Ольга Онойко

Верность

В этой жизни она была так же прекрасна, как в прежней, и душа ее была музыкой. Пусть теперь в ее руках пела скрипка, а не виоль д’амур, разве это хоть что-то меняло? Она была невыразимо похожа на себя — ту, давнюю, и от этого щемило сердце и хотелось плакать. И я плакал. Ведь сейчас никто не мог осудить меня.

Она жила в чужой, дикой стране, далекой от нашей родины. Люди здесь были темны обликом и улыбались редко, а речь их уподоблялась грому океанских волн и голосам труб, зовущих на битву. Странно было слышать в ее устах этот суровый и мощный язык. Ей больше пристали щебет птиц и пение ручьев нашего благословенного края… Зачем она родилась здесь, в стране мрака? Я думал об этом. Должно быть, оттого, что зимы здесь долгие, и Господь, в своей неизреченной милости, отмерил ей явиться в этих краях, дабы восполнить недостаток солнца…

Ангел? О нет. В ней не было того ослепительного света, что рожден в Эмпирее, ведь он лишен оттенков и тепла, и ангельская благодать тяжела для грешных человеческих душ. Но я не мог сравнить ее ни с одной из языческих прелестниц. Красавицы Олимпа рождены в жаркой Греции, они суть белизна полуденных взморий и обжигающая лазурь теплых волн. Черноглазые и смуглые, они были бы чужеземками в наших краях. Словно Афродита из морской пены, вышла она из золотых полей Прованса и была плоть от плоти этой земли…

Как чужда она была этой земле, чужда она была и этому времени. Должно быть, много грешили люди за те эпохи, которым я не был свидетелем, и гнев Господень лежал на них. Души их высохли, как больные конечности, и они не отличали красоту от уродства, не знали слова «порок», ибо не ведали добродетели. А в мой век каждый сеньор был трубадуром и каждый трубадур — сеньором… Сколько песен я мог бы сложить в ее честь! И я складывал песни. Но никто никогда их не слышал.

Я не сразу осознал себя, родившись здесь. Лишь увидев ее, я прозрел, — и трудно было ожидать иного. Я забыл о жизни, которую вел до этого; не было, впрочем, в ней ничего, что стоило бы помнить. Я не знал даже, сколько мне лет. А имени у меня не было. Единственное, что сохранилось в памяти — путь к ее дверям. Меня словно влекла некая сила, сильнее и страха, и усталости, и голода. И я, тогда еще не я, еще никто, не мог ей сопротивляться. Да и не захотел бы.

Город, ставший местом моего рождения, был невообразимо, неестественно огромен. Я никогда не видел его границ, не знаю, есть ли они вообще. Зачем людям собираться и жить в таком огромном множестве? Это противно человеческой сути и ведет ко греху. Мне понадобилось более месяца, чтобы добраться до цели. Правда, поначалу, когда она была далека, я много отвлекался на поиски еды и отдых. Но потом, чувствуя ее приближение, я несся быстрее и быстрее, пока не отказывали ноги.

Найдя ее дом, я понял, что мое место рядом с ним. Случись так, что она в то время находилась бы в долгой отлучке — я умер бы там, у ее дверей, но не посмел бы даже отправиться за пищей. Я не понимал, что должен делать, и только ходил из стороны в сторону перед дверями, из которых — я чуял — должна была выйти Она.

Я дождался, благодарение Богу. Я узрел, как она прошла через двор, торопясь, и скрылась в проходе между домами. Я хотел кинуться за ней — и не смог. Свет, исходивший от нее, проник в мою душу, и она очистилась от грубой и низменной сути, в которую была заключена до этого. Я слишком многое понял, и был в отчаянии. Душа моя и разум освободились от пут, но тело оставалось прежним.

Я был собакой.

Истинного рыцаря не оскорбит такая участь. Разве не благородно служить своей Даме подобно верному псу… или являясь им?

