Ольга Онойко

Исполнитель

Памяти Никки.

— Каша! — с отвращением сказала она, наморщив нос. Нос был курносый, с черной родинкой над кончиком. Все казалось, что это она промахнулась карандашом для глаз, и тянулась рука — стереть. — Ка-аша!

— Чирей, — отозвался он равнодушно, шаря по полке в поисках чайного пакетика.

— Я это не буду!

Под курносым носом дымилась банка растворимой картошки. Сидела девица не по-людски: прижав локти к бокам и наклонив голову к самой банке, точно собиралась лакать по-кошачьи. Дешевый карандаш, щедро размазанный по векам, расплывался и сыпался. Вытаращенные глаза девицы дико поблескивали из черных облаков.

— Ну чаю попей. С печеньем.

— Я есть! хочу! У тебя почему нечего совсем?! Каша!

— Говорить учил меня мастер старый Йода, Хлора и Фтора.

— Дурацкий Кашка! — она зафыркала, подняла длиннопалую худую руку и оттолкнула банку. Желтое пюре, похожее на растворимую пластмассу, потекло по столу. Пальцы девицы легли на стол, побарабанили. Локоть ее оставался прижатым к боку.

Киляев вздохнул.

Терпеливо вытер он стол от картошки, выбросил изгаженную тряпку в мусорное ведро. Налил чаю, развязал узел на пакете с печеньем. Сел на табурет напротив девицы.

— Тирь, — безнадежно сказал он. — Ну чего ты, в самом деле?

— Я чего? Ты чего!

— Зачем ты сбежала?

— Хочу и сбежала. И не сбежала. Я гуляла.

— Гулёна.

— Мямля.

Она и печенье брала не по-людски: вытягивала над пакетом растопыренные пальцы и сгребала сухие пластинки в горсть, нещадно ломая их и кроша в хлебный песок. Потом запихивала в рот то, что оставалось в кулаке. А еще она чавкала ужасно и чай изо рта проливала. Киляев честно пытался ее хоть как-то воспитывать, но Тиррей в ответ на каждое осторожное замечание принималась крутить носом и заявляла, что «будет тогда спать». Это в лучшем случае. В худшем она начинала злиться, а злилась Тирь как дикий зверь — страшно. С зубами, ногтями и воплями такими, что однажды соседи вызвали милицию, решив, что безобидный с виду Киляев на самом деле маньяк и у себя на квартире кого-то насилует.

— Ка-а-а-аша! — гнусаво протянула Тирь, глядя в чашку. Она, когда пила, не поднимала чашку со стола, а наклонялась к ней, и глаза ее сошлись к самому носу.

— А ты Чирей, — жалко сказал Аркадий. — На заднице.

Ужасно это было, просто невыносимо. Она делала что хотела, она уходила из дома на недели, она отказывалась работать, Киляева вызывали забирать ее из обезьянника, грязную, исцарапанную, и даже задерганные службой менты его жалели. То ли бить ее надо, чтоб понимала? Но она же дикая совсем, безмозглая тварюшка, что с нее взять… жалко. И к тому же она, вообще говоря, еще сама Аркашу отлупит, потому как злей и отчаянней.

Хоть плачь.

— Из-за тебя концерт пришлось отменить, — сказал Киляев. — Поэтому денег мало.

Он хотел сказать это громко и строго, чтобы Тиррей пригнулась, засверкала настороженными глазами из-под сбившихся в колтуны волос, начала гладить себя по плечам красивыми пальцами: она всегда так делала, когда понимала за собой вину.

Строго — не получилось.

Но Тирь все равно пригнулась.

— У, — сказала она. — А еще когда?

— Концерт?

— Угу.

— Не знаю, — очень спокойно ответил Каша. — В «Дилайте» сказали, что больше не зовут. Групп много. Таких, у которых ничего не срывается.

— И чего?

— Не знаю. Может, будем еще куда-нибудь пробоваться. Только поначалу денег вряд ли дадут. А может, и просто не возьмут. Мы же две недели не занимались. И вообще с июля черт-те как работали. Правда, Тирь?

Теперь она пригнулась так, что прядь грязных волос с челки влезла в чай. И ничего не сказала, даже не гукнула.

— Может, мне все-таки другую работу искать? — серьезно и доверительно спросил у нее Киляев.

Тиррей вздохнула — робко и растерянно, по-детски. Помолчала. Обмахнула о голые колени руки, залепленные сухой крошкой от крекеров.

— Аркашика, — протянула шепотом. — Ты ничего, я это. Я — ну. Теперь вот. И ты тоже. Я так. Аркашика.

— Ага, — устало ответил он. — Я понял… Ну что, может, позанимаемся?

— Ну, — сказала она и с готовностью встала. Изодранный подол джинсового сарафана колоколом качнулся над худыми ногами.

Кожа у Тиррей была нечеловечески гладкая и ровно-смуглая, оттенка сильного загара, только загар никогда не ложится так ровно и так долго не держится. Глядя ей в спину, Каша вспомнил, что под сарафаном она ничего не носит. Сглотнул. У него еще ни разу не было нормальной девушки, только Тирь — иногда, когда ей приходил каприз. Каприза у нее не случалось с июля, а нынче заканчивался октябрь. Киляев старательно подумал о том, что Тиррей не мылась, шлялась столько времени незнамо где, и после всего этого пора бы о работе подумать, а не о перепихоне… не помогло. От Тиррей никогда не пахло — то есть не пахло так, как от людей. Она пахла лаком и деревом. И болела только своими болезнями. И гладкая кожа, и сарафан на голое тело…

— К мастеру бы тебя отвести, — громко сказал Аркаша.

— Х-хы! — с презрением ответила Тиррей, передернув красивыми плечами. Она прекрасно понимала, что у Каши нет денег на мастера, а даже и будь деньги — она бы не далась. Чай, не деревяшка.

— Акустика? — донеслось уже из коридорной темноты.

— Ага! — торопливо крикнул Киляев.

Дурочка и хиппоза Тиррей (в дурном настроении — Чирей, в хорошем — Тирям-Тирям) жила в его квартире уже год. С перерывами на загулы. Аркаша честно не знал, стоит ли она мук, которые он перенес. Со всех сторон говорили, что и не таких стоит, что любой музыкант позавидует ему черной завистью и что ему в руки упал подарок с неба, и это то же самое, как если бы Каша сам по себе родился гением.

Вроде бы, так.

Но Тиррей? Подарок?!

С виду она напоминала неформалку конца восьмидесятых. Авария-дочь-мента и Цой-жив, и перестройка-дефицит, и прически дурацкие, и наркоманские изможденные лица. В ту пору Каша только-только пошел в школу. Ушедшая эпоха не вызывала у него ни интереса, ни ностальгии. Тиррей вся была какая-то потрепанная, подержанная, позавчерашняя, под стать тому вытоптанному леску с ожогами кострищ, где он ее, брошенную какими-то мангальщиками, нашел. Подобрал, еще не понимая, какое проклятие берет в руки — и не было дня, чтоб не жалел об этом.

…Не занимались они действительно очень долго, пальцы у Аркаши не ходили совершенно. Он выгнул кисть, опробовал на правой руке, как на грифе, несколько позиций и покривился. С такой техникой лучше вообще никуда не соваться, сраму меньше будет. По идее, Тиррей на то и Тиррей, чтобы подобные вещи не имели значения, но Киляев еще не замечал от нее технической помощи. Вообще никакой помощи. Одни скандалы.

