща, готовясь с целью проверки на совместимость прикоснуться к свободной от дамы руке подозрительного джентльмена, но его неожиданно реабилитировала какая-то блондиночка на верхней скамье трибуны.

– Дедушка! Я здесь! Дедушка! Я здесь! – кричала она в импровизированный рупор из сложенных ладошек и даже подпрыгивала, чтобы сделаться более заметной.

Гир сразу же расслабился, и я охотно вычеркнула его из списка подозреваемых.

Вторым номером шел молодой человек в ослепительно белой рубашке и темно-зеленом бархатном пиджаке. Нижнюю его часть я разглядеть не успела – сначала парень сидел на трибуне, потом плыл к двери в плотной толпе, – но верх, в крайней точке которого трепетал сложно закрученный шоколадный чуб, выглядел очень эффектно. Особенно сильное впечатление производили ярко-зеленые глаза, сверкающие под насупленными бровями, как индийские изумруды.

Зеленоглазый часто встряхивал кудрями, стрелял взглядами в симпатичных девиц и шевелил губами. Когда он подошел поближе, я уловила пару рифм, и поняла, что это никакой не вамп, просто поэт или актер, красующийся перед публикой. Его можно было не опасаться: мужчины, которые очень много и чрезвычайно красиво говорят, как правило, растрачивают весь свой пыл на подмостках и трибунах, ничего не оставляя для постели. Плавали, знаем!

Подозреваемого номер три – очень привлекательного и явно жизнелюбивого мужчину спортивного телосложения – я тоже сняла с крючка без особой проверки. Когда он появился у двери неподалеку от меня, у него на загривке весело подпрыгивал двухлетний малыш, не замеченный мною ранее. Рядом, придерживая юного жокея на папиных плечах, шла симпатичная молодая женщина.

Нормальная семейная жизнь – это именно то, что вампам абсолютно не присуще. Во всяком случае, активным вампам. Поэтому спортсмена я вычеркнула.

А четвертого и пятого подозреваемых я упустила, потому что кто-то все-таки сообразил открыть для выхода публики вторую дверь, и они повернули в другой конец зала. Догнать их мне бы не удалось, так как разделяющая нас площадка была заполнена людьми. Все, что я могла сделать – выскочить в ближайшую дверь, кратчайшим путем шустро обежать здание и попытаться поймать Четвертого и Пятого у другого выхода.

Задумка была неплохая, но на повороте короткой дорожки мне пришлось форсировать огромную лужу, и водная переправа меня задержала.

Подозреваемые успели отойти довольно далеко, к тому же разошлись в разные стороны. На мое счастье, снова пошел дождь, и те, у кого были зонтики, поторопились спрятаться под ними. Это мне очень помогло: Номер Четвертый одолжил свой зонт в холле отеля, название которого было красивыми крупными буквами напечатано прямо на непромокаемой ткани купола.

– «Штайгенберг» – с некоторым трудом разобрала я стилизованную готическую вязь.

Зная, где остановился Четвертый номер, я могла отложить контакт с ним на более позднее время.

А Номер Пять, недолго думая, укрылся от дождя в первом попавшемся ресторанчике.

– И то правда, пора поужинать! – одобрительно заметила я и без промедления последовала за Пятым.

Я как следует рассмотрела его, дожидаясь своего заказа.

Это был мужчина лет сорока пяти, одетый слишком хорошо для заштатного курорта. Отличный костюм, модельная обувь, дорогие часы, очки в золотой оправе – в таком виде гораздо уместнее было бы сидеть в оперной ложе, чем на жесткой скамейке в спортзале! Я предположила, что Пятый расфуфырился с конкретной целью поразить кого-то своим великолепием, и вряд ли этот «кто-то» звался Бимом или Бомом! Определенно, павлиний хвост был развернут не для клоунов.

В самом деле, Павлин ужинал не один, а в приятном обществе. С ним была барышня того редкого типа, который предпочитал мой незабвенный Даниэль. Именно это меня и насторожило. Девушка была идеальной жертвой!

Юная, неискушенная. Не красавица, но интересная, однако еще не подозревающая о своей женской привлекательности. Стеснительная и одновременно порывистая, замкнутая, но готовая открыться навстречу первому же доброму слову или ласковому взгляду, чрезмерно восхищающаяся другими и недооценивающая себя, недоверчивая и в то же время наивная.

Я смотрела на нее со стесненным сердцем. Я знала этот тип и испытывала те же чувства, какие переживает взрослый при виде упрямого ребенка, который тянется к огню. Окликнуть, остановить, ударить по рукам? Погасить огонь и убрать подальше все горючее? Или позволить обжечь пальчик? Милый, глупый, смелый человечек все равно продолжит опасные игры.

Я наблюдала за тем, как спутница Павлина ведет себя за ужином: часто смущается, легко краснеет и смотрит на своего спутника все более сияющими глазами. А мужчина только притворялся влюбленным, он вовсе не был сконцентрирован на своей подруге: я поймала на себе пару его коротких, но откровенно оценивающих взглядов.

Похоже было, что Павлин – опытный и бессовестный соблазнитель, готовый действовать по принципу «одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвертая мерещится». Я мысленно пообещала себе, что не позволю ловеласу сорвать даже ту ягодку, которая уже смотрит ему в рот.

Закончив ужин, эти двое удалились из ресторана рука об руку. Я проводила их до респектабельного отеля «Гутах», следуя позади на некотором расстоянии. Судя по тому, что легким прощальным поцелуем мужчина и девушка обменялись в холле, жили они не вместе. Так я и думала! Если этот франт и есть тот самый вамп, который традиционно убивает в равноденствие, то роковой для его жертвы должна стать не эта ночь и даже не следующая.

Всего за двадцать евро беспринципный и, на мое счастье, англоязычный мальчишка на ресепшене сделал для меня копию карточки гостя, и я тут же, в холле отеля, присела за компьютер и передала все данные из анкеты Павлина в цюрихское бюро агентства «Пулитц и Партнер». Если Миша Платофф не обманывала меня, утверждая, что ее коллеги готовы заниматься моим делом буквально денно и нощно, то уже завтра я буду знать, кто такой этот Павлин – обычный бабник или тот самый вамп.

Под занудно моросящим дождем я возвращалась в гестенхауз фрау Марты, мажорно шурша полиэтиленом и раздумывая: не позвонить ли Мише Платофф с просьбой прислать мне подкрепление в лице какого-нибудь опытного сотрудника «Пулитц и Партнер»? Только не саму Мишу, конечно. Я бы предпочла крепкого мужчину.

Я во всех случаях предпочитаю крепких мужчин.

Наверное, если бы в этот момент я не думала о Мише Платофф, то не обратила бы особого внимания на неподвижную фигуру вблизи дома фрау Зоер-Мезозоер.

Собственно, фигура как таковая не представляла из себя ничего экстраординарного. Мужская, довольно высокая, крепкая – под описание подошли бы все до единого гвардейцы кремлевской роты. Но этот тип стоял, как караульный на часах, не где-нибудь, а в тихом переулке с хорошим видом на освещенные окна нашего с Галиной номера! И стоял не просто так, а под большим зонтом, который был черным снаружи и ярко-красным изнутри!

– Никак тот самый шпик! – ахнул мой внутренний голос, вспомнив рассказ Мишель о ее «хвосте» с красно-черным зонтиком.

– Ну, держись, гад! – я разъярилась моментально и сразу в крайней степени.

В моей жизни было два замужества, немало романов и многолетняя работа в мужском коллективе. Список фамилий более или менее близко знакомых мне представителей так называемой сильной половины рода человеческого, записанных в столбик на берестяном свитке, оставил бы без коры вековое дерево. Но в длинном перечне было от силы двое-трое тех, кто никогда не пытался так или иначе ограничить мои свободы и права – на самоопределение, на волеизъявление, на труд, на отдых, да хоть на что-нибудь!

Мужья, любовники, друзья, товарищи, партнеры, коллеги и начальники в разные времена навязывали мне манеру одеваться, правила поведения, образ жизни, стиль работы, распорядок дня, меню ужина и завтрак в постель. Клянусь, я вовсе не оголтелая феминистка, но борьба за независимость давно уже стала для меня привычной, как хроническая вялотекущая болезнь, которая периодически обостряется!

Так могла ли я спокойно пройти мимо шпика, выросшего под моим окном, как ядовитый гриб?

– Добрый вечер! Вы кого-нибудь ждете? – притормозив, язвительно спросила я.

Зонт вздрогнул и поднялся выше – тип открыл лицо.

– Интересный парнишка, – влез с непрошенным комментарием мой внутренний голос. – Совсем как у Блока: «Юноша бледный со взором горящим»!

– Добрый вечер. Да, жду, – невозмутимо ответил мне бледнолицый.

Голос у него был необычный, и нельзя сказать, что приятный: неестественно спокойный и ровный.

Хладнокровие не относится к числу тех качеств, которые я очень высоко ценю в мужчинах. Более того, когда я вижу типа, демонстрирующего паранормальное отсутствие эмоций, у меня непременно возникает желание вывести его из равновесия. Обычно мне это удается. Особенно, если тип не глухой.

– И кого же вы ждете? Не меня? – нахально спросила я.

– Нет.

– В таком случае, почему же вы стоите под моим окном?

– Почему вы решили, что я стою под вашим окном?

Голос бледнолицего остался холодным, а я почувствовала, что закипаю.

– А вы не стоите?!

– Стою, конечно, но…

– Это мое окно!

Резким жестом я указала на светящийся прямоугольник, кстати, заметив, что в нем темнеет чей-то силуэт.

Да и в окне соседней комнаты, еще утром пустовавшей, тоже кто-то торчал.

– Анечка, милочка, это ты? У тебя все в порядке? – донесся с третьего этажа обеспокоенный баритон.

– Привет, Марик! – я через силу улыбнулась и помахала ручкой. – Все хорошо.

– Ань, ты с кем там? – выглянув из нашего окна, к беседе присоединилась Галина.

– Ни с кем!

– Милочка, кто это с тобой? – снова баритон.

– Марик, никто!

Я скрипнула зубами.

– Ань, он к тебе пристает? – опять Галина.

– Нет! – рявкнула я. – Это я к нему пристаю!

– Ах, какая молодчинка! – восхитился Марик. – Я вот тоже считаю, что счастье надо брать в свои руки тепленьким!

– Они вроде ничего такого не делают? – удивилась Галя. – Или я плохо вижу? Ань, вы там чего?

– Ни-че-го!

– Галюся, милочка, мы им мешаем! – заволновался Марик.

– Аня, мы мешаем?

– Да!!! То есть нет, – я взяла себя в руки. – То есть мешаете, но не тому, чему мешать не надо.

– Милочка, я ничего не понимаю! – пожаловался Марик.

– Это ваши родственники? – спросил бледнолицый.

После криков моих соседей его невозмутимый голос показался почти приятным.

– По-вашему, я похожа на сумасшедшую? – огрызнулась я.

– Есть немного.

Я возмущенно уставилась на наглеца, но природное чувство юмора наконец пересилило гнев. Это было по-настоящему смешно, и я рассмеялась.

– Нет, они мне не родственники, просто соседи. Я бы не хотела иметь такую родню!

– Обычно это не зависит от нашего желания.

– О, да вы философ!

Я махнула рукой и пошла своей дорогой. Шпик этот тип или не шпик, дискутировать с ним под усиливающимся дождем, по меньшей мере, неразумно!

– Вы не боитесь ходить одна так поздно?

Реплика в спину – верный признак того, что настоящий разговор только начался, а я никогда не отказываюсь поболтать. Я остановилась и обернулась:

– Говорят, здесь крайне низкий уровень преступности!

– Вы верите всему, что вам говорят?

Это уже похоже на выпад!

Мне стало интересно.

– Нет, не всему. Только тому, чему хочется верить!

– Например?

– Например, признаниям в любви, – я сама удивилась, что ответила честно. – Даже если прекрасно знаю, что меня обманывают, все равно – верю!

– Значит, вам нравится красивый обман. А еще вы не любите грубые шутки.

– А это вы откуда знаете?

Я не заметила, как подошла к собеседнику совсем близко, и он, видимо, машинально, очень естественным жестом накрыл меня своим зонтом. И тут же, как по команде, над горами пугающе громыхнуло, и дождь мгновенно превратился в ливень. Края зонта сразу же украсило подобие густой бахромы из стеклянных нитей. Срываясь с ярко-красного купола, они делались розовыми.

– Я видел вас на сегодняшнем представлении, – мужчина понизил голос до шепота.

Это не показалось мне странным. Большой зонт и великий потоп изолировали нас от всего остального мира. Странно было бы кричать, находясь вдвоем на таком крошечном острове!

– Вы странно смотрели на меня.

– Я смотрела на вас? Когда?

Я смотрела на него в этот самый миг и чувствовала себя более чем странно…

– Когда стояли у одной двери, а я – у другой, напротив.

На нем был красный целлофановый плащ. Я только теперь сообразила:

– Так это вы были А… – я хотела сказать «Алым Ангелом», но прикусила язык. – А… я приняла вас за другого.

– Вы отдыхаете в компании?

– Нет, одна. А вы?

Вопрос сорвался с моих губ раньше, чем я сообразила, что фактически поощряю незнакомца к развитию уличного знакомства.

– Как сказать…

О!

Я почувствовала разочарование.

Почему мужчины так любят скрывать свои карты? Неужели не проще сразу, еще в самом начале знакомства, честно предупредить: «У меня есть жена и семеро любимых деток, которых я не оставлю, пока смерть не разлучит нас», чем шокировать уже состоявшуюся подругу запоздалыми признаниями?

– Я тут с мамой.

– Что?

Я удивленно и недоверчиво подняла брови.

Этот мужчина вовсе не походил на маменькиного сыночка!

В его внешности не было ничего от умилительной прелести инфантильного херувима. Скорее наоборот: я назвала бы этот тип демоническим!

Темные глаза на бледном лице горели мрачным огнем, черты лица были резкими, с преобладанием прямых линий. На стыке сведенных углом бровей топорщились вертикальные морщинки, отчетливо наметившиеся складки уходили от крыльев носа к уголкам плотно сжатых губ. Он был еще молод, не старше тридцати, но сразу чувствовалось – этот человек никому не позволит вести его по жизни за ручку.

И у меня этот мужчина вызывал отнюдь не материнские чувства. Его мужская привлекательность была несомненной, и я ощущала, что она растет. Прибывает, как вода в прилив! Как черная вода из моего сна про строительство белой стены.

Непреодолимое влечение – не менее редкое явление природы, чем зеленый солнечный луч, гало или серебряные облака. Обычно люди (возможно, это наиболее справедливо для женщин) выбирают себе партнера из более или менее протяженного ряда кандидатов приблизительно равной привлекательности. И руководствуются они при этом не только и не столько физическим влечением, сколько какими-то практическими соображениями. Если у вас еще недостаточно личного опыта, чтобы сразу согласиться с этим утверждением, спросите свою бабушку, почему она пошла под венец именно с дедушкой, а маме задайте тот же вопрос относительно папы.

Между прочим, мою правоту своеобразно подтверждает даже современная астрофизика!

Со школьных времен все мы знаем, что сгустки любого вещества притягиваются друг к другу по закону, открытому Ньютоном. Но несмотря на это Вселенная расширяется, что было предсказано еще теорией относительности Эйнштейна и доказано позже при наблюдении в телескоп красного смещения в спектрах некоторых звезд. Чтобы объяснить это явление, ученые предположили, что антивещества, которое отталкивает, во Вселенной гораздо больше, чем вещества, которое притягивает! Понимаете? Влечение – редкость!

А к этому мужчине меня тянуло так, словно он был рыбаком, а я рыбой, попавшей в сеть! В ряду кандидатов на роль Алого Ангела я поставила бы этого типа самым первым, вот только его мамочка в систему образов никак не вписывалась.

– Моя мама, – повторил тем временем он и развернулся на шум открываемой двери.

В стене из темного стекла образовался проем, и из него под навес над пологим крыльцом выкатилось инвалидное кресло. Его толкала крепкая женщина в бледно-зеленом брючном костюме, похожем на медицинскую форму. Она аккуратно спустила кресло по пандусу, на ровном асфальте ловко развернула его к выходу из тупика и с вежливым безразличием обронила:

Ауфвидерзеен!

Медсестра вернулась в помещение. Я виновато и сочувственно взглянула на своего собеседника. Вот, значит, что он имел в виду, когда заметил, что мы не выбираем себе родственников! Что и говорить, очень не повезло.

В кресле кособоко сидела женщина неопределенного возраста – ей могло быть и сорок, и шестьдесят. Больные люди обычно не могут похвастаться моложавой внешностью, а эта дама, несомненно, была очень и очень нездорова. Это было ясно не только потому, что она явно не имела возможности самостоятельно передвигаться. У нее был потухший взгляд, и лицо, как резиновая маска: лишенное эмоций, неподвижное, восково-желтого цвета. Если бы женщина не шевелилась, я приняла бы ее за мертвую.

– Ауфвидерзеен, – тоже сказал мужчина, но только не санитарке – она уже ушла, а мне.

– Минуточку!

Я спохватилась и оглядела укутанную пледом фигуру в кресле с новым вниманием.

– Вы, что, собираетесь катить ее прямо так? Да она промокнет насквозь!

– У меня большой зонт, его хватает на двоих.

– Да, если эти двое прямоходящие! – несколько грубо уточнила я, разозлившись на недотепу, не видящего принципиальной разницы между полезными водными процедурами и вредными. – Но ваша мама сидит в кресле и промочит ноги по колено!

– Да, вы правы. Подержите!

Он передал мне зонт, проворно снял с себя полиэтиленовый плащ и укутал клеенкой ноги больной:

– Так уже лучше, да?

– Подержите! – я вернула ему переходящий зонт и тоже разоблачилась.

Второй плащ позволил упаковать больную даму в защитную пленку от подбородка до пят.

– Большое вам спасибо!

Голос заботливого сына наконец-то потеплел.

– Не за что! Счастливого пути!

Я подняла воротник своего обычного плаща, пригнулась и приготовилась к скоростной пробежке под дождем.

– Ох!

Горестный вздох заставил меня отложить старт. Я обернулась, увидела, что мужчина поднимает с земли упавший зонт, и поняла, что есть еще одна проблема:

– У вас не получается катить кресло одной рукой?

Он совершенно детским жестом почесал в затылке.

– Ох, уж эти мужчины! Подвиньтесь! – я потеснила его в тылу коляски. – Придется мне вас проводить. Вы будете толкать кресло, а я – держать над нами зонт.

– Отлично! – он явно обрадовался.

– Вот только… – теперь уже я почесала в затылке. – Как я потом вернусь домой? Боюсь, в такой ливень дождевик меня не спасет. Вы сможете одолжить мне свой зонт?

– Конечно! Только…

Я не выдержала и нервно хихикнула:

– Что еще?

– Нам завтра утром снова ехать на процедуры, а если дождь не прекратится?

Мы растерянно переглянулись.

– Ой, да что тут долго думать? – неожиданно раздался голос с небес. – Милочка, лови зонтик!

Я подняла голову, увидела в проеме окна сразу две фигуры, одинаково перегнувшиеся через подоконник, и с укором и одновременно с облегчением спросила:

– Подглядываете?

– И подслушиваем! – с готовностью подтвердил Марик.

– Только нам очень плохо слышно, вы же шепчетесь! – с сожалением добавила Галина.

– Мы больше не будем! – громко пообещал заботливый сын больной мамы.

Кажется, он тоже повеселел.

Я выскочила под дождь и поймала сброшенный мне сверху зонтик. Положила его в сумку, забрала большой зонт у маминого сына и взяла мужчину под локоть, оставив его руки свободными для работы рикшей:

– Можем двигаться!

– Вы просто наш добрый ангел!

– Я надеюсь, за это доброе дело небеса скостят мне пару грехов.

– А у вас разве есть грехи?

– А как же! Даже смертные.

– Не верю!

Дорога резко пошла под уклон, коляска разогналась, мы – тоже, и разговор побежал в темпе, способном посрамить игру в пинг-понг. При этом беседа держалась исключительно в русле общих тем и была увлекательной, но не конкретной.

Где-то на полпути я спохватилась, что мы даже не познакомились, и выяснила, что моего собеседника зовут Алекс, а его матушку – Рози. Он не назвал мне свою фамилию и даже не расшифровал имя: Александр? Алексис? У меня осталось ощущение, что новый знакомый составил обо мне более полное впечатление, чем я о нем. Почему-то так получалось, что я чаще отвечала на вопросы, чем задавала их.

Рукопожатие, которым мы обменялись на прощанье, было чуть более долгим, чем рекомендуют правила приличия.

– Я бы проводил вас, но мне не с кем оставить маму, – виновато сказал Алекс, взглянув на темные окна коттеджа.

– Я понимаю, – улыбнувшись, ответила я.

Когда-то и мне любимая мама здорово портила едва начавшуюся личную жизнь.

На этом уже можно было бы расстаться, но Алекс счел нужным объяснить:

– Она ведь не всегда была такой. Я любил ее, когда… В то, другое время.

– А теперь?

Я посмотрела на Рози. Она держала перед собой развернутую, как веер, пятерню, и самым внимательным образом ее рассматривала. Я прислушалась к невнятому бормотанию больной.

– Это моя рука? Моя рука? Моя рука?! – с нарастающим изумлением повторяла она.

Алекс вздохнул:

– Теперь я делаю то, что считаю своим долгом.

– Спокойной ночи, – мне больше нечего было сказать.

Кроме того, появилось подозрение, что Рози вполне способна расшуметься и сделать предстоящую ночь неприятно беспокойной для всех, кто окажется поблизости. Мы распрощались, и я пошла назад – в гестенхауз.

13

– Что-то ты долго!

– Мы уже заждались!

Два голоса прозвучали одновременно.

Я поставила в угол зонт, мокрыми пальцами неловко расстегнула дождевик и, дерганными движениями сбрасывая клеенку с плеч на пол, ехидно заметила:

– Мне кажется, вы тут не скучали!

Марик и Галя удобно раскинулись в плетеных креслах, принесенных с балкона. Галка, облаченная в теплый спортивный костюм, закинула ногу на ногу и картинно курила, целясь дымной струей в форточку и промахиваясь. Марик, в полосатом, как арбуз, махровом халате и алом тюрбане из полотенца, похожий на персонажа восточной сказки, изящно грыз шоколадный батончик, явно уже не первый. Журнальный столик был замусорен смятыми фантиками, яблочными огрызками и апельсиновой кожурой. Живописный натюрморт композиционно строился вокруг пузатой бутылки «Бэйлиса».

– Мы ждали твоего возвращения, но не выдержали и начали без тебя, – призналась Галя. – Давай сюда, вот твоя рюмка!

Приготовленная для меня рюмка была до краев наполнена кремовым ликером. Я выпила его залпом, со стуком поставила рюмку на стол и потребовала:

– Еще!

– Ты это с горя или на радости? – заинтересовался Марик. – Ну, как все прошло? Мы ждем подробностей!

Я набила рот конфетами и, не имея возможности выразить свое неудоумение словами, посемафорила нахалу бровями: какие, мол, тебе подробности?

– Анька, он клевый! – заблестела глазами Галина. – Такой мужик – закачаешься! Взгляд, как у гипнотизера: кажется, сейчас взмахнет рукой – и все женщины в обморок упадут!

– Ты преувеличиваешь, – с усилием проглотив конфетную жвачку, сказала я и зевнула. – Слушайте, это очень мило, что вы меня ждали, но давайте закруглять посиделки, а? Очень хочется спать.

– Значит, у вас что-то было, да? – встрепенулся Марик. – Такая усталость – это верный признак!

Он шутливо погрозил мне пальцем.

– Вы с ума сошли? – тут и я использовала собственный указательный палец, чтобы покрутить им у виска. – Я этого самого Алекса впервые видела! У нас с ним никакого романа нет да и быть не может: бедный парень крепко привязан к своей матушке, а она у него глубокий инвалид тела и духа!

– Значит, его зовут Алекс! – мечтательно прижмурилась Галя.

Похоже, из всего, что я сказала, она услышала только имя.

– А фамилия у него какая? А сколько ему лет? И кто у него есть кроме мамы? Жена, дети? Где он живет, чем занимается? – Марик засыпал мня вопросами.

– Я не спрашивала, – призналась я.

– А вот это ты зря! – Марик покачал головой и уронил с нее полотенце, рассыпав по плечам мокрые волосы.

– Ты моешь голову на ночь глядя? – машинально удивилась я.

Я это делаю только по утрам, иначе вымытые волосы, даже тщательно высушенные феном, за ночь самопроизвольно укладываются в невообразимо хаотичную прическу.

– Иногда, – Марик снова обернул голову полотенцем и продолжил нотацию:

– В наше время девушка не должна быть доверчивой простушкой, иначе не видать ей семейного счастья, как своих лопаток! У мужиков ведь на уме только одно, и мы все знаем, что именно!

– Зна-а-аем! – не открывая глаз, мечтательно протянула Галина.

Я посмотрела на часы на стене: двадцать три ноль пять!

– Все, любознательные вы мои, давайте-ка разбегаться по кроваткам! – я хлопнула себя по коленкам и встала, давая понять, что девичник закончен.

На мое счастье, в доме были и другие трезвомыслящие люди, придерживающиеся режима.

– Лихтеншпере! Лихтеншпере! – укоризненно покричала со второго этажа фрау Марта.

– Йа! Йа! – не открывая глаз, отозвалась Галина.

И объяснила:

– Баба Зоя требует погасить свет.

– Ладно, милочки, увидимся завтра!

Поправив махровый тюрбан на голове, Марик величественно выплыл из комнаты.

– Эх, клевый был бы, если б бабой не был! – проводив молодого человека замасленным взглядом, вздохнула Галина. – Вот скажи мне, почему это жизнь так несправедливо устроена? Как роскошный мужик, так либо педик, либо жиголо, либо весь в семейных проблемах, как пес в репьях!

Чувствовалось, что она не прочь поговорить о суровой женской доле, но я уже исчерпала все свои резервы коммуникабельности и предпочла уснуть.

Снилось мне тягостное, и снова не мое: все та же серебристо-белая стена, вырастающая из постепенно поднимающейся маслянисто-черной воды. Я падала с зубчатого каменного гребня вниз, а вода, торопясь принять меня, тянулась вверх, и за мгновение до нашей встречи я проснулась.

Было ясное солнечное утро, довольно позднее. Я проспала и завтрак, и уход Галины, и два телефонных звонка, о которых узнала только благодаря СМС-сообщению предупредительного оператора сотовой связи. Оба раза мне звонил Павел. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать, поэтому я ограничилась тем, что отправила на входящий номер бодрое текстовое сообщение, и выключила мобильник, чтобы избежать продолжения общения.

Пока я принимала душ, без приглашения и стука явился Марик. Дожидаясь моего выхода из ванной, он сбросил халат и в позе морской звезды загорал на нашем балконе. При этом выглядел красавец-не-мужчина так соблазнительно, что я не только вспомнила, но и мысленно поддержала вчерашние сетования соседки: крутым парнем был бы этот Марик, если бы не предпочел стать классной девчонкой!

– Приветик! – не открывая глаз, отреагировал он на скрип открывшейся двери. – Кушать хочешь? Я принес твой завтрак, он на столе.

– Золотой ты человек! – восхитилась я.

– Бронзовый! – кокетливо поправил Марик и повыше запрокинул голову, чтобы подставить солнечным лучам всю длинную крепкую шею и гладко выбритый подбородок.

Завтрак от фрау Марты был так себе, но для начала дня вполне годился. Кроме скромного продовольственного набора я нашла на подносе бледно-зеленую бумажку со своей фамилией и датами моего пребывания в Бад-Вильдбаде.

– Хозяйка очень просила извинить ее, вчера она забыла выписать тебе карточку гостя, – объяснил зажмуренный Марик, неведомым образом угадав, что я озадаченно верчу в руках непонятную бумажку. – Это такой местный дисконт на разные курортные услуги. На обычном трамвае с этой карточкой можно кататься беплатно, на горном – за полцены, а на процедуры в Термальном Дворце дается скидка тридцать процентов. Кстати, Галюся уже убежала в бассейн.

Он открыл один глаз и испытующе посмотрел на меня:

– Полагаю, должен предупредить тебя, что желание принять термальную ванну возникло у нее внезапно, при виде твоего приятеля Алекса. С полчаса назад он привез на процедуры свою маман и на этот раз пошел вместе с ней.

Я положила на тарелку надкушенный бутерброд, нахмурилась и прислушалась к своим ощущениям. Они подозрительно смахивали на ревность!

– Если хочешь, мы тоже пойдем плавать, – Марик смотрел на меня уже в оба.

– Секунду, дай подумать, – я торопливо дожевала бутерброд, залпом выпила едва теплый кофе и встала из-за стола. – Да, хочу! Что брать с собой?

Вот это я зря у него спросила! По версии Марика, для посещения Термального Дворца непременно следовало набить разнообразным банно-косметическим добром пару седельных сумок. Гель для душа, крем-пилинг для тела, маска для лица, скраб для стоп, массажное масло, защитный гель для волос, шампунь, бальзам, антицеллюлитный массажер, компрессная пленка для проблемных зон, редкий гребешок для мокрых волос и густая щетка для сухих, скребок для пяток и пилочка для ногтей – все эти вещи, по мнению Марика, уважающей себя посетительнице терм были жизненно необходимы.

