Геннадий Мартович Прашкевич

Человек, который был отцом Хама

На вопросы нашего специального корреспондента отвечает доктор физико-математических наук, член-корреспондент Академии наук СССР, действительный член Геологического общества Франции, почетный член Болгарской Академии наук, иностранный член Академии наук Финляндии, член Американского математического общества, член-корреспондент Британской Академии, иностранный член Национальной Академии наук Деи Линчеи /Италия/, почетный член Эдинбургского королевского общества, почетный член-корреспондент Стокгольмского геологического общества /Швеция/, пожизненный член Нью-Йоркской Академии наук, член Брауншвейг-ского научного общества, член Американского геофизического союза И.А. Угланов.

Наш корреспондент: Доктор Угланов, вы первый человек, сумевший заглянуть в мир далекого прошлого. Ваше удивительное создание – MB, или, как говорят по традиции, Машина Времени, у всех на устах. Принцип ее действия известен по многим публикациям в научных и популярных журналах, сегодня мы будем говорить не об MB. Нас интересуете вы, человек, совершивший столь невероятный вояж – прямо в царство чудовищных динозавров, в кампан, в тот отдел мелового периода, что отделен от наших дней многими миллионами лет Почему, собственно, в кампан? Объясните.

Угланов (улыбается): Эпохи, заселенные нашими предками, я имею в виду предков Человека, пока закрыты. В самом деле, трудно предугадать, как отреагируют на наше появление опричники Ивана Грозного или казаки Степана Разина. Что же касается мира животного, тут несколько проще, хотя без недоразумений все же не обошлось.

НК: Вы имеете в виду Хама?

Угланов (улыбается):Вот именно.

НК: Так прокомментируйте нам эту историю. (Машет рукой телеоператору.) Начинайте!.. (Официально) Доктор Угланов, соответствовало ли увиденное вами тем моделям, что были построены для вас знающими специалистами?

Угланов: И да, и нет.

НК: как это понять?

Угланов: Западно-Сибирскую низменность совсем необязательно представлять в виде сплошных болот, есть там и горы. Понятно, я ожидал, что окажусь в душных тропических зарослях, но MB зафиксировала в глухом ущелье, голые стены которого были густо прокалены солнцем. Воздух, плотный, горячий, был напитан дымом, небо застлано пылевым шлейфом, будто совсем недавно где-то рядом произвели мощный взрыв. Оставив MB, по внешнему виду она напоминает рогатый велосипедный тренажер, я коснулся рукой отвесной стены, иссеченной кремнистыми дайками, и почувствовал, как трудно дышать в этом прокаленном каменном мешке. Пот буквально залипал лицо, я то и дело лез рукой за воротник, но все было так внове, так странно, что, сдерживая себя, я все же сразу направился к узкой горловине ущелья, за которым угадывался какой-то зеленоватый фон.

Пройдя метров десять, я обернулся.

Над MB, это меня удивило, плавали легкие облачка, странный пух, будто ктото сдул шапочку гигантского одуванчика. Только что не было никакого пуха, а сейчас воздух был застлан им. Я догадался взглянуть на ладонь, которой только что утер лицо, – ладонь была в крови, в мятых пушинках, показавшихся мне живыми. К сожалению, я не ошибся, это оказались микроскопические клещи, снабженные чем-то вроде лепестков-парашютиков.

Отступая перед летающими, точнее, дрейфующими в воздухе паразитами, я оказался под грубой каменной аркой, от которой круто вниз сбегал узкий язык каменистой осыпи.

Я замер, ошеломленный.

Зеленой стеной уходили заросли к дымному тяжелому горизонту. Кое-где эту стену прорезала река, может быть, реки. И над всем этим бесконечным миром, душным, горячим, застланным пыльными шлейфами, питало странное ощущение беды. Не знаю, как выразить это. Мощные папоротники были коегде поломаны, прибиты к земле, огромное дерево гинкго, я узнал его по сердцевидным листочкам, было наполовину ободрано. На цикадоидеях, наклонно, как копья, торчащих под осыпью, болтались обрывки то ли водорослей, то ли лишайников, будто совсем недавно через этот мир прокатился чудовищный водный вал. Толстый ствол цикадоидеи, упавший на осыпь, был ободран и измочален, во все стороны торчали листовые черешки и укутывающий их волосяной войлок. Сам воздух, пахнувший с мутной реки, излука которой угадывалась за стеной растений, был кисловат, напитан прелью, жаром, тлением.

Мертвый мир.

Так, к сожалению, я к нему и отнесся. Это чуть и не погубило меня, ибо, спустившись по осыпи к ближайшим деревьям, разглядывая весь этот хаос, я чуть было не прохлопал опасность.

НК: Что это было?

Угланов (сдержанно): Тарбозавр. Один из самых огромных хищников. Нечто вроде живого треножника – две птичьих лапы и мощный хвост. Наверное, он мог бы выглядеть величественно, весь вид портили его плоская голова и лицемерно сложенные на груди крошечные передние лапки. Относительно, конечно, крошечные. Любой из них он мог перебить мне позвоночник. Ко всему прочему, он прихрамывал, это тоже сбило меня с толку. Я засмотрелся на эту живую башню, увенчанную плоской головой, на которой резко выделялись холодные угрюмые глаза и пасть, приоткрытая, как у идиота.