Каша сел на стул. Поставил ногу на низкий табурет. Собрался с духом — то есть старательно, сопя, вдохнул и выдохнул.

— Тиррей, — тихо позвал он. — Тирям-Тирям, иди ко мне, а?

Заглянул ей в глаза — карие, непрозрачные, будто лаковые. Тирь глядела исподлобья, внимательно — примеривалась к нему.

Потом подошла вплотную и легла в руки.

Киляев не успел ахнуть — голые ноги обхватили его талию, в лицо прыгнула упругая грудь, сарафан улетел в угол. Тиррей ткнулась ему в губы своими, холодными как лак. В штанах у Каши заныло и встало, сердце его прыгнуло к горлу, руки сами собой взялись за дело — груди с торчащими сосками, твердая попа, дальше, там, бархатное и мокрое… Тирь стащила с него штаны и минуту спустя уже увлеченно прыгала на нем, закатив глаза и на свой лад ухая вместо того, чтобы стонать. После трех месяцев без женщины хватило Каши ненадолго, но в чем — в чем, а в сексе Тиррей всегда идеально под него подстраивалась.

Удовлетворенная, она немедленно закрыла глаза, сложила руки на груди и заснула. Засыпала она быстро — моргнуть не успеешь. Бродяжья привычка. Каша слышал, что чем выше класс, тем процесс медленнее, тем труднее им засыпать и просыпаться. Зрелище это само по себе не очень приятное, а отойти нельзя — аристократки нервные…

Хоть что-то хорошее в ней есть. Раз, и все.

Это она так прощения просила, наверно. Как считала правильным. Ох, дурочка… лучше бы позанимались. Теперь-то ее точно не разбудишь — может, даже до завтра. Он, конечно, и сам хорош, но…

Каша, не удержавшись, провел ладонями по изгибам, которые только что были живым и горячим женским телом. Потом осторожно взял Тиррей за головку, на миг представив под пальцами лохматый затылок, и положил ее в кофр. Пусть спит.

Сел обратно на стул. Посмотрел на древние обои в цветочек, закрытые кое-где постерами и афишами, на ободранное бабкино фортепьяно, звучащее как доска, на облупившуюся краску на окнах, единственную лампочку в пластмассовом абажуре, и прочувствованно сказал:

— Блин! Почему я со своей гитарой больше трахаюсь, чем занимаюсь?

За некоторыми вещами долго ходишь и добиваешься их. Другие вещи приходят сами. Аркаша Киляев, хороший мамин мальчик, окончил музыкальную школу по классу гитары. Он никогда не задумывался особо, чего бы хотел добиться: поступил в тот институт, в который смог, работал на той работе, куда взяли. Все получилось само собой и было никаким. Обыкновенным.

А потом он нашел Тиррей.

В музыкалке Аркаша учился неплохо: и данные были, и играть он любил — правда, не потому, что получал удовольствие от процесса, а потому что был все-таки маминым мальчиком. Гитара оказывалась тем чудесным предметом, который мог ненадолго сделать Кашу душой компании. Он хорошо играл, его с удовольствием слушали на вечеринках — даже тот дешевенький инструмент, на котором каждые полчаса приходилось подкручивать верхнее «ми».

А потом он нашел Тиррей.

Киляев никогда не имел дела с живыми инструментами, даже не мечтал о таком, они предназначались для звезд, собирающих стадионы, для виртуозов, играющих с оркестром в Консерватории, они просто очень дорого стоили, а то, что они иногда сами выбирают себе исполнителя, казалось наивной сказкой. И уж тем более не мог Каша вообразить, что живую гитару бросят за бревном возле кострища, в замусоренном подмосковном лесу, побитую и без струн.

А потом он нашел Тиррей.

И за нею явилось все остальное. Само собой. Только оно уже не было обыкновенным. Аркаша почти никому не рассказывал о находке, но вещи, подобные Тиррей, не умещаются в тайне. Скоро ему уже звонили. От первого предложения Киляев отказался из робости — выходить на сцену со знаменитой певицей было страшно. Потом жалел. Это хоть была бы человеческая работа, уважаемая, с зарплатой. В андеграундной «Белосини», где он теперь играл, было уютно и весело, Тиррей очень нравилось, но Аркаша в свои двадцать четыре так и не разучился быть маминым мальчиком.

Порой накатывала тоска. Вроде бы и неплохо живешь, но неправильно. Стыдно это. Мама расстраивается. Был бы папа, говорил бы: «В жизни так ничего не добьешься!»

И девушки не было. Двадцать четыре года Каше. Нет, с Тиррей классно в постели, но она же не человек…

В метро, где никто не распознал бы в Тирь нечеловека, Аркаша с гордостью ее, умытую и расчесанную, обнимал. Внешность все-таки у нее… Девушка мечты, девушка-с-обложки: вроде бы и не идеальны черты лица, но раз взглянув, не забудешь. Умопомрачительная фигура, загар словно из солярия, и ноги — не видал Аркаша у настоящих девчонок таких ног. Завидовали ему; одни — красавице в руках завидовали, другие — редкостному инструменту. Только сам Аркаша себе не завидовал. Проблем больше…

Они чуть не пропустили пересадку. Репетиционная площадка «Белосини» была в тьмутаракани, в Чертанове, а сегодня ехали на другую.

Бывают вещи, от которых невозможно спастись.

Во время двухнедельного загула Тиррей, когда пришлось отменять концерты, объясняться со всеми, ездить по отделениям милиции, Аркаша всерьез задумался о том, чтобы бросить это дело. Тем более что из «Дилайта» их попросили. Стервоза Чирей пришла не за деньги, поэтому продать ее было нельзя, но можно было отдать, подарить, попросить уйти к кому-нибудь, и многие за живой гитарой примчались бы через полпланеты, не говоря уже о времени суток.

Но Тирям-Тирям вернулась и пообещала, что больше не будет. Позвонила клавишница и долго извинялась за то, что наорала на Кашу. А потом позвонил менеджер и сказал, что ему все равно, где у них там, чего и как, но послезавтра в зале на Китай-городе их слушает замдиректора «Сказки сказок», и если нет, то они скидываются менеджеру на дубовый гроб с лентами, а самих их, так и быть, кремируют со скидкой. Менеджер всегда так выражался и очень себе нравился.

— Борис Палыч, — ошалело сказал в трубку Каша.

Тот засмеялся. Связь была хорошая, и он не мог не слышать, как Тиррей прыгает вокруг своего исполнителя и вопит: «Ска! Зка! Ска! Зок!»

В этом гитара хорошо разбиралась.

Уже у входа они встретились с Волковым. Басист привычно поприветствовал Аркашу словами: «Счастливый, подлец!» и столь же привычно шлепнул Тиррей по заду. Волчара больше всех завидовал Киляеву на словах, но никакой неприязни Каша в нем не чувствовал. Басист был слишком в ладу с самим собой, чтобы завидовать кому-то по-настоящему.

— Ланка с «И-цзин» начнет?

Ланка — это была вокалистка.

— Сказала, да. И еще «Реквием по деньгам», если вообще вторую песню слушать будут.

— А если третью будут? Это откажут после первой, а если не откажут, могут полпрограммы слушать.

— Вот делать ему нечего, как полпрограммы. Думаешь, мы одни тут сегодня?

