Дарья Донцова

Рваные валенки мадам Помпадур

Глава 1

Жизненные трудности лучше всего переживать в красивой обуви.

Я отошла от витрины магазина, моментально ступила в лужу, прикрытую палой листвой, и оказалась почти по щиколотку в воде. Ноги сразу промокли. Ну кто бы мог подумать, что в начале осени в Москве ударит мороз, с неба посыплется дождь, повалит мелкая крупа, а на тротуарах заварится грязная каша? Я планировала купить себе симпатичные теплые сапожки этак недели через три, а они понадобились уже сегодня. К сожалению, в последние годы зимой улицы Москвы поливают какой-то гадостью, и мои прошлогодние ботиночки с опушкой из цигейки пришли за пару месяцев в полнейшую негодность. На них, правда, не проступили противные белые разводы, которые появлялись на обуви в прежние годы, когда дворники высыпали на мостовые килограммы соли. Но ботиночки скукожились, покрылись трещинами, мех напоминал шубу плохо выбритого ежа, а платформы – куски дерева, обглоданные термитами. Интересно, из чего сделан реагент, который в газетах называются «экологически безопасным»? Его готовят из реактивных отходов? Или, может, используют отбросы химического производства? Впрочем, я не специалист и не буду злопыхать – вероятно, смесь, которую щедро выплескивают поливальные машины, на самом деле не наносит вреда природе, просто я купила некачественную обувь. А еще у меня в джипе щетки никак не могут очистить ветровое стекло, а лишь гоняют по нему туда-сюда некую субстанцию, более всего похожую на жидкое масло.

Я горестно вздохнула, шагнула из лужи и незамедлительно попала в другую. Мне захотелось заплакать, но я занялась аутотренингом. Спокойно, Танечка, это всего лишь маленькая, совсем незначительная неприятность. Голос разума моментально заглушил вопль эмоций. Ага! Незначительная неприятность! Ну-ка, походите в насквозь мокрых туфлях во время стихийно возникшего холода! Мне срочно нужны новые сапоги, и я отлично знаю, какие именно. Недавно видела в глянцевом журнале замечательную модель – нечто вроде валеночек из овчины. Удобная подошва, на такой не поскользнешься, замша пропитана специальным составом, на ней не задерживается ни грязь, ни вода, и главная фишка – внутри мех, очень тепло, уютно, ну прямо как в домашних тапочках. Москвички уже оценили прелесть новинки, я сейчас на многих вижу валеночки, их называют угги. Вон идет девушка в розовых, чуть поодаль – женщина лет сорока, в ярко-синих. Обе торопятся по своим делам, а я, как дура, мокну в луже. Но где купить угги? Мне они ни разу не попались на глаза – может, я захожу не в те магазины?

Я выбралась из очередной лужи и посмотрела на мобильный. На работе надо быть через час, а вон там, на расстоянии вытянутой руки, возвышается огромный торговый центр. Есть время в него заглянуть, авось мне повезет, и там найдутся вожделенные угги. Впрочем, я так основательно промокла, что готова купить любую сухую обувь! А еще очень хочется горячего кофе и булочку с корицей. Конечно, с моим весом лучше ограничить себя в мучном и сладком, но от постоянной диеты у меня портится настроение. Поэтому я решила: в понедельник, среду, пятницу и воскресенье питаюсь зеленью и пью пустую воду, зато во вторник, четверг и субботу ем, что заблагорассудится. Можете мне не верить, но за год я потеряла почти двадцать кило, и сейчас, когда становлюсь на весы, стрелка замирает около цифры 70. Правда, сегодня понедельник, день салатных листьев, но нет правил без исключений: я промокла и могу заболеть. А всем известно, что лучшая профилактика простуды – это горячий сладкий латте и пара плюшек. Есть запретную выпечку я собираюсь не потому, что обжора, а исключительно ради сохранения здоровья.

Договорившись с собственной слабо сопротивлявшейся совестью, я вошла в просторную галерею магазина, повернула голову и чуть не завизжала от радости.

Прямо по курсу в витрине стояло многоцветье уютных сапожек из овчины. Не веря своим глазам, я ринулась в торговую точку и спросила у продавца, меланхолично дремавшего за прилавком:

– Это угги?

Парень приоткрыл глаза и безо всякого энтузиазма ответил вопросом на вопрос:

– Что вы хотите?

– Угги, – в полном восторге повторила я.

– Мы ими не торгуем, – фыркнул юноша и попытался снова уснуть.

Я расстроилась, но потом еще раз оглядела армию изделий из овчины и возмутилась:

– Да ваш магазин забит угги, или уггами, не знаю, склоняется ли название.

Продавец молча сопел в углу. Меньше всего он хотел заниматься покупательницей, но я была полна решимости обзавестись обновкой, поэтому, бросив взгляд на беджик, который украшал свитер лентяя, громко сказала:

– Александр! Немедленно очнитесь!

Юноша вздрогнул и с трудом сфокусировал взгляд на мне.

– Что вы хотите?

– Угги, – сердито ответила я.

– Мы ими не торгуем, – зевнул Александр.