Приминая мелкие хвощи, тарбозавр мелко, по-птичьи, приближался к ущелью, отрезая меня от осыпи.

Скорее всего, тарбозавр меня не видел, но, прыгнув в сторону, споткнувшись, упав, я произвел столько шуму, что, наклонив как курица голову, он остановился и внимательно осмотрел заросли. Он увидел меня, но ничуть, видимо, не удивился. Я просто ему не понравился, цвет моего свитера, видимо, его возмутил. Он смотрел на меня мерзко и пусто. Знаете, как иногда разглядываешь ненужную, но чем-то неприятную тебе вещь. А потом, он странно вздрогнул, переломился в поясе, будто хотел меня клюнуть, и, вскрикнув, я скатился по откосу на речной пляж, на бегу решая проблему: нырнуть ли в щель между вертикально стоящими скалами, или так и бежать по голому пляжу?

Я скользнул в щель.

Классическая ловушка для дураков.

Совершенно отвесные стены с трех сторон, под ними ровный речной песок, обрезанный мутной водой реки, несущей на себе растерзанные обломки деревьев; попасть в мое убежище можно было только со стороны реки или через узкую щель, пройти сквозь которую тарбозавр не смог, хотя и попытался это сделать. Вид у него был оторопелый, он, видимо, так и не понял, куда я исчез, но далеко не ушел, встал вблизи как механический треножник и застыл.

Казалось, даже глаза его погасли.

НК. У вас не было оружия?

Угланов (сдержанно): Я не собирался задерживаться в кампане. Моей целью являлась короткая рекогносцировка. О каком оружии может идти речь?

Но вы правы, первым делом я полез в карманы, еще раз убедившись в том, какие странные вещи мы порой с собою таскаем. Перочинный нож с тремя лезвиями и отверткой, носовой платок и, как ни странно, тюбик фосфоресцирующей краски крапп-лак… Согласитесь, хищника этим не испугаешь.

НК: Как вы были одеты?

Угланов: Сандалии, потертые, но еще крепкие джинсы, рыжий свитер, надетый на голое тело.

НК: Свитер? В душном кампанском климате?

Угланов: Этот свитер сослужил мне неплохую службу. Легкий, ярко-рыжий. (Смеется.) Одинаково удобен в любом климате. Даже тарбозавр его оценил, хотя я вовсе не жаждал его внимания. Время от времени, не издавая ни звука, тарбозавр начинал метаться по пляжу, вздымая клубы пыли. Он нервничал, он прихрамывал. Это меня раздражало. Левая его нога, поразительно напоминавшая птичью, странно загребала. Удерживая равновесие, он странно приседал. Я задумался, глядя на его прыжки. Ногу он искалечил явно в борьбе с существом, умеющим ему противостоять. Но кто умел ему противостоять в этом кошмарном, задымленном и запыленном мире?

На всякий случай я завалил узкую щель камнями. Кажется, на какое-то время я оказался в безопасности. Стоило поближе ознакомиться со своим убежищем, и я с ним ознакомился.

Уступы скал, изнутри они напоминали крутую лестницу, густо поросли пластинчатыми, розовыми на цвет и тугими на ощупь грибами, берег реки бугрился от студенистых, дурно пахнущих водорослей и икры, похожей на лягушачью. С голоду тут не помрешь, решил я. Странно, если бы такое место не было уже открыто кем-то другим.

Этого «кого-то» я тут же увидел.

Не то страус-недоносок, не то ублюдочный цыпленок, – странное существо, скорее всего, струтномимус, прижимая к хилой груди крошечные передние лапки, как бы подражая тарбозавру, оно виновато поглядывало на меня печально помаргивающими глазами и при этом ни на секунду не отрывалось от своего занятия. Задними лапами, действуя ими сноровисто и быстро, струтномимус выкопал из песка огромное кожистое яйцо, величиной чуть больше ведра. Серое, в крапинку, оно выглядело так беззащитно, что я гикнул и запустил в худосочного грабителя камнем. Отпрыгнув в сторону, он виновато похлопал глазами и исчез за каменистым мысом, не испугавшись быстрой мутной воды.

Я подошел к своей добыче.

Яйцо напоминало овальный кожаный мешок, покрытий мелкими сферическими пластинками. Хватит на десяток добрых яичниц, решил я, но, коснувшись яйца, непроизвольно отдернул руку.

В яйце, несомненно, находился зародыш. Он жил, я отчетливо чувствовал его пульс. Понимая, что в этом мире ждать ничего хорошего не приходится, я откатил яйцо на самый солнцепек. Будь что будет, я совсем не хотел связываться с пятой колонной. Тарбозавр, даже величиной с гуся, казался мне далеко не самым желанным соседом.