— Н-ну…

— Тогда «Нежность».

— Сопли.

— «И-цзин» — интеллектуальщина. «Реквием» — хохма. Будет лирика. Полный комплект…

Борис заелозил на месте, завидев их. С одной стороны, он был занят: развлекал замдиректора, оказавшегося дамой — диетического вида, с преждевременными морщинами и сильно оттянутыми, как у статуи будды, мочками ушей. С другой стороны просто-таки вопияла необходимость схватить «Белосинь» под белы руки, увести в уголок и сделать внушение.

— Борис! — сказал Волчара, почтительно поздоровавшись с дамой. — Готова ли аппаратура, Борис? Можно ли начинать, Борис?

Люди, очень любящие себя, вызывали у Волчары неудержимый нутряной смех.

— Кажется, да, — неожиданно приятным голосом ответила замдиректора вместо недоумевающего менеджера. — Ваш, кажется… — она пощелкала пальцами, — мужчина там уже должен был… А это, как я понимаю, и есть живая гитара?

У Каши почему-то запылали уши.

— Да, — буркнул он. — Это Тиррей. У нас, — торопливо добавил он, — у нас в группе два живых инструмента.

Волчара вздохнул. Оно, конечно, редкий случай, тянуло похвастаться… но с несколькими живыми коллективу уже полагалось греметь по всей России, если не по телеканалам, то в интернете и гастролями, и объяснять, почему этого до сих пор не происходит, было очень сложно, трудно и неприятно. Впрочем, замдиректора не успела спросить, потому что из зала вышла вокалистка.

— Полина Кимовна, пожалуйста…

— А клавиши? — Полина подмигнула. — Вы мне не покажете живые клавиши?

— Клавиши уже на месте, — улыбнулась Ланка. — Пожалуйста…

В зале было темно. Сваренные ряды кресел стояли друг на друге у дальней стены, для Полины принесли из холла диванчик. На полуосвещенной сцене крупный, с квадратной челюстью и ежиком серых волос мужчина проверял провода.

Аркаша переглянулся с Тиррей. Оба едва сдерживали улыбку.

— Сирена Эрнестовна! — звонко, на весь зал, позвала Тиррей.

Мужчина поднял голову.

— Да? — отозвался он прокуренным альтом.

— А Эрвейле где?

— Придет, — лаконично ответила Сирена и вернулась к своему занятию.

— Уже слушать пришли!.. — забеспокоилась Ланка.

— Сейчас.

Замдиректора глядела озадаченно.

— Знакомьтесь, — вежливейшим голосом сказал Каша, — это Сирена Эрнестовна, наша клавишница. Эрвейле — ее инструмент, второй живой инструмент в нашем коллективе.

— Очень приятно, — профессионально заулыбалась Полина. — Простите, через двадцать минут следующее прослушивание, не могли бы вы…

И вдруг умолкла.

…Сирена однажды сказала, что его основная форма — белый Стейнвей. Эрвейле, клавиши рок-группы, отчего-то ее стеснялся и не принимал почти никогда, но основная форма узнается в любой — и в антропоморфной тоже. Легче легкого было увидеть в нем концертный рояль. Эрвейле напоминал интеллигентного викинга — высоченный, нечеловечески белокурый, с ясными глазами и благородным умным лицом, он прекрасно владел речью и был, кажется, человеком настолько же, насколько инструментом. Вот этому Аркаша мог по-настоящему позавидовать.

Странно они смотрелись, исполнительница и инструмент. Киляев понимал, что не стоит обо всех судить по ним с Тиррей, но… Сирена и Эрвейле жили куда дружней, чем они, куда гармоничней; настройка викинга-рояля всегда оказывалась идеальной, а ведь Каша с Тирь были практически как парень и девушка. Можно ли быть ближе со своим живым инструментом?

Интересно, как у них, у клавиш…

Сирена могла без особого труда зваться Сиреной, но Серегой было спокойней, и в Сергее Эрнестовиче ни на гран не чувствовалось фальши и лжи. Он мало говорил и ничего не рассказывал о себе. Очень любопытно было, как они ладят с Эрви, но спросить Каша стеснялся. «Кто о чем, — с нотой самобичевания подумал он, — а вшивый о бане».

Витя, ударник, негромко звякнул по тарелке.

— Начинаем, — сказал он.

Полина удобно расположилась на диванчике рядом с Борисом. Лана застыла посреди сцены, опустив глаза — входила в образ. Она нарочно выбрала самую сложную песню, понимая, что лирику или шутки может показать каждый первый, и вдобавок живой соло-гитаре, которую не покажет и один из десяти, нужно соответствовать…

Каша проглотил комок в горле.

— Пошли, — шепнул он на ухо Тиррей. — А, Тирям? Выдай соляк, чтоб все охренели!

— Х-хы! — высокомерно фыркнула она и передернула лаковыми плечами.

…И все-таки на самом деле больше всего его интересовало одно: кто научил Тирь заниматься любовью.

Аркаша стоял, расширенными глазами глядя в пустой зал, и держал Тиррей на весу — легкую, холодную, лаковую. Гладил кончиками пальцев напряженные струны, повторял в уме свою партию. Внутри у Каши было так же лаково, холодно и легко. Они с Тирь все-таки успели позаниматься, хотя и меньше, чем надо бы, но он знал, что сыграет. Дело было за ней.

Ланка, прильнув к микрофону, едва заметно покачивалась из стороны в сторону: ловила в темноте ту ноту, которую слышала только она.

Поймав — запела.

Молча, без слов: вокализ а капелла, который прекрасно и жутко звучал в тишине, но глупо и жалко, если в зале шумели, поэтому Ланке надо было сразу петь так, чтобы все замолчали. Ланка так могла. Аркаша облизнул губы и поставил пальцы в позицию.

Вступил Витя с ритмом. Волчара слушал Ланку и ждал.

«Ну! — подумал Аркаша так отчаянно, что заболело в груди. — Тиррей, пожалуйста!..»

И взял аккорд.

Тиррей застонала от страсти.

Она звучала сухим деревом и музыкальной сталью, но дрожала и пела так же, как в те часы, когда состояла из живой плоти — спутанных волос, длинных ног, нелюдского, пахнущего еловым лесом дыхания… Иногда Каше казалось: гитарой Тирь хочет его больше, чем девушкой, но исполнитель не может дать ей чего-то важного, и потому она пытается взять это у мужчины. Если бы она умела нормально говорить, он бы у нее спросил. Наверное спросил бы. Но она плохо говорила.

«Субдоминанта, — думал Каша, — вторая низкая… а потом мелодический мажор». У него была пятерка по сольфеджио.

Ланка пела, танцуя у микрофона так же, как Тиррей в руках у Каши: никто этого не видел, но она танцевала. Витя своим ритмом отрывал ее от земли, Волчара держал и нес в небо, Эрвейле светил в этом небе солнцем, и должна была лететь рядом с Ланкой золотая орлица — Тиррей…

Киляев потерял баррэ, но струна не задребезжала. «Тирь», — подумал он с нежностью. Гитара играла сама, он был только ее исполнитель — он парил, он мчался в этом небе, пронизанный музыкой, и светлая игла в его сердце давала ему силу лететь.

Партия заканчивалась, осталась только пара фраз в коде. Аркаша незаметно выдохнул: прошло.