Я твердо дала понять, что мое самоуважение имеет разумные пределы, и снарядилась по минимуму. Марик же повесил по туго набитой сумке на каждое плечо и в элегантном пляжном костюме из натурального неотбеленного льна выглядел как очень запасливый паломник по святым местам.

Лично мне нужны только купальник, полотенце и тапочки, и все это я за пять минут приобрела в магазинчике у входа в термальный комплекс.

– Как ты можешь покупать купальник без примерки, это же просто безответственно! – возмущался Марик, пока мы с ним шли к кабинкам для переодевания.

Не знаю, сколько времени и сил потратил на приобретение купального костюма он сам, но таких эффектных плавок я в жизни не видела!

Когда загорелый мускулистый Марик в шикарных парчовых стрингах длинным шагом от бедра проследовал в купальню, инструкторша по аквааэробике замерла на бортике бассейна с широко открытым ртом, едва не утопив послушно копирующих все ее движения подопечных.

В бассейне, больше похожем на прудик с черепашками, крупными поплавками болтались почти исключительно дедушки и бабушки. Молодежь единолично представляла моя соседка – рыжая бестия Галина Шмидт.

Эй, привет, привет!

Мячиком прыгая в воде, соседка помахала мне ручкой.

– Что ты здесь делаешь?

– Не поверишь – тружусь! Я получила предложение немного поработать по профилю!

– Неужели ты принимаешь роды в воде?!

– Нет, выполняю функции сиделки-компаньонки! – засмеялась рыжая. – Но говорят же – «старый, что малый», так что это не сильно отличается от работы с новорожденными!

Я подошла поближе к бассейну и увидела рядом с Галиной еще одну знакомую.

На волнах, поднятых размеренными движениями пенсионеров, безразлично качалась мама Алекса – Рози, упакованная в оранжевый спасательный жилет. На меня она никакого внимания не обратила, а вот эффектного Марика заметила и взволнованно залопотала:

– Косы, мои косы, мои черные косы!

Из-под резиновой шапочки на ее голове выбивались не черные косы, а редкие пряди седых волос, мокрые, слипшиеся, похожие на мышиные хвостики. Зато Марик, действительно, горделиво потряхивал толстой, в руку, смоляной косой, заботливо умащенной защитным гелем и перетянутой прелестной резиночкой с вишенкой.

– Милочка, нам не сюда! – окликнул он меня. – Иди за мной, я покажу тебе, ради чего тут стоит поселиться навеки!

Звучит заманчиво.

Я охотно воспользовалась поводом отойти от черепашьего садка.

Мимо вереницы кабинок самых разных парных и саун мы прошлепали в небольшую комнату-шлюз. Горячая синяя вода прескалась у порога, от которого вниз уходили кафельные ступеньки. Вода пахла фиалками и курилась паром. В противоположном конце полузатопленной комнаты имелся сквозной проем, закрытый занавесом из полупрозрачных пластиковых лент. Они были желтовато-серые, широкие, плотные и слегка шевелились, точно щупальца гигантской медузы. Я подумала, что прикасаться к ним будет не очень приятно, и предпочла не раздвигать занавеску, а нырнуть под нее.

Шлюз вел в большой квадратный бассейн, окруженный елочками, у подножия которых пестрели фиалки и примулы. В воде отражались плывущие по небу облака и тени людей, равномерно распределившихся вдоль бортиков. Я сначала не поняла, чем они заняты, но затем услышала короткий гудок, и Марик, за которым я плыла, подался в сторону и распластался спиной по кафелю. Дама, прислонявшаяся к бортику в том же самом месте до него, передвинулась на метр дальше и снова прилипла к стенке.

– Тут по всему периметру встроены массажные форсунки, и они все разные! – подставляя согнутую спину под шумно бурлящую струю, покричал мне Марик. – Через три минуты по сигналу происходит движение от одной точки до другой, и за полчаса каждый купальщик может получить полноценный массаж! Сейчас снова загудит, я передвинусь дальше, а ты подгребай и становись на мое место!

Я послушалась, включилась в процесс и хорошенько промяла сначала спину и плечи, а потом живот, бедра, ягодицы, икры и даже ступни разными по толщине и напору водяными струями. Это было приятно, но от похода на второй круг я воздержалась. Мне хотелось просто поплавать.

Бассейн не был спортивным и не годился для того, чтобы продемонстрировать хорошую спортивную технику, зато горячая синяя вода и открытое небо создавали эффект купания в море. Это очень приятно расслабляло.

Я легла на спину, закрыла глаза и представила, будто парю, раскинув руки, в бескрайнем небе. Мое тело зависло в невесомости, а лицо то заливал солнечный свет, то затеняли высокие облака…

Иллюзия была такой полной, что я совершенно забыла, где нахожусь, и едва не захлебнулась, услышав вдруг совершенно невозможное в одиночном полете:

– Привет!

Алекс.

Я вынырнула, прокашляла ответное приветствие, тряхнула головой, отбрасывая мокрые волосы с лица, и, рассердившись на себя за испуг и смущение, позволила себе дерзость рассмотреть мужчину так же внимательно, как это делал он сам в отношении меня.

Время застыло, как смола на коре дерева, а я была мошкой в застывшей капле.

Для меня в этот момент ничего, кроме Алекса и горячей синевы вокруг нас, просто не существовало, но со стороны мы должны были смотреться очень странно. Два человека, мужчина и женщина, почти обнаженные и совершенно мокрые, неподвижно, как танцоры перед началом выступления или бойцы перед схваткой, стоят в воде, в клубах пара, в полном молчании сосредоточенно разглядывая друг друга.

Он был красив! В блеске солнечного света и водяных брызг его тело напоминало полированный мрамор. Темные глаза и волосы, от влаги сделавшиеся почти черными и более длинными, контрастировали с белой кожей.

Я неотрывно, как завороженная, отследила причудливый путь радужной капли, скатившейся с мокрой пряди на ключицу, задержавшейся во впадине под горлом, а затем побежавшей по прямой через грудь. Звук ее падения в воду прозвучал для меня громче, чем очередной гудок сигнальной сирены.

Алекс поднял руку – с нее тоже самоцветами сыпались капли – и осторожно убрал мокрую прядь, упавшую мне на бровь. Его пальцы скользили по моему лбу медленно и невесомо, я ощущала их, как движение теплого солнечного луча. Его вторая рука в воде коснулась моего бедра, и я непроизвольно качнулась вперед, заставив воду в синем омуте между нами заволноваться.

Хрустальную тишину и застывшее время вдребезги разбил резкий окрик. – Милочка, пора вылезать, больше получаса в этой воде находиться вредно!

Я вздрогнула и обернулась.

Стиснув мускулистой коричневой рукой желейную занавеску, из шлюза на нас с Алексом сердито смотрел Марик. Злобная гримаса на его мужественной индейской физиономии очень соответствовала выражению «вступить на тропу войны» и занятно контрастировало с девчачьей пластмассовой вишенкой на конце змеящейся по воде косы.

– Опять эти твои друзья! – вздохнул Алекс.

– Соседи, – поправила я, мысленно отметив, что мы уже перешли на «ты».

– Ну же, милочка!

– Иду, иду!

Я тоже вздохнула и буквально смылась от искушения: нырнула в воду и поплыла к шлюзу.

Неожиданно текущая реальность и преследующий меня сон сомкнулись!

Я плыла в темной воде вдоль белой стены. Потревоженная массажными гейзерами вода колебалась и двигалась, размывая четкие очертания кафельных плиток, превращая их в грубо отесанные квадратные камни. Стена тянулась в бесконечность, темнота обнимала мое тело все туже…

Бронзовая рука выдернула меня из воды, оставив вмятины от пальцев на плече.

– Никогда больше так не делай! – бешено прорычал Марик, бесцеремонно встряхнув меня.

Вот уж не думала, что душечки-педики умеют так орать!

– Ты что, испугался? – я беззаботно улыбнулась, надеясь успокоить его. – Марик, я выросла на море и плаваю, как рыба! Пронырнуть под водой десять метров – это для меня не рекорд!

– Р-рекордсменка!

Гламурный индеец резко повернулся и зашагал по мелководью шлюза к ступенькам на сушу, поднимая волны и оставляя за собой пенный след. Я пожала плечами и двинулась за ним. По кабинкам для переодевания мы разошлись в полном молчании, причем Марик так хлопнул своей дверью, что она завибрировала.

В холле уже полностью одетая Галина слушала своего любимого радиогуру Буракова и старательно сушила феном мокрые волосы Рози. Электроприбор громко гудел, но бравый радиоведущий успешно его перекрикивал, торопясь донести до слушателей ценную информацию о том, что именно девятнадцатого марта начинают оживать после зимней спячки мухи и бабочки – лимонницы и капустницы.

Рози, хоть и не насекомое, тоже выглядела сегодня поживее, чем вчера – по крайней мере, она не кривилась в своем кресле, как падающая башня, на один бок, и не молчала, точно мертвая. Пока Галина в приступе трудового энтузиазма сооружала на ее голове подобие праздничной укладки из реденьких седых волос, Рози тискала в ладошках какую-то мелкую вещицу и настойчиво сама себя уговаривала:

– Смотри на нее, Рози! Смотри на нее, Рози! Смотри прямо на нее! Только на нее!

Мне тоже захотелось посмотреть, и я склонилась над старушкой, которая вскоре заметила мой интерес и с готовностью поменяла собеседника:

– Смотри на нее! Смотри прямо на нее! – это было велено мне, и я, конечно, послушалась, посмотрела.

Местоимением женского рода Рози называла свой кулон на длинной цепочке. На него и в самом деле интересно было посмотреть.

В первый момент мне показалось, что это отполированный до блеска клык какого-то хищного животного, и я успела удивиться, что хворая бабуля носит брутальное украшение, больше подходящее молодому сильному мужчине. Но потом Рози сунула трясущуюся ладошку со своим кулоном мне под нос, и я разглядела безделушку как следует. Я ее даже потрогала, хотя на это мое действие Рози отреагировала, как жадный ребенок – тут же зажала вещицу в кулаке.

Это был никакой не зуб – камень. Длиной пять-шесть сантиметров, овальной формы, с заостренными концами, в одном из которых была просверлена дырочка для цепочки. Мне этот кулон напомнил уменьшенную модель веретена, правда, сделанную почему-то не из дерева. За исключением отверстия в одном конце, каменное веретенце было безупречно гладким. Пальцы с него соскальзывали, а вот взгляд, наоборот, прилипал!

Камень красиво переливался из молочного цвета в синий с золотом и был похож на миниатюрный сосуд из опалового стекла, с жидким огнем внутри.

– Из чего эта штука, я не поняла? – прокричала Галина.

Она тоже загляделась на кулон Рози, позабыв выключить шумящий фен.

– Это лунный камень, – ответила я, любуясь украшением.

– Дорогой, небось? – почтительно спросила рыжая.

– Считается драгоценным, но не дорогой. На Украине, например, в прошлом веке было найдено такое богатое месторождение одной из разновидностей лунного камня, что этот материал обесценился, перешел в разряд облицовочных и применялся для отделки станций метро и многих монументальных зданий.

– Очень красивый! – сказала Галина. – Я бы не отказалась от таких бусиков!

– Думаю, Рози его вовсе не для украшения носит, а для здоровья, – предположила я.

Еще задолго до нашей эры в Древней Греции возникла литотерапия – наука о лечении с использованием драгоценных камней и минералов, ныне также известная как кристаллотерапия, стоунотерапия, гемматерапия и астроминералогия. Монументальный труд «О камнях» написал в четвертом веке до нашей эры ученик Платона Теофраст. Рассказы об исцеляющих свойствах драгоценных камней содержат также сохранившиеся аюрведические и тантрические рукописи, а еще древние легенды самых разных народов.

Официальная медицина относится к литотерапии с недоверием, однако многие вполне уважаемые специалисты уклончиво признают, что «что-то в этом есть». Не зря, наверное, кристаллы успешно применяют для передачи и усиления энергии в технике: рубины используют для работы лазера, кварц – в ультразвуковых установках, в часах, в ячейках памяти компьютеров, для контроля радиочастот, как конденсаторы и волноводы. Установлено, что природные минералы излучают сильные электромагнитные импульсы, которые оказывают воздействие на человеческий организм.

– А, нетрадиционная медицина! – Галина, дипломированный медик, пренебрежительно скривилась, но вновь засмотрелась на кулон Рози и не удержалась от вопроса: – И от чего лечит этот лунный камень?

– Не знаю. Придем домой, посмотрим в Интернете.

– Милочки, вы скоро? – явился Марик.

Он был розов, томен и благоухал, как персидская роза.

– Я готова, – я вздернула на плечо сумку и вопросительно посмотрела на Галину.

Она покачала головой:

– Меня не ждите, я на работе!

– И что у тебя за работа, милочка? – Марик упер руки в бока и подозрительно прищурился.

Рыжая победно улыбнулась:

– Сейчас отвезу Рози домой, а потом буду посильно помогать Алексу ухаживать за больной мамочкой!

– Знаем мы, как ты будешь ему помогать! – фыркнул Марик. – Посильно и непосильно!

Я нахмурилась. Похоже, соседушка обошла меня на крутом повороте, нашла надежный способ крепко приклеиться к приглянувшемуся ей красавцу-мужчине!

– Значит, не судьба тебе! – «успокоил» меня внутренний голос. – Вот и хорошо, не будешь отвлекаться на шашни, займешься делом! Тебе и без Алекса есть о ком подумать!

– Номера Четвертый и Пятый! – я вспомнила, что у меня в разработке еще двое подозреваемых.

– Нет, пятый номер – это уже слишком! С пятым номером будет не бюст, а вымя! – по-своему понял сказанное Марик. – А ты, что, тоже подумываешь об операции по увеличению груди?

Эту волнующую тему мы с ним обсудили по пути домой, между прочим, единодушно заклеймив как уродство четвертый номер бюста нашей низкорослой соседки. Полагаю, в Марике говорила банальная зависть, а во мне – не менее банальная ревность. Несмотря на диспропорцию между объемами и ростом, Галина была девицей яркой и привлекательной.

Поддакивая Марику, я мысленно рисовала пикантные иллюстрации к тем видам помощи, которые Галка могла и хотела оказать Алексу, и пришла в гестенхауз в прескверном настроении.

Марик удалился к себе – наверное, лег поспать перед обедом. Я тоже прилегла, но не одна, а с верным другом – ноутбуком. Сначала проверила почту, но сообщение от «Пулитц и Партнер» по поводу Павлина еще не поступило, и в ожидании его прихода я под актуальным девизом «Время собирать камни!» пошла гулять по Интернету.

Интересовал меня исключительно лунный камень. Довольно быстро я выяснила, что его также называют адуляром, селенитом, иногда еще «рыбьим глазом», а в Индии – джандаракандом. Кое-как запомнить это трудное слово мне удалось только по ассоциации с «тараканом», к которому, надо признать, красивый камешек не имел никакого отношения. Джанжараканд в переводе – «лунное сияние».

Еще я узнала, что необыкновенное световое мерцание селенита – это удивительный феномен, причиной которого является своеобразное внутреннее строение камня: падающие на поверхность световые лучи преломляются и рассеиваются.

Слабое место лунного камня – его относительно малая твердость, поэтому обрабатывают его очень осторожно. По всей видимости, провертеть ровную дырочку в кулоне Рози стоило большого труда!

Что касается чудодейственных свойств, приписываемых лунному камню, то их оказалось немало, и кое-что бедняжке Рози точно могло пригодиться. Литотерапевты от Теофраста до наших современников советовали носить на теле изделия из лунного камня или просто кусочек минерала для облегчения припадков эпилепсии, предотвращения неконтролируемых вспышек гнева, излечения от страхов и бессонницы. Также целители утверждали, что этот минерал благоприятно влияет на функции пищеварения и гипофиза, улучшает работу мочеполовой системы и циркуляцию лимфы, облегчает роды. Собственно, Рози не могло пригодиться только последнее.

Кроме сугубо лечебных свойств лунный камень, как говорят, обладает способностью преодолевать любовные препятствия, развивает воображение, интуицию и приносит удачу игрокам. Но эти удивительные качества кулона для Рози также могли быть не более чем невостребованным бонусом.

Немного отдохнув и удовлетворив свое любопытство по части чудодейственных драгоценных камней, я еще раз заглянула в электронный почтовый ящик, письма от «Пулитц и Партнер» вновь не обнаружила и не без сожаления покинула кроватку.

Пора было уделить внимание четвертому подозреваемому, ускользнувшему от меня вчера под прикрытием фирменного зонта в отель «Штайгенберг».

14

Сегодня шварцвальдская весна изо всех сил старалась реабилитироваться за вчерашний день. Цветочки и листочки, до блеска отмытые прошедшим дождем, радовали глаз яркими красками, а птички пели так, словно к горлу каждой из них приспособили усилитель громкости. Розовая, из ноздреватого камня башня перед нашим окном до такой степени походила на гигантское пирожное безе, что я, выйдя из дома, без раздумий взяла курс на кондитерскую.

Чашечка горячего шоколада и кусок творожного пирога укрепили меня в уверенности, что мир устроен не так уж плохо. Чтобы привести свое мироощущение в полное соответствие с сияющим днем, сразу после кондитерской я заглянула в магазин курортных товаров и купила себе несколько новых тряпочек. И тут же переоделась в удобное трикотажное платьице спортивного стиля: оно выигрышно демонстрировало фигуру и в то же время не стесняло движений. Я не исключала, что за Четвертым номером мне придется побегать.

Этот Четвертый вчера обратил на себя мое внимание тем, что окровенно не следил за представлением, предпочитая глазеть не на клоунов, а на девушек. К сцене он был обращен то затылком, то ухом, и это позволило мне увидеть и запомнить его особую примету – большое родимое пятно на левой щеке.

В «Штайгенберге» мужчину с пятном тоже запомнили и по моему немногословному описанию сразу узнали.

– Конечно, конечно, это же господин Вальтер Вульф из тридцать первого «люкса»! – китайским болванчиком закивал дежурный администратор.

Мне даже не пришлось простимулировать его память денежными знаками.

– Но только вы, девушка, опоздали! Герр Вульф уже выехал из отеля, – по собственной инициативе добавил информации словоохотливый дежурный.

– Уехал? Куда?

– На заседание совета Академии, разумеется, куда же еще? Вы разве не читаете «Театральный вестник»?

Пришлось признаться – да, не читаю!

– Впервые вижу актрису, которая не читает «Театральный вестник»! – болтун подкатил глаза. – Как же вы надеялись произвести впечатление на Вульфа?

– Может быть, своей неземной красотой? – не сдержавшись, язвительно подсказала я.

Дежурный поперхнулся, закашлялся и покраснел. Тогда мне стало совестно мучить человека, и я сказала чистую правду:

– Я не актриса, а писательница. Мне нужно было встретиться с господином Вульфом по делу, не имеющему отношения к театру.

– Как это? – китайский болванчик замотал головой в горизонтальной плоскости. – Все знают, у Вальтера Вульфа все дела связаны с театром! Он даже на отдыхе думает только о работе: представьте, здесь, у нас, он искал исполнительницу главной роли в своей новой постановке.

– И как, нашел? – это был важный вопрос.

– Увы, нет! – дежурный так горестно скривился, словно неудача герра Вульфа могла быть приравнена к национальной трагедии. – Полагаю, он продолжит поиск в Мюнхене.

– Значит, господин Вульф уехал в Мюнхен? – это был второй важный вопрос.

– Я лично доставил ему в номер авиабилет! – дежурный горделиво выпятил грудь.

– Прекрасно! – сказала я – и снова не покривила душой.

Судя по всему, этот Вальтер Вульф изрядно популярен в массах, а вампы по вполне понятным причинам избегают публичности и широкой известности (хотя я, например, еще только привыкаю к жизненной необходимости отказа от великой литературной славы). Кроме того, если дежурный не врет, Вульф уже уехал по своим делам из шварцвальдской тиши в шумный Мюнхен, значит, дела у него не вампирские. Городок Бад-Вильдбад, я это определенно чувствовала, просто райское местечко для Алого Ангела!

Я покинула «Штайгенберг» в прекрасном настроении. Четверо из пяти подозреваемых отпали в полуфинале, остался только один – Павлин из «Гутаха». Я дождусь информации об этом человеке от Мишель и ее коллег по агентству и, если полученные сведения укрепят мои подозрения, буду думать о том, как его нейтрализовать.

– А если не укрепят, тогда что? – резонно поинтересовался внутренний голос.

Я почувствовала, что настроение быстро меняет знак с плюса на минус.

Действительно, что делать, если агенты «Пулитц и Партнер», наоборот, реабилитируют Павлина? Сломя голову бегать по поселку в поисках нового подозреваемого?

– Тогда уж лучше начни это делать прямо сейчас, – ворчливо посоветовал внутренний голос.

Я шла вдоль ручья, бегущего по каменному желобу на трехметровой глубине. Под искусственно сооруженным перекатом в относительно глубокой заводи темнели неподвижные силуэты крупных, почти с локоть, форелей. Рыбины висели в воде, словно задумавшись. Я тоже замедлила шаги.

У меня не было уверенности в том, что я достаточно частым гребнем прочесала всю толпу гостей шварцвальдского фестиваля. Да, на вчерашнем представлении был, кажется, весь городок. Кажется…

Я остановилась. Фанерный стенд-раскладушка с пришпиленной к нему цветной афишей стоял поперек дорожки: его можно было обойти, но нельзя было не заметить. Короткий текст, на мое счастье, написан на трех языках, так что я поняла: достопочтенную публику зазывают на представление комедии масок, которое состоится сегодня в Летнем театре Курортного парка. Гвоздь театральной программы дня. Я поняла, что мироздание подбросило мне еще один шанс, и приободрилась.

Представление должно было состояться во второй половине дня, но еще засветло. Я поняла, что вполне успеваю не спеша пообедать, и двинулась по главной улице городка с конкретной целью найти симпатичный уличный ресторанчик.

Погода была прекрасная, и мне хотелось вкушать хлеб свой под открытым небом, а не в полумраке пропахшего ароматами кухни помещения с низким потолком, темной деревянной мебелью и огромным количеством старого хлама, сплошь закрывающего стены и потолочные балки. Типичный интерьер недорогого немецкого (как, впрочем, и чешского) ресторанчика именно таков: помесь среднерусского деревенского чердака, курной избы и любовно обустроенной лавки старьевщика.

Подходящее местечко я увидела в просвет между зданиями на другом берегу речки. Деревянные столики на затейливо скрюченных чугунных ногах жались к самому парапету набережной. Центральную часть каждого столика занимал миниатюрный, с альбом для рисования, травяной газон. Зеленая щетина молодой травы изящно контрастировала с белыми салфетками.

Я представила, как буду сидеть у этого лилипутского футбольного поля, неторопливо вкушая насущный шницель с жареным картофелем и квашеной капустой, запивая вкусную обильную пищу легким вином и без всякого гастрономического интереса разглядывая форелей в ручье. Воображаемая картина мне понравилась. То и дело с симпатией поглядывая на приятный ресторанчик в редкие просветы между домами, я в ускоренном темпе дошла до моста, соединяющего две половины Бад-Вильдбада, и там увидела Алекса.

Он стоял на середине моста – на пересечении местных маршрутов в центре городка. В узловой точке Вселенной. На перекрестке судьбы. Стоял неподвижно, не оглядываясь по сторонам, не делая попыток замаскировать свое терпеливое ожидание надуманными занятиями вроде «покурить», «подышать свежим воздухом», «полюбоваться видом». Лицо его было спокойно и при виде меня не изменилось. Я заставила себя притвориться, что тоже не взволнована и даже не удивлена.

Не сбившись с шага, я подошла к нему поближе и буднично сказала:

– Привет.

– Привет.

– Что ты здесь делаешь?

Вполне уместный вопрос: кроме как курить, дышать и любоваться видом, делать посреди пустого моста абсолютно нечего! В одиночку, я имею в виду. Влюбленной паре в столь романтическом месте можно было придумать обширную развлекательную программу.

– Жду тебя.

Я кивнула, как будто это само собой разумелось:

– Ты выбрал правильное место. Кажется, ни один пешеход в городке не минует этот мост.

– Я тоже так подумал.

– И… давно ты меня ждешь? – словом «давно» я в последний момент заменила другое, более интересное – «зачем».

– Здесь – минут сорок. Это давно?

– Относительно, – кивнула я и задумчиво покосилась на уточек, которые челноками сновали по воде, собирая брошенные им кем-то кусочки хлеба.

Значит, он ждал меня еще где-то. Или когда-то?

Я посмотрела на Алекса и уверенно, как с листа, прочитала его мысли: «Но не относительно вечности!»

– И что теперь? – я пристально взглянула в черные глаза.

– Теперь все будет хорошо, – не раздумывая, ответил Алекс.

– Уже хорошо, – призналась я, и он наконец улыбнулся.

Мы понимали друг друга. Точнее сказать, мы друг друга чувствовали, а это гораздо больше, чем рассудочное понимание. Не просто близость, а взаимопроникновение. Совпадение, а не сходство!

– Девять из десяти, что это он – тот вамп! – возбужденно прикинул мой внутренний голос. – Один шанс, так и быть, оставим пока Павлину.

– Да, – я легко согласилась со всем сказанным.

– Я нанял помощницу, и у меня появилось свободное время, – сказал Алекс.

Я усмехнулась. Нехорошо злорадствовать (но как приятно!), однако я испытала удовольствие при мысли, что моя хитроумная соседка сама себя перемудрила. Галина думала приблизиться и приклеиться к объекту своего женского интереса, а вышло совсем наоборот: Алекс поручил ей заботы о Рози и был таков! Таким образом, в нашем с Галиной негласном соревновании победила я, не приложив для этого никаких усилий. Иногда и бездействие бывает результативной тактикой. Впрочем, злоупотреблять им нельзя.

Подумав так, я проявила активность:

– Если ты никуда не спешишь, может, составишь мне компанию за обедом?

– С удовольствием! На той стороне есть чудесный ресторанчик, со столиками прямо над ручьем…

Я улыбнулась:

– Именно туда я и направляюсь!

Да, мы совпадали. Не в смысле гастрономических вкусов и художественных пристрастий – самому Алексу могли гораздо больше нравиться прокуренные темные кабачки, чем стильные летние кафе с порционным силосом на столиках. Но он безошибочно угадал МОЕ желание, и это был хороший знак. Интуитивное знание того, что наверняка должно понравиться партнеру, – качество столь же ценное, сколь и редкое.

Поэты разных времен и народов отнюдь не случайно описывают отношения между мужчиной и женщиной в терминах военного дела. Осада и оборона, штурм и падение крепости, полная капитуляция и бегство из плена – с первой встречи и до последнего «прости» Он и Она ведут войну. И когда она заканчивается, то завершается вся история и умирает любовь, потому что идиллическая бесконфликтность – это синоним слова «кладбище».

А то, что происходит между мужчиной и женщиной в постели – самый главный из всех поединков, самый честный и одновременно самый жестокий. Буквально рукопашный бой! Мы вступаем в него без всякой защиты, вооруженные только опытом, у кого он есть, и интуицией. Причем опыт – это всего лишь общая подготовка, базовые навыки, и они мало чего стоят без вдохновения и озарения, в которых и заключается разница между добросовестным ремеслом и высоким искусством.

– Поэтичненько! – язвительно молвил мой внутренний голос.

На сей раз говорил инстинкт самосохранения. «Беги от него, беги, пока еще не поздно!» – звучало в моей голове. Я это слышала, но не слушала.

Способность преодолеть инстинкт самосохранения – еще одно отличие человека от животных, поведением которых с помощью знания инстинктов очень легко управлять.

К примеру, несколько лет назад в Англии в лесополосах, которые в этой стране достаточно широки, развели оленей. Поскольку животным ничто не угрожало, они во множестве расплодились и вскоре стали мигрировать, нанося при этом серьезный ущерб сельскохозяйственным угодьям. Отстреливать оленей-нарушителей было нельзя – запрещено законом, поэтому для того, чтобы животные не уходили с отведенной им территории, по ее границам разложили экскременты тигров, львов, гепардов и пантер. Специально целыми кучами везли это добро из зоопарков! Уж не знаю, каким образом были простимулированы на массовое производство ограничительных экскрементов британские усатые-полосатые, об этом история умалчивает.

Олени, обитавшие в лесополосах, никогда раньше не сталкивались с большими опасными кошками, но у них имелся инстинкт самосохранения, срабатывающий на запах хищника. Почуяв его, цинично (а с учетом использованного средства, я бы даже сказала – грязно) обманутые олени утратили всякое желание осваивать новые территории.

А я очень люблю новизну и не хочу, чтобы кто-то или что-то – хотя бы даже один из основных инстинктов – останавливало меня в стремлении к ней!

Особенно если речь идет о новом романе.