Исходив свое убежище вдоль и поперек, уяснив, что попасть в него, действительно, можно лишь через заваленную мною щель или с реки, я взобрался на каменную стену.

Тарбозавр, это меня неприятно удивило, никуда не ушел. Склонив гигантскую голову набок, он сидел на самом солнцепеке. Метрах в десяти от меня юркий худенький струтиомимус, добыв из песка чужое яйцо, лакомился его содержимым Желток и слюна неопрятно тянулись с его быстро работающих челюстей. Еще дальше, почти у реки, держа прямо головы, но при этом горбясь, будто стыдясь собственной алчности, рылись в песке его соплеменники, при первой тревоге исчезая в тени бутылкообразных беннетитов.

Ладно, решил я. Ночью тарбозавр уснет, не может же он обходиться без сна; вот ночью, наберясь мужества, я и прорвусь в свое ущелье, к своей MB. В конце концов, лучше часок почесаться, чем попасть на зуб тому же самому тарбозавру.

НК (нетерпеливо): И как она прошла, ночь?

Угланов: Взошла Луна, ничем, к сожалению, не облагородив пейзажа. Где-то в стороне, в самом конце пляжа, с самого заката разразилась какая-то трагедия.

Я слышал рев, хрип, тяжелые удары. Ничего страшнее я не слышал за всю свою жизнь. И это длилось не десять и не двадцать минут, это длилось часа три. Стоны и рев затихли часам к двенадцати, не раньше. Страшная усталость, итог нервного напряжения, навалилась на меня. Я взобрался на один из уступов каменной Угоны и там, под розовым пластинчатым грибом, источающим нежное тепло, скопленное за день, уснул так крепко, что проснулся, удивившись тому, лишь при первых лучах солнца. Жуткая тишина, пахнущая пылью и дымом, царила над миром.

Осторожно выглянув из-за каменной стены, кое-где она поднималась метров на двадцать, я замер, пораженный увиденным.

Прямо на пляже, зарывшись мордой в крупный речной песок, нелепо разбросав черные птичьи ноги, лежал тарбозавр. Он явно был мертв. Возможно, это его и убивали поздно вечером. Я вертел головой, пытаясь отыскать следы убийцы, но никаких следов не видел, как не видел ран на теле поверженного гиганта.

Если бы не желание, считаю, вполне естественное, разобраться в причинах гибели такого огромного существа, я бы, наверное, спокойно вернулся в свое ущелье и вернулся в наш век…

НК: И, конечно, не познакомились бы с Хамом!

Угланов: Не только с ним… Пробираясь к черному трупу тарбозавра, я оперся рукой о круглый крутой бугор, жирно обляпанный неприятными зеленоватыми лишайниками, заплывший шишками, похожими на те, что появляются на пораненных деревьях. Я стал обходить его и запнулся о подогнутую в падении ногу. Это был не бугор.

Еще одно невероятное порождение первичной жизни, узкоголовое, явно хищное, ко всему прочему снабженное… парусом.

Да, парус!

С испугом и изумлением трогал я кожистую перепонку, натянутую как у ерша, на невральных шипах. Если это речное чудище, если оно живет в реке, почему оно оказалось на берегу, почему оно лежит невдалеке от поверженного тарбозавра? Название уродливого существа я вспомнил сразу – диметродон.

Костлявый, мертвый, внушающий брезгливость и страх. Полотнище его паруса за ночь забросало песком и мелкими, похожими на сердечки, листьями гинкго.

И вновь, как вчера, я ощутил какую-то беду, совсем недавно разразившуюся над этим миром.

НК: Вы сказали – диметродон? Разве диметродоны существовали в кампане?

Угланов: Трудно поверить, что рядом с нами существовали мегатерии и мамонты, эпиорнисы и киви… Экзотичная форма, так определяют такое явление палеонтологи. Считается, что диметродоны, эти звероподобные рептилии, вымерли задолго до появления тарбозавров, но так ли полна геологическая летопись, чтобы утверждать это категорично? Лично я не собираюсь этого делать. И тогда не собирался. Просто стоял на ветру, вдыхал запах гари, недоумевал, что такое приключилось с гигантами, пока вдруг не понял, что я, пожалуй, тороплюсь зачислить их в гиганты.

НК: Вы увидели еще большего динозавра?

Угланов: Да… И это был сирмозавр… С головы до ног он был закован в броню, отливающую цветом темной керамики. Хвост его, отброшенный в сторону, украшали такие массивные шипы, что ими можно было расколачивать камни.

Меньше всего он походил на живое существо. Скорее, гигантский растрескавшийся холм, четырьмя конечностями, как четырьмя корнями, ушедший в песок. И лежащий он был выше меня, а длина его составила почти тридцать два шага. В любом случае, это должно было составить не менее пятнадцати метров. Восхищенный, растерянный, я стоял перед мертвыми гигантами, не понимая, что за силы могли сразить их всего за одну ночь. И если бы только их! То там, то тут валялись на песке тощие струтномимусы.

Прямо в тех позах, в которых их застигла таинственная смерть.