Ланка допела последнюю ноту — опять вокализ, трепещущий, как лист на ветру.

Стало тихо.

В гулкой неуютной тишине неуместно, как всегда, захлопал менеджер. Аркаша посмотрел на Полину Кимовну. Все на нее посмотрели.

Замдиректора задумчиво улыбалась. Борис перестал хлопать.

— Скажите, — спросила Полина, — а вы… могли бы показать со сцены трансформацию ваших инструментов?

Не успела она договорить, как Аркаша почувствовал что-то смутно неприятное — будто сквозняк подул из-за кулис. Но сквозняков здесь не было; холодная темнота плыла то ли от Полины, то ли из-под крыши зала. Тиррей словно стала тяжелее в руках Аркаши. Он не сразу понял, что чувства эти принадлежат не ему, а гитаре — они почти слились в единое целое, пока играли.

Запоздало Киляев огляделся.

Волчара заметно помрачнел. Борис усердно делал выразительные глаза, словно пытался внушить «Белосини» нужный ответ. Витя вздохнул, положив палочки.

— Извините, — отрезал Серега-Сирена, — нет.

— Почему? — голос Полины стал мягким, как вата.

— Это цирк, — хмуро сказал клавишник. — Живые инструменты в перформансах не участвуют.

— Очень жаль.

Это были единственные слова, которые замдиректора произнесла без улыбки. Потом она снова заулыбалась, покивала Борису, сказала, что все могут быть свободны, она сообщит о своем решении позже. Неприятное чувство не покидало Аркашу, и теперь это было его собственное чувство.

В «Сказку сказок» их не приняли.

Никто особенно не расстроился — если бы их всерьез волновали такие неудачи, «Белосинь» давно бы распалась. Катастрофы не случилось. Борис еще раз пошел в «Дилайт», совершил чудо менеджмента и вернулся с возобновленным приглашением. Уровень у «Дилайта» был другой, там вполне хватало того шоу, которое «Белосинь» могла устроить. Борис сказал, что на самом деле директор «Дилайта» и не собирался с ними рвать, просто хотел попугать немного дисциплины ради, и он, Борис, его очень хорошо понимает. Борис вообще в этом деле хорошо понимал.

Отличный он был менеджер, Борис, зря Волчара над ним смеялся.

Неделю спустя в гостях у Ланки они смотрели новые песни. Песни писала Ланка и иногда Волчара, но аранжировать ни у той, ни у другого не получалось совершенно, аранжировки делали Витя с Серегой. Аркаша сочинять не умел и иногда, в глубине души, расстраивался из-за этого. Конечно, у него была Тиррей. Но как подумаешь, что больше-то за душой ничего… «Каждому свое, — думал Киляев, утешая себя. — У всех что-то свое есть».

Витя с Борисом вышли покурить к лифту. Вернулся Витя один. Менеджеру позвонили на мобильник какие-то деловые партнеры, и он убежал.

— …со страшным криком, — образно закончил ударник. Все засмеялись.

— Вить, — спросила Ланка, — а он не говорил больше про «Сказку»? Там совсем глухо?

— Говорил, — ответил ударник и посмотрел в окно. По-всегдашнему спокойное лицо его стало совсем невыразительным. — Полина, говорит, ответила: «Хорошие, — говорит, — ребята. Но как их позиционировать? Либо живые инструменты, либо крепкий средний уровень. То и другое одновременно наша публика не поймет».

Повисло молчание. Серега сплел пальцы в замок и угрюмо скосил рот на сторону. Аркаша не знал, что и подумать. Все уставились в пол.

— Во как… — глухо сказал Волчара.

С тем они и разошлись — молча, разве только попрощавшись вполголоса.

Само собой, замдиректора «Сказки» была женщиной капризной и привередливой, выдавала собственное мнение за мнение публики. Но привычные эти утешения не помогали. Кое-чего Киляев просто не понимал.

Они же летали.

«Солнце меня согреет, — пела Ланка, — орлица-золото рядом, и весь небосвод — мне крылья»… «На разогрев могла бы взять, — думал Каша, настраивая Тиррей по бабкиному фортепьяно. — Мы же хорошо отыграли. Тиррей так хорошо играла. Она молодец. Почему?»

Дерево в его руках шевельнулось.

Пара секунд — и вместо колков гитары Каша прикасался к ее твердому ушку. Тиррей сидела у него на коленях, привычно, будто в кресле. Сопела носом. Лак ее пах сегодня сильнее, чем обычно. Киляев принюхался и подумал, что эдак дендрофилом станет — древесный запах Тиррей его уже заводит. Вот опять на уме не дело… Он улыбнулся.

— Сказка, — уныло сказала Тирям-Тирям и насупилась. — Сказок.

— Не расстраивайся, — ободрил ее Каша и обнял за тонкую талию. — Будем в «Дилайте» играть снова.

— Сказка, — повторила Тиррей и вдруг больно, сильно пихнула его в живот. — Ска! зок! — крикнула она. — Каша! Ты ничего! Я! А ты чего?

Аркаша только глазами захлопал. Гитара соскочила с его колен, пнула его по ноге и замотала лохматой головой:

— Ты! — завизжала она, подпрыгивая на месте, и это бы выглядело смешно, не будь она настолько зла. — Почему ты совсем ничего?.. а я!

— Тирь! — Каша вскочил, схватил ее за руки, Тиррей вырвалась и со всей силы ударила его в живот, так, что у него в глазах потемнело. — Дура! — простонал он.

— Я тебя! Я пела, играла! Я — вся!.. — гитара завыла и села на пол. Подол сарафана задрался до пупа. — Ты-ы-ы-ы…

— Ты чего? — опасливо спросил Каша. Он даже обидеться забыл.

— У-у-у-у… Ка-аша… мя-амля… — Тиррей оскалилась, вцепившись пальцами в волосы и ритмично раскачиваясь, — у-у…

— Тирь!.. — вскрикнул Киляев, перепугавшись уже не на шутку.

И — только струны зазвенели нестройно и глухо: Тиррей, мгновенно обернувшись вещью, упала на пол.

Гремел телефонный звонок.

Сердце у Аркаши колотилось под горлом. Даже колени тряслись. Он едва не споткнулся о Тиррей, пробираясь мимо нее к телефону. Звонила наверняка мама, поэтому нужно было собраться с духом и успокоиться, прежде чем поднимать трубку, а то потом ведь не придумаешь, чем отговориться… «Почему, — спросит, — у тебя голос такой?» — и что ответить? Меня побила моя гитара?

«Прекращай ты это дело, Каша, — скажет мама с сочувствием. — Ведь сам же мучаешься. Найди нормальную работу, девочку найди, я ведь внуков хочу увидеть».

— Алло, — покорно сказал Аркаша в трубку.

— Здравствуйте, Аркадий Витальевич, — ответила трубка мягким мужским голосом. Киляев испытал неуместное облегчение от того, что звонит все-таки не мама. — Меня зовут Андрей Андреевич, вы меня не знаете. Я был на прослушивании в «Сказке сказок». У меня к вам предложение.

«Менеджер, — подумал Киляев. — Или администратор».

— А вам Борису надо позвонить, — сказал он, — знаете, Оленеву. Мы с ним работаем.

— Нет, — так же мягко ответил Андрей Андреевич. Он говорил неторопливо, что называется — «с чувством, с толком, с расстановкой». Слушать его было даже приятно. — У меня предложение лично к вам. Но это не телефонный разговор. Вы смогли бы приехать сегодня?