Я лежал, уткнувшись носом в лапы, на холодной земле, до позднего вечера. Я размышлял о том, какая участь постигла меня, и все новые картины моей прежней жизни вспоминались мне, а отчаяние охватывало меня все крепче. С каждой новой мыслью я все отчетливее понимал свое нынешнее ничтожество. Я вспоминал язык, на котором разговаривал прежде — и понимал, что лишен дара речи. Я вновь стоял у окна, наблюдая, как во дворе моего родового замка суетятся слуги — и возвращался в тело собаки, и лишь небо было мне крышей. Я ехал верхом вдоль полей, и крепостные падали ниц, оставляя свои дела. Я восседал за пиршественным столом, и менестрели передо мной славили Прекрасную Даму. А я приказывал славить ее снова и снова, и сладко было это моему сердцу, потому что Дама смеялась, и ее глаза были — озера моих лесов, и локоны ее — колосья моих полей, напоенные солнцем…

Поздно вечером она возвратилась. И я кинулся за ней, не в силах сдержать жалкого собачьего повизгивания. Я был грязен и худ, мал ростом и, как это ни унизительно, беспороден, но судьба была благосклонна ко мне… Есть ли судьба в загробном мире? Пусть на этот вопрос отвечают схоласты, я же только возблагодарил Господа, целуя руки моей возлюбленной…

Меня взяли в дом.

Я родился псом.

В этом есть определенные преимущества. Ведь собаке не грешно боготворить своего хозяина. И я могу говорить о ней — Она, не думая о Моисеевых заповедях.

Впрочем, я не думал о них и раньше.

Память возвращалась ко мне медленно. Отчасти и потому, что я все время думал о Ней и созерцал Ее несказанную прелесть. Она была так же юна, как и в тот век, когда я встретил Ее впервые. Я снова и снова вызывал в памяти эту картину: бескрайний купол летних небес, волнующееся под ветром спелое поле… Заяц, которого я гнал, давно скрылся в золотых волнах, а я просто ехал через поле, пустив коня шагом, и наслаждался великой красою Божьего мира.

Она стояла под раскидистым дубом на окраине поля. Ее красота была рождена этим полем, небом и ветром, была их продолжением, — и я не удивился, увидев Ее. Я подумал, что это нимфа, хотя не слыхал о нимфах полей, и осенил Ее крестным знамением, ибо негоже христианину смотреть на такое существо, пусть оно и прекрасно, как сам свет. После этого Она должна была исчезнуть, и сожаление шевельнулось во мне, потому что такую красоту редко доводится видеть человеку. Наверное, так Ева была прекрасна в Эдеме, не запятнанная грехом, среди благословенной Богом земли.

Но Она не исчезла. Радость охватила меня, и тогда же я решил, что возьму Ее в жены, будь она графиней или служанкой.

— Сеньор! — сказала Она, и голос ее проник мне в душу, позвав все самое лучшее, что есть в человеке. — Ваш конь топчет поля крестьян, уничтожая посевы. Пусть это ваши крепостные, но я прошу вас смилостивиться и не губить их труд.

С тех пор я более не охотился.

Я вспомнил свое имя. Но теперь я не был человеком, и не текла в моих жилах кровь потомка гордого рода. Что толку было в этом имени? Она дала мне собачью кличку, и звук Ее голоса, произносивший ее, был слаще криков вассалов, возглашавших мне славу.

Я был счастлив, насколько можно быть счастливым в моем положении. Я находился подле Нее неотлучно, Она ласкала меня, мы были рядом — что еще я мог требовать? Она любила меня, это несомненно. Помнила ли Она хоть что-то о прошлой жизни, или это было всего лишь сентиментальной склонностью к бессловесному животному? Я предпочитал думать так, как мне больше нравилось. Все равно эти мысли были только моими.

Но я помнил и Ее имя — прежнее, ибо теперь Ее звали иначе. Оно звенело во мне, как голос колокола, что разносится над тихим монастырем, призывая к молитве, и каждый удар моего сердца был ударом этого колокола…

Словно бы плотный туман в памяти скрывал обстоятельства моей смерти. То, что было после, являлось мне чуть яснее.

Душа моя ждала суда, и там, пребывая в непостижимых областях, я встретил Пино. Ему было жаль меня, я видел, но он скрывал свою жалость. Я был благодарен ему за это. Славный парень, он достоин был стать рыцарем, но с честью нес и свой чин оруженосца. От него я узнал, что Господь дарует прощение и тем, кто не принес покаяния святым отцам, но приник к Господу в душе своей. Это показалось мне справедливым.

«Когда налетели сарацины, мессир», — сказал мой добрый Пино, — «я отрекся от суетных мыслей о привале, еде и питье, и с именем Господа и Пресвятой Девы Марии в сердце встретил смерть».

