Ольга Онойко

Пейзаж на заданную тему

…Идея рая и ада была чужда ей, как и идея мира, существующего ради одной — любой — цели. Возможно, она была эстеткой, если это понятие применимо к ней, эстеткой от интеллекта. В модели ее прежде всего интересовали изящество парадоксов и остроумие вариантных систем. До отделки деталей, подобных элементарной красоте физического плана, она не снисходила. Многих в моделизме прельщала именно эта, осязаемо-практическая сторона, но то, что они делали, не выходило за рамки банальных произведений искусства. Не все ли равно, существует картина в двух измерениях или в четырех? Она была выше этого. Она была одной из лучших и принимала это так же спокойно, как наличие вокруг себя мира реального, чья структура была, возможно, великолепна со стороны, в качестве теоретической модели, но совершенно неприемлема для жизни, во всяком случае, для ее жизни. Кто угодно, и она сама в том числе, мог бы с легкостью доказать обратное, но субъективное, основанное на эмоциях мнение оставалось неизменным. До определенного момента, разумеется, пока все это не переставало иметь значение.

…Итак. Она умылась холодной водой, прежде чем начать. Дурная привычка; впоследствии она может причинить неудобства. Нельзя было уделять много внимания окружающей реальности, она могла «въесться» в мысленные установки как единственно возможная. Аннаэр легла в кресло. Глубокое кресло, представляющее собой овеществленный комфорт в его наиболее доступном и примитивном варианте, жизненно необходимо моделисту. Должно быть, еще одна дурная привычка, но ей были подвержены даже знаменитейшие мастера.

Она перестала чувствовать свое тело. Чувствовать — не совсем подходящий термин, она не прекращала ни слышать, ни осязать. Аннаэр отказалась от мыслей о своем теле, главным образом от мысли о его необходимости. На деле все было много сложнее, но известных слов хватало лишь для такого объяснения. Мысли ее клубились облаками желтого пара, и Аннаэр была недовольна. Если существуют цвета и физические ассоциации, значит, разум недостаточно чист, и процент повторяемости в модели будет выше. Следовало на несколько дней вообще покинуть тело, но у нее не было времени. Она весь семестр провела в заботах, чрезвычайно далеких от специальности, а завтра пора было нести готовую модель на зачет.

Аннаэр вздохнула и потерла лоб. В ее мозгу уже роились призраки возможных моделей, но все они были нестерпимо банальны, как штампованные статуэтки на прилавке. Конкретика внешних событий заполняла оперативную память, кроме того, сказывалась усталость. Эмоциональные переживания последних дней были настолько яркими, что перекрывали объективное восприятие текущих процессов. Аннаэр почувствовала, что начинает злиться. Это было совершенно недопустимо. Она оставила попытки вообразить всю систему в целом и создала простейшее четырехмерное пространство, надеясь, что при виде заготовки на нее снизойдет свежая идея.

…Она закрутила время и пространство в спираль, но спираль опала в двумерный цикл, в котором она узнала стандартную модель Борхеса-Якимченко, сдаваемую в качестве обязательной работы всеми первокурсниками. Аннаэр восстановила спираль и рассекла пространство на неравные доли… в мыслях забрезжил рассвет, и она начала производить сложные действия с константами, переплетая измерения, как нити в многоцветном полотне. Стремление к предельному усложнению, свойственное всем моделистам, вырвалось на волю и было упрятано обратно, не успев разгуляться. Мгновенно, неожиданно для самой себя, она остановилась, предоставив модели развиваться по собственному желанию. Это был ее любимый прием, рискованный, но занимательный: плохо склепанная модель тут же проявила бы себя во всей неприглядности, а то и свела бы на нет весь труд моделиста. Но миры Аннаэр никогда не были склонны к самоуничтожению, все же она была одной из лучших…

…Несколько измерений свернулись, два или три соскользнули в трансцендентность — сами, без сложнейшего программирования! Еще одно стало триполярным. Все вместе было настолько интересно, хорошо и, главное, стильно, что Аннаэр готова была засмеяться от радости. Грядущий зачет уже не играл заметной роли, главным была сама модель, такая красивая, свежая, готовая родиться… Она дала импульс к появлению жизни и ослабила концентрацию, удовлетворенно разглядывая свое творение… как бы ее назвать?