— Да, конечно, — на автомате проговорил Каша и только потом подумал: «А зачем это я куда-то поеду? Что я там забыл?..» — но Андрей Андреевич уже диктовал адрес, и руки Киляева забегали по тумбочке в поисках бумаги и ручки.

«Предложение, — думал он, второпях записывая: метро, улица, номер офиса в большом здании, этаж, свернуть направо, Самыгин А. А. — По музыкальной части. Поп-звезде какой-нибудь аккомпанировать предложат, на сцене маячить с Чиреем? Да кому этот Чирей нужен… станет она с фонограммой связываться… опять дурить начнет… ну что за напасть такая на мою голову».

— Я вас жду, — веско сказал Самыгин и отключился.

Аркаша постоял немного, глядя на телефон с укоризной. Ехать, откровенно говоря, не хотелось. И зачем он пообещал? «А! — подумал он и махнул рукой. — Все равно уже не позанимаюсь сегодня… и завтра тоже. Съезжу, развеюсь».

Офис Самыгина находился в самом центре — две маленькие комнатки в большом офисном здании, на пятом этаже. Сам Андрей Андреевич оказался именно таким, каким Каша его себе представлял по голосу. Лощеный, чисто выбритый мужчина с седыми висками благожелательно улыбнулся и пригласил Кашу садиться.

— Вы по вопросу ангажемента? — спросил Киляев.

— Нет, — ответил Самыгин и подал ему визитку. — Я дилер. Занимаюсь живыми инструментами.

Аркаша автоматическим движением спрятал ненужную визитку в карман. «Зазря мотался», — пришло ему в голову, хотя он с самого начала знал, что мотается зазря. Пора была прощаться.

— Понимаете, — со вздохом объяснил он, — Тиррей невозможно продать. Я ее…

— Вы ее нашли, — кивнул дилер. — Я знаю. По возможности я отслеживаю судьбы всех инструментов. Я и не предлагаю вам ее продавать.

— А… что? — недоуменно начал Каша.

И похолодел.

Ох, не к добру он сюда поехал… как же он раньше не подумал! Кто он такой, этот Самыгин?.. что, если?..

— Я ее не отдам и не подарю, — будь Каша посолидней сложением, он бы набычился, а так только насупился. — А отнять ее…

— Отнять ее нельзя. Аркадий, ну за кого вы меня принимаете. Я профессионал. Вы вот только слышали о мертвых инструментах, а я их видел.

Это прозвучало так жутко, что Каша невольно вжался в спинку кресла. Андрей Андреевич помолчал, играя золотистой ручкой. Со стуком положил ручку на стол. Каша смотрел на его руки как завороженный. Руки у Андрея Андреевича были будто бы еще два дилера, такие же лощеные и уверенные, как их обладатель.

— Не волнуйтесь, Аркадий, — сказал Самыгин. — Я не предложил бы ничего плохого. Давайте все же перейдем к делу. Сам я не музыкант, но неплохо разбираюсь в предмете. Я был на прослушивании. Ваша гитара — превосходный инструмент… Вам никогда не приходило в голову, что вы с ней несовместимы?

— Это как?

— Как люди.

Киляев сморгнул. Холодок снова побежал по спине. Злая-злая Тиррей встала перед глазами как живая: была бы под рукой тарелка, она бы в Кашу ее швырнула. «Почему ты совсем ничего?!»

— Ну… — пролепетал Киляев. — Ну… что же тут сделаешь. Я ведь ее нашел. Я и не думал никогда…

Самыгин улыбнулся.

— Безвыходных положений, как известно, нет, — сказал он. — Взгляните-ка.

Он встал из-за стола и ушел в соседнюю комнату. Аркаша глуповато таращился ему вслед. Вернулся Самыгин, бережно держа за гриф стройную черную акустическую гитару с золотым узором вокруг розетки.

— Альта Маргарита. Попробуйте, — с этими словами дилер положил гитару в руки Каше и вернулся в свое кресло, — возьмите пару аккордов.

Альта Маргарита была заметно меньше Тиррей в ее акустической форме, меньше и легче. Гриф у нее был уже. Аркашины пальцы легли на него как на родной. Золотой узор на верхней деке тускло мерцал. Аркаша рассеянно погладил Альту по животу и смутился.

— Попробуйте, — повторил дилер, улыбаясь. Он облокотился о стол и соединил пальцы в замок. Аркаша озадаченно поднял глаза.

— Зачем? Что вы хотите сказать?

— Вы сначала попробуйте. Потом мы все обговорим.

Во рту пересохло. Аркаша закусил губу.

Ми, ля, ре, соль, си, ми… три аккорда… начало этюда Джулиани…

Маленькая белостенная комната распахнулась широко-широко — потолок взмыл вверх, расступились стены, пол ухнул куда-то в бездну. Впору было бы испугаться, но пальцы Киляева сделались цепкими, как никогда. Его руки держали Альту Маргариту — а гитара держала его. За стенами дома, за другими домами, за тысячей непрозрачных прочных стен Аркаша вдруг увидал горизонты.

Их было много.

Тысяча горизонтов.

Эхо плыло между ними, плескалось, огромное как океан в золотых берегах, в золотом узоре розетки. Горизонты резонировали точно деки, играя эхом черной гитары, и сам исполнитель звенел, как струна… Даже когда он положил на струны Альты ладонь, эхо не умерло. Аркаша долго сидел, слушая, как оно затухает.

Самыгин тоже слушал.

Потом спросил:

— Нравится?

— Да, — тихо сказал Аркаша. Взгляд его мечтательно блуждал под потолком. — Как же это может не нравиться… живой же инструмент. Но вы все-таки… — он встрепенулся, — что вы хотите сказать?

Андрей Андреевич улыбнулся шире.

— Как бы это лучше объяснить, — сказал он с лукавцей. — Я посредник. Дело не во мне. Видите ли, Аркадий, в «Сказке сказок» вас слушала Альта Маргарита.

Аркаша чуть со стула не навернулся, такое услышав. Самыгин удивился. Он тут ничего особенного не видел. «Ведь Тиррей, к примеру, — сказал он, — сама пожелала, чтобы вы ее нашли. У них есть собственная воля». Аркаша, сбиваясь, начал объяснять, что нашел Тиррей в лесу, ободранную, без струн… Дилер плавно двинул ладонью, точно отодвигая его слова.

— Не всем же попадаюсь я, — сказал он без малейшего самодовольства.

Киляев робко ощупал лакированные бока Альты. Мысли в голове путались. Как она про него узнала? Где? От кого? От Тиррей или Эрвейле?

…Им не нужно знать и видеть друг друга. Им достаточно слышать. Это что-то вроде общего поля — излучение звука, музыка сфер, гармония мира… Дилер объяснял с видом почти скучающим, незло, но открыто подсмеиваясь над Кашей. Киляеву от потрясения даже не было обидно.

— Я подыскивал для Альты исполнителя, — говорил Самыгин, — у нас было несколько вариантов, но все не складывалось. Она внезапно обратилась ко мне с просьбой. Полина Кимовна — моя давняя знакомая, она согласилась пригласить вас на прослушивание.

«Вот как, — подумал Каша и перестал гладить черный гриф. — А ведь нехорошо получилось. Все надеялись. А это, оказывается, из-за меня… из-за гитары все, блин».