Новая любовная история – что может быть увлекательнее и полезнее для тела и духа? Это восхитительное помешательство чудесным образом упорядочивает сумасшедший мир, позволяя внезапно и разом найти верные ответы на все философские вопросы, включая самый главный – в чем смысл жизни? Диогену, который днем с огнем безрезультатно искал Человека с большой буквы, следовало влюбиться – и тогда искомое было бы найдено. И лежал бы он в своей бочке уже не один, и не гневил бы древнегреческих богов горькими сетованиями на неправильное устройство мира.

С момента нашей с Алексом неслучайной встречи на мосту меня не покидало ощущение, что все петли сюжета распрямились, и он натянулся, как струна. Все шло правильно, все складывалось.

В ресторане в обеденный час был наплыв посетителей, но один свободный столик все же нашелся – как раз тот, на который я нацелилась заранее. Как мне того и хотелось, сидя за столиком, я могла видеть сквозь решетку ограждения золотистую воду ручья, а в ней – широкую спину упитанной крапчатой форели. Щницель, о котором я мечтала, был идеально сочным, картофель восхитительно хрустящим, а вино – выше всяких похвал. Хотя как раз напиток мог быть каким угодно, я радостно захмелела бы даже от ключевой воды. Меня пьянили весеннее солнце, чистейший воздух и близость мужчины, интересного мне и интересующегося мною.

Я поставила на стол пустой бокал и пониже сползла на сиденье, чтобы пристроить затылок на спинку стула. В этой позе я могла с удобством смотреть в небо.

Оно было синим, лаково-блестящим и глубоким, как фарфоровая чашка в кобальтовой глазури. Взгляд соскальзывал с гладкой слепящей сини, скатывался между близких гор в долину, падал в живую воду ручья и плыл, плыл, ласково касаясь форельих спин и утопая в сонной заводи…

Бывают моменты, когда жизнь кажется сказочно прекрасной. Тревоги и заботы не исчезают вовсе, но они отступают на дальний краешек сознания, и их полностью заслоняет сиюминутная радость. В такие мгновения, наверное, даже убежденные атеисты испытывают потребность возблагодарить небеса. Потому что не верится, что это не заслуженная награда, а случайный дар. Хочется думать, что мы совершенно справедливо удостоены благосклонности высших сил! Это поднимает нас в собственных глазах и позволяет надеяться, что счастливые мгновения станут повторяться, если мы будем правильно себя вести.

– О чем ты думаешь? – спросил Алекс.

Пока я смотрела на небо, он с улыбкой разглядывал меня.

– О правильном поведении, – честно ответила я.

Он встревожился:

– Мы что-то делаем не так?

– Все так, – я села ровно, заглянула в свой бокал – он опять был полон – и одобрительно кивнула. – Именно об этом я и думаю.

– Объясни, – он снова улыбнулся.

– Может получиться путано, я еще ни с кем об этом не говорила, – предупредила я. – Я думаю, что люди в корне неверно трактуют понятие «правильное поведение». Обычно под этим понимают следование неким заповедям…

– Традиционно – в количестве десяти, – подсказал Алекс.

– В христианстве – да, – кивнула я. – Ну, ладно, давай мы ими и ограничимся…

– Всегда приятно ограничить количество суровых правил! – поддакнул Алекс.

Он забавлялся, а я говорила серьезно.

– Библейские заповеди – это фактически законы, а они, как показывает практика юриспруденции, время от времени должны дополняться поправками, уточняться и пересматриваться. Потому что, например, грех чревоугодия в обществе, не испытывающем дефицита продуктов питания, совсем не так страшен, как в голодные времена. И плодотворные внебрачные связи в период демографического кризиса уже не столько минус, сколько плюс…

– А как насчет «Не убий»? – Алекс тоже сделался серьезен.

– К числу законов военного времени заведомо не относится, – напомнила я. – И еще Заратустра интересные поправочки дал: ты знаешь, что в его заповедях «Не убивай собаку» стоит тремя или четырьмя строками выше, чем «Не убивай хорошего человека»? А запрета на убийство человека плохого нету вовсе!

– Что же, если верить Заратустре, даже хороший человек хуже любой собаки? – Алекс удивился.

– Наверное, собак в то время было меньше, – объяснила я. – И они имели огромную ценность для пастухов, потому что стерегли отары и обеспечивали, так сказать, продовольственную безопасность племени. Именно поэтому я считаю, что правильное поведение, которого ждут от нас высшие силы, заключается вовсе не в том, чтобы следовать общепринятым правилам.

– Если из этого следует, что правильное поведение заключается в нарушении общепринятых правил поведения, то лично я готов принять твою философию всей душой! – заверил меня Алекс и поднял свой бокал. – Предлагаю выпить за нас – за нарушителей!

– Ладно, выпьем, но ты меня не дослушал, – я тоже отсалютовала ему бокалом, хлебнула вина и продолжила, потому что не могла остановиться, не закончив мысль: – Объясняю, что, в моем понимании, значит «жить правильно».

– Объясняй, – Алекс подпер щеку ладонью и приготовился внимательно слушать.

И я объяснила.

Шекспир сказал: «Весь мир – театр, и люди в нем актеры». Я согласна! Жизнь каждого из нас – часть общего сюжета. Не мы его придумали, не мы роздали роли, не мы определяем соответствие хода действия сценарному плану. Не мы сорвем аплодисменты, если спектакль пройдет с блеском, и не в нашей власти его отменить. Зато мы вполне можем его испортить!

Я представляю себе некий Высший Разум (читай – Творца) в образе писателя, который вдохновенно создает сложнейший сюжет, плетет его из множества ниточек, блестящих, как шелк, и таких же непрочных. Ниточку тянет ничтожное существо, знать не знающее о великом замысле в целом и о своей частной роли в истории – шелкопряд в образе человеческом. А точность общего узора зависит от каждого отдельного узелка.

Поскольку сценарий собран на живую ниточку, в узловые моменты у человека есть выбор – поступить так или иначе. Чтобы он не сбился с нужного пути, ему дают какие-то знаки. Если человек достаточно чуток к подсказкам невидимого суфлера, он ведет свою партию, как надо. Не разрушает сюжет. ЖИВЕТ ПРАВИЛЬНО! Тогда и Автор доволен, и актеру хорошо.

– Очень интересная версия, – похвалил Алекс. – Не слишком лестная для Хомо Сапиенс, но вполне стройная. И что мне в ней особенно нравится…

Он замолчал, скосил глаза и изобразил, что напряженно прислушивается.

– Что я сейчас определенно чувствую: моя ниточка здорово запуталась, но теперь я вижу, куда ее тянуть!

– Скоморох, – поморщилась я.

– Мир – балаган, и люди – скоморохи! – мой собеседник остроумно перефразировал Шекспира.

– Кстати! – я вспомнила, какие у меня были планы. – Мы идем смотреть комедию масок?

– Комедию дель-арте? – Алекс продемонстрировал эрудицию. – Конечно, идем! Это же будет живая иллюстрация к твоей оригинальной теории: ведь в классической итальянской комедии масок сюжет спектакля только намечен, и актеры вдохновенно несут отсебятину более или менее в русле сценария!

– Тогда нам пора, – я посмотрела на часы и встала. – Представление в Летнем театре назначено на шестнадцать часов.

Мы покинули ресторан, но остались на набережной, неторопливо пошли вдоль парапета в сторону Курортного парка.

Я ощущала душевный подъем, все мои чувства обострились, и самые будничные картинки казались удивительно яркими и значительными.

Вот навстречу нам прошла семейная пара: мужчина держал на поводке одну таксу, а женщина – вторую. Все четверо выглядели счастливо и смотрелись на редкость гармоничной компанией.

У дверей одного из отелей светилось красным электронное табло с информацией об уровне загрязнения воздуха наиболее распространенными вредными примесями. Это был тот редкий случай, когда однообразие радовало: во всех строках краснел ноль, отделенный запятой от целой вереницы нолей. Воздух был идеально чист, и я с особым удовольствием вдохнула его полной грудью.

В витрине магазина дизайнерских интерьерных штучек красовалась роскошная лампа: круглая, стеклянная, вроде большого аквариума, но не прозрачная, а расписанная самыми яркими красками в африканском стиле. Зеленые черепашки на красном фоне, оранжевые птички – на синем, черные змейки – на желтом пестрели, рябили и мельтешили – я только один раз взглянула и сразу же впала в транс! Из груди, наполненной свежайшим шварцвальдским воздухом, вырвалось слово-стон:

– Хочу!

– Варварское великолепие! – засмеялся Алекс.

Он сразу понял, на что именно я загляделась.

– В высшей степени жизнеутверждающе!

– Я непременно куплю эту штуку, – твердо сказала я, не сводя глаз с сияющего чуда.

– Учти, она будет упакована в коробку размером с небольшой шкаф, – предупредил Алекс.

– Пусть, – я уперлась. – Полечу со шкафом! А то разбаловалась – без багажа да без багажа…

Я была готова сделать покупку сей же час, хотя это неминуемо низвело бы романтическую прогулку до банальной операции по транспортировке груза. Но моему спутнику повезло, а мне – нет: магазин был закрыт.

Крепко запомнив время работы торгового заведения с прицелом на будущее, я неохотно стронулась с места и, уже отворачиваясь от витрины, успела заметить отражение в стекле почти такого же яркого чуда, как африканская лампа. Улицу переходил гламурный индеец Марик в костюме цвета хаки и кумачовой рубашке.

Трепещущие языки алого шелкового воротника окрасили его смуглые щеки ярким румянцем. Подведенные четкими стрелами глаза под аккуратно выровненными бровями сверкали, роскошные черные волосы развевались за плечами, левая рука была сжата в кулак, а правая пряталась за спиной, и я бы не удивилась, обнаружив в ней боевой томогавк, щедро украшенный стразами Сваровски.

– Ой! – невольно пискнула я и крепче ухватилась за руку своего спутника.

– Опять этот парень! – Алекс нахмурился, быстро огляделся и потащил меня в сторону:

– Давай-ка удерем от него!

Вряд ли мы смогли бы уйти от индейца, ступившего на тропу войны, на своих двоих, но Алекс придумал отличную штуку: мы забежали в ближайшую лавку через центральный вход, выскочили через боковой – и сразу же запрыгнули в трамвай, который как раз подошел к остановке. Сдвижные двери с насмешливым «пуфф!» закрылись прямо перед носом Марика.

– Привет, привет! Пока, пока! – я высказалась в духе фрау Марты и помахала опоздавшему ручкой.

– По-моему, этот парень тебя преследует! – хмурясь, недовольно сказал Алекс.

Я хихикнула.

– Видишь ли, он не совсем парень, и, значит, преследует не меня! – я секунду подумала и с новым интересом посмотрела на своего спутника. – Да уж не тебя ли?

– Меня?!

Я еще немного подумала и уверенно кивнула:

– Ну, конечно! Марик на тебя запал! Вспомни, как он приревновал, когда увидел нас с тобой вчера в бассейне!

– Я помню нас с тобой вчера в бассейне, – Алекс кивнул, и голос его утратил жесткость, а в глазах появился мягкий блеск.

Я замерла, ожидая продолжения, но мы явно неудачно выбрали место и время.

– Молодые люди, это конечная остановка. Позвольте выйти! – проскрипела похожая на мультипликационную старушку Шапокляк маленькая бабулька с большим ридикюлем.

Мы с Алексом подались в разные стороны и пропустили на выход и старушку Шапокляк, и еще дюжину пожилых граждан и гражданок. Все они взяли курс на Летний театр. Выйдя из вагона последними, мы с Алексом двинулись туда же.

Признаюсь честно: представления я не запомнила, хотя от души хохотала над остротами и пантомимами. Актеры демонстрировали незаурядное мастерство, извлекая комический эффект буквально из ничего. Когда Дзанни уплетал мнимые вишни и стрелял их воображаемыми косточками в публику, зрители пригибались! Сюжет, как положено в комедии-дель-арте, строился на любовной интриге, в которой юные влюбленные преодолевали противодействие старых и скупых отцов с помощью ловких слуг.

– Бессмертный сюжет, – справедливо заметил Алекс.

Он следил за происходящим на сцене более внимательно, чем я. Я пропустила мимо добрую половину монологов: у меня в ушах шумело так, словно я сидела не на лавочке в театре, а на камнях у бурного моря. Закрывая глаза, я слышала размеренный гул набегающих волн и инстинктивно хваталась за Алекса, чтобы меня не смыло в воду.

– Можно подумать, что ты смотришь не комедию, а фильм ужасов! – пошутил он и где-то в середине второго акта крепко обнял меня.

С этого момента театральные маски и вовсе перестали для меня существовать.

После спектакля мы долго гуляли по парку, больше похожему на заповедный лес, в котором для пущего удобства фей, эльфов и гоблинов какие-то работящие гномы проложили удобные пешеходные дорожки.

На замшелых валунах у руин старой мельницы Алекс читал мне стихи. На удивительно ровной зеленой лужайке, прорезанной извилистой линией ручейка, он подхватил меня на руки. А под неохватной, упоительно благоухающей старой сосной мы впервые поцеловались.

Это было не просто приятно, а очень приятно и чертовски многообещающе! Я мгновенно потеряла голову и очнулась, лишь когда услышала тихий смех.

– М-м-м? – вопросительно и немного обиженно промычала я, неохотно открывая глаза.

Еще никто не смеялся надо мной в такой момент!

– Ты опасная женщина!

Это мне и раньше случалось слышать, но на сей раз комплимент сильно обесценил придушенный хохот, который я не только слышала, но и ощущала, потому что Алекс часто вздрагивал.

– Еще пара минут – и я ушел бы из парка в лохмотьях, как оборванец Дзанни!

– В смысле?

Я потрясла головой, проветривая и освежая мозги, и осознала, что сжимаю в кулаке какую-то мелкую вещицу. Посмотрела, увидела на ладони пластмассовый кружочек с дырочками, виновато охнула и пристыженно посмотрела на Алекса. Его сорочка, напрочь лишенная пуговок, распахнулась до пояса.

– Ой, прости!

– Ой, прощаю! – он нежно поцеловал меня в висок.

– У меня в сумке найдется пара булавок, можно застегнуть ими твою рубашку, – продолжая смущаться, предложила я.

– Не надо, я просто застегну пиджак.

Я отодвинулась, чтобы не мешать новоиспеченному оборванцу приводить себя в порядок, и только тут заметила у него на груди медальон.

Нет, не медальон – просто кулон, тот самый, что был у Рози: молочно-голубое веретенце с дырочкой в верхнем заостренном конце.

– Вы с мамой носите талисман по очереди? – я машинально задала вопрос и тут же пожалела об этом.

Может, Алекс таким оригинальным образом борется с наследственной предрасположенностью к серьезному заболеванию – чем там хворает Рози, я не знаю? И вообще, считается, что талисман – вещь крайне личная. Даже более интимная, чем зубная щетка! Во всяком случае, по поводу зубной щетки я никогда не слышала предостережений, будто с ней нельзя расставаться.

– Нет, это мой, – как я и ожидала, Алекс ответил неохотно.

И тут же спрятал кулон под рубашку.

Видя, что он не расположен к этой теме, я, конечно, не стала расспрашивать о предполагаемой магии семейного талисмана и свела свой интерес к банальной демонстрации эрудиции:

– Кажется, это лунный камень.

– Или ляпис экзелис.

Последние слова Алекс произнес так тихо, что я их толком не разобрала. Но было ясно, что разговор о таинственных камнях лучше свернуть, и я так и поступила:

– Очень красивый… Может, мы уже пойдем? Смотри, совсем стемнело! Глядишь, еще заблудимся!

– И нас будут искать с фонарями и собаками! – Алекс повеселел, но его оживление показалось мне наигранным.

Кроме того, очень скоро выяснилось, что он угадал: за нами действительно уже выдвинулась целая поисковая команда, только что без собаки!

Тревожно поскрипывая, по лесной дорожке катилось инвалидное кресло, его толкала Галина, рядом шагал Марик. Индеец вычерчивал по травянистому склону хитрые зигзаги лучом фонарика, рыжая вертела головой и аукала, и только Рози в коляске, спасибо ей, сидела тихо, как мышка.

– Всем добрый вечер! – холодно сказала я, осторожно спускаясь по крутому склону.

Трава от вечерней росы стала скользкой, ухватиться было не за что, а желания скатиться с горки к ногам незваных зрителей на пятой точке у меня не имелось. Мне не хотелось вывалиться из едва сложившегося амплуа героини-любовницы в откровенно комическую роль.

– Вы заблудились?

– Мы – нет, а вы? – с вызовом спросил Марик.

– Будь джентльменом, пожалуйста, подай мне руку, – я была подчеркнуто вежлива.

Марик безропотно протянул мне руку, я ухватилась за нее и тут же потеряла равновесие, из-за чего съехала по склону на подошвах, как на коньках, и влипла в «джентльмена», как сырой снежок в бетонную стену.

От алой шелковой рубашки заманчиво тянуло хорошим парфюмом, причем он органично сочетался с собственным весьма приятным запахом мужчины. Я почувствовала легкое головокружение, отступила и покачнулась, но Марик держал меня крепко.

– Ты в порядке, милочка? – обеспокоенно спросил он.

– У меня все прекрасно! – я аккуратно высвободилась из захвата и встала рядом с подоспевшим Алексом.

Его голос отчетливо сбивался на рычание:

– Пр-р-ривет!

– Добренький вечерочек! – Марик тоже ответил таким тоном, словно речь шла о вечерочке Судного дня.

Алекс парня откровенно игнорировал, он сердито смотрел на рыжую:

– Гала, разве мы с вами не согласовали режим сегодняшнего дня? Я не помню в расписании Рози ночной прогулки. Что вы здесь делаете в такое время? Уже девятый час!

– Вот именно! – Галина не стушевалась. – Девятый час, а мы с вами договорились, что я работаю до семи! По-вашему, я должна была уйти, бросив бедняжку одну?

– Девятый час? – я недоверчиво посмотрела на часы и удивилась, какой скоротечной оказалась наша вечерняя прогулка.

Вроде ничего такого не делали, а двух часов как не бывало!

– Ох, Гала, я совсем забыл, что ваш рабочий день заканчивается в семь, – Алекс сменил тон. – Пожалуйста, извините меня, разумеется, я заплачу вам сверхурочные. Давайте обсудим этот вопрос без свидетелей. Прошу вас, идите за мной.

Он сам развернул коляску и покатил ее к выходу из парка, не попрощавшись со мной ни словом, ни даже взглядом! В легком ошеломлении я несколько секунд стояла столбом, но вышла из оцепенения, увидев выражение торжества на лице Галины – она нарочно оглянулась, чтобы подразнить меня победной улыбкой.

– Дай фонарик!

Разом забыв о хороших манерах, я вырвала у Марика его осветительный прибор и направила луч вдогонку уходящим.

В подпрыгивающем и размытом круге желтого света удаляющиеся фигуры виднелись нечетко, но я все-таки разглядела главное. На светлом плаще соседки темнело подобие широкого пояса: Алекс приобнял Галину за талию!

– Какой коварный мужчина! – вздохнул зоркий Чингачгук.

Я почувствовала, что глаза защипало, и сама на себя рассердилась: что это за болезненная чувствительность?!

– Тургеневская барышня, можно подумать! – уколол меня внутренний голос.

Я крепко зажмурилась, загоняя ненужные слезы обратно, глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться.

Ох, и трудно бывает управлять собой в восемнадцать лет! У юного тела все реакции молодые, бурные, так что даже зрелый разум гасит эмоциональные вспышки не вдруг и с отчетливым усилием.

– Расстроилась? – особого сочувствия в голосе Марика я не услышала. – А как ты думала? Такой мужчина! Надо понимать, что без конкуренции не обойдется!

– Да пошли вы оба! – я не выдержала и сорвалась с места. – Конкуренты, вашу мать!

– Эй, эй, погоди! Не беги за ними, имей совесть! – Марик догнал меня в два счета и крепко, как строгая мама капризного малыша, взял за руку. – У тебя была попытка? Была. Теперь дай Галке попытаться, иначе будет не спортивно.

– Тоже мне, арбитр! – я фыркнула и покосилась на Марика с подозрением. – Небось и сам не прочь попытать счастья?

– А что? Имею право, не хуже других! – с достоинством сказал гламурный индеец и одернул на себе шелковую рубашечку. – Ну, идем уже? Прохладно становится, не дай бог, простудимся!

– Ага, заболеем и сойдем с дистанции, без борьбы отдав Галке ценный приз! – язвительно поддакнула я.

– Соображаешь, – похвалил меня Марик.

Цепляясь за его каменный локоть и ускоренно перебирая ногами, чтобы не отстать от спутника, я не столько шагала, сколько летела над безупречно ровной дорожкой эльфов и гномов, точно легкая феечка, буксируемая великаном, и невольно думала: при других обстоятельствах я бы, пожалуй, сделала попытку направить этого роскошного парня с тупиковой стези однополой любви на путь истинный!

– Да, чертовски привлекательный парнишка, хоть и гей! – поддакнул внутренний голос. – Но и он играет против тебя.

– Ты как насчет ужина? – перебив мои мысли, спросил Марик. – Может, заскочим в ресторанчик?

– Это что – водяное перемирие? – снова съязвил мой внутренний голос.

– Я – за, – со вздохом сказала я вслух. – Не лишаться же всех радостей жизни разом!

– Вот и умничка, вот и правильно! – одобрил Марик. – Мы, девочки, должны быть сильными и всегда готовыми продолжить борьбу за счастье в личной жизни! Ты рыбу любишь?

– Меньше, чем мужчин.

Марик остановился, запрокинул голову и громко захохотал. Я посмотрела, как он веселится, и тоже улыбнулась. Мужская радость для настоящей женщины всегда заразительна! Даже если мужчина не совсем настоящий.

А где их взять-то, настоящих?

– Я знаю отличное местечко, где готовят форель на гриле, – отсмеявшись, сообщил Марик.

Он без промедления взял курс на хваленое местечко и по дороге продолжал заманчиво цитировать меню:

– Ты только представь: форелька свеженькая, только что из ручья, с картошечкой, салатиком и белым вином, а на сладкое мы возьмем глинтвейн и штрудель, такой, знаешь, с нежным творогом, тертым яблочком, изюмом и апельсиновой цедрой, в подливке из растопленного пломбира с орехами…

– Марик, ты чудо! – сглотнув слюну, совершенно искренне сказала я и решительно выбросила из головы все деструктивные мысли и настроения тургеневской барышни.

Ну, скажите, какой настоящий мужик способен сложить такую божественную песнь о штруделе?!

И форель, и десерт оказались именно такими, как вдохновенно рассказывал Марик, а глинтвейн – еще лучше. Редкий случай, когда реальность не уступила фантазии.

Еда была такой вкусной, что ужин закончился быстро, но уходить не хотелось. Мы сидели не в помещении, а рядом с ресторанчиком, на покрытой плотным слоем бурой хвои площадке – за щелястым дощатым столом, на примитивных деревянных скамьях. Рядом – обрыв, отмеченный рогатыми вешками, под ним журчала вода. В качестве уличного освещения присутствовали догорающие свечи на столе, да еще полоса желтого света из открытой двери кабачка. За соседним столом не спеша, со смехом и долгими разговорами, тянула пиво разновозрастная компания немцев. С ними были дети и две собаки, с виду обычные дворняги, но они пользовались правом на отдых наряду с хозяйскими детьми – так же забирались с ногами на лавки, тащили куски из-под рук, толкались под столом и бегали за мячиком. Обстановка была самая уютная, семейная, расслабляющая.

А мы с Мариком кружка за кружкой пили глинтвейн – напиток, который я особенно люблю за демократичность и восхитительное пренебрежение к формальностям.

Известно же, что напиток определяет стиль общения и отражает, а иногда и формирует взаимоотношения между людьми. С коллегой по работе уместно выпить по чашечке кофе, с давним приятелем пропустить по рюмке коньяка, с любимым человеком распить бутылочку хорошего вина – и так далее. И совершенно очевидно, что совместное распитие поздним вечером обезжиренного кефира будет иметь совсем иное продолжение, чем абсент с шампанским на брудершафт (уж я-то знаю!).

У большинства напитков характер отчетливый, что делает результат их употребления вполне предсказуемым, но внешне невинный глинтвейн – на самом деле великий бунтарь.

Он равно годится и для поднятия настроения на уличном гулянье в толпе, и чтобы согреться после романтической прогулки вдвоем по сугробам, и для создания доверительной атмосферы за семейным ужином, и даже на замену утреннего кофе в постель! И эта многофункциональность позволяет глинтвейну легко ломать любые, даже четко простроенные сценарии.

Поначалу мы с Мариком, хохоча, как две нетрезвые школьницы, по-приятельски болтали, делились впечатлениями от курорта и фестиваля комедии, обсуждали новинки кино и моды. Но постепенно бурное веселье улеглось, сменившись тихой задушевностью, а взаимная симпатия стала только глубже. Обмениваясь уже не столько репликами, сколько взглядами и улыбками, мы оба наслаждались чудесным вечером. Я почти забыла, где я и с кем. Мне было спокойно и хорошо.

Толстые свечные огарки на импровизированных подсвечниках из оловянных кружек почти догорели. Немецкое семейство с чадами и домочадцами шумно сворачивало бивак. Дородная хозяйка ресторанчика принесла нам счет, и мой приятель-гей повел себя как настоящий мужчина, не позволив мне внести свою лепту. Это было уже так похоже на романтическое свиданье, что я не удержалась и сказала вслух:

– Марик, ты чертовски интересный… собеседник!

Чертовски интересным мужчиной я его в последний момент называть передумала, побоявшись обидеть, но у гламурного индейца оказался чуткий слух.

– Спасибо за комплимент! – Он тонко улыбнулся и перегнулся через стол, чтобы прошептать мне с заговорщицким подмигиванием:

– Мне особенно польстила твоя пауза после слова «интересный»!

– Значит, ты еще не потерян для женского общества! – ляпнула я.

Это была бестактность, но Марик не обиделся, даже засмеялся – вероятно, понял, что за меня высказалась третья кружка бунтаря-глинтвейна.

В наш мезозойский гестенхауз мы возвращались рука об руку, из-за чего я чувствовала некоторый дискомфорт. Мне было бы гораздо приятнее, если бы мы шли в обнимку.

– Видно, пора переходить на кефир, – проворчал по этому поводу мой внутренний голос.

Кефира в доме не было, Галины тоже. Я заставила не думать себя о том, какие именно увлекательные занятия могли задержать ее в коттедже Алекса, и легла спать, чувствуя себя одинокой, как потерянная туфелька Золушки.

15

Два часа – это не так мало. Мой организм запоздало демонстрировал патриотизм, желая жить исключительно по родному ему московскому времени!

Я проснулась на рассвете и долго лежала, прислушиваясь к звукам в доме и за его пределами, в ожидании пробуждения соседки и соседа. Я собиралась всерьез поговорить с ними о нашем спортивно-сексуальном соревновании и установить хоть какие-то правила борьбы за внимание Алекса. Иначе эти азартные особы – Галина и Марик – своей несвоевременной и неукротимой инициативой в решающий момент испортят мне всю охоту на вампа!

А я уже почти не сомневалась, что моя цель – именно он, Алекс, и ждала лишь информации от «Пулитц и Партнер», чтобы полностью сосредоточиться на нем одном.

Лежать просто так было скучно. Я подумала открыть нетбук, но с досадой вспомнила, что забыла пополнить телефонный счет, а бесплатно, за «данке шен», скаредный немецкий провайдер не отгрузит мне ни байта информации.

Бад-Вильдбад только-только просыпался. В популярном последнее время соревновательном режиме распевались птички. Проскрипела с горки вниз какая-то не смазанная тележка, прошлепали расслабленные старческие шаги, бодро протопали детские ноги. По окном зашуршала метла.

Кто-то ласковым басом обронил: «Гутен морген!» – и знакомый мне голос подхватил: «Морген, морген!» В отдалении несколько раз подряд бамкнул колокол, а может, то были башенные часы.

Я лежала и думала об Алексе. Когда прекрасным весенним утром просыпаешься в постели в одиночестве, мысли почему-то сами собой устремляются к симпатичным представителям противоположного пола – как пчелки на нектар, право слово!

Я вспоминала, как мы целовались… И про пуговицы тоже вспомнила, и заодно уже про талисман… На нем и остановилась.

Слова, которые Алекс пробормотал, когда я упомянула лунный камень, застряли у меня в голове и царапали подсознание, пока оно не прорвалось. «Ляпис какой-то», – сказал он. С ляписом все было ясно – по-латыни это «камень». Но какой? «Экзе…» – я не расслышала конец слова, и это меня раздражало.

Глядя в потолок, я механически просеивала мелкое крошево жалких остатков университетского курса латыни. Экземпляр? Экзерсис? Экзекуция?

– Экзеги монументум! – услужливо подсказал внутренний голос.

Хм! – я одобрительно хмыкнула и почесала голову, стимулируя нехитрым массажем умственную деятельность.

«Экзеги монументум» – это первая строка бессмертного стихотворения Горация: «Я воздвиг памятник…». Монумент, о котором написал древнеримский поэт, и камень, о котором говорил Алекс, ассоциировались у меня вполне четко. Так, может, мой приятель сказал «Ляпис экзе…» – как там дальше? – в смысле: «камень воздвигнутый»? Воздвигнутый, поднятый, поставленный…

Хм! – заинтересованно повторила я и села в постели.