…И вдруг радость погасла, как перегоревшая лампочка. Аннаэр не сразу поняла, в чем дело. Она вгляделась пристальнее, вновь и вновь перебирая в уме группы формул, скупо отражавших сияющее многоцветье модели — и остановила время. Наблюдать за дальнейшим развитием было бессмысленно, она знала его лучше, чем линии на собственной ладони. Девушка встала и подошла к окну. Одинокий фонарь у дороги выхватывал из темноты бока проржавевших до вишневого цвета гаражей. Где-то вдали парила над ночью неоновая вывеска. Перед глазами Аннаэр неотступно маячила модель. Стандартная модель.

Шаданакар.

Начать все сначала? У нее уже не было сил, да и время близилось к четырем утра. Если она не поспит хоть немного, то не сможет даже продемонстрировать модель на зачете. Аннаэр снова почувствовала знакомое раздражение — тело мешало ей, тело не было необходимым, она страстно желала избавиться от тела… Ей объясняли, что так думать не следует, но она слишком устала даже для того, чтобы привести мысли в порядок. Собственно, почему бы ей не представить готовый Шаданакар? Стандартная модель Андреева была очень сложной структурой, большинство ее однокурсников не смогли бы достойно отработать такую. Это она, вообразив себя лучшей — кстати, без достаточных на то оснований — решила, что обязана каждый раз представлять нестандартную систему. Никто не давал ей такого задания. Шаданакар? Пусть будет Шаданакар. Она свернула модель в точку и сотворила себе родинку на запястье — не забыть.

Минул остаток ночи. Аннаэр проспала три часа, этого должно было хватить на ближайший месяц. Если снова не придется тратить так много сил — физических и душевных — как в последнее время. Она была все еще слишком привязана к своему телу, хотя со временем положение должно было измениться. Если, конечно, обстоятельства не сложатся таким образом, что ей придется бросить институт.

Она вышла из дома и направилась к остановке.

Весна еще не вошла в силу, хотя снег стаял и трава пробивалась к солнцу. Было прохладно. Аннаэр забыла надеть пальто и выглядела довольно странно среди закутанных по горло людей. На нее оглядывались.

Холода она не чувствовала уже года два, с конца первого курса.

Какой-то алкаш обозвал ее шалавой. В другое время Аннаэр не обратила бы на это внимания, но вчерашняя неудача с моделью вырвала ее из привычной области запредельных, недоступных обычным людям мыслей, и теперь в ней плескалось шипящее болото раздражения. Вот Мезозойский Ящер не выносит алкашей. В своей чисто преподской изощренной злобности он сгенерировал вокруг института особое поле, мгновенно сообщающее забредшему в него несчастному редкостную трезвость мысли. До дома Аннаэр поле, разумеется, не доходило — а жаль. Она посмотрела на убогого пронзительным взглядом. Под изогнутыми девичьими ресницами сияла белая плазма. Наводящий ужас взор она скопировала у Ящера, но совершенно этого не стыдилась. Ящер был уникальным явлением окружающего мира, и способность его передразнивать говорила о немалой крутости попугайствующего.

Мезозойским Ящером его звали за полную бесчувственность, злодейское хитроумие и огромные размеры. Не физические, конечно — физически Ящер был тощ, как вешалка, огромным было его биополе, прохладное и светлое, как весна. Собственные его, Ящера, студенты чуяли руководителя километра за три, а уж в непосредственной близости от него проникались даже глупейшие из примитивов.

Алкаш тупо посмотрел на нее и харкнул на асфальт. Преодолевая брезгливость, Аннаэр выбила из его башки многолетний хмель, вычистила организм и в порыве садизма накрутила показатель интеллекта на несколько десятков единиц.

Одолев рвоту, бедняга прокашлялся и тут же начал страдать от несовершенства мира, по сравнению с чем все ведомые ему прежде муки похмелья были сущим блаженством. Но Аннаэр он уже не интересовал.

Подошел автобус.

За невысокой решеткой, ограждавшей территорию корпуса, виднелся обшарпанный пустующий двор. Здание молчало. Молчали деревья, асфальт и сама решетка. Серые слепые окна были одинаковы и пусты. «Чертов Дом», — вспомнила Аннаэр. Примитивы называли корпус Чертовым Домом.