– А то, чем заполнены витрины, на самом деле – босоножки? – ехидно осведомилась я. – Или вьетнамки?

Моя настырность пришлась Александру не по вкусу, он скривился и заявил:

– Мы работаем лишь с качественным товаром, элитным, предлагаем вещи повышенной ценовой категории. Угги – ширпотреб, в них каждая вторая рассекает. А вы стоите в бутике «Дугги-плаза», который принадлежит фирме «Мадам Помпадур».

Я заморгала.

– У вас не угги, а дугги?

– Абсолютно верно, – снисходительно кивнул Алексндр.

– А в чем разница? – заинтересовалась я.

Продавец оттопырил нижнюю губу:

– Угги шьют из старых дряхлых баранов, а дугги производят из шерсти сумчатых годовалых зебрят серо-голубой породы. Учтите, ни одно животное не погибает, его просто вычесывают. Я зря сказал «шерсть», это – пух. Дугги производят лишь в одном селении Африки, там вот уже на протяжении нескольких столетий обитает популяция сумчатых зебр. Стадо немногочисленно, поэтому в год производится лишь двести пар, они шьются вручную, обрабатываются соком местного дерева и становятся стопроцентно водонепроницаемы. Никакой химии не применяется.

Я решила поймать парня на мелком вранье:

– А краска? У вас обувь всех цветов радуги!

Александр вдруг улыбнулся.

– Традиционный вопрос человека, который привык пользоваться дешевкой. Розовые сапожки получены из пуха сумчатого зебренка, который питался побегами растения, смахивающего на нашу свеклу, синий и голубой свидетельствуют о том, что животное жевало местную глину, зеленый, ясное дело, – траву. Вам понятен процесс? Хотите померить?

Я попыталась пошевелить онемевшими от холода пальцами, не смогла и попросила:

– Несите!

Александр исподлобья взглянул на меня:

– Должен сразу предупредить: дугги имеют одно отрицательное качество. Тот, кто их надел, больше никогда не снимает. После нашей обуви невозможно пользоваться ничем иным. Это все равно что из «Жигулей» пересесть в «Роллс-Ройс». У нас есть три цвета сапог вашего размера: индиго, ярко-зеленый и апельсиновый.

– Мне лучше синий, – быстро решила я, – он подо все подойдет. А как вы определили размер?

– Я профессионал, – торжественно заявил парень.

Когда я сбросила со ступней мокрые туфли, продавец вдруг спросил:

– У вас на ногах гольфы?

– Да, а что? – удивилась я.

– Снимите их, они промокли, – посоветовал юноша.

– Разве можно мерить сапоги босиком? – возразила я. – Это негигиенично и неудобно.

Александр улыбнулся:

– Если наденете дугги, то больше их не снимите, поверьте, сразу купите.

Я решила не спорить с ним и всунула ноги в сапожки.

Если вы мужчина, то навряд ли поймете мои ощущения. Но если женщина, то представьте: весь день вы провели на пятнадцатисантиметровой шпильке. Бегали в лодочках по офису, носились по лестницам, стояли в кабинете у шефа, встречали и провожали деловых партнеров, не присели ни разу, а потом ехали домой в вагоне метро, где не нашлось свободного места, шли пару кварталов пешком. Вползли в подъезд – увидели на лифте табличку «Не работает». Вскарабкались на пятнадцатый этаж, наконец-то очутились в своей квартире, со стоном сбросили с ног изобретение мадам Помпадур[1], сняли колготки и всунули распухшие, отчаянно ноющие ножки в просторные, уютные, родные домашние тапочки. Несчастные пальцы наконец-то вырвались из тесных объятий узкого мыска, пятка опустилась вниз, перестало ломить поясницу, а голени больше не сводит судорога. Вот оно, счастье работающей женщины, избавление от шпилек.

– Ну и как? – с любопытством поинтересовался Александр.

– Невероятно, – прошептала я, – настоящее блаженство. Тепло, мягко, удобно, восхитительно, потрясающе…

– А еще модно, – снисходительно добавил продавец, – и сразу скажет знающему человеку о вашем безупречном материальном положении. Угги может приобрести любой, а вот дугги доступны лишь избранным.

– Сколько они стоят? – прошептала я.

Александр ткнул пальцем в ценник, прикрепленный к коробке.

– Сколько? – ахнула я. – Может, здесь случайно написали цену всего ассортимента?

Продавец пошел к кассе.

– Дугги – элитный товар. Это только на первый взгляд кажется, что они слегка дороговаты.

Я сглотнула слюну, «слегка дороговаты» – да расчудесные сапожки стоят немереных денег!

– Но посмотрите на ситуацию с другой стороны, – запел парень, – дугги вечны, носите их пятнадцать лет – и ничего с ними не случится. Если разделить цену на пятнадцать, потом еще раз произвести деление на двенадцать, то что мы имеем? Мелочь. Год хождения в потрясающе роскошных сапогах обойдется вам в стоимость тарелки с пельменями. Я вас убедил? Похоже, вы меня не поняли. Взглянем на положение с третьей стороны. Думаю, ваш муж…

– У меня нету супруга, – остановила я продавца.