Ляпис воздвигнутый – это звучало многозначительно!

Вертикально установленные камни символическими вехами пометили весь исторический путь человечества.

Вертикальный камень – менгир – это древнейший знак весны и мужественности! Колонны и обелиски, от которых, в свою очередь, произошли шпили готических соборов, в давние времена служили символами Солнца, так как напоминали собой его лучи, и одновременно имели фаллическую семантику – знаменовали собой творческую мужскую энергию природы. Все это очень хорошо сочеталось с актуальной темой весеннего обновления.

Вертикально установленные камни также издревле воспринимались как омфалы – легендарные точки Вселенной, где человек может обрести рай или получить просветление…

И в связи с легендами я вдруг вспомнила: Lapis Exelis!

Ляпис Экзелис, вот что сказал вчера Алекс!

Крылатая латынь буквально выпорхнула из какой-то тупиковой извилины моего мозга.

Ляпис Экзелис – это камень, волшебная сила которого возвращает жизнь Фениксу, соотносится с Граалем и может предоставлять вечную молодость тому, кто ему служит.

– Гос-с-споди! Ну, конечно!

Я схватилась за голову – в ужасе и одновременно в полном восторге от своей догадки.

Птица Феникс – это универсальный символ бессмертия!

Легенда гласит, что феникс дотла сгорает в палящих солнечных лучах и возрождается из пепла.

В Египте феникс был знаком солнечного начала жизни, воскресения и бессмертия.

У римлян он ассоциировался с божественным происхождением вечной Империи.

В Китае Феникс вместе с Драконом по сей день символизирует идеальное сочетание мужского и женского начала, гармонию Инь и Янь.

А первые христиане изображали феникса на погребальных плитах, и это означало победу над смертью.

– Не забудь еще про средневековых алхимиков! – подсказал мне голос, больше похожий не на мой собственный – на шепот Даниэля.

А уж он-то про алхимиков знал все, что можно!

Я напряглась и вспомнила, что рассказывал мой друг: в алхимии феникс соответствует завершающей стадии Великого Делания – получению философского камня – и может считаться его символом. А сама эта финальная стадия носит название «красного делания».

Красного!

И само слово «феникс» происходит, предположительно, от греческого «пурпурный, багряный»! Да и внешний вид у мифологической птицы соответствующий – орел с ярко-красным оперением!

– Вот тебе и Алый Ангел! – пробормотала я и, обессиленная приступом бурной умственной деятельности, упала в подушки.

– И чего тебе не спится? – недовольно проворчала Галина, переворачиваясь с боку на бок. – Крутишься, скачешь, сама с собой разговариваешь, как ненормальная…

– Точно, – с готовностью согласилась я. – Нормальные – они спят, как убитые, после вчерашнего!

– Ох-х-х-х…

Галка свесила на пол ноги, села и качнулась вперед, рывком поднимая себя с постели. Ответ по существу вопроса она выдала мне уже на пути в ванную:

– Вчера у нас с ним ничего не было, не волнуйся!

Рыжая громко хлопнула дверью, явно выражая свое недовольство означенным фактом.

– Отлично! – я тихо порадовалась и громко, чтобы докричаться через закрытую дверь, поинтересовалась:

– А на сегодня какие планы?

– Захватнические! – сердито проорала Галина и повернула кран так, что мне осталось слышать только шум водопада.

Выйдя из ванной, она погромче включила свое любимое «Метеорадио» и притворилась, что страшно увлечена рассказом ведущего. Он проинформировал нас о том, что сегодня двадцатое марта – день весеннего равноденствия. Уж лучше бы не напоминал!

– Сегодня последний в этом году день, когда властвуют Рыбы! – вещал любимый Галкин Бураков.

Я представила себе гигантскую форель с короной на голове и трезубцем в лапах. Вот бы такое полновластное чудище всплыло в местной речушке! А жаждущий зрелищ народ решил бы, что это очередное представление…

Затем всезнайка Бураков настоятельно посоветовал радиослушателем приветствовать нынче, как положено, Василия Капельника, который знаменуется повсеместным таяньем сосулек и обильной капелью с крыш и деревьев. В связи с тем, что стадию весеннего таяния снегов и сосулек Бад-Вильдбад давно уже прошел, я решила, что мы тут Василия Капельника можем не праздновать. А что подумала Галина Молчальница, я не узнала.

Она не разговаривала со мной и за завтраком, демонстративно отворачивалась в сторону или утыкала взгляд в тарелку всякий раз, когда я делала попытку наладить светскую беседу.

Марик, наоборот, стрекотал, как кузнечик, в подробностях пересказывая свой эротический сон с участием самого Бреда Питта. Поначалу я еще слушала бред про Бреда, но вскоре стала воспринимать его как ровный фоновый шум. Звон посуды и бряцанье приборов – и те более информативны!

Посреди скучной трапезы вдруг появилась фрау Марта, поманила меня рукой:

– Телефон, телефон!

– Что вы говорите? Меня к телефону? – я удивилась, но послушно пошла за хозяйкой.

В ее комнате было сумеречно из-за плотно задернутых штор и пахло лимонником и мятой. Массивные предметы мебели из темного дерева сплошь покрывали белые кружевные салфетки, одну стену полностью занимали фотографии в разнокалиберных рамках, на другой в таких же рамках красовались картины, вышитые крестиком.

– Бом-м-м! – приветствовали меня большие, в человеческий рост, напольные часы.

– Восемь утра, – машинально отметила я.

Закрывающее медный циферблат выпуклое желтоватое стекло смутно отразило мое лицо, изрядно добавив ему объема. Щеки и лоб увеличились, волосы уползли назад – в этой версии я была похожа на плешивого хомяка.

– Кошмар! – машинально ужаснулась я, поднося к уху телефонную трубку.

– Что? Что случилось?! – мгновенно отреагировал на сказанное крайне встревоженный мужской голос.

– Павел! – я обрадовалась. – Это ты? Как ты меня нашел?

– Ты меня недооцениваешь, я тоже кое-что могу, не одна ты у нас находчивая, – отговорился рассерженный мужчина. – Так что случилось? Ты не звонишь сама и не отвечаешь на мои звонки!

– Прости, я не уследила, и у меня закончились телефонные деньги!

– Понятно, – судя по тону, Павел мне не поверил. – Скажи честно: ты его нашла?

– Как тебе сказать…

Когда меня просят говорить честно, я не могу врать. Во-первых, это ниже моего достоинства. Во-вторых, всегда приятно продемонстрировать окружающим такое похвальное и очень редко востребованное качество моей натуры, как правдивость.

– Если честно, то процентов на девяносто я уверена, что – да, нашла!

– Ох…

Павел замолчал, но я и так знала, о чем он сейчас думает: наверняка прикидывает, каким образом сможет в максимально короткий срок добраться из своей испанской глуши в мою шварцвальдскую!

Этого я и боялась.

– Не беспокойся, со мной все будет хорошо, – заверила я, намертво задавив похвальную честность.

– Разумеется, с тобой все будет хорошо! – мужской голос в трубке окреп. – Потому что я не допущу, чтобы ты снова рисковала жизнью! Нет уж, хватит с тебя! Теперь моя очередь наводить порядок.

– И как же ты это сделаешь? – я не сдержалась, скептически хмыкнула. – У этого парня нормальная ориентация, он любит женщин!

– Знаешь, пуле все равно, кого он любит!

– Ох…

А вот этого с самого начала боялась я.

Убить Алого Ангела не сложнее, чем обычного человека – это не мифический вампир, которого не берут ни клинок, ни пуля. Один меткий выстрел – и дело сделано, но что будет дальше с самим стрелком? Арест, суд, приговор и долгий-предолгий срок за убийство человека. Ведь кому и как докажешь, что это был не совсем человек?

– Пожалуйста, ничего не предпринимай, жди меня, я скоро буду! – Павел решительным голосом выдал мне короткую инструкцию и положил трубку.

В задумчивости я вернулась в столовую, села на свое место и произвела большое впечатление на окружающих, старательно намазав сладкое печенье горчицей.

– Ты спятила? – сердито поинтересовалась рыжая, когда я потянула печенье в рот.

– Что?

– Милочка, может, ты беременна? – участливо спросил Марик. – Я знаю, в интересном положении вкусы дико меняются, так что печенье с горчицей – это еще не худший вариант. Одна моя знакомая девушка полюбила макать в клубничный джем соленые огурцы!

Я машинально посмотрела на непорочную баночку с клубничным джемом, положила испорченное печенье и так же машинально ответила:

– Нет, я не в положении.

– Не от кого было, да? – продолжала стервенеть Галина.

Я поморщилась:

– Может, хватит уже пикироваться? Давайте поговорим как цивилизованные люди.

– А давайте! – Марик с кофейной чашечкой в наманикюренных пальцах откинулся на спинку стула и призывно пошевелил безупречно очерченными бровями. – И каков же главный вопрос дня?

– Я бы скорее назвала его вопросом ночи, – с усмешкой поправила я. – Вопрос простой: кому достанется Алекс?

Галина насупилась.

– Может, бросим жребий? – предложил Марик. – Или разыграем его, как ценный приз, в карты?

– Вот еще! – возмутилась Галина. – Это же не скотина бессловесная – живой человек, мужчина!

– Тогда почему бы не позволить ему самому сделать выбор? – я в упор посмотрела на соседку, и она отвернулась.

– Почему, почему… Потому!

– Так вот она – знаменитая женская логика! – искренне восхитился Марик.

– Значит, так, девочки!

Я гулко пристукнула ладонями по столу, и все присутствующие за ним девочки, включая фрау, чьи девичьи годы пришлись на поздний мезозой, замолчали и выжидательно уставились на меня.

– Я вношу конструктивное предложение, которое вы вольны принять или отклонить…

– Ну, ну! – подбодрил меня Марик.

Я посмотрела на часы:

– Сейчас восемь десять. Начиная с девяти ноль-ноль последующие двенадцать часов мы делим на три смены и по очереди, которую установим жеребьевкой, без всяких помех со стороны конкурентов охмуряем Алекса кто во что горазд. Таким образом, к ночи он определится с выбором, который будет считаться окончательным и не подлежащим обсуждению. Согласны?

– Очень интересный план, – сказал Марик. – В такой необычной сексуальной игре я еще никогда не участвовал!

– Глупость полная, – буркнула Галина. – Что, если полное и окончательное охмурение Алекса произойдет еще в первую смену? Тогда у остальных не останется вообще никаких шансов.

– Действительно! – Марик вопросительно похлопал в мою сторону накрашенными ресницами. – Ведь вовсе не обязательно заниматься сексом исключительно ночью! Что, если соответствующее желание возникнет у милого Алекса еще до вечера?

– Значит, кому-то здорово повезет.

Я оперлась на ладони и встала из-за стола.

– Если вы считаете, что первая и вторая смены более перспективны, то я готова встать в очередь самой последней. Ну, как, решено? Предложение принимается?

– Чур, я первая! – быстро сказала Галина.

– Тогда я за тобой, мне еще педикюр поправить надо и эпиляцию закончить, – Марик озабоченно взглянул на свои ноги, от колена и выше прикрытые банным халатом.

– Договорились, моя смена с семнадцати ноль-ноль, – я кивнула сотрапезникам. – Всем данке, гутен таг и ауфвидерзеен!

– Битте, битте! – затрясла сиреневыми кудряшками милейшая фрау Марта.

Я вернулась к себе и, чтобы не мешать собираться соседке, которая металась по комнате, приводя себя в состояние полной боеготовности, устроилась в плетеном кресле на веранде. Я-то никуда не спешила.

Чтобы там ни думали Марик и Галина, вечерняя смена, которую я ловко выгадала для себя, была верным шансом. Я знала: желание плотских утех может возникнуть у вампа в любое время суток, но он будет терпеливо ждать ночи. Зато уж тогда – держись крепче, кто окажется рядом! Ночь весеннего равноденствия обязательно будет ночью любви.

Идеальной любви – до самой смерти!

Не могу сказать, что меня это сильно беспокоило. Да, я испытывала волнение при мысли о предстоящем испытании, но его результат представлялся мне предсказуемым. Я должна победить! У меня есть преимущество: Алекс не знает, кто я. Вернее даже, кто МЫ: ведь на моей стороне Даниэль!

Я ощущала его присутствие в своей памяти, в подсознании, в крови – не знаю, как правильно. Даниэль, чью жизнь я впитала, остался во мне так же, как в нем самом, вероятно, оставались все его жертвы. Хотя я не усвоила принадлежавшие им опыт, знания и воспоминания, но приняла их в себя и время от времени натыкалась на выразительные фрагменты чужой жизни – вроде того черно-белого сна о Великой Стене.

Ученые часто употребляют образное выражение «видовая память» и выделяют в человеческом обществе два типа последней: генетическая – передаваемая по наследству – и негенетическая. «Видовая память», переходящая из поколения в поколение по наследству, – это инстинкт, а «негенетическая память» человеческого коллектива – культура. Я склонна думать, что у Алых Ангелов есть особый тип «видовой памяти»: похоже, что вампу передается не только жизненная сила его жертвы, но и накопленная ею информация. Вопрос в том, возможно ли научиться ее извлекать?

Вот интересно, если я буду звать – кто-нибудь или что-нибудь во мне откликнется?

Весеннее солнышко ярко светило и ласково пригревало, настойчиво отвлекая меня от мрачной мистики. Я закрыла глаза, и свет погас, только под веками в лиловой темноте поплыли радужные звезды. Они были очень похожи на мерцающие огни далекого берега.

– Даниэль! – шепотом позвала я. – Даниэль… Даниэль…

Его имя звучало, как волна, накатывающая на пологий берег: сначала гулким рокотом, потом мягким шелестом…

Волна подкрадывалась, замирала и уходила, оставляя у моих ног красивый и непрочный дар – полосу сверкающей, как звездные россыпи, мокрой гальки. Я сидела на берегу древнего моря – Мидетеррании, ощущая сиюминутное родство с этим краем Земли и вековечную к нему непричастность.

Меня не было здесь, у Залива Ангелов, полмиллиона лет назад, когда у подножия горы Мон-Барон стояли лагерем древние люди – охотники на слонов.

Без меня две с половиной тысячи лет назад сюда приплыли греки, чтобы превратить небольшое поселение Никейя в стратегический и торговый центр Средиземноморья.

Я не видела, как на заре нашей эры римляне заложили здесь город Семенелум и как четыреста лет спустя его до основания разрушили варвары.

Я не застала время расцвета Франкского королевства и периоды правления графов Прованса, Тулузы, Барселоны, Анжуйской династии и Савойского двора.

Людовик Четырнадцатый, Наполеон Бонапарт, король Сардинии и еще один французский император – Наполеон III – все они поочередно обладали этим берегом и канули в темные воды реки Леты, разминувшись со мной на века.

Я не оглядывалась на отели и виллы современной Ниццы, протянувшиеся вдоль берега сплошной полосой, и мне было странно и больно сознавать, что это море, нынче щедро брошенное к моим ногам, нисколько не изменилось за тысячи лет до нашей с ним сегодняшней встречи и не изменится еще тысячи лет после нашего расставания.

Перед собой и над собой я видела огромное темное пространство, в котором бесследно терялись и огни берега, и свет звезд, и уж тем более – мой растерянный взгляд. Мне было горько от понимания того, как мало я занимаю места и времени в этой бесконечности. И лишь одно примиряло меня с непоправимой несправедливостью: недоступный бессмертным восторг от того, что я существую здесь и сейчас!

А рядом, обнимая и согревая меня, сидел тот, чья жизнь была столь долгой, что ее начало терялось во мгле, как дальний берег моря. И, пока я восторгалась величием мира и сокрушалась о своем ничтожестве, он готовился отдать мне свою вечную жизнь, потому что смертельно истосковался по собственной человечности.

Я не обманываюсь: это не было ни проявлением любви, ни жертвой. Даниэль просто нашел, на кого перегрузить свою ношу, чтобы уйти налегке. На самом деле это не он мне, а я ему сделала бесценный подарок! Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что трудно найти более веский аргумент в пользу отказа от вечной жизни, чем редкий шанс – смерть в объятиях Алого Ангела.

Так стоит ли мне беспокоиться, если непонятно, кто выигрывает больше – тот, кто остается, или тот, кто уходит?

Вечная или хотя бы очень-очень долгая жизнь – предмет неизбывной зависти человека к мифическим богам и вполне реальным животным и растениям.

Вы знаете, что средиземноморская черепаха Сэр Тимоти вместе со своим хозяином – британским офицером – прошла, ползая по палубе английского военного корабля, всю Крымскую войну, в 1892 году ушла на покой, больше 110 лет прожила в розарии родового замка графа Девонширского и мирно скончалась в начале двадцать первого столетия в возрасте 160 лет?

Моллюск по имени Мин, официально признанный самым древним в настоящее время живым существом на Земле, просидел (а как еще скажешь?) в тихой заводи у берегов Великобритании свыше 400 лет и по сей день продолжает наслаждаться жизнью в ее доступных моллюску проявлениях!

А в американском штате Восточная Невада и ныне тихо, спокойно и беспечально растет самое древнее в мире дерево – остистая сосна, которой уже больше 5 100 лет!

Ладно, предположим, цари древнего Шумера, если верить клинописному тексту из Ларсы, тоже жили ого-го как долго: «В Эреду царем был Алулим, и он правил двадцать восемь тысяч восемьсот лет. В Бад-Тибире правил Энменлуанна сорок три тысячи двести лет…». Пусть их невероятная продолжительность жизни шумерских, иудейских и древнеиндийских мудрых старцев у меня лично особой зависти не вызывает – ну не кажется мне заманчивой перспектива затянуть на века и тысячелетия малоинтересный пенсионный период. Но ведь морской еж, пресноводная гидра и двустворчатый моллюск-жемчужница вообще не стареют!

Поневоле задумаешься: почему такое счастье не нам, людям? То есть конкретно и злокозненно не нам, а лишь тем, кто существенно ниже, как моллюски, или существенно выше, как боги? Как красиво вопрошал Омар Хайям: «Отчего всемогущий творец наших тел даровать нам бессмертие не захотел?»

Может быть, оттого и потому, что для нас способность долго жить без старости не стала бы благом?

Эта мысль впервые посетила меня, когда я узнала, что в американском городе Балтиморе живет девушка, которая совершенно не стареет. Семнадцатилетняя Брук Гринберг за последние шестнадцать лет ничуть не изменилась: тот же вес – около семи килограммов, тот же рост – семьдесят шесть сантиметров, и тот же интеллект годовалого ребенка. Ученые, активно изучающие Брук в надежде раскрыть секрет вечной молодости, пришли к выводу, что остановка развития девушки вызвана повреждением генов, отвечающих за старение. Анализируя данный феномен, специалисты надеются найти верный способ борьбы со старостью.

А я, грешным делом, думаю: может быть, не стареет только тот, кто и не живет по-настоящему – с метаниями, страданиями, восторгами, потерями и обретениями? Бедняжка Брук Гринберг, моллюск Мин, черепаха Сэр Тимоти и остистая сосна? И еще боги, свободные от наших человеческих страстей.

Но тогда, значит, любовь, которая убивает – это вовсе не метафора.

– Да, да, конечно. Это суровая правда жизни Алого Ангела! – съязвил внутренний голос, уставший от избыточного пафоса и трагизма моих размышлений.

Я пристыженно промолчала, зато громко пискнул телефон. Пришло уведомление о поступлении на мой счет некой суммы.

– Спасибо, милый! – с улыбкой поблагодарила я отсутствующего Павла.

Слышать он это, конечно, не мог, но теоретически мог был почувствовать.

Я думаю, что телесная близость неизбежно и закономерно способствует возникновению эмоциональной связи. Старый добрый женский принцип: «Сначала чувства – потом постель», на мой взгляд, не имел бы характера некоего ханжеского торга, если бы не был оборван на середине фразы. Сначала чувства – потом постель, а потом Чувства с большой буквы! – такова, как мне кажется, правильная последовательность. Если, конечно, контакт в постели оказался удачным. Потому что в противном случае чувство, которое было «до», не вырастает до Чувства «после», а тихо умирает, задохнувшись в подушках. Я не очень-то верю в платоническую любовь между мужчиной и женщиной. По-моему, несексуальные отношения – это либо пролог, либо эпилог любовного романа.

А в ходе сюжета собственно эротической истории эмоциональная связь между партнерами развивается скачкообразно. Однажды романтическим вечером они друг другу всего лишь приятны и интересны, а наутро после первой бурной ночи ощущают такую близость, словно были знакомы всю жизнь.

Восхитительное и обманчивое ощущение! Сразу после расставания счастливых любовников оно кардинально смещает акцент в их мировосприятии. Отныне все привязывается к конкретной персоне: что он сейчас делает? Что она думает? Как бы ему понравилось это? Что бы сказала по такому-то поводу она? А еще пара незабываемых встреч – и предположения превращаются в уверенность: я знаю, о чем он думает! Я чувствую ее настроение! Я угадываю, что с нами будет дальше!

О, эта трогательная самоуверенность добровольно обманувшихся! Единственный прогноз, который сбудется со стопроцентной гарантией, это безрадостная мудрость: «Все проходит. Пройдет и это». Но именно данная древняя истина приходит на ум последней, уже на стадии более или менее мучительного примирения с печальным финалом, а забывается самой первой при встрече с новой любовью!

– И снова ты излишне драматизируешь! – упрекнул меня внутренний голос.

– Сама себе удивляюсь, – я пожала плечами и, чтобы не слишком расслабляться физически и морально, выбралась из шезлонга.

Спасибо Павлу, который любезно и, что особенно приятно, без всяких просьб с моей стороны подбросил мне денег на счет: теперь я могла проверить электронную почту.

Оказалось – вовремя: долгожданное сообщение от Мишель Платофф пришло еще вчера вечером.

Письмецо было коротким и состояло, за исключением приветствия и подписи, из одного абзаца текста и постскриптума к нему.

Спецы «Пулитц и Партнер» установили, что господин, которого я без всякого почтения окрестила Павлином, является уважаемым гражданином небольшого баварского городка, где его знает буквально каждая собака, так как герр Павлин уже около двадцати лет держит в данном населенном пункте ветеринарную клинику. И у лечебницы, и у самого звериного доктора прекрасная репутация. Герр Павлин – опытный специалист, исправный налогоплательщик, любящий отец и счастливый муж, вот только образцовым семьянином его назвать трудно, так как он регулярно изменяет своей жене с подругами, которых заводит вдали от дома. Вот и в настоящее время, по мнению недальновидной фрау Павлин, ее супруг находится на очередном практическом семинаре Национального ветеринарного общества.

В приписке Мишель обещала принять срочные меры к тому, чтобы в роковую ночь весеннего равноденствия подозреваемый Павлин на всякий случай находился подальше от Бад-Вильдбада – на родине, под бдительным присмотром своей благоверной супруги и всей баварской общественности. Какими именно будут срочные меры, она не сообщила, однако это я узнала очень скоро, неторопливо и с большой приятностью прогулявшись по поселку до отеля «Гутах».

Я немного опоздала и пропустила само представление, но швейцар, горничная и мальчик-посыльный, которым повезло быть его зрителями, с удовольствием пересказали мне драматический сюжет.

Оказывается, незадолго до моего появления к отелю подъехало такси, содержавшее в себе крайне расстроенную немолодую даму с насквозь промокшим носовым платком в одной руке и сложенным зонтом в другой. Выскочив из такси и оставив машину дожидаться ее возвращения с распахнутой дверцей, дама бегом проследовала на ресепшен, а оттуда – прямиком в указанный ей номер, откуда сразу же донеслись крики и частые звуки глухих ударов.

Спустя всего несколько минут – шокированный персонал «Гутаха» даже не успел вмешаться в происходящее – из отеля выбежал нарядно одетый господин со свежими следами помады на одной щеке и не менее свежей ссадиной на другой. Прикрывая голову чемоданом, из которого трепещущими флажками торчали защемленные крышкой рукава и штанины, он попытался укрыться от преследующей его фурии с зонтом в машине такси, но в итоге вынужден был принять в бой в закрытом пространстве автомобильного салона.

Чем закончился этот поединок, зрители не узнали, так как такси очень быстро укатило. Горничная предсказывала чистую победу расстроенной даме, швейцар ставил на джентльмена, а посыльный пророчил ничью. Пожилой швейцар таким образом проявлял мужскую солидарность, а юный посыльный – наблюдательность: он единственный заметил, что растрепанный боевой зонтик фрау фурии перед посадкой ее в такси полетел в мусорную корзину, что, по мнению юноши, уравнивало шансы соперников в рукопашной схватке.

По описанию я с большой степенью уверенности угадала в принаряженном-напомаженном господине Павлина, а дежурный администратор на ресепшене эту мою догадку подтвердил.

Итак, подозреваемый сошел со сцены – вернее, его столкнули с нее изобретательные комбинаторы агентства «Пулитц и Партнер». Никаких других вариантов не осталось. Следовало признать, что роковым незнакомцем, которого я должна обезвредить, является не кто иной, как Алекс.

– Что и требовалось доказать, – пробормотала я, не удивленная (и не огорченная) этим выводом.

Пора было готовиться к главному действию.

Было около полудня, когда я вывернула из тихого тупичка у оскверненного недавним скандалом респектабельного отеля «Гутах» на торговую улицу, протянувшуюся вдоль канала.

Рябая вода блестела, как рыбья чешуя. На клумбах кудрявились нежно-желтые, розовые и лиловые примулы. День был солнечный, яркий, радостный – именно такой мне всегда представлялась идеальная иллюстрация к остросюжетному рассказу с зачином: «Ничто не предвещало беды…»!

Я миновала школу с припаркованными у ограды короткими округлыми автобусами, равнодушно прошла мимо сверкающих витрин сплошного ряда очаровательных и бессмысленных магазинчиков. Оставила без внимания фруктовый развал, кофейню и конфетную лавку и прибрела к старинной, еще девятнадцатого века постройки, уличной купальне – квадратному бассейну со стертыми каменными ступенями, уходящими прямо в курящуюся паром воду.

На низком мраморном бортике, как живой, стоял бронзовый толстяк в набедренной повязке. Из надписи на бронзовой же табличке я узнала, что это великий Россини, неоднократно принимавший оздоровительные ванны в здешних источниках. Композитор продолжал тянуться мозолистой пятой к целебной воде и улыбался, как блаженный. Немного подумав, я здраво рассудила, что живая русская писательница ничем не хуже покойного итальянского композитора, после чего решительно сбросила туфли, подобрала юбку, села на теплый камень и опустила ноги в воду.

Это было очень приятно! Я даже удивилась, что никто, кроме нас с Россини, царство ему небесное, не хочет припасть к бесплатным водным процедурам. Если бы не опасение излишне шокировать культурную европейскую общественность своей дикарской непосредственностью, я бы вовсе разделась и залезла в воду целиком. Термальная ванна одновременно и расслабляла, и бодрила – я чувствовала именно то, что сейчас было нужно.

Тем не менее, даже в относительно приличном виде – всего лишь с максимально оголенными ногами – я вскоре собрала вокруг себя небольшую толпу зевак, и она продолжала расти. Очевидно, прогуливающиеся в поисках развлечений гости фестиваля реагировали на скопление народа как на сигнал о начале нового шоу и торопились к нему успеть.

Поначалу я не обращала внимания на прибывающий народ – я его просто не видела, так как зажмурилась на солнышке и разомлела. К тому же непонятные мне негромкие разговоры на немецком языке вполне органично сливались с убаюкивающим бульканьем и плеском воды. И лишь когда кто-то громко и радостно произнес по-французски: «Спорим, сейчас будет женский стриптиз?!», я очнулась, открыла глаза и заморгала, как разбуженная в полдень сова.

– Мадам, можете начинать! – подбодрил меня тот же голос.

Я только рот раскрыла, не зная, что на это сказать.

Ответил за меня знакомый мужественный голос:

– Мадам не может раздеваться без музыки, придется дождаться тапера!

В собравшейся толпе сразу несколько молодых людей (не поверите – одним из них был позавчерашний карлик с тромбоном!) добровольно вызвались организовать музыкальное сопровождение для стриптиза, но бронзовая рука, принадлежащая отнюдь не благодушному композитору Россини, выдернула меня из воды, как томную лилию.

– Марик! Что ты здесь делаешь? – смущенно пробормотала я.

– То же самое, что и все остальные – ищу хлеба и зрелищ! А нахожу тебя…

Гламурный Чингачгук заслонил меня от взглядов разочарованных зрителей своим мускулистым телом и бесцеремонно подтолкнул пониже спины. Теряя туфли, соскальзывающие с мокрых ног, я покорно повлеклась в жасминовые заросли за купальней. Там Марик меня развернул, слегка встряхнул и сказал:

– Что-то я тебя, милочка, не пойму! Тот ты воинственная амазонка, то сонная курица!

– Когда это я была воинственной амазонкой? – усомнилась я.

Спрашивать, когда это я была сонной курицей, не имело смысла, поскольку эпизод у бассейна еще не изгладился из нашей коллективной памяти.

– Да за завтраком! – напомнил Марик. – Не ты ли предложила нам всем поиграть в «А ну-ка, отними!»?