— Никакого обмана, — поторопился дилер. — Полина действительно устраивала прослушивание. Я просто вас порекомендовал.

Киляев уже обо всем догадался, но сидел тихо, слушая, как Самыгин рассуждает про гармонию сфер. Тиррей плохо разговаривала, она бы не смогла описать ему свой мир такими сложными словами. Теперь ее исполнитель будет знать — это хорошо… Дилер тем временем подводил дело к простым словам и наконец, произнес их — осторожно и мягко:

— Аркадий, давайте поменяем Тиррей на Альту.

Аркаша встал, аккуратно положил Маргариту на стол перед дилером и ответил:

— Извините.

— Почему?

— До свиданья. Извините, что отнял у вас время.

Самыгин прикрыл глаза, скорбно вздохнув:

— Ну, что же… А вы все-таки подумайте над моим предложением, Аркадий. Вместе с Тиррей.

Киляев замешкался у двери. Ладонь на ручке внезапно вспотела.

— Она наверняка пыталась вам сказать, — сочувственно заметил Самыгин ему в спину. — Прислушайтесь к ней.

И все бы ничего, если бы не эти последние его слова. Домой Каша шел как оплеванный. Самыгин ведь сознался, что он не музыкант, что он торгует живыми инструментами. Торговец должен был видеть в Тиррей просто вещь, которую можно купить или обменять. Но на самом-то деле она была Кашиной девушкой. Пускай они ссорились — а кто не ссорится? От этого все только становилось всамделишней. Нельзя продать или обменять свою девушку.

И вдруг оказалось, что дилер понимает в Тиррей больше, чем Каша.

Понятно было бы это и правильно, иди тут речь об инструментах обычных, неживых. Но Тиррей, с ногами, с родинкой, с карандашом для глаз, Тиррей, которая лакает из чашки и ночует на вокзалах — кто мог знать ее лучше Каши?!

«Она пыталась вам сказать». Будто бы он слышал…

А ведь она правда пыталась.

Все ее капризы, загулы, истерики — что это было? Только ли дикий нрав? И с чего это вдруг оказался дикий нрав у живой гитары? Она ведь не зверь, не кошка-собака — музыкальный инструмент. Она смысл знает.

«Ты ничего, я это».

«Я пела, играла, а ты — ничего».

Глупая, косноязычная Тиррей…

На этаже перегорела лампочка, было темно. Аркаша промахнулся ключом мимо скважины, и ему вдруг стало так тоскливо, что он привалился лбом к двери и неподвижно простоял минут пять. На нижних этажах в тишине рождалось и гасло эхо. Самое обычное, маленькое эхо голосов и шагов. В океане Альты Маргариты оно бы стало частью огромной музыки, едва уловимым остинато в полифонической ткани… «Тирь теперь спит, — подумал Киляев. — Еще дня три будет спать. Поговорить бы с ней»

О чем? Что ты ей скажешь, если она дура и родом из гармонии мира, а ты умный и ничего?

Нельзя продать любимую девушку. И обменять нельзя. Но если с другим ей лучше… если ты любишь, а она не любит — нужно отпустить…

Слезы навернулись на глаза. Аркаша шмыгнул носом. «Она же не человек, — сказал он себе с горечью, — она не может сама меня бросить». Пальцы поджались от отчаяния. Ни разу не получилось у Каши с живой девушкой, и вот — даже с деревянной не вышло…

Почему-то про любовь Аркаша подумал, только когда решил, что его бросают.

В квартире было гулко и пусто. Киляев нашел гитару там, где оставил — на полу, устыдился и положил в кофр. Прикасаться к Тиррей было неловко.

Он попрощался с ней в середине декабря, когда город уже лихорадило будущим праздником. Позже было никак нельзя — с Альтой Маргаритой еще предстояло сыгрываться. На новогодние вечеринки «Белосинь» заказали в трех местах.

Раньше было — совсем невозможно. Как от себя оторвать…

Он ничего ей не говорил, но гитара чувствовала перемену. Аркаша ждал, что после вспышки своего несуразного гнева она опять убежит гулять — дикая, загорелая, сумасшедшая. Зимой Чирей было легче найти — как полуголую девушку в сугробах не заметить? Погибнуть от холода она не могла, но вот простывать дерево умело…

В глубине души Киляев хотел, чтобы она убежала. Так ему было бы легче.

Но Тиррей сидела тихо. То есть совсем тихо — она даже в человека превращалась все реже. Спала себе в кофре, точно совсем потеряла интерес к Каше и его жизни. Было от этого грустно, но если честно — гораздо удобней работать. Пальцы Аркаши становились все проворней, звук — все богаче, и все чаще, занимаясь с Тиррей, он думал, какова будет Альта.

Тирь, конечно, не поднимала его больше в небо на крыльях. Разве что редко-редко слышал Аркаша, как шелестят ее перья. Стоял он на скале индейцем, в уборе из золотых этих перьев, глядел, как садится солнце.

Раньше, когда все было хорошо, Тиррей иногда из вредности превращалась в укулеле. Или в басуху вместо акустики. Или вообще во что-то такое, чему Каша и имени не знал. Лютня, виуэла, колесная лира… Она заводная была.

Была.

Вот она, спит, золотисто-лаковая, с глупыми своими наклейками на верхней деке — а в мыслях уже проходит, как скорбная процессия, серое словечко «была».

Да и правда ли они, выцветшие эти словечки «хорошо-раньше»? Одно воображение, ностальгия.

Бывает, что вещи уходят.

Ты ли в этом повинен или сами они так решили… утекают, как песок сквозь пальцы, как песок в песочных часах — вышел срок и все. Что тут сделаешь? И надо ли что-то делать?

Иной раз под вечер в пустой квартире пусто становилось на душе у Аркаши и страшновато. Пальцы машинально бродили по клавишам бабкиного фортепьяно — уныло звучал до-мажор. Серыми пятнами смотрели постеры со стены. Тогда Аркаша принимался думать об Альте и о том, что будет. Прежде, с Тиррей, он чаще думал о том, что было до нее. Иной раз в ту пору он чуть не злился, мечтая, чтобы жизнь его вернулась в спокойное русло, а еще лучше — никогда этого русла не покидала. «Подарок с неба» раздражал и казался ненужным. Теперь же Киляев ловил себя на мысли, что ни за что, ни за какую цену не отказался бы от этого куска жизни, что и жизни-то настоящей был — один этот кусок. Что-то произошло с ним.

Порой он ловил на себе взгляды Эрвейле и Сереги — странноватые взгляды. То ли печаль сквозила в них, то ли вовсе не печаль, а ожидание — тихое, сторожкое, «не спугнуть бы»… Но викинг-рояль и его сирена ни о чем не спрашивали, а остальные ничего не замечали.

Киляев молчал. Он думал.

В первый понедельник декабря, морозным утром, он позвонил дилеру.

Меньше всего он хотел еще раз посмотреть Тиррей в глаза после того, как все же решился. Но — пришлось.