Кто виноват, ясноокая, что умирая от ран в песках Палестины, я думал не о Боге, а о тебе?

Как я полагал, мое нынешнее существование в собачьем теле было наказанием за грехи. Но я не понял, отчего Пино смотрел на меня с таким состраданием. Ведь я мог созерцать Ее, слышать Ее голос, и любить Ее по-прежнему. Пусть мы не могли обвенчаться снова и подтвердить, что наши судьбы соединены навек, но я не утратил Ее — и значит, это не было Адом.

Я заметил, что мои чувства несказанно усилились и обострились. Теперь я мог ощущать присутствие разных людей, их намерения и суть их душ. Не знаю, должно ли это было явиться каким-то возмещением утраченного мною, или было присуще животному телу, в котором я находился. Я слыхал о случаях, когда звери и птицы предсказывали близящиеся бедствия, должно быть, эти способности были сродни моим.

Но тем не менее, звериная плоть причиняла мне массу неудобств. Меня не особенно волновала нагота, поскольку Божьи твари устроены целомудренно, и их срамные органы скрыты самим строением их тел. Чрезвычайно смущала же меня необходимость отправлять естественные надобности у всех на виду. Усугублялось же это неудобство тем, что собаку, то есть меня в собачьем теле, чаще выводила на прогулку моя Дама…

Кроме того, человеческой душе не свойственно существовать в таком обличье. И некая часть меня все же принадлежала собаке. Иногда, когда я сильно уставал или слишком глубоко погружался в размышления, животная суть брала верх. Сколько стыда доставляли мне такие мгновения!

Прошло несколько лет, и я уже почти смирился со своей участью, когда произошло то, чего я меньше всего мог ожидать. Меня давно терзали раздумья о том, нахожусь ли я в Аду, в Чистилище, или вновь рожден в Господнем мире. И главным доводом всегда была мысль о том, что моя Дама никак не могла оказаться в преисподней. Это вселяло в меня силы и надежду, и ободряло как ничто другое. Но сегодня уверенность моя пошатнулась.

Страшная мысль посетила меня: что, если моя Дама отправилась в Рай, сообразно делам своим, и пребывает ныне в блаженстве, достойном Ее, а эта девушка — всего лишь призрак, посланный обманывать меня бесплотной надеждой? Это было чрезвычайно похоже на правду, и более того — справедливо. Мучаясь этим предположением, я провел ночь без сна, и весь следующий день просидел на подоконнике, глядя во двор, полный пыли и ржавеющего железа. Здесь ли должна после смерти находиться Прекраснейшая из прекраснейших, средоточие всех совершенств?

Но ближе к сути.

Когда солнце уже скрылось за жестяными крышами многооконных домов этого мира, Она возвратилась домой. Как и прежде, я знал о Ее приближении задолго до того, как Она показалась в виду. Но в тот день мои обычные чувства — светлое томление и предчувствие радости — были омрачены новым, незнакомым ощущением…

Рядом с Ней шла подруга. Лучшая подруга, насколько я понял.

Ведьма.

Пока что она была совсем юна, и не могла почти ничего. Возможно, к старости она сможет убивать людей на расстоянии, одним лишь усилием мысли, или же исцелять безнадежно больных, кого Господь уже призывает к себе (какой грех страшнее, кто ответит?). Но сейчас она была молода и слаба. Не знаю, узрел бы я в ней ведьму ранее, не имея обретенной мной теперь остроты чувств, но узрев — немедля известил бы инквизицию!

В ней, еще подростке, уже угадывалась та змеиная красота, что одинаково влечет жестокую силу, исполненную демонического огня, и беззащитную, наивную добродетель. А я видел ее душу, медленно, но верно уходящую в тень. Она была подобна котлу, в котором кипело адское варево злого цинизма, холодного знания, кровоточащего отчаяния и серой, тянущей пустоты. Пока что все страшные элементы этого зелья были раскалены и не смешивались, но когда они остынут и проникнут друг в друга, то породят магическую власть чудовищной силы. Сжечь, сжечь ее, пока не поздно!

И рядом с этим жутким созданием находилась моя Дама, говорила с ней, смеялась… Я был в смятении. И тысячекратно усилилось мое смятение, когда мне открылось то, на что я не смел и надеяться.