– А, ты об охоте на Алекса! – я оглянулась – не прибежали ли за нами зеваки, снова сбросила туфли и энергично пошаркала босыми подошвами по траве.

Густой и коротко подстриженный газон вполне мог сойти за махровое полотенце.

– Ну, и как успехи у первого загонщика? – я снова обулась.

– Так себе, – Марик усмехнулся. – Алекс пока держится, но наша бессовестная подружка не хочет снимать осаду. Я напомнил ей, что скоро моя очередь, но она прилепилась к этому парню, как оса к мармеладу! Так что мне нужна твоя помощь, чтобы вовремя вступить в свои законные права.

– Право средней вахты! – фыркнула я, ничуть не удивленная упорством, которое демонстрировала наша рыжая бестия. – Боюсь, для этого меня одной будет мало, ты недооцениваешь Галину. Чтобы удалить ее от Алекса, понадобится группа бойцов спецназа, гранаты со снотворным газом, смирительная рубашка и бронированный фургон для перевозки заключенных!

– А ты недооцениваешь меня! – Марик расправил плечи, и без того эффектно широкие. – Я придумал прекрасный план: мы выманим Галину на живца!

Тут и я проявила смекалку:

– Живцом, видимо, буду я?

– Точно!

Марик непринужденно подхватил меня под руку, мы с треском протаранили хрупкую зеленую стену и вывалились из жасминовых кустов на главную улицу с изяществом и непринужденностью слегка заплутавших священных коров.

– Досрочным появлением ты выманишь Галину и отвлечешь ее на себя. Пока вы с ней будете выяснять отношения, я займу свое законное место рядом с Алексом на следующие четыре часа, – Марик вкратце изложил мне свой план.

– Я не смогу отвлекать Галину целых четыре часа! – предупредила я. – И, кстати… Откуда я должна ее выманить?

– Сейчас покажу, мы как раз туда идем. Тебе понравится это место! – пообещал Марик. – Только ничего не спрашивай, пусть это будет приятный сюрприз!

– Как скажешь, – пробормотала я с нескрываемым сомнением.

Я не очень люблю сюрпризы: мой жизненный опыт свидетельствует о том, что они не всегда бывают хороши для всех участников. Что такое «приятно», каждый понимает по-своему! Достаточно вспомнить об анекдотических сюрпризах типа «вернулся муж из командировки раньше положенного». И потом, что Марик знает о том, какие именно места мне нравятся? Почему он так уверен, что место, приглянувшееся ему, приведет в восторг и меня тоже? Не факт, что у нас одинаковые вкусы!

– Тем не менее мужчина вам понравился один и тот же! – напомнил мне внутренний голос.

Это был серьезный аргумент. Я перестала гадать, проявила терпение и довольно скоро убедилась в редкой проницательности гламурного Чингачгука. То место, куда он меня привел, и впрямь было изумительным!

– Вау! – я не удержалась от громкого индейского клича. – Марик, что это?!

– Объект туристического показа – образец немецкой фахверковой архитектуры шестнадцатого века! Ты восторженно ахала по поводу дома фрау Марты, так посмотри на это! – Марик с энтузиазмом высокооплачиваемого гида махнул рукой на дом, от которого я и так уже не могла оторвать глаз.

Его цокольный этаж был сложен из грубо обработанных каменных блоков, стыки между которыми плотно затянул толстый бурый мох. Стены второго этажа перечеркивали старые, вручную отесанные черные балки. Боковые косо расположенные отрезки пересекались на середине высоты несущей балки, образуя сложную геометрическую фигуру, которая называется «Дикий человек». Довольно редкий узор! Рассматривая его, я подошла поближе и запрокинула голову: каменный цоколь оказался высоким.

О присутствии Марика, равно как и о цели нашего визита, я на время забыла. Старинный дом, живой свидетель давней истории, заворожил меня. Признаюсь, я совершенно равнодушна к музеям и их экспонатам, но испытываю трепетное волнение, прикасаясь к артефактам, сохранившим подлинный дух иных времен.

Он стоял на пригорке над ручьем больше четырех сотен лет и за долгие века не утратил своей сути, остался домом – убежищем от непогоды, зимних холодов и диких зверей, которых, наверное, и сейчас немало в заповедных лесах Шварцвальда. Врастая в суглинистую почву Черного леса, дом одновременно шел сквозь века и принес с собой в наши дни обрывки давно забытых историй.

Вот тут у плотника, который обрабатывал вертикальную балку, дрогнула рука, и железный зуб инструмента оставил на ровной грани ненужную канавку.

Вот кто-то грамотный грубо процарапал на дереве римскую цифру «IX» – так еще на земле, до сборки каркаса, маркировалось место каждой балки в общей конструкции.

А вот кто-то – возможно, хозяин дома? – старательно вырезал на углу завиток, похожий на букву «S» – оберег от молнии.

– Именно в таком доме, наверное, поселился в итоге добрый малый Петер Мунк! – сказала я Марику.

– Это сказка?

– Да, и очень поучительная история! Не помнишь? Бедный угольщик из Шварцвальда по имени Петер Мунк тяготился малодоходным и не очень почетным ремеслом, унаследованным им от отца, и мечтал разбогатеть, но ничего у него не получалось. И вот однажды лесной дух Михель-великан предложил ему обменять на золотые горы свое живое сердце! Петер согласился, но ни к чему хорошему это не привело. И, если бы злому духу-искусителю Михелю-великану не противостоял добрый и мудрый Стеклянный человечек, Петер Мунк никогда не вернул бы себе сердце и счастье…

Тихо ведя рукой по замшелым камням, я прошла вдоль стены, свернула за угол дома и оказалась перед открытой дверью. Это меня искренне удивило:

– Тут открыто? Неужели можно войти?

– Если хочешь – пожалуйста! – Марик пожал плечами. – Только там внутри совсем темно. В свое время Петер Мунк пренебрег электропроводкой!

– А у меня есть фонарик! – обрадованно вспомнила я.

Фонариком это назвать было трудно – тонкий лучик света испускала из себя гибкая трубочка, которую я приспособила к связке ключей вместо брелока: им в случае необходимости можно было подсветить замочную скважину.

– Подержи-ка!

Марик послушно подставил руки, я бухнула на них свою сумку, порылась в почти бездонных недрах и с некоторым трудом нашла-таки нужную вещь.

– Ты запасливая девушка! – похвалил меня Марик, с интересом проследив за моими раскопками. – И сумка у тебя классная, поразительно вместительная, а с виду и не скажешь! Знаешь, я впервые вижу сумку, у которой безупречно стильный внешний вид сочетается с таким богатым внутренним миром!

– Ну, так посмотри еще! – разрешила я.

Проем в каменной стене был узковат, и в темноте за дверью мне могли встретиться какие-нибудь крючки и выступы – как рачительная хозяйка, я не стала подвергать свою замечательную сумку опасности механического повреждения. Внучка кладбищенского сторожа в Антибе правильно оценила мою модную торбу в три сотни евро – что ж я, дурочка совсем, использовать такую дорогую вещь как обыкновенный походный рюкзак?

Оставив хваленую сумку на хранение Марику, который не проявил желания осмотреть объект туристического показа, я заглянула в проем и посветила в темноту брелочком-фонариком. Его слабый лучик растворился во мраке без следа, и мое желание погрузиться в историю заметно уменьшилось. Однако робеть и трусить в присутствии зрителя мне было стыдно, и я осторожно – предварительно пощупав пол ногой – вошла внутрь.

Там было тихо и прохладно. Почти сразу от порога начиналась деревянная лестница с широкими ступенями и шершавыми перилами. Не долго думая, я ступила на нее и пошла вверх, слушая музыкальные скрипы под ногами и завороженно глядя на желтый квадратный контур на невидимом потолке. Он был прорисован четко, точно лазером по трафарету. Я догадалась, что это люк, закрывающий выход на второй этаж, где достаточно света.

– Эй, милочка, ты в порядке?

Я обернулась – светлый прямоугольник дверного проема почти полностью затемнила дюжая фигура Марика – и позвала:

– Иди сюда, тут интересно!

– Извини, но у меня другие планы!

Проем снова стал светлым, но только на одну секунду. В следующее мгновение дневной свет полностью погасила тяжелая дверь, а затем я услышала скрип и скрежет деревянного бруса, проехавшегося по доскам до упора: Марик не просто захлопнул дверь, он еще и крепко закрыл ее примитивным, но надежным запором!

– Эй, что за шутки?! – я застыла на ступеньке на одной ноге.

– Это не шутки, дело очень серьезное, придется тебе немного посидеть взаперти! – совершенно серьезно ответил мне Марик.

– Ты свихнулся?! Совсем с ума сошел от любви к прекрасному Алексу?!

Подсвечивая себе фонариком, дистрофический лучик которого в панике метался и бегал кругами, я торопливо спустилась с лестницы и ударилась в дверь. Ее это не проняло, а я больно ушибла плечо и бедро. Он действительно запер дверь, мерзавец!

Но еще не оставил меня в одиночестве – я снова услышала знакомый голос. Что удивительно, из него вдруг бесследно пропали все те томные тягучие интонации, которые так хорошо сочетались с образом юноши нетрадиционной сексуальной ориентации. Он даже не назвал меня, как обычно, милочкой!

– Дорогая Анна! – голос Марика сделался глубоким и затягивающим. – Я давно хотел тебе признаться: мне вовсе не нравится Алекс! Мне вообще не нравятся мужчины, я люблю женщин.

– Что? Но… – я жалко вякнула и замолчала.

Боже, неужели я совершила ошибку? Такую глупую и, возможно, фатальную?!

– Надеюсь, ты простишь меня за этот маленький обман. Поверь, так было нужно. Если захочешь, позже мы об этом поговорим.

– Выпусти меня! – я снова ударилась в дверь и отбила себе второй бок. – Открой дверь, негодяй, немедленно!

– Сейчас не могу, – вроде как с сожалением сказал негодяй. – Прости, у меня еще есть дела. Не скучай!

Я услышала не то громкий вздох, не то легкий смешок, а потом стало тихо. Марик ушел.

– Вот ведь мерзкий гад! – бессильно выругалась я.

– Он-то гад, а знаешь, кто ты? – со злостью спросил меня внутренний голос. И сам же ответил:

– Ты фантастическая дура! Мало того, что позволила поймать себя в примитивную ловушку, так еще и свою сумку с мобильником ему, гаду, оставила!

– Вот ведь мерзость!

Я распространила нелестную оценку с одного Марика на ситуацию в целом и в сердцах бухнула в дверь кулаком, неблагоразумно увеличив этим число своих мелких травм.

16

Я сидела на лестничной площадке – маленькой, размером с журнальный столик, и отстраненно думала: какое счастье, что я не боюсь мышей и пауков! Наверняка в этом старом, давно оставленном двуногими жильцами доме их полным-полно. В пыльные лохмы паутины я несколько раз влипла рукой, нащупывая перила, и внизу, под лестницей, кто-то деловито шуршал… Надеюсь, что именно мыши, потому что к змеям я совсем не так равнодушна.

Неконструктивными размышлениями о мелкой фауне я отвлекала себя от печальных дум о ситуации, в которую влипла, как в паутину, по собственной глупости.

Откуда у меня взялась уверенность, будто роковой мужчина, которого я ищу в шварцвальдских дебрях, именно Алекс? Я так решила потому, что отчетливо почувствовала его мужскую привлекательность – характерный признак вампа. Но ведь и Марик, едва я его увидела, показался мне удивительно притягательным! Почему я лишь отметила этот странный факт, но не обратила на него должного внимания? Почему позволила обмануть себя эффектной маскировкой – всеми этими ленточками, браслетиками и стразами?

– Потому что запала на Алекса! – сурово отрубил мой внутренний голос.

– Алекса я встретила позже, чем Марика! – напомнила я.

Хотя ведь даже тем дивным вечером (сейчас мне казалось, что это было не вчера, а давным-давно), когда мы с Алексом целовались под великанским деревом, а назойливые соседи явились испортить нам праздник жизни, я испытала желание задержаться в объятиях Марика подольше…

Я чувствовала, определенно чувствовала, что он стопроцентный мужчина, а вовсе не ущербный гибрид! Да и Галина, весьма внимательная к интересным представителям противоположного пола, непрестанно ахала и охала по поводу нашего соседа, горько сокрушаясь, что он не любит женщин.

А он их, оказывается, очень даже любит – сам сказал!

– Только не их, а нас, – поправил внутренний голос.

Это было важное замечание, побудившее меня подумать о другом: с какой целью Марик, будучи на самом деле ярко выраженным любителем женщин, мастерски притворялся «голубым»? Кого и зачем он хотел обмануть?

Запутать. Сбить с толку. Переключить внимание на другого мужчину. Внушить доверие. Усыпить бдительность. Не внушая опасений, приблизиться и…

– Просто гениальная тактика! – против воли, восхитился мой внутренний голос.

Я неохотно кивнула. Получалось, что я идиотка, а Марик – гений. Пока я сканировала местность на предмет обнаружения вампа, он был совсем рядом со мной, но держался в тени и выступил на сцену только в нужный момент.

Тут я посмотрела на часы: их стрелки слабо светились, позволяя определить время. Было шестнадцать двадцать. Я сидела взаперти уже четвертый час и обоснованно предполагала, что не выйду из заключения до самого утра.

Или же вообще никогда не выйду!

Главный вопрос, который терзал меня много больше, чем голод и жажда, сводился к одному короткому слову: кто? Кто станет его жертвой сегодня, в волшебную ночь весеннего равноденствия?

Хорошо, если я. Я хоть как-то к этому готова и смогу оказать сопротивление. А если Марик запер меня здесь не для того, чтобы вернуться ночью, а лишь с целью устранить меня со своего пути как помеху?

Но откуда он может знать, что моя цель – помешать ему выпить жизнь очередной несчастной?

Я как следует поразмыслила и немного приободрилась. Он не может знать, кто я. Никак не может! Все гораздо проще. Наверняка тем вечером, когда я только приехала в Бад-Вильдбад и по неосторожности затесалась в гущу костюмированного шествия, Марик стоял в толпе, присматривая себе подходящую жертву. Увидев меня – растерянную, взволнованную и дезориентированную, он почувствовал много больше, чем обычные люди с их ограниченным восприятием, и понял, что нашел искомое. Я изначально была наживкой, и он действительно на нее клюнул!

Пока я бродила по городку в поисках гостиницы, Марик незаметно следовал за мной и на следующий день «совершенно случайно» попросился на постой в гестенхауз фрау Марты. Тем же вечером Галина познакомила нас на Битве Клоунов, и с этого момента Марик постоянно болтался где-то рядом. Он выглядывал в окошко, когда я разговаривала с Алексом – подсматривал и подслушивал…

О, так вот почему в тот вечер, когда я провожала Алекса и Рози до коттеджа, у Марика были мокрые волосы! Не мыл он голову на ночь, вовсе нет! Он просто шел за мной под дождем – без зонта, который мне же и отдал! Проследил за мной, убедился, что я не осталась с Алексом, и вернулся в гестенхауз немного раньше, чем я.

Словно заботливая мамаша за непоседливым малышом, приглядывал за мной в термальном бассейне. Он везде и всюду ходил за мной хвостом, а я-то, дурочка, думала, что не за мной, а за Алексом!

Нет, Алекс ему вовсе не нравился. Алекс ему мешал, составляя ненужную конкуренцию. Однако Марик сумел использовать ситуацию в своих интересах и в нужный момент совершил ловкий маневр, чтобы приберечь спорный приз для себя.

– Но, знаешь, милый, я хоть и приз, но не подарок! – с вызовом сказала я в темноту.

Она, впрочем, уже не была такой густой, как раньше: мои глаза постепенно привыкли к отсутствию света. Я немного освоилась в своей тюрьме, перестала бояться сверзиться со скрипучей лестницы или удариться о каменный выступ и гораздо более тщательно, чем в первый час заключения, исследовала помещение.

Мой временный (хотелось так думать) приют представлял собой полуподвальное помещение, сложенное из прочного камня, изнутри и снаружи поросшего мхом, что вполне можно было считать двойной звукоизоляцией. Поскольку до ближайшего человеческого жилья было минут десять ходу энергичным шагом по лесной тропинке, а туристического спроса на пешеходную экскурсию к образцу фахверковой архитектуры явно не наблюдалось, не стоило рассчитывать, что мои крики услышит кто-то, кроме пресловутых мышей и пауков. Поэтому я не стала тратить силы напрасно и не орала почем зря, так, бормотала себе под нос потихонечку, как типичный тихий умалишенный в уединении одиночной камеры.

То поругивая Марика за коварство, то похваливая его за изобретательность (справедливость всегда была моей сильной стороной!), я осторожно обошла помещение по периметру. Попутно еще разок ощупала и простучала стены, убедилась в том, что средневековые строители работали на совесть, распугала мышей по углам и опять полезла на лестницу.

Она вела на второй этаж, где окна, хоть и закрытые крепкими деревянными ставнями, все-таки имелись – я видела их, когда осматривала фасад снаружи. К сожалению, люк над лестницей был закрыт массивной деревянной плитой. Поднять крышку я не смогла – видимо, сверху ее чем-то придавили. Мои кулаки украсились еще парой ссадин. Истерически-зоологический порыв побиться о крышку люка головой я вовремя пресекла, напомнив себе, что крайне неразумно с моей стороны портить собственный экстерьер ввиду предстоящей бурной ночи. Дамы с выраженными шишками на черепе интересовали, кажется, только доктора Ломброзо!

И все-таки в свой второй поход к потолочному люку я сходила не напрасно: в самом дальнем углу, тихо лежал аккуратный сверток, не замеченный мною в первый раз. Посветив на него своим дегенеративным брелочным фонариком, я разглядела эмблему популярного немецкого супермаркета «Lidl». Ее краски были яркими, а сам пакет еще не успел ни помяться, ни запылиться – явно не музейный экспонат.

Я живо развернула кулек, нашла внутри бутылку минералки и плитку молочного шоколада с орехами и едва не прослезилась:

– Надо же, какая трогательная забота!

Марик, надо отдать ему должное, проявил не только гуманизм, но и галантность – шоколад был моей любимой марки.

Радуясь, что шустрые мышки не нашли пакет с провиантом раньше меня, я с жадностью уплела всю плитку, выпила залпом почти полбутылки воды и только потом спохватилась: а вдруг это данайские дары?! На месте негодяя Марика я бы, пожалуй, не погнушалась приправить яства снотворным, чтобы обеспечить беспокойной узнице полезную для здоровья сиесту!

Волноваться по этому поводу было поздновато, и все-таки оставшуюся воду я пила в режиме дегустации: пробуя каждый глоток на вкус и пытаясь уловить все его оттенки. А потом еще с полчаса, затаив дыханье, прислушивалась к себе, боясь вот-вот почувствовать симптомы отравления. Но мой тюремщик оказался то ли более добрым, то ли менее коварным, чем я думала: ничего страшного со мной не случилось, и я пожалела, что Марик не положил в пакет вместо минералки термос с горячим чаем. В каменном мешке было весьма прохладно.

Я злорадно представила, как встречу своего тирана громким чихом, а затем приступами неудержимого кашля испорчу ему все предстоящее удовольствие, но потом вспомнила, что на сей раз имею дело не с таким романтиком, как Даниэль.

Судя по жутким фотографиям, представленным мне агентами «Пулитц и Партнер», этому парню никакая красота интимных отношений вовсе не нужна, а подобающее настроение своим жертвам он создает с помощью наркотиков. Вспомнив об этом, я еще с полчаса с тихим ужасом прислушивалась к отголоскам глубинных процессов в своем организме. Обошлось – крыша у меня не поехала, но тонус упал основательно. Перспектива провести незабываемую ночь любви в антисанитарных условиях средневекового подвала меня не радовала.

– А, собственно, почему? – резонно заинтересовался внутренний голос. – Бывали ведь места и похуже!

И, поскольку делать мне было нечего, я занялась ностальгическим самокопанием. В самом деле, чем это мне не угодил средневековый подвал? Помнится, однажды мы с моим любимым мужчиной весьма успешно сделали ЭТО на пожарной лестнице, которая (единственная из нас) не была в восторге от происходящего – она протестующе скрипела и раскачивалась, подтверждая правоту установленной внизу таблички: «Осторожно! Лестница в аварийном состоянии!». Среди крайне неподходящих, но при этом успешно освоенных мест, в моем активе в разные времена числились также: колченогий стул в пустом курятнике, заросли крапивы, открытый шурф археологических раскопок и полоса прибоя в трехбалльный шторм. Вообще-то, я люблю комфорт, но и в экстриме есть своя прелесть. Особенно, когда он не плановый, а спонтанный.

В общем, с подвалом в качестве места действия я кое-как примирилась. И против Марика в главной роли у меня возражений не было. Мне только не нравилось, что сама я в этой ситуации выгляжу жалкой дурочкой. Это ранило мое самолюбие. А оно у меня больное! Глупость, конечно, но не могу отдаться мужчине, который меня не уважает.

– Значит, надо, чтобы зауважал! – хищно оскалился зверек внутри меня.

В уже прореженном временем ряду балясин ограждения я нашла наиболее расшатанный деревянный столбик, старательно выкорчевала его и прихватила на манер бейсбольной биты.

Говорят, что от любви до ненависти один шаг. Говорят также, что это правило работает и в обратном направлении. Если я пару раз не по-христиански стукну Марика обломком антикварной лестницы, это же не помешает мне потом как следует его возлюбить?

Я прислушалась к себе, решила, что не помешает, даже наоборот – поспособствует, и, слабо вооруженная, но сильная духом, спустилась вниз и спряталась в засаде под лестницей – ждать появления тюремщика и развлекать себя рукоделием.

Мало кто знает, что из пластикового пакета с ручками можно соорудить элегантный предмет одежды.

Давным-давно, когда я впервые была молодой женой и еще не добавляла к почетному званию Мой Муж никакого порядкового номера, в нашей семье была собака. И мне было так жаль выпускать любимую овчарку под дождь в том, в чем ее собачья мама родила, что я искусно выкроила из большого пластикового пакета подобие непромокаемой накидки. В плохую погоду пес гулял в ней, чрезвычайно украшая собой пасмурный день: пакет, послуживший материалом для собачьей попоны, был ярко-красного цвета, с золотыми геральдическими львами по бокам. Гарцуя по газону в блестящем, шуршащем, эффектно развевающемся плаще, пес был здорово похож на боевого рыцарского коня в праздничном убранстве!

Много лет я полагала, что тот мой давний опыт по части полиэтиленового кутюра останется одноразовым, однако суровая реальность потребовала мобилизации и этого резерва. Причем я даже смогла продемонстрировать определенный рост профессионального мастерства и обошлась вовсе без режущих инструментов, просто аккуратно разорвала «лидловский» пакет по боковым швам и просунула руки в петли ручек – получилась авангардная жилетка! Несерьезная с виду, она все-таки держала тепло. Я поплотнее укуталась в пленку, согрелась и незаметно задремала.

…Небо было похоже на купол полотняного шатра – туго натянутый, выгоревший до белизны. Рыжий конь стоял над обрывом неподвижно, как медное изваяние. С холма, аккуратно располосованного виноградниками, видны были лиловые волны лаванды, а вдалеке – сверкающее серебряное море.

Резные черные тени виноградных листьев по обе стороны желтой дорожки превратили ее в изысканный ковер. Я прошла по нему на вершину плоскогорья, чтобы почувствовать ветер с моря – мистраль. Фантастический, невероятный ветер – мощный, ровный, бесконечный и неизбывный, как сама вечность.

Рыжий конь встрепенулся, мелодично звякнул металл.

– Спокойно, Кадис, спокойно!

Это был не мой конь, но я не задумываясь назвала его по имени и легко поняла причину его беспокойства: с запада, с жирных от речной тины берегов, с просторных зеленых равнин пришел ритмичный звук – далекий стук копыт.

– Это камарги, Кадис.

Камарги. Дикие белые лошади, так и не прирученные человеком за тысячи лет, свободные, как ветер!

Рыжий конь заржал, и я проснулась, но еще некоторое время оставалась под обаянием восхитительного сна, который принадлежал не мне, а совсем другому человеку. Скитальцу и страннику. Хозяину рыжего жеребца по имени Кадис.

– Я все больше узнаю о тебе, Даниэль! – прошептала я, не открывая глаза.

Под веками плавали цветные пятна – они были лиловые, как лавандовые поля. Я узнала местность, которая мне приснилась: с юга Средиземное море, с востока Альпы, с запада – Рона… Это был Прованс, но какой эпохи?

Хотя Прованс – это ведь сказка вне времени. Здесь, на замшелых, еще римских времен, руинах и сегодня можно увидеть живого менестреля. Я как-то видела такого – он сидел, баюкая на джинсовом колене гитару, и сам себе играл что-то дивное, тревожное, живое и вечное, как камарги. А рядом стоял потрепанный грузовичок, и загорелый до черноты усатый дядя продавал с него свежайших устриц.

В Провансе их надо есть обязательно! Моллюсков, крабов и рыбу – морского черта, окуня, солнечника, зубатку и барабульку. Сушеную треску, приготовленную в томатном соусе. Уху в чесночном соусе – бурриду. И, конечно, буйабес! Самое известное местное блюдо, весьма недешевое из-за дороговизны необходимого для приготовления набора рыбы и морепродуктов – их нужно около десяти наименований. Плюс лук, чеснок, помидоры, шафран, фенхель, апельсиновая цедра и местные травы – еще один список длиной в шесть локтей.

Я покрепче зажмурилась и дополнила красивый сон Даниэля своими собственными впечатлениями, гораздо более прозаическими, но такими вкусными!

Вот я заглядываю в свою тарелку и вижу в ней солнце. Оно плавает в густом ароматном бульоне, добавляя цвета желто-синей глазури традиционной провансальской керамики. Буйабес наварист, но рыба из него подана на отдельном блюде. В принципе, ее можно вовсе не есть. Есть надо собственно суп и толстые ломти подсушенного хлеба, густо намазанного майонезом с чесноком и красным перцем. Притопленная в бульоне и посыпанная тертым белым сыром горбушка образует в тарелке подобие острова – гору с заснеженной вершиной. Это живописно, как все в Провансе. Не случайно ведь именно здесь родились завораживающие игрой света и красок картины Сезанна, Ван Гога, Гогена, Пикассо!

А рынки Прованса? Это не просто торговые точки, а жизненные узлы, энергетические центры! Такие эффектные – и такие разные!

Старинный цветочный базар Кур-Салейя в Ницце поутру не умещается в границах бульвара и выплескивается радужными пятнами на соседние улочки.

Богатые рыбные ряды в Антибе с двух сторон стиснуты каменными стенами узких домов, и трудно понять, откуда открывается лучший вид на серебряно-золотые россыпи морских сокровищ – от украшенного круглыми часами арочного проема в крепостной стене или с волнистых ступеней старинного собора.

А рынок в Арле совершенно ошеломляет звуками, запахами и вкусами: «О-ла-ла! Бонжур, мадам! Уи, мсье! Сосижье ля шеваль? Кот-дю-Прованс, Кот-дю-Рон, уи?»

И в ответ со стоном: Уи! Все – уи! Да! И шкворчащую, с лопнувшей припекшейся кожицей конскую колбасу, и бело-голубой сыр с непереносимым запахом и восхитительным вкусом, и десять сортов маслин, мы все попробуем! И хотя бы пригубим, если не сможем выпить, ароматные вина из долины Роны. И самым добросовестным образом понюхаем душистые травы и приправы – эстрагон, петрушку, кервель, базилик, майоран, чабрец, кориандр, можжевельник, тмин, розмарин, орегано и даже лавровый лист, который здесь и пахнет гуще, и выглядит совсем не так, как то болотного цвета крошево, которое я привыкла находить в магазинных пакетиках…

Я почувствовала, что сквозь ресницы просачиваются слезы. На рынке в Антибе, на Лазурном берегу – южной границе Прованса – я была вместе с Даниэлем. Как грустно, что его уже нет. Как жаль, что нельзя оживить прошлое! Но надо выбирать: или прошлое – или будущее. Даже вечной жизни не хватит на все разом.

Я склонна думать, что тот, кто хочет быть бессмертным и вечно молодым, просто вынужден периодически обнулять счетчик, иначе непосильный груз прошлого станет якорем, не позволяющим продолжать движение.

Так, может быть, это и есть плата за бессмертие – непреходящая боль от бесконечных потерь?

Никогда не виданный мною наяву рыжий конь по имени Кадис вновь печально заржал… и наконец до меня дошло, что я слышу не конское ржание, а скрежет металла!

Я поспешно открыла глаза и обнаружила, что в подвале стало светлее. Яркий желтый луч обшаривал помещение, как пограничный прожектор. Сверху посыпалась пыль, послышался скрип: кто-то спускался по лестнице, спотыкаясь на неровностях. Я услышала тихое ругательство и узнала голос Марика, который встревоженно произнес:

– Осторожно, перила совсем сгнили и шатаются!

С какой стати он разговаривает сам с собой, я не подумала – некогда было. Ступеньки проскрипели целую музыкальную гамму в миноре до нижней ноты, я глубоко вдохнула и выскочила из засады с палицей наизготовку.