Впечатление пустоты было обманчивым, по крайней мере в данный момент, хотя большую часть года корпус действительно пустовал. Лет тридцать назад, еще до рождения Аннаэр, это вменялось Ящеру в вину, и в здание пытались вселяться другие факультеты. Сначала моделисты скандалили, отбивая корпус обратно, потом такие попытки прекратились сами по себе… Примерно тогда же вокруг института появились поля трезвости.

Уборщиц Мезозойский Ящер тоже не любил. По справедливости эта должность должна была принадлежать самым тупым и несчастным из примитивов, которых мастер видеть рядом с собой не хотел. Брать же на нее людей с высшим образованием, волею судеб оказавшихся в отчаянных обстоятельствах, Ящер считал кощунством. Посему каждая аудитория в здании имела своего домового — или аудиторного, что вернее по сути, но трудно произносимо. Домовые должны были следить за чистотой, держать в порядке приборы и пугать примитивов, буде те случайно окажутся в пределах досягаемости, — с чем они вполне справлялись. Нормальные люди обходили Чертов Дом за три километра, поэтому рядом с ним было тихо и чисто. Этого и добивался Ящер.

Аннаэр немного постояла у ворот и вошла. Она поздоровалась с хозяйственной феей, бежавшей куда-то с охапкой новеньких швабр, и мимоходом погладила существо, жившее на прилегающей территории. Существо это было выдумкой Ящера и прецедентов в мировом фольклоре не имело. Призрак вахтера потребовал у нее пропуск, но Аннаэр его не заметила, и призрак скрылся в ящике с надписью ПК-34.

К началу зачета она опоздала. Ящер, одетый по-уличному, стоял у окна и выговаривал кому-то. Был он не в духе, и почему-то казалось, что Ящер надел очки, хотя никаких очков он отродясь не носил. Прозрачные, как стекло, ледяные глаза бросали на стены бледно-зеленые отсветы.

— Во мне нет ничего человеческого, — говорил он, слегка откинувшись назад и не глядя на свою жертву. Речь Ящера была лишена какого-либо выражения, но по тому, что именно он говорил, было ясно, что он глумится над несчастным, и более того — наслаждается этим. Судя по всему, предыдущей репликой того было что-то вроде: «Будьте человеком!»

— Я не агрессивен, не любопытен, не добр и не зол…

«Как же, как же…» — отчетливо подумал студент. Ящер услышал. Его рука над зачеткой замерла и экзаменуемый сглотнул.

— Закройте дверь, — сказал Лаунхоффер, почему-то обращаясь к нему, хотя в дверях стояла Аннаэр. — Сквозняк. Аня, здравствуй. Иди сюда. Готова? А вы идите. Три. С минусом. Перед цифрой.

Студент кашлянул и недоуменно воззрился на него.

— Идите, — повторил Ящер и щелкнул пальцами. Студент вздохнул и исчез.

Из лаборантской вышла огромная белая кошка, вспрыгнула на стол Ящера и с невыразимым презрением оглядела присутствующих. Зрачки у нее были круглые, человеческие, и смотреть на нее было жутко.

— Это не кошка, это Варька, — непонятно объяснил Ящер.

Варька хрипло мяукнула, широко раскрыв розовую пасть. Клыки у нее тоже были немаленькие.

«А где же ваш Котангенс?» — подумала Аннаэр.

— Помер Котангенс, — сказал Ящер. — Он и так при мне сорок лет прожил, кошки столько не живут. Замучился он. А Варька сколько хочешь проживет. Она такая же кошка, как вы — люди. Аня, ты без подготовки демонстрацию провести можешь? Так иди сюда. Прошу.

Аннаэр подошла к кафедре. Родинка на запястье исчезла. Модель вспыхнула в воздухе, похожая на связку светящихся воздушных шариков. Сквозь них, посмеиваясь, взирал со стены моложавый Толкиен. Аннаэр вдруг заметила, что люди на портретах следят взглядами за Ящером: сосредоточенные Вернадский и Обручев, недовольный Льюис, суровый Бах, печальный Андреев… Шарики медленно тускнели. Взгляд Ящера все еще блуждал по стенам, на миг задержавшись на портрете Циолковского, — лик ученого исчез, и в раме, как на экране, пошел какой-то старый советский фильм. Варька снова мяукнула. «Интересно, по какому принципу Ящер выбирал портреты?» — подумала Аннаэр.