Великое вымирание… Вот она, великая тайна вымирания динозавров! Но что для того послужило причиной? Я вдохнул в себя запах гари, пыли, тления, тяжелой, но ароматной пыльцы. Я, несомненно, присутствовал при величайшей катастрофе. Но что это? Землетрясение? Массовое извержение вулканов? Что могло потрясти до основания мир гигантов. И если они погибли, почему я сижу живой?

Я действительно сидел. Задумавшись, присел прямо на окоченевшую, неловко подогнутую, как кривое бревно, ногу сирмозавра, и так и сидел, дожидаясь Солнца, как будто свет его мог помочь мне в моих раздумьях. Оно встало, Солнце.

Даже сквозь пылевой шлейф оно грело жестко и густо. И тогда прямо на моих глазах разыгралась не менее великая комедия воскрешения.

НК: Комедия?

Угланов: Несомненно. В любом добром деле присутствует комический момент. Особенно в деле воскрешения.

НК: Эти чудища… Они впрямь воскресли?

Угланов: Они и не собирались сдыхать. Холоднокровные, они просто уснули на ночь. Им не хватало энергии провести ночь в движении. И теперь, получив каждый свою долю энергии, они восставали из ночного сна, раздраженные и встрепанные.

Первым, пошатываясь с поразительно глупым видом, будто такое случилось с ним впервые, поднялся диметродон. Он с шумом трижды сложил и поднял перепончатый парус, очищая его от песка и листьев, затем встряхнулся и громко чихнул. Боясь шевельнуться, я сидел на холодной ноге сирмозавра, с отчаянием понимая, что видимо, я первый и последний человек, видевший этих тварей живыми. Тем более, что тарбозавр тоже поднялся и нещадно чихал. Наверное, песок намело ему прямо в ноздри.

Диметродон, похоже, устроился лучше всех. Площадь его широко раскинутого паруса позволяла ему быстрее всех набирать необходимое тепло. Тарбозавр еще чихал, а этот доисторический утюг с терморегулятором уже добрался до ближайшего струтиомимуса и задушил его прямо во сне. Как цыпленка, он поволок свою жертву к берегу, не обратив внимания на вполне уже очнувшегося тарбозавра.

Это была ошибка.

Похлопав холодными, ничего не выражающими глазами, тарбозавр вдруг резко согнулся в поясе, будто сломался или хотел клюнуть соперника, и вцепился клыками в волочащегося по песку струтиомимуса.

Я решил, будет драка.

Однако, застыв друг перед другом, хищники матча тянули на себя труп струтиомимуса. При этом они медленно кружились вокруг только им видимого центра, один, прихрамывая, оставляя в песке отпечатки гигантских птичьих лап, другой, грозно встряхивая клонящимся на сторону парусом.

Наконец они разорвали несчастного.

Диметродон жадно, целиком, заглотил свою часть, хотя на первый взгляд, это явно превышало его возможности. Он давился, тряс головой, шея его ходила как меха гармоники, даже тарбозавр перестал жевать, брезгливо уставился на соперника. Я радовался вместе с ним – подавится! Но в этот момент холодная нога сирмозавра подо мной дрогнула и я полетел в песок. Мне повезло, попасть под сдвинувшегося с места сирмозавра, это было все равно, что попасть под танк. Не помня себя, я бросился в убежище, под защиту скал.

НК: Сколько же дней вы провели там? доктор Угланов?

Угланов: (задумчиво): Сто восемьдесят два…

НК: У вас не было возможности уйти к MB?

Угланов: Это действительно было трудно, иногда невозможно. Диметродон, тот время от времени исчезал в зарослях, но тарбозавр с постоянством идиота торчал на пляже, высматривая на скале мой рыжий свитер. Он его явно раздражал. Крутились на пляже и другие создания, часто совсем мне неведомые.

НК: Наверное, тоскливо обдумывать свою судьбу под созвездиями, непохожими на те, что светят над нашими головами?

Угланов: Это так… Но на второй неделе моего пребывания в кампане у меня появился Хам.

НК (оживляясь): Пожалуйста, подробнее, доктор Угланов. Наши читатели хотят знать о судьбе малыша.

Угланов: Ну, малыш… Это, пожалуй, сильно сказано. Кличка, которой я его наградил, куда вернее… Помните яйцо, которое я отнял у вороватого струтиомимуса? Я откатил его на самый солнцепек, там оно и лежало. Оно темнело, разбухало, швы между сферическими пластинками разошлись.

Однажды, прямо на моих глазах, оно развалилось на несколько частей и на песок вывалился почти метровый монстр, в котором я с облегчением узнал детеныша трицератопса – трехрогого травоядного динозавра. Угловатая голова, заканчивающаяся подобием клюва, броня, особенно мощная на крестце, всегда вызывающе задранном к небу, а над плечами, поперек загривка, роскошный роговой воротник с шипами, торчащими над ним как колючки или лучи. Не знаю, зачем нужен такой воротник – отпугивать врагов или привлекать самок, – честно говоря, я был рад существу, не делающему попыток меня сожрать. Впрочем, он сразу прижал меня к скале, требуя пищи.