Мне показалось, что Марик стал немного меньше ростом, но и этому обстоятельству я не придала значения, торопясь нанести превентивный удар. Покалечить парня я не боялась, потому как моя боевая перильная балясина была трухлявой, так что врезала я ему как следует, от души!

Источенная жучками и временем деревяшка развалилась на куски, а мужчина не столько испуганно, сколько изумленно ахнул и пошатнулся. Я не проявила благородства, толкнула его двумя руками в грудь, и он упал на пятую точку, произведя при приземлении неожиданный и пугающий трескучий грохот.

Кто не слышал, с каким звуком сминается в лепешку пустая пластиковая бутыль, тот ничего не знает о впечатляющих шумовых эффектах!

– А ты думал, что я встречу тебя объятиями и поцелуями? – скрестив руки а-ля Наполеон Бонапарт, язвительно спросила я поверженного противника.

– Я надеялся, – признался он, вытянув из-под себя раздавленную бутылку. – Это что такое?

– Ой! – сказала я, разом потеряв кураж.

Это был не Марик, а Павел!

– Чем это ты меня? – беззлобно поинтересовался он, стряхивая с рукава коричневую труху.

– Обломком деревянного зодчества, – виновато ответила я. – Точеный столбик лестничных перил, натуральный дуб, ручная работа шестнадцатого века…

– Я польщен, – Павел встал, отряхнул штаны и тут же полез ко мне обниматься и целоваться.

Препятствовать ему в этом я не стала – и не хотелось, и не моглось. Неожиданная смена персонажей сбила меня с толку.

– Эй, у вас там все в порядке? – донесся озабоченный голос сверху.

– Ах, ты там?!

Я вырвалась из объятий Павла и успела взлететь на середину лестницы, прежде чем поняла, что ничего не понимаю! Как же так – Марик пришел вместе с Павлом и еще трогательно заботился о его безопасности при спуске в мою полуподвальную одиночку?

– Анна, не бей его, он хороший! – с тревогой вскричал Павел, правильно угадав мое намерение.

– Я хорошенький, – кокетливо подтвердил Марик, протянув мне украшенную кольцами руку с верхней площадки лестницы.

Там было достаточно светло, и я увидела, что он улыбается, как чеширский кот. На моей же физиономии застыло выражение безрадостного недоумения. Все смешалось в доме шварцвальдском…

На всякий случай я отказался принять мускулистую руку помощи и поднялась наверх самостоятельно.

– Классная жилеточка! – одобрил Марик. – Авторская коллекция весна-лето?

Я независимо дернула плечом в цветном полиэтилене модного фасона.

– Вижу, что ты не сидела на месте и обнаружила свой сухой паек, молодчинка! Я знал, что ты проявишь находчивость! – Марик продолжил меня нахваливать.

– Погоди с комплиментами, ладно? – попросила я, осторожно, микроскопическими шажками, обходя его, чтобы выйти на второй этаж. – С находчивостью у меня сейчас плоховато, равно как и с весельем… Я малость запуталась, кто есть кто!

– Я Павел, твой любимый мужчина! – немедленно пришла подсказка снизу.

– Наглый самозванец, – недружелюбно буркнула я и немножко побуравила недобрым взглядом сияющую бронзовую физиономию Марика. – Ну, а ты кто такой, признавайся?

– Признаюсь: я Маркус Хинк из агентства «Пулитц и Партнер»!

– Оп-ля!

Я остановилась и почесала в затылке. В голове постепенно начало проясняться.

– Так ты от Миши Платофф? Это она тебя прислала?

– В общем, да, – Марик ответил уклончиво и покосился на Павла.

Тот поднимался по лестнице, попутно с интересом разглядывая немногие сохранившиеся в целости образцы деревянного зодчества. Дойдя до средней площадки, он развел руками и признался:

– Это я попросил приставить к тебе охранника!

– Теперь понимаю…

Я посмотрела на Марика другими глазами. Значит, он был моим личным телохранителем! И именно поэтому ходил за мной, как бычок на веревочке…

– Минуточку! – вмешался мой внутренний голос. Он был крайне обеспокоен. – Значит, Марик – не вамп? То есть вамп – не Марик? А кто же?!

– Боже мой! – пробормотала я. – Я все-таки идиотка…

– Да нет, нет, ну что ты! – дружно, но неискренне запротестовали мужчины.

Я вскинула руку и посмотрела на часы: половина девятого! Уже почти ночь!

– Где моя сумка?

– Вот! – Марик изящно стряхнул с локтя мою вьюттоновскую торбу. – Извини, что пришлось лишить тебя ручной клади, но я не мог допустить, чтобы ты подняла тревогу по мобильному.

– Понимаю, – повторила я и перекосилась, всматриваясь в темные глубины подвала. – Ой, что это там?

– Где?

– Что?

Павел обернулся, Марик склонился над перилами. Я преодолела недостойный порыв хорошенько поддать ему коленом и козочкой прыгнула в открытый проем.

Простофили еще не успели оглянуться, а я уже с грохотом уронила на место тяжелую крышку люка и со всех ног припустила к открытому окну. Мужчины использовали его в качестве двери, чтобы попасть в помещение, а я – чтобы вырваться из него. К счастью, внизу – очень близко – был пригорок, сплошь затянутый мягонькой травушкой-муравушкой, так что я ничего себе не отбила. В старину в Шварцвальде дома на горных склонах специально строили так, чтобы к чердаку можно было подъехать на телеге, сгрузить туда дровишки или, скажем, сено для коровки… Что неожиданно оказалось очень удобно не только для давно усопшей коровки, но и для меня, вечно живой…

Думаю, Павел и Марик начали возмущенно орать и ругаться сразу, как только оказались в плену, но я услышала эти гневные крики с опозданием – когда мужчины уже подняли крышку люка. В этот момент я уже стартовала от музейного дома в направлении станции горного трамвая и обоснованно надеялась, что неизбежная погоня меня не настигнет. Павел уж точно не сдюжит, я видела, что он обут в остроносые модельные туфли из тонкой кожи, пижон!

Однако Марика я недооценила. Агентство «Пулитц и Партнер» не зря утверждало, что укрепляет свои ряды исключительно хорошо подготовленными профессионалами!

Маркус Хинкс несся по лесной тропе, как молодой олень, и выражение его лица не обещало мне ничего хорошего. Полагаю, он сначала сбил бы меня с ног, а уже потом начал заботиться о сохранности моего тела, как это положено делать образцовому секьюрити. Поэтому я проявила хитрость и сменила тактику – немного сбавила скорость, посторонилась вправо, освобождая место рядом с собой, и призывно покричала назад:

– Давай скорее, а то не успеем!

– Куда? – закономерно поинтересовался быстроногий Маркус, поравнявшись со мной.

Это был очень хороший вопрос!

– Где сейчас Алекс, ты знаешь?

– Наш миленький дружок? Спрашиваешь! – он фыркнул, как настоящий олень.

Про Алекса агент Хинкс, оказывается, знал очень много – гораздо больше, чем я. А случай поделиться с кем-то своими эксклюзивными знаниями в режиме устного сказа представился ему впервые, и Марик его не упустил.

По документам «наш дружок» красиво звался Алессандро Росси. Тут сыщикам не повезло: как сказал Марик, в Италии Росси – самая распространенная фамилия, а Алессандро входит в топ-список наиболее популярных имен.

– В одном только в Милане, откуда приехал наш дружок, нашлось восемьдесят два парня с такими именем и фамилией! – сказал еще Марик, и я поняла, что не зря плачу деньги «Пулитц и Партнер»: в самом деле, работают эти ребята быстро и нелениво!

Наш Алессандро Росси пребывал в возрасте сорока лет, хотя выглядел всего лишь на тридцать с небольшим. Но в этом ничего особо подозрительного не было – есть такие везунчики, которые до самой пенсии смотрятся юношами.

В Милане у Алекса имелась большая семья, с которой он кое-как поддерживал отношения, так что агентам «Пулитц и Партнер» не составило большого труда отыскать целую кучу людей, располагающих фотографиями Алессандро Росси во младенчестве, детстве и юности.

– Наши специалисты проанализировали эти снимки и подтвердили, что на них в разные годы запечатлен один и тот же человек, в этом нет никаких сомнений, – заверил меня Марик.

За разговором мы сильно сбавили скорость и размеренно трусили по дорожке, заодно уменьшив риск в потемках споткнуться о древесный корень. Мне было неудобно бежать и одновременно думать, хотелось сосредоточиться на чем-то одном.

– Присядем на минутку, – предложила я и потянула спутника в сторону от тропинки.

Там в заповедных папоротниках смирно лежало поваленное бурей дерево с замшелым стволом. Мы присели на эту относительно мягкую лесную «мебель» и оказались в полном уединении. Я не удержалась и процитировала на память:

– «Всякий, кому случалось побывать в Шварцвальде, скажет вам, что в другом месте никогда не увидишь таких высоких и могучих елей!»

– «И нигде больше не встретишь таких рослых и сильных людей! – неожиданно подхватил Марик. – Кажется, будто самый воздух, пропитанный солнцем и смолой, сделал обитателей Шварцвальда непохожими на их соседей, жителей окрестных равнин!»

Я приятно удивилась:

– Вот как, оказывается, ты тоже знаешь эту сказку Гауфа?

– «Холодное сердце», – кивнул Марик.

– Надо же, мы тут сидим и говорим о литературе!

Это было неожиданно и приятно. Я не смогла удержаться от продолжения демонстрации эрудиции:

– А еще у Марины Цветаевой есть стихотворение «Сказочный Шварцвальд», не слышал?

Я продекламировала последнее четверостишие:

Будешь радость видеть в каждом миге,

Все поймешь: и звезды, и закат!

Что приснится, сбудется, как в книге, —

Темный Шварцвальд сказками богат!

– Это стихи? Я не понимаю по-русски, переведи.

– В переводе получится проза, – предупредила я и пересказала смысл четверостишия своими словами.

– Знаешь, я бы не хотел, чтобы сбылось все, что мне снится! – признался Марик, и я подумала, что он прав на все сто процентов. – Ну, что, продолжим нашу новую сказку?

– Давай, – согласилась я.

И мы продолжили.

На какие средства живет Алессандро Росси, я не вникала, Марик мимоходом упомянул некий вялотекущий семейный бизнес по строительной части и сразу же перешел к самой интересной главе повествования. Оказывается, Рози вовсе не приходится Алексу матушкой! Она ему даже не родня.

– Она его невеста, – сказал Марик, и я едва не упала с бревна.

Видит бог, я не ханжа и всегда с симпатией относилась к разновозрастным парам. Я и сама предпочитаю молодых партнеров, следуя простому принципу «Если есть выбор, выбирай самое лучшее». Но Алекс! Как он, такой интересный и привлекательный мужчина, мог выбрать в подруги откровенно некрасивую, старую, больную женщину?!

– Рози очень богата? – предположила я. – Или же она особа королевских кровей?

– Вовсе нет, – Марик пожал плечами. – Наоборот, бесприданница и сирота!

– Не понимаю, – призналась я.

– В самом деле, история непонятная, да и рассказать нам ее с чувством, толком и расстановкой никто не смог, – согласился Марик. – Насколько мы выяснили, двадцать лет назад Рози была прелестной девушкой…

– Да ей лет сто! – не выдержала я.

– Ошибаешься, всего тридцать шесть.

Тут я прикусила язычок и насторожила ушки.

Итак, два десятка лет назад Рози была шестнадцатилетней красавицей, и двадцатилетний Алекс ее обожал. Молодые люди уже назначили день свадьбы, как вдруг случилось страшное: Рози ужасно заболела. Никто не знает, что произошло, но однажды утром ее нашли в собственной спальне седой, морщинистой и безумной старухой. Медицинские светила, приглашенные Алексом, посовещавшись, диагностировали редкий случай синдрома Вернера.

– При синдроме Вернера рост организма прекращается к двенадцати-тринадцати годам, а уже через несколько лет появляются признаки преждевременного старения: атеросклероз, катаракта, поседение, облысение и т. д., – Марик как будто процитировал медицинскую энциклопедию.

– За одну-единственную ночь? – усомнилась я.

– Сказали же – редкий случай!

– Ну да, конечно, – я недоверчиво покрутила головой. – Ладно, продолжай. Что было дальше?

– Да ничего хорошего. Спятившую Рози поместили в психиатрическую лечебницу, и она провела там шестнадцать лет. Лучше ей, конечно, не стало, ведь синдром Вернера не лечится, – Марик сочувственно вздохнул. – В общем, сидеть бы бедной Рози в психушке до самой смерти, а с такой болезнью, скажу я тебе, больше сорока пяти лет не живут…

– Но?

Я профессионально проницательно угадала близость неожиданного сюжетного поворота.

– Но пять лет назад Алекс впервые забрал свою невесту из лечебницы, чтобы свозить ее на курорт…

– Та-ак… – я уже смекнула, что к чему, но еще помалкивала, чтобы не мешать рассказчику.

– Где они были, у каких чудесных специалистов лечились – никто не знает, но по возвращении Рози в клинику доктора отметили значительное улучшение состояния больной! – сообщил Марик. – Она как будто помолодела на десять лет! Правда, и это не вернуло ей рассудок и девичью красоту.

– Дай-ка, я попробую угадать! Вероятно, этот курортный вояж состоялся в марте, и с тех пор повторялся каждую весну?! – я беспокойно завозилась на бревне. – И всякий раз Рози становилась заметно здоровее и моложе?

– Абсолютно верно! – Марик размашисто кивнул, и мы оба глубокомысленно замолчали.

Очень вовремя: именно в этот момент по тропинке прошел Павел. Он так торопился, что не смотрел по сторонам и не заметил нашего присутствия. Марик хотел его окликнуть, но я быстро закрыла ему рот ладонью, и он правильно понял это как недвусмысленный приказ помалкивать.

Павел сосредоточенно, как зашоренная лошадь, протопал мимо. Я тоже крепко задумалась и очнулась, лишь когда почувствовала, что Марик целует мою ладонь. Я ее тут же отдернула и возмущенно уставилась на наглеца:

– Ты что?!

– Прости, я не придумал другого способа деликатно избавиться от кляпа! – он широко улыбнулся и хлопнул себя по коленкам. – Ну, и что мы будем делать?

– Не мы – вы с Павлом.

Я положила освободившуюся ладонь на область сердца и демонстративно помассировала ребра:

– Что-то мне нехорошо…

– Сердце? – Марик встревожился.

– Может, просто устала от переживаний длинного и трудного дня, – я мастерски изобразила полуобморочное состояние. – Надо посидеть немного, отдохнуть, подышать свежим воздухом. А ты догони Павла! Как можно скорее найдите Алекса и не давайте ему ни с кем уединяться, это вопрос жизни и смерти!

– Хорошо, – Марик встал с бревна.

– Погоди! – я смущенно кашлянула. – Скажи, пожалуйста, а ты правда «голубой»?

Было не самое подходящее время для этого бестактного вопроса, но я устала терзаться сомнениями.

– Не голубее тебя! – Марик сверкнул улыбкой. – Это всего лишь прикрытие. Но мы не будем говорить об этом твоему другу, хорошо? Он категорически настаивал на том, чтобы тебя охранял неполноценный мужчина.

– А евнуха у вас в штате ни одного не нашлось? – я тоже улыбнулась.

– Да ты бы соблазнила и евнуха! – Марик хмыкнул и посерьезнел. – Уверена, что сейчас тебе не нужна помощь?

– Абсолютно. Беги!

– Да, – сказал он и не тронулся с места.

Только поднял голову повыше и скосил глаза, точно прислушиваясь к чему-то невидимому:

– Чувствуешь?

– Что? – насторожилась я.

– Чувствуешь, какая ночь?

– Какая?

Я-то думала, что знаю, какая, но Марик меня удивил:

– Ночь весеннего равноденствия! А завтра будет День Дамы.

– Как? – мне показалось, что я ослышалась.

– День языческой богини Остары. Местные жители до сих пор иногда называют его так же, как их предки – День Госпожи, или День Дамы.

Я изумленно смотрела на него.

День Дамы-Госпожи? Феминистки меня поймут – это звучало верным обещанием победы женского начала! Ну, держись, Алекс!

– Ладно. Ты позванивай. Твой телефон заряжен, и деньги на счету есть, я проверил! – Марик повернулся, прошуршал реликтовыми папоротниками, вышел на тропу и растаял во мраке.

– Позвоню, не сомневайся! – пообещала я, радуясь возможности хоть иногда сказать чистую правду.

Я действительно не нуждалась в их с Павлом помощи и в самом деле собиралась звонить – только не им, а кое-кому другому.

Осторожно выбравшись на тропинку, я посмотрела вслед Марику и со всей доступной мне скоростью припустила в противоположном направлении.

17

Убегая из фахверкового дома, я заприметила развилку со специальным знаком для любителей велокросса по пересеченной местности. Одна стрелка давала направление к станции горного трамвая – именно туда направлялись сейчас мои друзья-товарищи, а вторая указывала короткую дорогу вниз. Я не сомневалась, что даже без велосипеда, на своих двоих смогу опередить Павла и Марика на пути в поселок. Трамвайчик-то ходит по расписанию, один раз в полчаса, и очередной поезд в долину укатил всего пару минут назад – я слышала звоночек, сопровождающий отправление, когда мы с Мариком сидели на бревне!

Спасибо экстремалам-велосипедистам и экономным бюргерам, предпочитающим трамвайному катанию за два евро бесплатную прогулку пешком: они проложили достаточно широкую и удобную тропу.

Шагала я по ней быстро и даже не слишком часто спотыкалась: небо было ясным и празднично иллюминированным. Звезды над Шварцвальдом висели на диво крупные, как шишки в заповедном лесу! А тишина стояла такая, что я невольно вспомнила кладбище в Антибе – в сравнении с Черным лесом оно было шумным, как студенческая дискотека. Думаю, при всей своей любви к Лазурному Берегу мой друг Даниэль предпочел бы упокоиться в местечке вроде этого. Безмятежный, тихий, сонный Бад-Вильдбад казался лучшим местом для того, чтобы без сожаления расстаться с жизнью.

Мне самой захотелось остановиться, запрокинуть голову к небу и крутиться, раскинув руки, на одном месте до тех пор, пока головокружение не свернет Млечный Путь в тугую спираль. И, не останавливаясь, улететь в нее из этого мира с ускорением, гарантирующим безвозвратную потерю сознания…

– Что за настроение? Немедленно прекрати! – прикрикнул на меня внутренний голос, и я собралась.

Давно пора было задействовать по прямому назначению телефон, который во время пробежки по лесу служил мне фонариком.

Номер мобильного Галины я занесла в память своего аппарата как раз сегодня утром – как чувствовала, что пригодится! Но звонить соседке я еще не пробовала и очень испугалась, когда вместо ее звонкого голоса услышала в трубке эротичное сопрано какой-то немецкоязычной дамочки. Черт, неужели я неправильно записала номер?!

Я сильно встревожилась, а потом сообразила, что слышу автоматическое сообщение системы о временном отсутствии абонента в сети, и с трудом подавила приступ паники, вызванный мыслью о том, что я могла опоздать со звонком. Если Галина выключила телефон, чтобы ей никто не помешал… То есть чтобы им с Алексом никто не помешал! Тогда все пропало.

Я снова засмотрелась на небо, покачала головой (никогда не могла понять, как можно определить время по звездам!) и взглянула на часы. Двадцать один с хвостом. До полуночи, когда наступит момент равноденствия, больше двух часов. Может быть, я еще успею.

– Не опускай руки! – поддержал меня внутренний голос.

Поработать, правда, пришлось в основном ногами.

Выскочив из чащи на тихую окраинную улицу, освещенную гораздо лучше, чем лесная тропинка, я прибавила ходу и через несколько минут уже была у розовой башни, закрывающей своим каменным телом вид на окно нашей с Галиной комнаты.

В винтовой лестнице не меньше сотни ступенек. Я взбежала по ним с дробным топотом, не обращая внимания на нарастающую боль в коленях. Спугнула целующуюся парочку, даже не извинилась перед шокированными моим неожиданным появлением юными влюбленными, легла животом на парапет ограждения и из-под ладони, как Илья Муромец, оглядела весь Бад-Вильдбад.

Слева от меня короткой толстой гусеницей полз вниз по склону горный трамвай. Выбрав столь неторопливое транспортное средство, Марик и Павел, сами того не зная, дали мне фору!

Справа приветливо сиял окнами термальный комплекс, за ним темнела громада курортного парка. Свет фонарей, расставленных вдоль дорожек, не мог пробиться сквозь кроны вековых деревьев, но из парка доносились отголоски массового гулянья: приглушенные звуки музыки, смех, аплодисменты. Вероятно, очередное шоу в курортном парке собрало всех бодрствующих – на улицах никакого движения не наблюдалось. И то сказать, для добропорядочных бюргеров это уже ночное время.

Я вынула из сумки фотоаппарат и мысленно похвалила сама себя за то, что не поскупилась на дорогую модель с хорошей оптикой. Не подзорная труба, конечно, но остроту зрения увеличивает моментально и в разы, не хуже операции по коррекции близорукости!

– Ну же, помоги мне! – шепотом попросила я.

В католицизме покровителем больных с дефектами зрения является св. Иероним, сам имевший слабые глаза, но я подумала, что в моей сомнительной ситуации имеет смысл просить о помощи кого-нибудь не очень святого. Например, прославленного лучника Вильгельма Телля, которого мы с Павлом заочно приняли в нашу команду еще в Лугано! Мне бы сейчас хоть немного его легендарной зоркости…

– Давай, Вилли! – я приникла к видоискателю.

Наше с Галей окно было темным, это я видела без всякой оптики, а вот коттедж, в котором поселились Алекс и Рози, я на таком большом расстоянии не могла с уверенностью отличить от соседних домов. Однако я не думала, что они займутся любовью в самом коттедже: со стороны Алекса это было бы крайне неблагоразумно. До сих пор он всегда выбирал уединенные места, где никто не помешал бы процессу и где не сразу обнаружат мертвое тело жертвы. В городке наверняка полно подходящих подвалов и чердаков, но которому из них суждено стать сценой? Как узнать?

Галина не отвечала на звонки, но я надеялась, что она еще не вместе с Алексом. Он ведь не уйдет из дома на всю ночь, оставив больную Рози без присмотра. А кто может приглядеть за ней с вечера до утра? Скорее всего ночная сиделка.

В термальном дворце, где принимают процедуры не только вполне здоровые люди, но и глубокие инвалиды, – целый штат профессиональных медработников. Прейскурант на их услуги я видела на доске объявлений в холле термального дворца. И режим работы ночной сиделки там был прописан четко: восьмичасовая вахта с 22.00 до 6.00!

Значит, можно надеяться, что Алекс отправится на свиданье не раньше, чем в начале одиннадцатого – после того, как передаст свою любимую Рози на попечение сиделки.

Потеряв надежду на то, что я скоро уйду, юные влюбленные в обнимку сошли вниз. Я осталась на смотровой площадке одна-одинешенька и испытала ощущение, которое французы красиво называют дежа вю. Оно не доставило мне удовольствия.

Я стояла на башне, вырастающей из темноты. Черный лес колыхался волнами, шелест листвы походил на плеск прибывающей воды. Тонкие лучики звездного света сплетались в серебряную сеть, красивую, но недостаточно прочную, чтобы подняться по ней наверх, спасаясь от черного прилива.

– Не сейчас, пожалуйста! – попросила я сама не знаю кого – подсознание свое, наверное.

Было не время предаваться пугающим грезам. Я похлопала себя по щекам, протерла глаза и снова прильнула к видоискателю. Подкрутила фокус и отчетливо увидела мост.

В свете одинокого фонаря, довольно низко – чуть выше человеческого роста – закрепленного над ограждением, была ясно видна неподвижная фигура в черном. В сочетании с чугунной вязью решетки она выглядела в готическом духе. Фонарь еще не успел разгореться, и слабый свет образовал вокруг темного силуэта розовый ореол. Но мне не нужна была подсказка, чтобы узнать Алекса!

Я сбежала по винтовой лестнице с такой скоростью, что на выходе пробила бы собой любую дверь, если бы она там вообще имелась.

Когда я пробегала мимо гестенхауза фрау Марты, тридцатью метрами левее с дребезжанием разъехались стеклянные двери станции – прибыл горный трамвай. Я спряталась за деревом, выдернула из кармана мобильник и позвонила Павлу. Нужно было направить их с Мариком по ложному следу, пока они случайно не вышли на правильный. Если они пойдут прямо, то спустятся как раз к мосту!

– Да, дорогая, как ты?

Павел спросил это с такой нежностью, что мне стало очень стыдно за себя, бессовестную лгунью, но я успокоила себя тем, что это святая ложь во спасение.

– Уже лучше, но я звоню не поэтому. Я узнала, где они сейчас – в поезде! Едут в Порцхайм.

– Откуда информация?

Голос в трубке изменился: Павел передал телефон профессионалу – агенту Маркусу.

– Галина сказала, – я продолжала вдохновенно врать. – Не удержалась и позвонила с дороги, чтобы похвалиться передо мной своей победой.

– Куда именно в Порцхайм?

– Не знаю. Галина похвасталась, что Алекс снял номер в отеле, но не сказала мне, как он называется.

– Давно ты с ней говорила?

– Только что.

– Значит, они уехали рейсом в двадцать два десять. Следующий через пять минут, – Марик рассуждал вслух. – Мы успеем, если поторопимся! Павел, нам налево – к вокзалу!

Трубка размеренно загудела.

– Правильно, поторопитесь, – запоздало согласилась я. – И я тоже потороплюсь!

Я еще раньше заметила, что боковые улочки Бад-Вильдбада все до единой кривые, как собачий хвост, никакой перспективы, но до сих пор мне это не мешало. Теперь за домами я не могла видеть мост и очень боялась, что потеряю Алекса. Что, если Галина уже подошла, и оба удалились в неизвестном направлении? Я ведь совсем не знаю немецкого и даже не смогу расспросить редких пешеходов, не видали ли они колоритную пару – красивого бледнолицего брюнета и эффектную рыжевлосую девушку!

В связи с рыжими волосами мне вспомнился только гитлеровский план «Барбаросса» – в переводе, если я не ошибаюсь, «рыжебородый». Значит, просто «рыжий» по-немецки будет «росса»? Интересно, если я буду спрашивать «росса фрау» и при этом классическим детсадовским жестом «фонарики, фонарики» по нисходящей показывать кудрявые локоны, аборигены меня поймут? Или надо будет еще изобразить выпуклую грудь и малый рост, чтобы максимально точно описать внешность Галины на языке жестов?

– Смотри-ка, какое интересное совпадение – она «росса», потому что рыжая, а он Росси, что значит «рыжий», по фамилии! – заметил внутренний голос.

– Я не верю в бессмысленные совпадения, – напомнила я. – По-моему, это все знаки, которые подает нам суфлер, которому известен сценарий пьесы.

– Ох, гордыня! – вякнул еще мой внутренний цензор, а потом я усилием воли заставила его замолчать.

Не надо указывать мне мое место в истории. Быть может, у меня в этом спектакле не самая главная роль, но репликой «Кушать подано!» я совершенно точно не ограничусь!

Я выскочила на центральную улицу в каком-то десятке метров от моста и увидела, что опоздала. Место под фонарем опустело, на мосту уже не было ни души. Я огляделась – на этой стороне канала пешеходов не было, значит, Алекс перешел на другой берег. Я без промедления сделала то же самое, постаравшись, на всякий случай, держаться подальше от одинокого фонаря.

Слава богу, на той стороне я их заметила. Они шли в направлении курортного парка, не прячась и не торопясь. Мужчина одной рукой обнимал девушку за талию, а она повисла на нем, как кошель на ремне, что выглядело просто неприлично! Это были Алекс и Галина, я узнала ее по рыжим волосам, а его – по своей собственной характерной реакции. Влечение было таким сильным, что я не могла заставить себя замедлить шаг и держаться подальше от парочки, чтобы не быть замеченной!

На мое счастье, сегодня главным вечерним мероприятием в парке был маскарад, и он собрал немало народу.

Мало кто из гуляющих щеголял полноценным костюмом, но многие были слегка принаряжены. Отдельные элементы карнавальной экипировки занятно сочетались с повседневной одеждой. Мне запомнились крупная молодая женщина в растрепанном цветочном венке поверх бейсболки и фигуристая девица в обтягивающем платье с глубоким вырезом и меховой шапке в виде оскалившейся медвежьей морды. Какой-то рослый юноша красовался в долгополой крестьянской рубахе – из-под ее не подрубленного подола торчали волосатые ноги в красно-белых спортивных носках и кроссовках.

Бархатные береты и шляпы с перьями, жесткие парчовые колпаки с кисейными хвостами, пышные жабо из бумажного кружева и многослойные гофрированные воротники, похожие на вафельные торты, накладные носы, рожки и ушки из цветного поролона, сверкающие разноцветными огнями встроенных лампочек украшения – все эти аксессуары продавались тут же и пользовались большим спросом.