Самыгин приехал лично, на машине. Сказал, ему сердце не позволяет морозить инструменты. Прозвучало это немного странно, потому что Альту он вез в человеческом облике. На лестничной площадке перед Кашиной дверью стояла дама в черном вечернем платье и норковой шубке поверх. Лак у гитары был черный, а кожа оказалась белая-белая. Шубку Маргарита сбросила на руки дилеру таким царственным жестом, что у Аркаши загорелись уши. В бабкиной квартире с ободранными обоями Тирь смотрелась как родная, эта же — совсем другой коленкор… Точно зачарованный, Аркаша стоял и смотрел на нее, не зная, что сказать. В черных, непрозрачных, будто бы лаковых глазах Альты вспыхивали и гасли золотые искры — так же, как вспыхивали на ее розетке в акустической форме. Лицо у нее было тонкое и красивое, ледяное и задумчивое. В форме электроинструментов живые обычно выглядели ярче и шикарней, чем в классической. Аркаша попытался представить Альту в электроформе — не сумел. Он робко улыбнулся ей.

— Альта Маргарита, — второй раз представил гитару Самыгин. У него был очень довольный вид. — Альта, это ваш исполнитель, солист, Аркадий…

— Да, — сказала она. Каша впервые услышал ее человеческий голос. Голос был… необыкновенный.

За спиной у Каши что-то упало. Он вздрогнул.

— Добрый вечер, — с улыбкой сказал Самыгин.

Аркаша медленно обернулся.

В дверях квартиры стояла Тиррей, еще более лохматая, чем обычно. В зеркало последний раз она смотрела неделю назад. Карандаш для глаз плыл вниз по щекам.

— Аркашика, — проговорила она.

— Тирь, я это, — выдохнул Каша в наступившей — прямо на него — тишине. — Тебе будет лучше… я не хочу, чтобы тебе плохо было со мной… я…

Глядя мимо него, Альта Маргарита протянула руку. Тиррей, посмотрев на товарку исподлобья, вышла на лестничную площадку — босая. Аркаша думал, что гитары возьмутся за руки или что-то в этом духе, но они просто смотрели друг на друга: Тиррей — враждебно и гордо, Альта — отстраненно и почти ласково.

Тиррей отвела взгляд первая.

— Я старалась, — тихо сказала она.

Боязливыми мелкими шагами, опустив плечи и голову, шла она за Самыгиным и не оборачивалась. С минуту Аркаша смотрел ей вслед — они уже скрылись в лифте, а он все смотрел.

Чувство было… Не было никакого чувства.

Если судить по всяким романтическим историям, он должен был внезапно затосковать, засомневаться, правильно ли он поступает, а то и кинуться за Тиррей. Но то ли внутри у него это перегорело раньше, то ли расставался он все-таки с гитарой, а не с девушкой. Нельзя же сходить с ума по вещи, даже самой дорогой и любимой.

— Аркадий, — мягко сказала Маргарита. — Здравствуйте.

Тихое эхо заметалось между бетонных стен и заскользило по этажам вниз; дом вздохнул, прислушиваясь к нему, дом запел — низко-низко, на частоте движущейся земли…

— Вот это да! — шумел Волчара. — Ну мы даем! Не, ну класс же! Класс! Точно говорю!

Он размахивал руками и всем мешал смотреть, но никто не обижался. Ланка хохотала, Серега бубнил себе под нос что-то скептическое, но исключительно ради проформы. Хладнокровный Витя улыбался.

Эрвейле и Альта пили шампанское, сидя у стены на диване. Их совершенно не интересовало, как они выглядят в записи, да и вовсе не понимали они смысла записей. Воплощениям гармонии мира ничего не стоило услышать, как сейчас, любую музыку, что когда-либо звучала…

А запись вышла шикарная. Ну просто хоть куда. На эту вечеринку и снимать, и играть пригласили настоящих профессионалов. «Белосинь» гордилась.

— На сайт надо выложить, — бубнил Серега. — Волчар, ты когда сайт переверстаешь? Полгода уже собираешься, позорище.

— Ага, — поддержала Ланка, — там ни «Сонного солнца» нет, ни «Ветра», и вообще еще написано про Тиррей…

И все замолчали и уставились на Аркашу.

Киляев этого не заметил.

Он тоже смотрел на себя, в монитор, где отыгрывал самое сложное соло из всех, которые у него были. Он уже видел эту запись раз пять, но все равно все внутри натягивалось и вздрагивало, а пальцы норовили менять позиции вслед за мелодией.

«Хорошо как получилось, — кусая губы, напряженно думал Каша. — Вот и здесь хорошо». Камера метнулась к его лицу, и в который раз Каша внутренне вскрикнул от восторга — такой мрачный, вдохновенный и знающий смысл стоял он на сцене. Альта Маргарита в его руках сверкала золотом, выкрикивая этот смысл в притихший праздничный зал…

Никто ни о чем не догадывался.

Каша знал, что ничего страшного не случится, если он расскажет. Все поймут. Может, даже одобрят. Но он точно онемевал. Невозможно было заговорить об этом, до дурноты стыдно.

Его живая гитара молчала.

Там, в записи, он играл сам.

Не был он там ни мрачным, ни вдохновенным. Еще в музыкальной школе учили, что надо в уме опережать звучащие ноты на такт или два — вот он и опережал, в уме. Сложная партия потому что. Еще, чего доброго, промажешь в самой кульминации, позору не оберешься. Почему это так шикарно выглядело и так хорошо звучало — только голову ломать оставалось.

Этого Альта не объясняла.

Она говорила хорошо, не в пример Тиррей. Красиво говорила.

Она вообще ни в чем, никак не была на Тиррей похожа.

Тирям-Тирям была дикая и склочная, но уютная, а рядом с Альтой Каша вытягивался, будто на светском приеме. И добро бы только рядом с человеком, строгой дамой в вечернем платье — но и черную гитару с золотой розеткой нельзя было взять в руки просто так. И уж точно нельзя было даже подумать про всякие шалости.

Не для того Альта знала смысл.

Группа новую гитару приняла доброжелательно. Никто не корил Аркашу за выходки Тиррей, разве что Сирена с досады могла что-нибудь рявкнуть, — Киляев сам прекрасно понимал, сколько проблем создает, и сам себя клял, что не в силах управиться с сумасшедшей гитарой. С Альтой, спокойной и выдержанной, можно было вздохнуть свободно. Поначалу Каша и вздохнул.

А потом понял, что угодил из огня в полымя.

Перед самым Новым годом Маргарита вдруг сказала ему, мягко и отстраненно, как всегда говорила:

— Аркадий. Я не буду играть.

Каша так и сел.

— Иначе не выйдет, — объяснила Альта, пристально глядя ему в глаза своими, непрозрачными и блестящими.

Она была похожа на королеву эльфов. Киляев ошалело на нее смотрел. Ни к селу, ни к городу подумалось, что Тиррей вот в метро с человеком путали, а Альту он иначе как в кофре не повезет…

— Это… к-как? Почему? — глупым голосом спросил он.

— Ты будешь играть.

— Ну да.

— Не я.

Аркаша все не мог понять.

— Что не выйдет?

— Ты — не выйдешь.

— Куда?

Белые веки Маргариты опустились, а лицо стало еще холодней и задумчивей, чем обычно — Аркаша уже знал, что так она выглядит, когда собирается засыпать. Альта засыпала медленно, как положено дворянке.

— Подожди! — чуть не крикнул Каша и торопливо, виновато добавил: — пожалуйста.

Гитара подняла ресницы.

— Почему ты не будешь играть? Что не выйдет? Я ничего не понимаю! Пожалуйста… Альта, пожалуйста, объясни.