Сорвав толстый гриб, я двинул им по голове трицератопса. «Такой маленький, а уже Хам!» На мои слова никакого внимания он не обратил, но гриб сжевал с удовольствием. Он ни на шаг с той поры не отходил от меня, считая, видимо, меня своим отцом.

НК: (удивленно): Отцом?

Угланов: Ну, матерью… Не имеет значения… Точнее будет сказать, он принимал меня за родителя… Типичный случай импринтинга…

НК: Пожалуйста, растолкуйте термин.

Угланов: Импринтинг?.. Это достаточно просто. Можно определить и так – реакция запечатления. Младенцы самых разных птиц и животных как за своими настоящими родителями следуют, скажем, за чайником или яркой тряпкой, если они окажутся у них на глазах в момент появления из яйца на свет. Отнятые, например, у родителей только что открывшие глаза обезьянки настолько привыкают к пеленкам, в которые их кутают, что ни за какие блага не соглашаются с ними расстаться. Цыплята принимают за курицу чугунок, по той же причине крошечные куропатки могут жаться к коту. Любовь к родителям у всех у них строится на чувстве комфорта, связанном с совместным существованием. А Хаму понравился рыжий свитер, ему поправились розовые грибы. Чем я для него не заботливый папаша?

НК: Надеюсь, появление Хама не повлияло на ваше решение вернуться к MB?

Угланов (смущенно): Разумеется, я постоянно думал об этом. Но ведь я не мог оставить Хама в моем убежище. Для него очень скоро оно превратилось бы в тюрьму. Я лихорадочно искал способ выпустить малыша на волю, ведь плавать он не умел, а в щель между скал протиснуться не мог. И главную надежду на спасение Хама я, как ни странно, решил возложить на сирмозавра.

Он вызывал симпатию, этот истинный гигант. К тому же, он оказался существом весьма неприхотливым. Питался он теми же грибами, что и мы с Хамом, ветками, водорослями. Движения его поражали своей медлительностью. Пусть со скоростью ледника, но он все же двигался, и двигался в нашем направлении. Я вычислил, что месяца через три такого хода он уткнется головой прямо в расщелину. Выпаханный им след не оставлял в том никаких сомнений. Возможно, он страдал окостенением позвоночника и не умел поворачиваться. Любое другое существо позволило бы себе отвлекаться на какие-то сторонние пейзажи, но сирмозавр ни разу не свернул с выбранного пути. Оставалось, как вы понимаете, лишь помочь ему. Я часто рассуждал об этом вслух. Хам, упав брюхом на песок, любил слушать мой голос. Для ясности светящейся в темноте краской крапп-лак, оказавшейся у меня в кармане, я выписал на его широком лбу – Хам. Он не протестовал, он очень ко мне привязался. Я тоже.

Иногда ночью, покинув свое убежище, я бродил между спящих гигантов, замеряя их параметры и выкладывая перед сирмозавром дорожку из грибов, ведущих, понятно, все к той же щели, которую только он, при его чудовищной силе, мог расширить. Я очень хотел, чтобы Хам обрел свободу, ведь оказался он в ловушке не по своей вине. Наша жизнь была проста. Наломать грибов, отогнать наглых струтиомимусов, поваляться на солнце. Считайте, я выкроил себе отпуск, пусть и несколько необычный. Но медлительность сирмозавра, конечно, раздражала меня. Был случай, когда ночью, содрагаясь от брезгливости и отвращения, я перетащил убитого диметродоном струтиомимуса, сложив его останки прямо на хвост сир-мозавра. Как ни был он флегматичен, рассуждал я, он не оставит без внимания возню за хвостом.

Жадное чавканье диметродона, несомненно, подействует на его нервы. Я согласен был даже на небольшую взбучку, это разогрело бы кровь окаменелому старцу. Правда, когда я вершил свое темное дело, раскрытый сонный глаз сирмозавра был установлен прямо на меня. Он как бы говорил мне: ничто не ново под Луной. Нервничая, я почему-то подмигивал сирмозавру. Ничего, дескать. Новости еще будут.

В то утро я поднялся рано, предчувствуя отличный спектакль. Я даже растолкал Хама, но, пожрав грибов, он вновь завалился спать. Солнце еще не разогрело его как следует.

Все мои планы сорвал диметродон.

Обычно он засыпал на открытом месте, прямо на пляже Благодаря широкому парусу, он вставал раньше всех и выбирал себе самого аппетитного струтиомимуса, пока они еще спали. Но на этот раз он почему-то уснул в папоротниках. Там было сыро, прохладно. Даже тарбозавр и тот пробудился раньше. Он и до того не походил на интеллектуала, а в это утро совсем раскис.

Опершись на хвост, напоминавший короткую кран-балку, он грузно осел в кучу песка, отплевывая надутый в пасть песок. Над плоским лбом тарбозавра мирно роились бабочки-каллиграммы.

Диметродон, наконец, очнулся.