Галина купила себе большую, с тележное колесо, тюлевую шляпу с острым верхом и свисающими с полей бубенчиками, а Алекс оделся в монашескую рясу. Она была сшита из дешевой подкладочной ткани, но в свете многочисленных цветных огней очень красиво искрилась. Я ограничилась венецианской маской из раскрашенного картона, выхватив первую попавшуюся из ведра, в котором бумажные очки, носы и целые лица на длинных палочках стояли неохватным букетом, как розы и лилии на цветочном рынке.

Спрятав лицо за нарисованной физиономией, я уже не боялась быть узнанной и приблизилась к парочке почти вплотную.

Алекс и Галина некоторое время кружили по площади, вполне невинно развлекаясь. Они задержались у летней эстрады, чтобы посмотреть короткую сценку, потолкались у костра, рядом с которым стояло, ожидая своего смертного часа, симпатичное чучело из прутьев и соломы, покатались на увитых зеленью и цветами качелях и выпили горячего вина. Мне тоже хотелось глинтвейна, но я воздержалась. Нельзя расслабляться и отвлекаться, мои костюмированные приятели, отвернись я от них, запросто потерялись бы в толпе.

Поэтому я держалась к ним там близко, что пару раз едва не наступила на полу атласной рясы «монаха» и почти задевала носом бубенцы широкополой шляпы «волшебницы».

К сожалению, было слишком шумно, чтобы в общем гомоне разобрать отдельные слова, и я не могла слышать, о чем они говорят. Впрочем, я полагала, что они уже достигли договоренности и действуют в соответствии с каким-то планом.

Вскоре он начал проясняться и для меня. Парочка, за которой я неусыпно следила, наконец отпочковалась от толпы и двинулась вглубь парка.

Поначалу на аллее там и сям еще встречались люди – в основном, тоже парочки, но по мере удаления от площади парк становился все больше похожим на дремучий лес. Мне пришлось отстать от преследуемых и передвигаться короткими перебежками от одного могучего дерева до другого.

Шум народного веселья окончательно стих вдали, и стали слышны звуки Черного леса: скрип древесных стволов, шелест листьев, шорохи в зарослях травы и шум ручья. Вода ласково журчала на перекатах и рассерженно гудела и шипела под водопадами.

От ручья тянуло свежестью, мелкие брызги долетали до дорожки. Алекс снял с себя плащ и заботливо закутал свою спутницу. Я только завистливо вздохнула. Меня тоже сотрясала дрожь, но она была скорее нервной природы. Холода я не чувствовала, но все же не отказалась бы погреться в мужских объятьях.

– Успеешь еще, – неласково буркнул мой внутренний голос.

– Надеюсь, – пробормотала я.

Впереди показалась угловатая темная громада явно искусственного сооружения. Я вспомнила его: заброшенная мельница! Она давным-давно не используется по прямому назначению, выполняет сугубо декоративную функцию – украшает пейзаж.

– Ну, вот и прояснилось место действия! – прошептала я.

– Прояснилось, – безрадостно согласился внутренний голос. – И что теперь?

Я прикусила ноготь – в раннем детстве это помогало мне сосредоточиться, потом-то мама заставила меня забыть дурную привычку. Толку от нее и вправду маловато – что делать дальше, я не придумала. Если Алекс и Галина ни на минуту не расстанутся, если поднимутся на мельницу вместе…

Я не успела додумать эту безрадостную мысль.

– Подожди тут пару минут, ладно? Я сейчас вернусь за тобой, – Алекс на мгновенье прижал свою подругу теснее, а потом отпустил ее и зашагал к дому.

– О, спасибо! Спасибо! – запрокинув голову, жарким шепотом поблагодарила я благосклонные небеса.

Мучительно скрипнули ставни – Алекс открыл окно и ловко забрался в него.

– И вновь этот модный шварцвальдский способ, – машинально отметила я.

Выждала еще секунду – Алекс не возвращался – и полетела, как стрела из лука мастера Телля!

– Боже, Анька! Ты меня напугала! Что ты тут делаешь? Немедленно убирайся!

Галина встретила меня неласково, но, к счастью, остереглась кричать. Сообразительная! Поняла, что будет лучше решить спорный вопрос без скандала, приватно, строго между нами.

– Тихо!

Я цапнула ее за накидку и утащила поглубже в тень шатра из еловых лап.

– Времени мало, слушай меня внимательно и соображай быстро, дело очень серьезное. Алекс не тот, за кого себя выдает! Он еще не угощал тебя таблетками? Надеюсь, ты их не выпила?

– Вот они, – Галина разжала ладонь. – Он сказал, что это витамины, но я же медик и никогда не принимаю неизвестные препараты…

Я посмотрела: разноцветные пилюльки действительно были похожи на детские витаминки. На таблетках были изображены герои мультфильмов: Гомер Симпсон и смурфы – маленькие волшебные существа, нарисованные в середине двадцатого века бельгийским художником Пьером Кюллифордом. Знал бы он, как используют его милые рисунки производители экстази!

– Изобретательный народ – наркодиллеры! – заметила я и решительно смела с ладони Галины опасные «витаминки». – Ты жить хочешь?

– А что?

– А то, что, если хочешь жить – беги отсюда без оглядки!

– Ну, конечно! – рыжая фыркнула, и бубенцы на шляпе поддержали ее насмешливым перезвоном. – Я, значит, убегу, а ты на мое место, да?

– Смотри сюда. – Я сунула руку в сумку и, возможно, впервые в жизни моментально, без долгих поисков, нашла в ней нужную вещь. Это была во всех смыслах гениальная находка! – Видишь удостоверение?

– Федеральная служба безопасности?!

Рыжая ахнула и прикрыла рот ладошкой.

– Она самая. Хочешь поучаствовать в смертельно опасной спецоперации? Не хочешь? Тогда беги и не останавливайся, пока не окажешься среди людей… Стой! – я бесцеремонно сорвала с Галины плащ и шляпу. – Вот теперь беги. И никому ни слова, сохраняй полную секретность, мобильник до утра не включай!

– Ага, – она попятилась, с удивлением и испугом глядя на мои «корочки».

– Я сказала – бегом! И не по дорожке, а лесом, держись под деревьями, чтобы тебя не видели и не слышали!

– Ясно.

Галина отступила в лес, и через секунду о ее недавнем присутствии на поляне напоминали только покачивающиеся еловые лапы.

– Вернусь домой – выпишу Санчо огромную премию! – пообещала я своей собственной фотографии в удостоверении, которое мой шустрый помощник совершенно незаконными путями спроворил мне исключительно с целью борьбы с корыстолюбивыми российскими гаишниками.

Пару раз демонстрация «эфэсбешной» ксивы спасала меня от штрафа, но еще никогда эта краснокожая книжица не приносила такой огромной пользы, как сегодня!

– Спасибо! Спасибиссимо! – я признательно чмокнула корочки и спрятала их в сумку.

А потом завернулась в конфискованный у Галины плащ, нахлобучила на голову шляпу и вышла на середину поляны под звездный свет, как на сцену.

Приближался финальный акт спектакля, в котором я все-таки получила самую что ни на есть главную-преглавную роль.

18

Мне не пришлось залезать в окно. Алекс открыл мне дверь – и снова запер ее на засов, как только я оказалась внутри.

– Поднимайся наверх!

Я молча кивнула, мелодично пробреньчав колокольцами, и так и пошла, смиренно пригнув голову. В помещении было темным-темно, но у Алекса имелся фонарик. Вздумай он посветить им на меня, монашеский плащ и волшебная шляпа не спасли бы меня от разоблачения, но Алекс направил луч на ступеньки, и я получила возможность полюбоваться еще одним трухлявым памятником шварцвальдского деревянного зодчества.

Наверху было светлее, потому что крыша в одном месте прохудилась, и в образовавшийся неровный проем светили звезды. Я задвинулась в самый темный угол и оттуда осмотрела чердак.

Он не казался гадким, наоборот, смотрелся сказочно!

Поток серебристо-голубого света падал на узкое прямоугольное ложе, в котором я не сразу признала туристическую «пенку» – самый обыкновенный термоизолирующий коврик, который в походных условиях заменяет ложе неприхотливому туристу. Ярко-синий, с шершавой поверхностью, в призрачном свете он выглядел так заманчиво – точь-в-точь, как прямоугольный бассейн с курящейся паром водой! Это напомнило мне нашу с Алексом встречу в термах, и я почувствовала, что дикая тревога, которая не отпускала меня на протяжении последнего часа, отступает.

Алекс поставил свой фонарик на пол, направив его вверх, и на темном потолке рядом с куском звездного неба появилось подобие луны.

Я во все глаза смотрела на мужчину. Он стянул с себя свитер – в рассеянном свете блеснул тусклым золотом талисман на обнаженной груди – и позвал:

– Иди ко мне!

– Начинается! – нервозно пискнул мой внутренний голос и от запредельного волнения надолго потерял дар речи.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и выступила из угла.

Медлить не имело смысла. Псевдомонашеский плащ еще скрывал мою фигуру, а широкие поля головного убора затеняли лицо, но волосы, струящиеся из-под шляпы, разительно отличались от рыжих кудрей Галины: у меня они прямые, гладкие, темно-русые.

– Что…

Алекс удивленно выдохнул вопрос и попятился, отступил на шаг, но я быстро преодолела разделяющее нас расстояние, решительно отбросила в сторону шляпу, в которой невозможно было бы целоваться, и обвила руками его шею.

Он вовсе не хотел меня целовать! Я заставила его.

– Почему – ты? Не надо! Я не хочу, чтобы это была ты! – Алекс сначала неохотно, но затем все более жадно целовал меня и в то же время отчаянно сопротивлялся своему очевидному желанию. – Нет!

Он оттолкнул меня так сильно, что я снова отлетела в свой тихий угол и распласталась, шумно дыша и слыша стук своего сердца – такой громкий, что я бы не удивилась, если бы под этими ударами обветшавшая стена за моей спиной рассыпалась по бревнышку!

– Уходи! – Алекс тоже дышал, как марафонец после пробежки, и еще тряс кулаками, как боксер. – Уходи, Анна! Я выбрал не тебя!

– Ты не хочешь меня любить? – я снова выступила из угла. – Или ты не хочешь меня убивать?

Я сделала еще один шаг. Разгневанный – или растерянный? – мужчина молча смотрел на меня.

– Я все знаю о тебе, Алекс! – сказала я.

Еще один шаг.

– Я знаю, как ты год за годом отмечаешь весеннее равноденствие, Алессандро Росси!

Еще шаг.

– Я знаю имена всех женщин, которых ты убил своей любовью, и названия тех мест, где это произошло, и даже твою конечную цель!

Я остановилась. Расстояние между нами не превышало двух шагов, но их должна была сделать уже не я.

– Откуда ты знаешь?

Его голос был тихим, как шорох еловых лап, задевающих стену снаружи.

– Я искала тебя, – просто сказала я.

Как приятно было сказать наконец чистую правду!

– У меня был друг – такой же необычный человек, как ты. От него я узнала, что есть люди, которые убивают тех, кого любят, отнимая у них молодость и жизнь. Вероятно, в первый раз это происходит случайно. Как у тебя с Рози, да?

– Я не хотел, – помолчав, неохотно ответил Алекс. – Я сам едва не сошел с ума, когда увидел, что с ней происходит!

– Но ты сумел остановиться, и она не умерла. А когда ты понял, какой великой силой обладаешь, то стал искать способ обратить ее во благо, исправив вред, причиненный Рози, – продолжила я, постаравшись, чтобы в моем голосе не прозвучало ни единой нотки укора.

Видит Бог, я от души жалела их всех – и бедняжку Рози, и Алекса, и тех девушек, которых он убил, стараясь спасти свою любимую!

– Я должен загладить свою вину, – тихо сказал он.

– Кажется, у тебя это получается – доктора говорят об улучшении ее состояния, – я слабо улыбнулась. – Осталось совсем немного, да? Еще жизнь-другая, и к Рози вернутся молодость, красота и здоровье… Во всяком случае, физическое.

– Но если к ней не вернется разум, все будет напрасно? – теперь он как будто советовался со мной.

– Ты же не узнаешь, пока не сделаешь.

– Но не с тобой! – он наконец очнулся и одним шагом преодолел разделяющее нас расстояние. – Не с тобой! Только не с тобой… Я хотел, чтобы ты жила… Чтобы мы могли быть вместе, если я не спасу Рози… Я уже не знаю, кто из вас мне нужен!

Алекс хотел отстраниться, но я прилипла к нему, как горчичник – не оторвешь!

И он сдался.

Его руки были теплыми, а губы мягкими. Каждое прикосновение добавляло жара огню, который разгорался во мне, как костер на парковой площади, и я отстраненно подумала – бедненькое соломенное чучело, оно ведь сгорит дотла! И еще вспомнился мне чудесный лунный камень, который жадно поглощает каждый лучик света, превращая его в волшебное сине-золотое сияние: мое тело точно так же реагировало на ласки Алекса.

– До полуночи осталось меньше часа, – прошептала я, скользя руками по его обнаженным плечам. – Ночь равноденствия пройдет, ты не успеешь найти другую, и Рози потеряет свой шанс. А другого случая у тебя не будет, я не позволю, я больше не дам тебе убивать…

– Все так неправильно! – Мужчина застонал, и я поцеловала его со всей нежностью:

– Все правильно, поверь мне!

– Правильно убивать любимую женщину? Опять?! О-о-о…

Несомненно, это было признание. Самое необычное признание в любви, которое я когда-либо слышала! Оно меня очень глубоко тронуло, и только поэтому я тоже сказала то, чего говорить не собиралась:

– Не факт, что я умру, дорогой. Не факт, что умру именно я! Ты рискуешь ничуть не меньше.

– Серьезно?!

Алессандро Росси из Милана числил за собой не один смертный грех. Он был убийцей, и по законам человеческого суда заслуживал самого сурового наказания. Но он умел любить и жертвовать ради любви – а разве не это высшая доблесть мужчины в понимании женщины?

А еще у него были отвага и чувство юмора.

– Ты тоже можешь убить? Это хорошая новость! – сказал он и решительно разорвал завязки укрывающего меня плаща.

Когда-то давно я услышала оригинальное мнение: «Человек – это разумный комплекс электрохимических реакций». В юности я находила это определение несправедливым и обидным. Мне казалось, что оно принижает Homo Sapiens, низводя его с почетнейшей позиции «Венец творенья» до бессмысленно бурлящей субстанции в лабораторной колбе. Верить в то, что даже высокие чувства суть всего лишь электрохимические реакции, ужасно не хотелось!

Я изменила свое мнение годам к сорока. Примерно в этом возрасте я окончательно осознала, что некоторые непроизвольные, неконтролируемые хваленым человеческим разумом реакции – вероятно, те самые, электрохимические, – могут быть лучшим из того, что нам дано в этой жизни.

Страсть – это не любовь в ее традиционном понимании. В настоящей страсти нет самоотверженности, жертвенности, преклонения, но зато нет и эгоизма, одиночества, непонимания. Страсть не бывает безответной, она всегда делится на двоих – хотя и не обязательно поровну. Обоюдное влечение – первоэлемент гармонии мужского и женского начала, так какая разница, чем это притяжение обусловлено – электричеством, химией или метафизикой?

Алекс. Его имя было как пароль для прохода в лучший из миров, и я повторяла его снова и снова: Алекс. Алекс. Алекс…

– Анна! – шептал он.

Я не воспринимала это имя как свое собственное. Мне было абсолютно все равно, что именно он шепчет – молитвы, проклятья, магические формулы, да хоть стихи Агнии Барто! Слова текли мимо моего сознания, я сосредоточилась на ощущениях, а они были такими яркими, что у меня потемнело в глазах. Или это набежавшая туча закрыла звездное небо?

Ложе было узким. Кто-то из нас зацепил поставленный сбоку фонарик, и он упал – луна свалилась с небес и покатилась кувырком. Апокалипсис! Алиллуйя!

Горячая синяя вода несла меня, как бумажный кораблик. Легкая, почти невесомая, я скользила по водной глади, ощущая, как набирает силу и скорость несущий меня поток, и ничего не боялась. Определенно, инстинкт самосохранения в этот момент на борту отсутствовал!

– Прости меня, – прошептал Алекс.

Его слова не имели никакого значения. Я не понимала их смысла и вовсе не нуждалась в этом понимании. Все, что мне было нужно, было со мной и во мне. Но знакомый голос настойчиво просил меня открыть глаза и повторял:

– Смотри на него, Анна! Смотри прямо на него!

Подчиняясь, я разлепила ресницы и увидела свет.

Сначала он был маленьким тусклым огоньком, но быстро набирал силу и вскоре превратился в переливающееся сине-золотое сияние, закрыв от меня лицо мужчины.

– Смотри на него!

Я смотрела и умирала от восторга.

Это сияние было не просто красивым – завораживающим!

Как переливы цвета в языках пламени, танцующего на обугленных поленьях.

Как свивающиеся змейки струй стремительного горного ручья.

Как призрачное мерцание раскаленного воздуха над мертвыми песками пустыни.

А потом я потянулась, чтобы прикоснуться к этому чуду, и увидела свою руку. Она была темной, иссохшей, с искривленными артритом пальцами, в узлах голубых вен и коричневых пятнах!

Я хотела закричать, но от ужаса онемела и только беззвучно глотала воздух, задыхаясь и теряя сознание.

Долгим крепким поцелуем Алекс выпил мой немой крик, и я умерла.

19

Говорят, что в момент смерти человек вспоминает всю свою жизнь. Это правда!

Я падала в свои воспоминания, как в колодец.

Вся моя жизнь стояла в нем, точно темная вода, и я тонула в ней, погружаясь все глубже, уходя на дно, куда слой за слоем легли мои воспоминания. Сквозь них, через дни и годы, я падала, падала, падала… И белые камни колодезных стен рябили, точно клеточки быстро перелистываемой школьной тетрадки.

Все, что имело для меня ценность, все, что хранилось в памяти, промелькнуло перед глазами в обратной последовательности и исчезло. Я опустилась на самое дно колодца и… провалилась еще ниже!

Пленка продолжала крутиться назад.

Розовый свет забрезжил в темноте, покраснел, разлился широко и снова собрался в тугой клубок.

Алое солнце, теряя цвет и уменьшаясь в размере, поднялось над морем и бесследно растаяло в слепящей голубизне.

Небо, море, далекий берег – все было лазурным, но и красное на картинке осталось. Алой была моя шелковая блузка, красным в черный горошек – платок, которым я завязала волосы, чтобы их не растрепал морской ветер. Он дул мне в лицо, вынуждая щуриться. Из-за этого у меня были смешные узкие глаза. Их чертовски хотелось поцеловать!

Я смотрела на себя со стороны – чужими глазами. Смотрела и видела, что одна бровь у меня выгнута чуточку круче другой, а глаза разного цвета – один просто светло-карий, а другой светло-карий в крапинку. Что из-за родинки в углу рта улыбка немного несимметрична. Что брызги воды слегка размазали тушь на ресницах, а нос обгорел на солнце и уже блестит. Что на блузке расстегнулась пуговка, открыв кружевную кромку бюстгальтера. Что сережка в ухе качается – вот-вот упадет. Что платок не защитил волосы от ветра, и длинные пряди развернулись и растянулись, как линии нотного стана.

Я смотрела – и с трудом узнавала себя в смешной, растрепанной, милой, соблазнительной женщине. Тысячу раз я смотрелась в зеркало и еще в юности досконально изучила все недостатки своей внешности. Сотни раз, уже повзрослев, я внушала себе, что глупо и вредно смотреть на себя гораздо более критично, чем на других, и повышала свою самооценку, старательно выискивая дефекты внешности у красоток с журнальных обложек. Со временем я научилась любить себя такой, какая есть.

Но любоваться собой я так и не научилась! И такой взгляд на меня – влюбленный, растроганный – был мне внове.

Теперь я видела себя со стороны – глазами мужчины. Я понимала, что вижу редкое создание, настоящее чудо. Я твердо знала, что женщина, которой восхищаюсь, украшает собой этот мир и не должна оставить его раньше времени. Я произнесла это вслух, и она нахмурилась, потому что за шумом волн и двигателя катера не расслышала моих слов…

Что же он сказал мне – «лети»? «Плыви»?

«Живи».

В ту ночь, когда погас его последний закат, в ту незабываемую ночь в старой крепости на самом краю Залива Ангелов Даниэль велел мне жить, и я не могла его ослушаться.

Черная вода забурлила, кубики кирпичей на стенах колодца растушевались – я вынырнула!

Да, вынырнула, но осталась слепой, глухой и по-прежнему не могла дышать. Что-то давило на меня! Я еще рванулась и сбросила с себя тяжесть. С хрипом втянула воздух, услышала нарастающий звон в ушах – и на долгом облегченном выдохе снова потеряла сознание.

Руке было больно. Ладонь пекло, словно я держала в кулаке горячую, только что из костра, картофелину. Боль привела меня в чувство. Я открыла глаза, поднесла к ним руку, разжала кулак и едва не ослепла вновь.

На шнурке, опутавшем мои тонкие розовые пальцы, раскачивалось маленькое сине-золотое солнце совершенно нехарактерной для светила формы: продолговатое, с заостренными концами, похожее на игрушечное веретено.

Фонарь закатился в угол, луч его уперся в стену, и она образовала более светлый фон для неподвижной темной фигуры. Я не стала разглядывать. Стараясь не смотреть по сторонам, собрала все свои вещи в охапку, спустилась по лестнице и вышла из дома.

Вода в ручье была очень холодной, но я без единого звука погрузилась в глубокую заводь у навеки застопоренного мельничного колеса.

Мне не было холодно и не было страшно. Вода только казалась темной, а на самом деле была прозрачной, как стекло. Погрузившись в нее с головой, я ясно видела над собой радужные хрустальные звезды. Они шевелились, как живые.

«Все поймешь – и звезды, и закат»…

Лунный камень Алекса не остыл даже после купанья в холодной воде. Связав оборванные тесемки, я повесила кулон себе на шею и чувствовала его неослабевающий жар. Он согревал меня, и я не мерзла, сидя обнаженной на большом валуне. Одеваться не хотелось. Было очень приятно видеть свое тело молодым и красивым.

Обсохнув, я оделась, позвонила Маркусу и ровным голосом без эмоций попросила его как можно скорее явиться на старую мельницу в дальней части курортного парка. Агент Хинкс, спасибо ему, не стал задавать мне лишних вопросов и не допустил к трубке Павла. Тот, я слышала, шумел вядом с Мариком, возмущаясь моим беответственным поведением.

Они оба прибыли минут через сорок. Я все так же сидела на камне, уже полностью одетая, только с мокрыми волосами. Павел с разбегу обнял меня, прижал мою голову к своей груди, и я промочила его рубашку. Обнаружив это, он решил, что я плачу, и даже рассердился, убедившись, что глаза у меня совершенно сухие:

– Твое спокойствие меня удивляет! – сам-то он изрядно переживал.

– Меня тоже, – призналась я.

Маркус, не мешая нам, сам одел мертвого старика, вынес его из дома и уложил на хвойной подстилке под елью. Он все сделал один, даже не попросив нас с Павлом о помощи. Воистину, подготовка сотрудников агентства «Пулитц и Партнер» была разносторонней и основательной.

Я подошла поближе, опустилась на колени рядом с телом и наконец посмотрела на мертвого Алекса.

Ему не следовало бежать от старости. Он был красив. Узкое лицо, изрезанное глубокими морщинами, тонкий прямой нос, острый сухой подбородок и высокий лоб – величественный старец, внушающий трепет. Даже улыбка, застывшая на мраморно-белом лице, отличалась от пугающего своей бессмысленностью блаженно-счастливого оскала покойниц с фотографий «Пулитц и Партнер Р». Улыбка Алекса была спокойной и мудрой.

– Ты ведь простил меня, правда? – я искательно заглянула в его глаза – Марик забыл их закрыть.

В неподвижных, черных, как застывающая в проруби вода, глазах древнего старца отразились и погасли звезды. Я подняла голову и увидела облако – оно было более светлым, чем небо, и уплывало за зубчатый от еловых верхушек край поросшего лесом хребта. Легкое, бесплотное, оно не боялось пораниться, ничего не желало и ни в чем не нуждалось. И не могло вернуться туда, откуда прилетело.

Я смотрела на него, не отрывая глаз. Вот облако напоролось на острый клык скалы, развалилось надвое, медленно обтекло разорвавший его выступ и за ним вновь слилось в одно целое.

И только тогда я заплакала.

Мы оставили Алекса под деревом у дорожки, чтобы его поскорее нашли. Прятать тело было незачем. Не было сомнений, что причиной смерти почтенного старца сочтут его весьма преклонный возраст.

– Он в гораздо лучшем положении, чем его жертвы! – заметил Павел. – Мертв, но не опозорен!

Я обернулась. Тело Алекса, накрытое темным плащом, в ночи было почти неразличимо, но уже утром его найдут какие-нибудь юные спортсмены – бегуны или велосипедисты, молодые люди с крепкими нервами.

– До свиданья.

Я произнесла это очень тихо, но Павел услышал и заспорил:

– Не «до свиданья», а «прощай»! Вы больше не встретитесь, потому что он отправился в ад.

– А мне куда, по-твоему? – я криво усмехнулась.

Это был риторический вопрос, но Павел на него ответил – и очень серьезно:

– У меня есть предложения по поводу твоего дальнейшего жизненного пути, и мы об этом обязательно поговорим.

– Только не это! – уловив плохо замаскированный намек на предстоящее выяснение отношений, вышел из продолжительной комы мой внутренний голос.

– Не сейчас, ладно? – попросила я.

В четвертом часу утра мы постучали в дверь коттеджа, где караулила тревожно спящую Рози спокойная, как айсберг, ночная сиделка. Она невозмутимо открыла нам дверь, невозмутимо выслушала сообщение о том, что ее дежурство окончено, невозмутимо приняла и пересчитала деньги и невозмутимо удалилась, отказавшись от предложения мужчин организовать ей сопровождение по ночным улицам.

Не теряя времени, я прошла в спальню к Рози. Она спала и, наверное, видела тревожный сон: ее веки и губы дрожали. Руки, выпростанные из-под одеяла, тоже подергивались.

Я склонилась над спящей. Потихоньку, чтобы не побеспокоить ее, расстегнула замочек серебряной цепочки и сняла ее с морщинистой шеи вместе с кулоном из лунного камня.

– Что ты делаешь? – шепотом спросил меня Павел.

– Подержи-ка, – вместо ответа я передала ему кулон Рози и сняла со своей шеи камень Алексея.

– Это что – рыба?

Я обернулась. Павел рассматривал кулон. Золотисто-серый, продолговатый, с заостренными концами, он и впрямь походил на рыбку! А дырочка для шнурка напоминала круглый глаз.

– Вероятно, ты прав – это рыба! – согласилась я, удивляясь, почему я не заметила этого раньше. – Вернее, две рыбы!

Я показала Павлу кулон Алекса, и он кивнул:

– Ну, ясно!

– Что тебе ясно?

– Две рыбы – это зодиакальный знак. Созвездие Рыб!

– И что? – я живо заинтересовалась.

В этом что-то было.

– Ты не понимаешь?

– Нет. Объясни!

Трудно было бы найти более неподходящее место и время для лекции, но мне было очень интересно, а Павел, как всякий нормальный мужчина, не мог упустить случай покрасоваться перед любимой. Я жаждала объяснений – и он объяснил.

Каждый год Солнце проходит весь Зодиак и возвращается к точке, с которой начало свой путь, – к весеннему равноденствию! И всякий раз светило пересекает экватор немного позади того места в зодиакальном знаке, которое оно пересекло год назад. Теряя около одного градуса каждые семьдесят два года, Солнце постепенно перемещается вдоль всего созвездия и так проходит весь Зодиакальный округ. За 25 920 лет, составляющих великий солнечный год, каждое из двенадцати созвездий занимает положение весеннего равноденствия приблизительно 2160 лет, а затем уступает место предыдущему знаку. Это возвратное движение называется прецессией равноденствия.

– И что? – хмурясь от усилия понять, повторила я.

– А то, что древние всегда делали символом Солнца фигуру и природу созвездия, через которое оно проходит во время весеннего равноденствия! – несколько нетерпеливо, потому что я оказалась туповатой ученицей, объяснил Павел. – И в последние две тысячи лет Солнце пересекало экватор в созвездии Рыб! За 2160 лет до этого весеннее равноденствие было в созвездии Овна, а еще раньше – в созвездии Тельца. Ясно?

– Все ясно, – я посмотрела на медальон. – Нет, не все, конечно: не понимаю, откуда взялись эти каменные рыбы? Зато теперь ясно, что этой вещице не больше двух тысяч лет, и не позднее, чем через двести годков, ее срок годности закончится.

– О чем ты? Объясни! – теперь уже нахмурился Павел.

– Не могу, – я покачала головой. – Да ты и не поверишь словам. Я лучше покажу. Смотри!

Аккуратно, чтобы не потянуть жиденькие седые пряди, я через голову надела на Рози кулон Алекса. Соприкоснувшись с человеческим телом, он разгорелся еще ярче.

Свет разбудил спящую. Рози вздохнула, открыла глаза, моргнула и уставилась на камень, как загипнотизированная.

– Смотри на нее! – шепнула я Павлу.

Мы стояли у изголовья постели больной, как два темных ангела, но она нас не замечала.