Ведьма понимала мои мысли.

Через нее я мог говорить с моей возлюбленной, мог сказать Ей, как я люблю Ее, как я томлюсь, как я счастлив видеть Ее, рассказать Ей, напомнить, воскресить в Ней картины нашей счастливой жизни в незапамятном прошлом. Я мог…

Но не имел права. Ведь это означало вступить в сношение с погибшей грешницей, осквернить себя общением с ведьмой.

И тут меня посетила эта ужасная мысль. Что, если я все же в Аду, а она — его природная обитательница? Сама уродливая, гнусная природа этого мира свидетельствовала об этом. Но кто же тогда та, кого я осмеливаюсь называть своей Жизнью? Неужели моя любовь могла так обмануться, и просиять вблизи пустого призрака, жалкой копии? Нет, невозможно! Или… что еще более невозможно, кощунственно… я не все знал о моей Даме? Я видел, как Она выхаживала больных, — и они поднимались втрое раньше обыкновенного срока. Я видел, как дикие звери подходили к Ней без вражды и страха, и неукротимые кони становились ласковы и послушны от одного прикосновения Ее рук. Я приписывал это Божьей благодати, осенившей Ее, — а если то было тайное ведовство?

Нет! Это нечистый внушает мне такие мысли! Но он не заставит меня предать единственную Даму, которой отдано мое сердце!

Я принял решение — избегать ведьмы и по-прежнему почитать мою Даму. Но как я оказался слаб…

Если бы все шло как раньше, я бы нашел силы сдержать данное себе слово, но увы! — знак Божьей кары, отметивший меня, не мог позволить мне проводить мои убогие дни в покое. Время здесь текло так же, как и в иных, живших ныне лишь в моей памяти, краях. Годы проходили над Нею, одаряя новой, теплой красотой и ласковым светом. Она входила в брачный возраст…

Разумеется, были поклонники. Они летели на ее свет как мотыльки — и падали с опаленными крыльями. Я только смеялся. Мы были соединены навек теми узами, что прочнее кругов Ада и путей жизни и смерти. Еще ни один сеньор не был оскорблен тем, что вассалы поклонялись его супруге, как Прекрасной Даме.

Но один из них оказался слишком настойчив. Они проводили вместе все больше времени, и все радостнее был ее взгляд, встречавший его…

И тогда я впал во грех. Я заговорил с ведьмой. Она поняла меня сразу и ничуть не удивилась, словно ей часто приходилось беседовать с псами, обладающими душой благородных сеньоров. В ее взгляде я увидел странное довольство, — то есть это теперь понимаю, что увидел. Тогда я думал только об одном и видел одну лишь Даму, которой ведьма передавала мои слова.

Теперь Она знала обо всем. Она поверила — не могла не поверить, ибо это было правдой, а безгрешные душой ощущают ее так же, как прочие люди ощущают тепло — кожей… Она плакала надо мной, пыталась разговаривать, но Ее языка я не понимал, а читать мысли было Ей не под силу…

Мое сердце готово было разорваться, но все же я был счастлив — ведь теперь я мог быть спокоен.

Но грех не остался без воздаяния. И здесь, в Аду — теперь я точно знаю, что это Ад! — оно настигло меня раньше, чем я мог ожидать.

Она вышла замуж.

О нет, я не унижусь до того, чтобы порочить соперника. Ни единого слова хулы не скажу о нем — хотя мог бы! Кто я такой, чтобы осуждать выбор лучшей из женщин… Они счастливы. И теперь я понимаю — Ад и Рай не извне, но внутри нас, и то, что для одного — радость, для другого может быть наказанием… Думал ли я о том, какое наказание ждет меня в посмертном бытии? Что весь огонь и сера Девяти Кругов по сравнению с тем, что отмерено мне! Великий флорентиец, готов поклясться, — в Аду, что так ярко описало твое перо, никто никогда не горел!

Сколько еще проживет это тело, ставшее моей тюрьмой? Пять лет? Десять? И все это время — видеть Ее, его, их вместе, их детей…

Господи, я верю, что Ты милосерд.

Лиши меня разума!

* * *

Я пес.

Я живу хорошо. Дом теплый. Еда.

Моя хозяйка добрая.

25.08.2002

Content

Ольга Онойко
Верность