Выбравшись из папортников, он уперся лбом в толстый соговник, намереваясь, видимо, пройти сквозь него. Саговник гнулся, но не уступал. Диметродон рвался на волю, исчезновение завтрака совсем его доконало. Некоторое время он с величайшим подозрением разглядывал греющегося на солнце тарбозавра, но на ссору не решился, обошел его, заметив, наконец, свой исчезнувший завтрак. Радостно рванулся к нему, но сирмозавр столь недвусмысленно качнул в воздухе мощным хвостом, украшенным гигантскими шипами, что диметродон отступил.

В этот момент меня чуть не сбросило со скалы, с которой я наблюдал за происходящим.

Диметродон, перевозбудившись, заметив на скале мой рыжий свитер, попытался пройти сквозь слишком узкую для него щель. Сыпались камни, летела клубами пыль, но больше всего меня поразила неожиданная реакция Хама. Он не бросился трусливо искать надежный уголок. Услышав хрип хищника, он отступил от скалы, приняв свою боевую позу: морда вниз, рога и шипы воротника направлены против предполагаемого врага, окованный бронею крестец вздернут кверху.

Пыл бойцов остудил ливень.

Он обрушился сразу, вслед за порывом шквального ветра, насквозь пропитанного все той же гарью. Река, пенясь, шипя, враз поднялась, затопив половину нашего берега. Мы сидели на песке, выражая собой величайшую кротость. Уж лучше мокнуть, чем быть разжеванным тарбозавром или его еще более доисторическим коллегой.

НК: Часто повторялись такие нападения?

Угланов: Достаточно часто. Похоже, оба хищника питали ко мне твердую, устоявшуюся неприязнь. Возможно, они считали, что раз мы прячемся, значит, нам есть что прятать. К тому же, в убежище становилось все тесней – Хам подрастал. Он был теперь величиной с носорога, ходил важно и медленно.

Повернув нос на ветер, он вдыхал в себя незнакомые запахи, доносящиеся к нам из зарослей. Он явно хотел на волю. Но выпустить я его не мог, он был слишком велик для этого. Некоторые исследователи утверждают, что гигантизм динозавров мог быть вызван неумеренным, даже патологическим развитием их гипофиза. Не хочу входить в споры, но здесь я на стороне известного палеонтолога Ефремова: в век гигантов спокойнее всего жилось именно гигантам. При чем здесь патология? Никто ведь не утверждает, что огромные ноги слона и его огромное туловище – результат неумеренного развития гипофиза. Просто сила ноги, как всякого опорного элемента строения, всегда пропорциональна ее поперечному сечению, которое увеличивается пропорционально квадрату диаметра этого сечения. Отсюда и следствие: объем ног возрастает быстрее объема тела. Большой гипофиз был необходим гигантам для достижения их большого роста. Их гигантизм этим и объясняется. И Хам прекрасно доказывал это положение.

Из малыша он постепенно превращался в бойца.

Пожирая грибы, он ворчал, рыл ногой землю, пугал воображаемого соперника.

Временами в его янтарных глазах вспыхивало неистовство. Я чувствовал, что рано или поздно сам начну его раздражать.

Это заставило меня поторопиться.

Спустившись ночью на пляж, я до утра обламывал длинные вайи папоротников. Эти трехметровые резные стрелы я таскал прямо к моим спящим врагам. Я не обращал внимания на укусы клещей, на дальние зарницы, выхватывающие вдруг из тьмы причудливые силуэты араукарий и беннетитов.

К утру диметродон и тарбозавр исчезли под курганами обильно смоченного росой папоротника. Один сирмозавр спокойно отдыхал перед каменной щелью, куда я решил его загнать, чтобы выпустить на свободу Хама.

С первыми лучами солнца я был на ногах.

Хам тоже проснулся, нервничал, требовал еды. Я набросал ему грибов, поел сам и обрадовался, услышав грохот падающих камней. Пытаясь дотянуться до грибов, аккуратно сложенных мною на песке внутри нашего убежища, сирмозавр втиснулся, наконец, в щель. Он раздвигал каменные глыбы и, кажется, не собирался останавливаться.

Я вздрогнул.

Рухнул целый блок каменной стены, и приплюснутая, иссеченная морщинами, похожая на черепашью, голова сирмозавра удивленно уставилась на меня.

Видимо, он не думал встретить здесь конкурентов. Хам тоже опешил, но тут же принял боевую позу: за крутой спиной сирмозавра промелькнула подозрительно знакомая тень. Тарбозавр. Он проснулся!

Рассерженный, он ничем не напоминал ту тварь, что совсем недавно добродушно посматривала на роящихся над нею бабочек-каллиграмм. Он был разъярен, я слышал, как легко, как мощно похрустывают его суставы.

Взбесившийся, поставленный на попа, паровик. Мелькнувший в стороне диметродон, собственно, ничего не менял, мы с Хамом вряд ли выстояли бы против тарбозавра. Так я подумал.

А сирмозавр в это время вполз в наше убежище, запрудив узкий ручей, вода которого хлынула нам под ноги.