Маргарита помолчала. Неподвижные глаза ее поблескивали. Засыпать она, кажется, передумала, и Киляев перевел дух.

— Концерты скоро, — на всякий случай сказал он, хотя гитара это знала получше него. — Нам же играть.

— Да. Ты будешь играть. Не я.

— Почему?

— Ты не готов.

«Вот те раз», — подумал Каша и уставился в потолок. Потолок был облупленный.

Тиррей он с трудом понимал, потому что она плохо разговаривала, Альту — потому что она разговаривала слишком хорошо. Загадки загадывала. «Я не готов, поэтому я буду играть, — мысленно разложил перед собою Каша детали очередной головоломки. — А то ничего не выйдет, и сам я не выйду».

— И что это значит? — вслух спросил он.

— Если тебя нет, меня тоже нет.

Аркаша сжал голову руками — не ради жеста, а потому, что голова и впрямь шла кругом.

— Ты не хочешь играть, потому что я не готов, — терпеливо, рассудительно сказал он. — В каком смысле готов? С Тиррей был готов, а с тобой нет?

Альта глядела на него не отрываясь. Потом повторила:

— Тебя нет.

Аркаша обреченно вздохнул.

— Как это — нет?

И тогда она объяснила.

…Холодок пробегал по спине, когда Аркаша вспоминал тот день. Альта Маргарита потому и загадывала исполнителю загадки, что могла объяснить их смысл. Она вообще могла объяснить смысл, который знала, — чудесную и страшную музыку сфер.

— Как ты играешь? — спросила она. — Чем?

— Пальцами, — в сердцах ответил Каша.

— Пальцами, — повторила Альта — показалось, что разочарованно, хотя на самом деле безо всякого выражения. — Что ты делаешь, когда играешь?

Аркаша предположил, какого ответа она от него ждет. Разговорами на такие темы он еще в музыкальной школе был сыт по горло, поэтому повысил голос, ответив:

— Самовыражаюсь!

Глаза гитары сверкнули — и вновь стали непроглядно-черными. Точно молния пронеслась в ночи.

— Тебя нет.

— Вот он я сижу, — проворчал Каша. — Играю. Выражаю свои чувства…

— Да, — сказала Альта. — Они обыкновенные. Поэтому музыка получается обыкновенная. Тиррей пыталась играть на тебе, хотя это ты должен был играть на ней. Она хотела тебе помочь. Но ничего не вышло. Я не буду тебе помогать.

Аркаша открыл рот — и закрыл.

«Обыкновенные», — повторил он про себя. Маргарита спокойно ждала его ответа, но ответ не складывался в голове. Мысли приходили бесполезные и бестолковые — про дилера и Полину, а чувств не было совсем — никаких, даже обыкновенных.

— А почему у Сирены не получается? — зачем-то спросил Каша. — Которая Серега? У нее что, тоже обыкновенные чувства? Она же…

— Нет, — ответила Альта.

— А почему?

Гитара молчала.

«Не скажет, — подумал Каша. — Не мое дело потому что…»

И нахлынула, наконец, злость. Она была смутная и словно бы чужая — далекая чья-то злость. Аркаша встал, отвернулся от пронизывающего и бесстрастного взгляда Альты, подошел к окну. За окном был снег — снег и снег, новогодние сугробы и облака, много белой пухлой зимы.

— Ты злая, — только сказал Аркаша гитаре.

— Я не злая, — ответила гитара. — Я полая. Во мне — эхо.

* * *

— Ар-ка-ша!

Надув от обиды губы, Киляев стоял у афиш. Сам понимал, что выглядит дурак-дураком и именно поэтому сделал вид, что не услышал. Они договорились на три часа, с трех часов он тут и стоял, терпеливо отвечая на СМС-ки вроде «сейчас буду», «извини, опаздываю» и «вот я фефёла!»

Алые розы в хрусткой обертке пахли хрусткой оберткой.

Ириша споткнулась, пошатнулась на каблуках и чуть не упала. Аркаша тревожно подался вперед, но она уже поймала равновесие и, сияя, прыгнула ему на шею — маленькая, шумная, с ледяным носом и пальцами.

Аркаша долго отогревал эти пальцы в ладонях, когда они сидели за чаем. Ириша чихала. Весна выдалась холодная и дождливая, не угадать с одеждой. Ириша то и дело попадала без зонтика под ливень, а не то упревала в зимней куртке и опять ходила простуженная.

— Ну зачем ты вообще пришла? — сердился Аркаша. — Отменила бы все.

— Ну мы же целую неделю не виделись!

— Ты завтра дома сиди, — назидательно говорил он. — И послезавтра тоже. Лечись!

— Завтра-то ладно. А послезавтра вы же играете!

— Ну и что? Мы все время играем.

— В «Сказке сказок»! Я туда хочу.

Аркаша рассмеялся.

— Не последний раз, — сказал он. — Подумаешь! — хотя горд был, конечно, до чрезвычайности.

Ирише только предстояло узнать, у кого «Белосинь» будет записывать альбом и кто теперь их менеджер. Аркашу прямо-таки распирало, но он героически молчал, потому что Волчара взял с него страшную клятву. Ланка боялась сглаза.

— Ладно, — сказала Ириша и завертела головой в поисках официантки. — Пойдем погуляем.

— Может, тебя лучше домой отвезти?

— Да ну тебя! — засмеялась она и махнула на него рукой. — Подумаешь.

И они пошли гулять, несмотря на слякоть и холод. Ириша болтала и висла у Аркаши на локте. У иззябших роз почернели края лепестков, ни единой зеленой стрелочки не выбилось еще из черной влажной земли, но уже пахло весной. Дело шло к вечеру, людей вокруг становилось все больше. Начиналась толкотня. Аркашу то и дело пихали, потому что он забывал смотреть по сторонам. Время от времени Ириша чуть ли не силой утаскивала его в сторону, освобождая кому-то путь. «Слепыш бестолковый», — ворчала она, а Аркаша улыбался. Вдруг, охваченный нежностью, посреди улицы он прижал ее к себе и расцеловал — в голубые веселые глаза и в выгнутые брови, и в покрасневший нос.

А когда оторвался, то увидел Тиррей.

Гитара его не заметила. Она сидела на скамейке, на спинке, выставив длиннущие, загорелые голые ноги, и разговаривала со своим исполнителем — тот был лохматый и небритый, весь в железе высокий парень с насмешливыми глазами. Гитара была в своем репертуаре: фраз не строила, а вместо того тыкала парня в плечо пальцем, ухала и морщила нос. Но железный парень, по всему судя, отлично ее понимал.

— Ты куда уставился? — спросила Ириша и тут же ахнула, увидев: — Ого! Совсем голая, вот моржиха, везет же ей, я б сразу простудилась…

— Ириш, — сказал Аркаша, — а это ведь не человек. Это тоже живая гитара. Ну, как Альта. Другая.

— Ух ты! — восхитилась Ириша мимолетом и сразу забыла.

Она потянула его за собой, увидав за углом еще что-то интересное — то ли мартышку с фотографом, то ли жонглера, и Аркаша послушно пошел. Только обернулся напоследок, улыбаясь, чтобы еще раз увидеть, как озаряет курносую мордочку Тиррей неистовое ласковое сияние обретенной любви.

14.09.08

Content

Ольга Онойко
Исполнитель