— Время запускать? — спросила она.

— Не надо. И так видно. Неплохо. Четко, аккуратно. Но — стандарт.

— Извините.

— За что?

Аннаэр, не ответив, свернула модель. Ящер посмотрел на нее, прищурившись.

— Аня, я тебя не узнаю, — сказал он. — Что с тобой?

Аннаэр вздохнула.

— Эрик Юрьевич! — спокойно и внятно произнесла она. — У меня умерла мама.

— Давно? — мгновенно спросил Лаунхоффер.

— Вчера днем.

Собственно, это не было неожиданностью. Аннаэр была поздним ребенком, мать, отчаявшись выйти замуж, в сорок лет родила ее и воспитывала одна. Год назад у нее случился инсульт, она не вставала, не говорила и не всегда узнавала дочь. Аннаэр измучилась, бегая по врачам, все деньги, которые она только могла достать, уходили на новейшие лекарства, такие же бессмысленные, как и аспирин. «Тяжелый случай», — говорили светила, покачивая головами, лысыми и седыми, — «Готовьтесь к худшему».

Аннаэр готовилась. Но все равно эта потеря была самой чудовищной из возможных. Исчезни Вселенная, она не была бы огорчена сильнее.

— Где она?

— Дома. Вечером увезут.

— Дай лапу, — неожиданно ласково сказал Лаунхоффер.

Аннаэр протянула руку, не понимая, с чего бы это Ящеру быть таким чувствительным. Тот усадил ее в кресло, обнял ее кисть холодными ладонями и внимательно поглядел в лицо своими глазами-стекляшками. Никакого облегчения Аннаэр не почувствовала, было непонятно, зачем он вообще это делает. Мысли и эмоции Мезозойского Ящера были человеческими в еще меньшей степени, чем у его вымерших холоднокровных тезок. Девушка только машинально отметила, что территория, подконтрольная Лаунхофферу, теперь составляет в радиусе не три километра, как это было год назад, а шестьдесят пять…

— Иди домой, — сказал Ящер, — зачет я тебе поставлю.

Она безропотно поднялась и вышла из аудитории.

Шел дождь. Она прошла мимо остановки, забыв о существовании автобуса. Зонта она с собой не захватила. Ветер бросал влажные волосы ей в лицо, они пахли тиной и почему-то лавандой. Улица медленно текла сквозь нее, она видела, как в ложбинках и выбоинах на асфальте рождаются лужи.

Час или два спустя дождь кончился. Она стояла рядом с домом, под собственными окнами, на берегу огромной лужи, преграждавшей путь к подъезду. Обойти лужу не составляло труда, но после этого надо было миновать подъезд, подняться по лестнице и войти в квартиру, где покоилось неизмеримое горе.

Аннаэр смотрела в серое зеркало лужи. Обрывки белых облаков висели в небе, среди них метались черные птицы. Их крики гремели в ржавых жестяных крышах. Она вспомнила физический план одной из своих моделей. Слежавшаяся земля, бесконечные плоские равнины и мелкие звезды в черном небе. Там были очень изящные законы физики и химии, но почему-то сейчас Аннаэр думала о физплане. Там жили люди. Она никогда не работала отдельно над формами жизни, поэтому сделала их копиями настоящих людей. Они строили землянки, ели диких кошек, женились, пели… Она долго следила за их развитием, но цивилизация не дала взлета. Слишком тяжелые условия. Они так и не узнали о том, какую стильную физику придумала Аннаэр. «Никогда больше не буду делать некрасивые миры», — подумала она. — «Если вообще буду еще что-то делать…»

Над ее головой раздался звук распахивающейся рамы.

— Аня! — закричала мать, живая и здоровая мать, высунувшись из окна. — Что ты стоишь, обойди ее по краешку! Давай скорей, обед стынет! Зачет-то сдала?

Аннаэр не ответила. Чуть помедлив, сплела из солнечных лучей золотой мост и перекинула его через лужу. Только когда она входила в подъезд, темный и пропахший кошками, ей пришла в голову мысль, что Ящер, в сущности, хороший человек.

29.06.2002

Content

Ольга Онойко
Пейзаж на заданную тему