В раскрывшуюся брешь, шагая по-птичьи, вступил тарбозавр.

Прижав крошечные лапки к груди, ударяя хвостом по камню, странно подергиваясь, он сделал шаг, другой, и вдруг… попятился.

Я неуверенно оглянулся. Я не мог понять, что его испугало? И завопил от восторга. Хам!

Я ведь говорил: в мире гигантов спокойнее всего чувствовали себя гиганты.

Подняв бронированный зад, нацелив все три рога на тарбозавра. Хам уверенно надвигался на хищника.

НК: Как вы распорядились свободой?

Угланов: В первый момент мы об этом просто не думали. Мы просто бросились в открытую перед нами брешь, которую так позорно оставил хищник, и выскочили на речной пляж. Пользуясь растерянностью наших врагов, я бросился прямо вверх по осыпи к входу в знакомое ущелье.

Возможно, Хам так и остался бы на пляже, но его смутил новый противник – диметродон, устрашающе поднявший над собою черный пиратский парус. Ко всему прочему, мелькающий среди камней рыжий свитер пробудил у Хама сыновьи чувства, я объясняю это себе именно так. Хам не только догнал меня.

Он обогнал меня, он первым влетел в горловину ущелья. – Осторожнее! – крикнул я.

Но Хам разыгрался. Он бежал, смешно семеня толстыми ножищами, он взбрыкивал задом, он вел себя как ребенок. Может, MB напомнила ему перезрелый уродливый гриб, пробегая мимо, он с удовольствием ткнул ее рогом.

Раздался странный звук, долго не растворявшийся в сухом воздухе. Будто лопнула басовая струна. MB и Хам исчезли.

НК: Исчезли?!

Угланов (взволнованно): Да. Исчезли… Я был в полном отчаянии. Отмахиваясь от клещей, опять появившихся в воздухе, я метался по ущелью, оглашая его проклятиями. Я добыл Хаму свободу, а он предал меня. Теперь он болтается совсем в других временах, а я вынужден оставаться рядом с диметродоном и его раздраженным коллегой!

Потом я устал.

Потом я вернулся в горловину ущелья.

Потом я одиноко сидел на вершине плоской скалы, уныло рассматривая лежащую подо мной зеленую страну, затянутую дымом и гарью далеких, невидимых отсюда пожаров. Где объявится Хам? В нашей лаборатории? Это, несомненно, шокирует кое-кого из моих коллег. В мелких девонских морях, на радость голодным ракоскорпионам?.. А что предстоит мне? Шатание по джунглям? Все те же грибы, плоды, которыми я когда-нибудь отравлюсь?

Вереница мрачных величественных утопий проходила в моем мозгу. Найти уединенную скалу, высечь на ней историю своих похождений, – знак будущему…

Но подсознание работало. Я продолжал анализировать случившееся. Была ниточка, конец которой я никак не мог ухватить.

MB – машина не из простых, рассуждал я. Рукоять «Будущее» всегда идет от себя и вниз. Хам, конечно, толкнул ее от себя, значит, толкнул в будущее.

Радость для голодных ракоскорпионов отпадала.

В будущее…

Стоп!

Я снова и снова прокручивал в голове случившееся. Хам обгоняет меня. Он тянется к машине, похожей на уродливый гриб. Он отправляет MB и себя в будущее.

Но MB, если вы помните принцип ее действия, не может двигаться только оттого, что рукоять «Будущее» сдвинута с места. MB в пространстве и времени ведет сознание, мысль в крайнем случае, какое-то конкретное желание.

Скажем, оказаться…

Где оказаться?

Кажется, я поймал кончик нити.

Чего мог желать мой неблагодарный воспитанник? Где бы он хотел оказаться?

Он же видел: MB напоминала гриб…

Жевать глотать, переваривать… Стремиться к завтраку, к обеду к ужину…

Жаждать завтрака, обеда, ужина… Стремиться попасть в область завтрака, обеда, ужина…

Я вспомнил угловатую с клювом морду Хама, жадно погружающуюся в мякоть гриба, вспомнил его заволакивающиеся блаженством янтарные глазки… Хам любил поесть… Вряд ли воображение могло унести его дальше очередного обеда… Мои слова не унижают Хама, я говорю о вещах естественных.

А значит…

Значит в обед, где-то около трех, как раз в то время, когда мы с ним обычно подкармливались, он вновь объявится в ущелье вместе с MB.

НК: Сколько же вам пришлось ждать?

Угланов: Нам трудно судить о процессах, текущих в сумеречном сознании такого существа, как Хам. Никогда время для меня не тянулось так медленно.

Я боялся, что по расползшейся осыпи но нашим следам подымется хромой тарбозавр или его мрачный товарищ. Меня кусали клещи, надо мной витали светлые бабочки. Я терпеливо ждал, истекая потом, полный страха перед будущим.

И пришло время обеда.

И пришло время ужина.

Ни Хам, ни MB в ущелье не появились.