– Смотри на него! – она как будто услышала и немного переиначила мои слова. – Смотри на него, Рози! Смотри прямо на него!

Я вспомнила, что уже слышала от нее эти слова – совсем недавно, в термах, и тогда они тоже были обращены к талисману. Видимо, для Рози это был не первый сеанс общения с лунным камнем.

Немолодая больная женщина не отрывала взгляда от кулона, а он менялся – и Рози тоже! По мере того, как уменьшалась яркость свечения, светлело и разглаживалось старческое лицо. Одна за другой исчезали уродливые морщины, подтянулись щеки и подбородок, исчезли мешки и круги под глазами. Волосы потемнели и стали заметно гуще!

Я вспомнила, как Рози сокрушенно причитала при виде длинноволосого брюнета Марика: «Мои косы, мои черные косы!» Теперь ее шевелюра была ничуть не хуже.

– Смотри на него! – как заведенная, повторяла Рози уже совсем другим – глубоким и сильным – голосом.

Сине-золотая «рыбка» тускнела, умирая. Словно выжимая из нее последние капли жизни, Рози крепче стиснула кулон, и сильные, гибкие, молодые пальцы сломали хрупкий камень.

– Ах!

Я оглянулась: взволнованно, как нервная барышня, вскрикнул и даже схватился за сердце агент Маркус Хинкс.

– Где я? – с недоумением посмотрев на упавшие на одеяло бесцветные обломки камня, спросила красивая темноволосая девушка.

– Кто я? – я совершенно машинально подсказала ей следующую анекдотическую реплику.

– Ты-то? – Павел не понял, взглянул на меня, вздохнул и развел руками. – Хотел бы я знать, кто ты, дорогая!

– Я тоже очень хочу знать. И обязательно узнаю, – успокаивающе улыбнувшись юной Рози, ответила я и забрала у Павла целенький лунный камень на серебряной цепочке.

– Конечно, почему нет, время на самопознание у тебя есть, – поддакнул мой внутренний голос. – Лет двести, как минимум!

20

Рассвет в Бад-Вильдбаде не был классическим – розовым. Пока утреннее солнце переваливало через горный хребет, чтобы заглянуть в долину и прогнать из нее тень, оно перестало быть розовощеким, как диатезный младенец. Новый день в благословенной шварцвальдской глуши был решен в актуальных серо-золотых тонах: рассветное небо цветом напоминало тусклый лунный камень. Он же лабрадор, адуляр, селенит и джандараканд.

– И что теперь? – спросил меня Павел.

Мы с ним стояли на крылечке черного хода, безразлично рассматривая задний двор, где не было ничего более интересного, чем реликтовые хвощи в половину человеческого роста.

– Уточни вопрос, – я вздохнула.

Было ясно, что выяснения отношений не избежать, придется рвать не только связь, но и душу. А так не хотелось!

– Что ты будешь делать теперь?

– А ты? – я покосилась на мужчину, с которым хотела поскорее расстаться.

Не уловив моего настроения, Павел воодушевился:

– Я собираюсь развестись!

– Зачем?

Он посмотрел на меня удивленно и обиженно:

– Странный вопрос! Обычно спрашивают – почему?

– Я знаю, почему. Ты скажи мне – зачем?

– А ты не знаешь? Даже не догадываешься?

Беседа зашла в тупик. Ненавижу решающие разговоры!

В отношениях между двумя людьми ничего невозможно решить раз и навсегда. Пока мы живы, стабильности нет и в принципе не может быть. На каждое сегодняшнее «прощай» придется два завтрашних «здравствуй», и наоборот – клятвы, со всей искренностью и святой верой произнесенные сию минуту, будут с легкостью нарушены в не столь отдаленном будущем. Все, что я могу сказать мужчине, который мне близок и дорог, это «спасибо». За то, что было, и за то, что есть. А о том, что будет, лучше не говорить и даже не думать.

Но объяснять это человеку, который влюблен, бессмысленно и вредно – я и сама такая же, когда влюблена!

– Прости, я сейчас очень плохо соображаю, – я показательно зевнула в ладошку. – Мне нужно отдохнуть. Смертельно хочу спать!

Это было дипломатичное предложение оставить опасную тему, и Павлу хватило ума и такта его принять:

– Конечно, извини. Я провожу тебя домой.

– Марик проводит, – я улыбнулась и поцеловала Павла в щеку. – Нам с ним надо побеседовать об агентурных делах. А ты побудешь с Рози, ладно? Угостишь ее завтраком.

– Хорошо, – Павел смотрел на меня пристально и без намека на улыбку.

– Ты ни в чем не виновата! – благородно вступился за меня внутренний голос.

Я только покривила губы – это с какой стороны посмотреть! Как поется в известной песне, несовпадение – вечная драма. Я переживала ее много раз, но так и не уяснила, можно ли кого-то винить. И до сих пор не знаю, что больнее: отпускать любимого человека, который хочет уйти, или самой уходить от любящего?

Зная, что поступаю правильно, я все-таки злилась на себя за безжалостное знание.

Я молча прошла коттедж насквозь, спустилась с парадного крыльца на булыжную мостовую и, гневно топая по круглым спинам старых камней, пожаловалась Марику, который бесшумно возник рядом со мной секунд через тридцать:

– Знаешь, иногда мне кажется, что я виновата перед ними уже в том, что живу на этом свете! Но как это увязать с их желанием остаться в моей жизни?

– Милочка, это слишком сложно для моего понимания! – тягучим голосом капризули ответил мне перевертыш – агент Хинкс. – Давай-ка лучше поговорим о модных трендах?

Я посмотрела на него с признательностью. Бывают моменты, когда настоящей женщине нужен абсолютно не настоящий мужчина!

– И, кстати, если хочешь поплакаться в жилетку – у меня есть одна подходящая. Между прочим, от Барберри! – кокетливо сказал Марик. Мне захотелось его расцеловать, однако я удержалась от этого неблагоразумного поступка, чтобы не расстраивать сверх меры Павла.

Я спиной чувствовала, что он смотрит мне вслед.

Уходить было трудно, как никогда раньше.

За три дня пребывания на курорте я не сильно обросла вещами. Еще одного «лидловского» пакета, который нашелся у запасливого Марика, вместе с хваленой вьюттоновской сумкой хватило, чтобы сложить все мои тряпки. На сборы ушло не больше десяти минут. Потревоженная стуками и шорохами Галина даже не успела как следует проснуться. Прощаться с соседкой я не стала, Марик обещал это сделать за меня.

– Не волнуйся, я тут немного задержусь и прослежу, чтобы все было хорошо, – пообещал он мне.

Самой первой утренней электричкой я уехала из Бад-Вильдбада, твердо пообещав себе, что больше никогда сюда не вернусь. Эта страница моей жизни перевернута.

Старые березы у здания вокзала аплодировали моему решению молодой листвой. Едва просветлевшее небо уже затянуло белой марлей перьевых облаков, обещающих усиление ветра.

Вообще-то, Шварцвальд – самый теплый и спокойный в смысле погодных катаклизмов регион Германии, обычно ветры тут дуют несильные, а осадков выпадает мало, но иногда случаются сокрушительные бури, о которых в старые времена местные жители говорили, будто это Михель-великан рубит лес для своего плота.

И именно на шварцвальдской горе Фельдберг в конце двадцатого века – 26 декабря 1999 года – была зафиксирована самая большая до сих пор в Европе скорость ветра. Ураган Лотар достиг скорости тропической бури – 215 километров в час, погубил больше пятидесяти человек и разрушил сорок тысяч гектаров леса, скосив целые склоны с ценными хвойными. Метеорологи не смогли предсказать этот ураган, потому что все вычислительные модели не сработали. Ужасный Лотар возник ниоткуда и ушел в никуда. Зато теперь немецкие службы погоды выдают штормовые и ураганные предупреждения при малейшем намеке на угрозу.

Вот и я сказала Марику:

– Похоже, будет буря!

– Не волнуйся, поезжай спокойно, я все проконтролирую! – снова пообещал он.

– Я о погоде!

Марик тряхнул головой. Глянцевые иссиня-черные волосы, поднятые ветром, всплеснули крыльями. Белозубая улыбка блеснула остро, как молния:

– Погода – это природа, а кто у нас Царь Природы?

– Неужели ты, Маркус Хинкс? – я тоже улыбнулась, любуясь красивым и сильным молодым мужчиной – слава богу, нормальной ориентации!

Щурясь на ветру, он стоял на перроне, особенно колоритный на фоне скучной серо-бурой кирпичной стены, и стал моим последним ярким впечатлением от Шварцвальда.

Через тридцать минут я пересела на скорый поезд до Штуттгардта, а еще через три часа смотрела на Черный лес с высоты десяти тысяч километров.

Небо над землей было плотно затянуто облачным одеялом, но иногда в нем случались прорехи, и бегущая по белому ватину тень самолета исчезала в них, чтобы вскоре появиться вновь. Я дождалась, пока черный самолетик, похожий на кривой крестик или тонкую фигурку верхом на помеле, в очередной раз нырнет в открытую прорубь, и закрыла глаза.

Все кончено. Финита ля трагедия!

Однако финальную точку я еще не поставила.

Ровно в полдень – башенные часы в центре города как раз басовито загудели старинной медью – я шагнула в двери Коммерческого Банка Лугано, одним свои появлением вдохнув жизнь и счастье в персонал этого уважаемого финансового института.

Пирожные снова были вкусными и свежими, кофе ароматным, а шампанское герра директора – ледяным.

– Как приятно, что все-таки есть вещи, которые не меняются! – заметил по этому поводу мой внутренний голос.

Король Кастилии и Арагона Карл I, он же Карл V Габсбург, император Священной Римской империи, по-свойски подмигнул мне с помятого дублона, но я проявила обычно несвойственное мне жестокосердие и оставила его величество томиться в заключении в шкатулке номер один. Деньги мне были не нужны, на этот раз я пришла в банк, чтобы сделать вложение.

Потеснив чужие реликвии, я положила в шкатулку номер три лунный камень на серебряной цепочке. Теперь «рыбка» была мертвой – тусклой и холодной, но я уже знала способ ее оживить. Мне, правда, не хотелось думать, что я могу им воспользоваться, но я ведь не выбросила камень и не оставила его Рози – стало быть, подсознательно допускала такую возможность.

Чтобы на полированной поверхности камня не появились царапины, я изолировала его от других предметов в шкатулке, поместив кулон в кожаный кошелек, подаренный мне Даниэлем. В этом чудилось нечто символическое.

Вновь сложив все свои сокровища в банковскую ячейку, я покинула хранилище. Поприседав в чинных книксенах в операционном зале, распрощалась с добрыми финансистами и вышла из банка.

На сей раз никаких очаровательных существ на мраморном крылечке не было – ни пушистого котенка, ни его небритого хозяина. Я отметила это обстоятельство как огорчительное, но предаваться унынию не стала – и правильно сделала: Максимилиан Торн догнал меня раньше, чем через два квартала.

Похоже, он снова выбежал из дома в страшной спешке, но хотя бы не топлесс. Широкую грудь Макса укрывал от прохладного ветра тонкий шерстяной джемпер цвета охры, под ним была изумрудная сорочка, заправленная в коричневые вельветовые джинсы. Галстук пижон пытался завязать на ходу.

– Ну, наконец-то! Как я рад! Дорогая Анна!

– И вправду, недешевая, – насмешливо согласилась я, из чистого милосердия остановившись, чтобы упростить кавалеру процесс завершения создания цельного образа.

Макс закончил его в считанные секунды: небрежно заузлил галстук и ладонями пригладил волосы.

– Вы обещали поужинать со мной!

Дерзость требования смягчила просительная улыбка.

– Пообедать, – поправила я, взглянув на часы. – А ваш милый маленький котенок?

– Он уже поел и сладко спит, – быстро ответил Макс.

Глаза у него были зеленые, затененные длинными густыми ресницами – настоящий омут.

– Волокита, наглец и обманщик! – поставил диагноз мой внутренний голос.

– Про котенка вы врете, – уверенно сказала я.

– Вру, – неожиданно легко согласился он. – По правде говоря, милого маленького котенка я одолжил, чтобы познакомиться с вами.

– Надеюсь, мне не придется нанимать большого злого пса, чтобы с вами расстаться?

– Если что, я сам уйду! – горячо (и, стало быть, лживо) пообещал он.

– Это внесло бы некоторое разнообразие, – я кивнула и согнула руку калачиком, безмолвно предлагая очаровательному обманщику взять меня под локоток.

– Прекрасно! Бессердечный мужчина – это именно то, что тебе сейчас нужно! – порадовался за меня внутренний голос.

Только юные дурочки думают, будто разбивать мужчинам сердца занимательно и приятно.

О том, как я провела остаток дня и всю ночь до утра, извините, рассказывать не буду. Максимилиан Торн оказался во всех смыслах крепким парнем и сдержал свое обещание – поутру ушел из отеля первым. Лицо у него при этом было задумчивое.

Вечером того же дня я вышла из здания аэровокзала в родном городе и села в такси. Водитель молча дождался моих инструкций, молча повернул ключ в замке зажигания и молча стронул машину с места. Светскую беседу нам заменило трещащее радио.

– Сегодня двадцать второе марта – Всемирный день водных ресурсов и День Балтийского моря! – радостно докладывал Павел Бураков. – По приметам, двадцать второе марта считается началом второй волны весеннего тепла и знаменуется официальным возвращением в родные края перелетных птиц!

– Добро пожаловать домой, перелетная ты наша! – хмыкнул мой внутренний голос.

Как писатель я чувствовала, что на этом уже можно поставить точку, однако история еще не закончилась.

21

Шварцвальдские переживания и потрясения вызвали у меня затяжной период апатии. В тоске и скуке прошли три недели.

В первые дни Миша Платофф по моей особой просьбе следила за сообщениями в прессе и убедилась, что смерть никому не известного старика на провинциальном немецком курорте не стала сенсацией и вообще прошла незамеченной. По иронии судьбы, из приюта для малоимущих одиноких стариков в соседнем городке в начале марта в очередной раз пропал один маразматический дедушка с пагубной склонностью к бродяжничеству, и Алессандро Росси удачно сошел за него. Приютское начальство, которому все старики казались на одно лицо, охотно воспользовалось возможностью свести дебет с кредитом. Алекса тихо похоронили на деревенском кладбище под чужим именем.

Павел поначалу пытался мне звонить, но я не снимала трубку, и он перешел на переписку. Обычный, не электронный, почтовый ящик запросто мог бы лопнуть от писем, которые насыпались в него за первую неделю. Потом их стало меньше. Потом иссяк и этот поток.

Я не отвечала на сообщения, но ждала их и читала внимательно, с жадным интересом. Умница Павел быстро понял, что разговора по душам не получится, прекратил затрагивать болезненную тему личных отношений, и его сухие письма стали похожи на отчеты, которые мне присылали Пулитц с партнером и сотрудниками.

После моего неожиданного (для него) отъезда из Бад-Вильдбада Павел благородно взял на себя заботы о Рози. Физически девушка чувствовала себя прекрасно, но душа ее была в смятении. Бедняжка ничего не помнила о долгих годах, которые провела в лечебнице. Четверти века, которая прошла с той ночи, когда она, уступив мольбам пылкого жениха, еще до свадьбы разделила с ним ложе, для Рози не существовало. Она словно проспала эти годы и проснулась в ночь весеннего равноденствия без единого воспоминания о былом. Даже возлюбленного помнила очень смутно и на каждого мужчину в своем новом окружении смотрела с надеждой и смущением.

Павел не говорил об этом прямо, но у меня сложилось впечатление, что именно его Рози наиболее склонна видеть в роли своего полузабытого жениха. Это вызвало у меня странное и сложное ощущение – смесь ревности и облегчения.

Рози была молода, красива, одинока и пережила настоящий кошмар, которого, к счастью, совсем не помнила. Тем не менее Павел ей, конечно, сочувствовал. Думаю, в какой-то степени он отождествлял Рози со своей сестрой: Эва Вишнич тоже была юной невинной девушкой, когда ее жизнь забрал вамп.

Павел увез Рози из Бад-Вильдбада сначала в Милан, где девушку не ждал никто, кроме персонала клиники, а затем, официально оформив выписку из лечебницы, в санаторий под Варшавой. Не знаю, как он объяснил это своей жене. Возможно, никак: я не забыла, что слышала о предстоящем разводе, и не думала, что намерения Павла могли измениться только потому, что из его жизни исчезла я.

Брошенным женам свойственно думать, будто стремление мужчины освободиться от брачных уз вызвано исключительно желанием поскорее воссоединиться с другой женщиной, однако нередко неукротимый порыв мужского свободолюбия провоцируют банальная усталось и естественная потребность в одиночестве. Я не сомневалась, что Павел не замедлит развестись, но не думала, что он скоро женится.

Однако совершенно ясно, что он не оставит своими заботами Рози. А раз так, то рано или поздно ее грезы о белом платье, кружевной вуали и золотом кольце непременно сбудутся – если не с Павлом, то с кем-то другим, кого он одобрит. О Рози можно не волноваться. О Павле не следовало скучать. Я надеялась, что забуду их обоих, но эта надежда не грела мое сердце.

Кстати, о холодном сердце: вернувшись из Шварцвальда домой, я первым делом отыскала на книжных полках потрепанный томик немецких сказок и с новым интересом перечитала произведение Гауфа. Точнее говоря, я пыталась перечитать, но до самого конца дойти никак не могла, откладывала книгу, добравшись до предпоследней страницы.

Я перестала быть типичным добрым читателем, для меня акценты сместились: теперь я воспринимала как главного героя не простого парня Петера Мунка, а легендарного злодея-искусителя Михеля! Впервые я задумалась: а зачем, собственно, злой дух Михель-великан собирал коллекцию живых горячих сердец, расплачиваясь за них безмерным количеством золота? Какова была его цель?

С угольщиком Петером мне абсолютно все было ясно: он был обыкновенным маленьким человеком, простофилей и жадиной, пока уроки лесного духа не заставили его пересмотреть свои взгляды на жизнь и на смерть. А в великане Михеле я теперь усматривала огромное сходство с Алексом и до слез расстраивалась, добравшись в тексте до описания его поражения:

«Руки у него опустились, ноги словно вросли в землю. Видно было, что волшебная сила покинула его. Это был уже не прежний великан, повелевающий землей, водой, огнем и воздухом, а дряхлый, сгорбленный, изъеденный годами старик… С каждой минутой на глазах у Петера Михель становился все меньше и меньше. Вот он стал тише воды, ниже травы и наконец совсем прижался к земле».

Я чувствовала себя маленьким человечком, погубившим великана, и терзалась не только виной, но и страхом, что с человечками мне теперь не ужиться, а великаны моими же стараниями все повывелись!

Ни вблизи, ни вдали я не видела мужчины, способного меня не только увлечь, но и удержать на срок, хоть сколько-нибудь сопоставимый с вечностью.

«Бессмертие стоит нам жизни», – сказал сто пятьдесят лет назад испанский поэт и драматург Рамон де Кампоамор. Мне вечная жизнь, похоже, стоила жизни личной.

В общем, настроение все эти три недели было гнусное.

Двенадцатого апреля я пришла в офис раньше, чем Санчо, включила компьютер в кабинете и первым делом вывела на колонки передачу «Метеорадио», чтобы слегка подзарядиться оптимизмом от неунывающего Паши Буракова.

– Сегодня Всемирный день авиации и космонавтики! – с готовностью просветил меня неизменно жизнерадостный ведущий. – Родившиеся в этот день по знаку зодиака – Овны. Именины, день рожденья или день ангела у Ивана и Зосимы. Убывающая луна переходит в знак Стрельца…

Я слушала бодрый речитатив вполуха.

– По народному календарю, двенадцатое апреля – день Иоанна Лествичника!

– Бум! – в приемной хлопнула дверь, а потом послышался долгий мягкий шорох – как будто легла на землю подрубленная елочка.

– Санчо, это ты? – крикнула я, не поднимаясь с места.

Паша Бураков как раз начал рассказывать более или менее интересное:

– Хозяйка, которая соблюдает традиции предков, двенадцатого апреля обязательно должна испечь пирог в форме лестницы!

Я подняла брови и призадумалась. Среди моих предков в разные времена были польские шляхтичи и русские дворяне, белорусские и «пскопские» крестьяне, кубанские казаки, интеллигентнейший профессор петербургского университета и неукротимая осетинская княжна. И кого из них я должна почтить пирогом в форме лестницы?!

– Такой пирог гарантирует, что после смерти человек взойдет на небеса! – авторитетно пообещал Павел Бураков.

– Это мы! – громко ответил мне помощник.

Я не сразу отреагировала на множественное число, потому что по инерции продолжала думать: интересно, какой именно человек взойдет на небеса со столь оригинальной хлебобулочной рекомендацией? Сама затейница-хозяйка или же кто-то из ее незабвенных предков? А где же они были до того, как она слепила для них ступеньки на небо из теста – болтались в чистилище, как в накопителе аэропорта?

– Спасибо, распакую сам, – нормальным голосом произнес Санчо в приемной.

Снова хлопнула дверь – кто-то ушел.

– Александр, ты там? – очнувшись, крикнула я.

– Да, донна Анна! Взгляните, тут для вас посылочка!

Я приглушила радио, вышла в приемную и с почтительным изумлением взглянула на «посылочку».

Это была картонная коробка приблизительно кубометрового объема. Опутанная пластмассовыми лентами, она была со всех сторон заляпана наклейками с предупреждениями о необходимости крайне бережного обращения.

– Интересно, что там, внутри? – Санчо с намеком пощелкал в воздухе ножницами.

– Надеюсь, не пирог в форме лестницы, – пробормотала я и жестом разрешила помощнику приступить ко вскрытию.

– Не ронять, не мочить, не переворачивать…

Комментируя пиктограммы на наклейках, Санчо ловко вскрыл коробку и извлек из нее сначала квадратный кусок скрипучего пенопласта, а потом нечто округлое, завернутое в нежно-зеленый полиэтилен.

Мое сердце екнуло: я узнала материальчик! Такой плащик я привезла с собой из последней поездки в Европу как оригинальный шварцвальдский сувенир.

– Изумительно! Восхитительно! Прелестно! – развернув клеенку, страстно застонал мой впечатлительный помощник. – Какие краски! Какая экспрессия!

Это была та самая лампа с витрины бад-вильдбадского магазинчика, в которую я влюбилась с первого взгляда. И нисколько не разочаровалась, увидев ее вновь!

– А кто отправитель, Санчо? Посмотри обратный адрес на коробке! – попросила я.

– Некто В.Гауф из интерьерного салона «Вильфрау».

– Вранье! – я присела на корточки, рассматривая непонятные мне надписи на немецком. – Вильгельм Гауф – это немецкий писатель девятнадцатого века, автор знаменитых «Сказок Черного Леса»! А вильфрау – это лесная ведьма!

Что за шутки?

Я задумалась.

– О, почтово-литературная мистификация, как удивительно и необычно! – мой восторженный помощник подкатил к потолку аккуратно подведенные глаза.

Я внимательно на него посмотрела, и в голове моей что-то щелкнуло. Так, так…

Я любовалась этой дивной лампой в компании Алессандро Росси, который совершенно точно ничего уже не мог мне прислать, кроме, разве что, привета с того света, да и то через медиума… Но был ведь еще один свидетель моих восторженных подскоков у витрины закрытого в тот момент магазина!

– Ой, а это тут зачем?

Санчо вытащил из расписного стеклянного бочонка лампы пластмассовую вишенку на резинке и тут же украсил ею свою собственную прическу.

Точно! Я победно щелкнула пальцами. Марик – вот кто видел, с каким вожделением я смотрела на дивную лампу!

– Запакуй ее снова, пожалуйста, я заберу ее домой! – попросила я помощника.

И, возвращаясь к себе в кабинет, ревниво отняла у Санчо и унесла с собой пластмассовую заколку-вишенку.

Простая вежливость требовала поблагодарить Марика за прекрасный подарок, однако моя попытка сделать это по телефону провалилась: автоответчик на хорошем английском сообщил мне, что такого номера не существует. Никаких других контактов с Маркусом Хинксом у меня не имелось.

Тогда я позвонила в агентство «Пулитц и Партнер» и попросила к телефону Мишу Платофф.

– О, мадам Ливанова! Рада вас слышать, как дела? – судя по голосу, Мишель действительно была рада.

Это меня не удивило: я уже сполна оплатила немалый счет, выставленный мне агентством.

– Все хорошо, спасибо, – я не стала терять время на реверансы и перешла к делу. – Мишель, я хотела бы премировать одного из ваших сотрудников.

– О, в самом деле? И кого же?

– Агента Маркуса Хинкса.

– Но… Вы, наверное, шутите? – Миша неприятно удивилась.

– Почему же? Я в восторге от работы агента Хинкса и хочу выразить свое уважение в денежных знаках. Или это противоречит вашим правилам? – я не поняла, чем огорчила собеседницу.

– Мадам, я ценю ваше желание выразить свое законное неудовольствие в ироничной форме, однако в этом нет необходимости, – голос в трубке сделался официальным, сухим. – Мы готовы принести вам свои извинения в любой форме, включая даже возврат части гонорара. Поверьте, в практике нашей фирмы это первый случай такого возмутительного пренебрежения своими обязанностями, и впредь подобное не повторится. Мы будем особенно тщательно подбирать персонал.

– Ничего не понимаю! – честно сказала я.

– Тогда я просто скажу вам, что агент Хинкс уже уволен.

– За что?!

Я слушала Мишель и не верила своим ушам.

В агентстве «Пулитц и Партнер» были убеждены, что Маркус Хинкс не только не обеспечил мне сопровождение и охрану, но даже не доехал до Бад-Вильдбада!

По словам раздосадованной Миши, агент Хинкс все четыре дня с восемнадцатого по двадцать первое марта провел в муниципальной больнице Штуттгардта, куда был доставлен в состоянии посталкогольного беспамятства.

При этом в «Пулитц и Партнер» долгое время были уверены, что Хинкс находится при исполнении, так как на протяжении всех четырех дней командировки он неоднократно связывался с агентством по электронной почте, запрашивая ту или иную дополнительную информацию.

– Я не знаю, что это с ним приключилось, склероз или маразм, но такой ненадежный человек никак не может быть нашим сотрудником! – в сердцах заключила Мишель.

– Да ладно вам, слишком молод он еще для склероза с маразмом, – пробормотала я.

– Нет-нет, пятый десяток – уже критическое время, – заверила меня собеседница.

– Пятый десяток?

Несколько секунд я осмысливала услышанное, а потом осторожно спросила:

– Мишель, а как выглядит этот ваш Маркус Хинкс?

Вопрос был логичный, а ответ неожиданный:

– Да никак! – хмыкнула Миша. – Среднего возраста, роста и телосложения, абсолютно заурядный тип, не различимый в толпе. Идеальная внешность для нашего агента!

– То есть высокого красавца, похожего на молодого Гойко Митича в роли Чингачгука, на работу в «Пулитц и Партнер» не взяли бы вовсе? – как бы шутя, уточнила я.

– Ах, хотела бы я увидеть такое чудо! – вздохнула в ответ Мишель.

Тональность нашего разговора изменилась. Мы еще немного поболтали ни о чем, вспомнили, как щеголяли в Лугано в одинаковых плащиках, посмеялись и распрощались.

Положив трубку, я откинулась в кресле, закрыла глаза и задумалась.

Лже-Маркус Хинкс принимал самое активное участие в моих шварцвальдских приключениях. Зачем он это делал, почему, с какой целью?

– И еще: кто он, откуда взялся и куда делся? – добавил вопросов внутренний голос.

– В высшей степени таинственный незнакомец! – пробормотала я и посмотрелась в зеркало.

Куда подевалась моя затяжная апатия? Я уже не скучала и не грустила. На губах заиграла улыбка, щеки разрумянились, глаза заблестели!

Я вынула из сумки косметичку и довела до совершенства довольно небрежный утренний макияж. Санчо, заглянувший в кабинет в разгар этого творческого процесса, обрадованно ахнул:

– Ну, наконец-то!

И через минуту покричал мне из приемной:

– Донна Анна, скинуть вам ссылочку на новый сайтик с модной ювелиркой? Я там себе такие сережки с бриллиантиками заказал – закачаться!

– Скидывай, закачаемся вместе! – легко согласилась я.

– А может, по тортику в честь долгожданного улучшения настроения? – предложил помощник.

– Давай и по тортику!

Санчо убежал в кондитерскую. Я немного посидела в тишине, подумала и снова набрала номер «Пулитц и Партнер».

– Мишель, это опять я. У меня для вас есть новое задание. Поможете мне разыскать одного таинственного незнакомца? Правда, я почти ничего о нем не знаю, разве что внешность его могу описать, но она такая яркая…

– Не надо обольщаться надеждами, внешность легко изменить, – предупредила Миша. – Мы, конечно, возьмемся, но вы должны понимать, что поиски таинственного незнакомца могут оказаться долгими и потребуют массу затрат…

– Не беспокойтесь, Мишель, я располагаю средствами…

Я покачала перед глазами тугое алое сердечко пластмассовой вишенки и впервые с искренним удовольствием произнесла:

– А уж времени у меня – целая вечность!

Content

Елена Логунова
Моя вечная жизнь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21