Я опять влез на плоскую скалу, повергнув в бешенство тарбозавра. Он сразу засек мой рыжий свитер, с ходу попытался перескочить через каменный завал и опрокинулся на бок, взревывая и поднимая тучи пыли.

Я глядел на тарбозавра и ненавидел Хама.

Так текла моя жизнь. Я обносился. Я одичал. Мне уже нравилось дразнить тарбозавра. Мне неприятно вспоминать этот период моей жизни в кампане. Я, кажется, опускался. Лежа в очередной раз на плоской скале, ставшей моим новым убежищем, я как-то не сразу обратил внимание на парочку тяжелых созданий, проламывающих дорогу в папоротнике и так же шумно вывалившихся на речной пляж.

Два трицератопса. Рослые, мощные сородичи Хама.

Они шли, касаясь друг друга, фыркали от удовольствия. Они были хороши в своих бронированных нарядах, и воротники на них поблескивали как натертые маслом. Я не сразу понял, чем лоб одного из них отличается от другого.

Но потом до меня дошло.

– Хам! – крикнул я, вскакивая. Трицератопсы даже не посмотрели в мою сторону.

– Ты же Хам! – крикнул я. – Это у тебя на лбу написано. Трицератопсы шли внизу, ни на кого не обращая внимания.

Но то, что один из них Хам, было ясно.

Значит, он все же вернулся.

Не мешкая, я бросился по осыпи в свое голое ущелье, в котором не был почти две недели. MB действительно стояла там, и даже на своем месте. Отмахиваясь от клещей, я взгромоздился на ее седло и отправил рукоять «Будущее» от себя и вниз. Такой, небритый, в изодранном рыжем свитере, в растоптанных сандалиях я и появился в нашем НИИ.

НК: О, да! Читатели помнят этот снимок!

Угланов: А я помню ощущение.

НК:Приключение века, так я назову этот репортаж/

Угланов (поглядывает на часы): У меня нет возражений.

НК: Понимаю, интервью затянулось, и все же… При каком катаклизме вы присутствовали? Почему пыль? Почему вздувшаяся река? Почему дальние зарницы, запах гари?..

Угланов: Есть основание думать, что где-то в кампане на землю упал астероид, диаметром не менее десяти километров. Взрыв поднял в атмосферу такое огромное количество пыли и пепла что эти облака, окутав планету, на долгое время затмили Солнце. Возможно, падение астероида и стало причиной вымирания многих живых видов той эпохи, в том числе динозавров. Конечно, мне повезло, я попал в кампан не в худшее время. Попади я туда чуть позже, скажем на десять-пятнадцать тысяч лет, все выглядело бы куда страшнее… (Поглядывает на часы.) Но по этому вопросу вам лучше связаться с Калифорнийским университетом. Попросите к телефону, сославшись на меня, физика Луиса Альвареса, его брата геолога Уолтера, химиков Фрэнка Азаро или Хелен Митчелл. Гипотезу о падении такого астероида наиболее полно разрабатывают они. И, кажется, гипотеза эта имеет шанс быть подтвержденной не только тем, что мне удалось увидеть в кампане. В тонком слое осадков на границе мелового периода с третичным недавно выявлено аномально большое содержаниt иридия, элемента, не характерного для земных пород. (Поглядывает на часы.) Советую поговорить с геологами Раупом и Секопски, советую заглянуть и в наш институт, взглянуть на пробы воздуха, вывезенные мною из кампана. Вас теперь, наверное, не удивит, что пыль, закрывавшая небо кампана, была перенасыщена все тем же иридием. И в нашем НИИ вы можете увидеть образцы примерно того же возраста, что и породы, исследовавшиеся Луисом Альваресом. Особенность у них одна: повышенное содержание иридия.

НК:В связи с этой гипотезой… Вы не собираетесь повторить свой необыкновенный вояж?

Угланов: Пока не знаю.

НК: Понимаю, понимаю… А Хам?.. Вы вспоминаете малыша?

Угланов: Малыш… Далось вам это определение!.. Конечно, я вспоминаю Хама.

Конечно, я хочу, чтобы ему везло, чтобы он не разлучался со своей подругой, чтобы он не вступал в бессмысленные споры со своими невоспитанными соседями. И, конечно, хочу, чтобы в его доисторическом сердце продолжала тлеть та искра, что угадывалась в его янтарных глазах… Искра сознания… Раннего, предрассветного, но сознания…

НК: Спасибо, доктор Угланов! Не продемонстрируете ли вы нашим читателям что-либо, вывезенное из кампана?

Угланов: Пожалуйста!

Следует снимок: Стеклянная запаянная колба, внутри которой топорщится нечто вроде пушистого одуванчика, только без стебля. Если внимательно присмотреться, видно, что на конце каждой пушинки размещается крошечный клещ. Подпись под снимком: «Клещ пушистый Угланова. Представитель верхнекампанской фауны, чуть было не сведший на нет блистательные эксперименты школы физиков-теоретиков, возглавляемой И. Углановым».

Content

Геннадий Мартович Прашкевич
Человек, который был отцом Хама