Александр улыбнулся, словно кот перед тарелкой с мясом.

– А дети?

Я помотала головой:

– Нет.

– Престарелые родители? – не успокаивался парень.

– Какое отношение семейное положение имеет к покупке сапог? – вздохнула я.

Александр резко оживился:

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но у вас хорошая работа и соответственно нормальный оклад. И на что вам его тратить? Вы заслужили роскошную обувь, вам, красивой женщине, она необходима. И вспомните, дугги стоят всего ничего, если рассчитать цену их носки за один год. Впрочем, я не имею права настаивать.

Я стояла в уютных сапожках и понимала, что не могу их снять. В чем-то Александр прав: я хорошо зарабатываю и не имею близких родственников, живу в квартире Димона вместе с его кошками, бабушками и подругой Лапулей. Хозяин не желает брать с меня деньги за приют, поэтому я стараюсь почаще покупать продукты и всякие хозяйственные мелочи, но мои расходы были бы намного больше при наличии детей и супруга. А моим лапкам никогда не было так комфортно, как сейчас.

– Вот ложка, – нежно прокурлыкал Александр, протягивая железку с длинной ручкой.

– Зачем она мне?

– Чтобы надеть мокрые холодные туфли, – пояснил продавец, – если снимете уютные теплые дугги, то в чем пойдете? В своей обуви! В этом году после лета сразу наступила зима.

Я посмотрела на скукоженные баретки, представила, как натягиваю на ноги влажные гольфы, с трудом влезаю в покоробленные туфли, выхожу на улицу, попадаю в очередную лужу…

– Можно уйти в дуггах? – помимо воли спросила я, а руки уже открывали сумку, где лежал кошелек.

– Конечно, – обрадовался продавец, – я упакую в коробочку ваши… э… э… ботинки. Поверьте, вы сделали абсолютно правильный выбор. И я еще из скромности преуменьшил срок жизни дугг, рассчитал на пятнадцать лет, а по-честному, следует брать двадцать. И что у нас выйдет, ну-ка… ну-ка…

Александр схватил калькулятор:

– Да вы в них бесплатно ходите! Еще и оставите их внукам! Дугги с вами навечно! Навсегда! Можно их в гроб надеть, будете шикарно смотреться!

Я заморгала, а парень со скоростью испуганного таракана засунул мою кредитку в терминал, снял нужную сумму и заявил:

– Носите на здоровье, радуйтесь каждый день, дугги и летом хороши! В них весь Голливуд круглый год рассекает.

Я, забыв про кофе и булочки, вышла на проспект и двинулась к машине. Господи, как хорошо! Тепло, уютно, мягко, никаких каблуков и платформ. Боже, благослови сумчатых зебрят из Африки, спасибо вам, ребятки, за то, что поделились со мной своим пухом! Зеленой вам вкусной травки и прочих лакомств побольше.

Глава 2

В кабинет Приходько я ворвалась с десятиминутным опозданием, обнаружила там, кроме Федора, незнакомого мужчину и Димона, который с легкой укоризной посмотрел на меня, а потом – демонстративно – на большие настенные часы.

– А вот и наш начальник оперативно-следственного отдела, – спокойно сказал Приходько.

– Доброе утро, – заулыбалась я, усаживаясь за стол, – извините великодушно за опоздание, попала в пробку. Не знала, что у нас в полдень совещание.

Димон незамедлительно пнул меня под столом ногой. Коробок отлично знает, что затор на дороге – отговорка. Наши машины снабжены спецсигналами: сиреной, крякалкой, квакалкой, стробоскопами, вдобавок на джипах особые номера, при взгляде на которые гаишники разом слепнут, глохнут и немеют. Даже если на глазах у дорожно-патрульной службы я нагло развернусь через две двойные сплошные линии, дорожные полицейские и бровью не поведут. А еще они не имеют возможности проверить мои документы. Приди кому-то из них в голову идея остановить мой внедорожник, я продемонстрирую особый талон, на котором стоит печать и волшебное слово «Аляска». Какое отношение к ГИБДД имеет часть земли, некогда проданная российским царем Америке, я понятия не имею. Заламинированный прямоугольник был мною продемонстрирован лишь однажды в ситуации, когда от скорости моей машины зависела жизнь двоих детей. Я испытала легкий шок, увидав, как гаишник сначала вытянулся, отдал честь, а потом перекрыл все движение и сказал: «Хорошей вам дороги». Но Коробков в курсе, что я не стану пугать народ на шоссе, торопясь в магазин, и не считаю совещание у Приходько достойным поводом для включения сирены.

Я пнула Димона в ответ и улыбнулась во весь рот. Начальник похлопал рукой по столу:

– Прошу внимания. Давайте познакомимся. Это Иван Сергеевич Добров.

Мужчина кивнул, а шеф продолжил:

– Дмитрий и Татьяна займутся вашим делом. Я оставлю вас для детального разговора. Не торопитесь, изложите свою проблему, мои сотрудники непременно вам помогут.

Я проводила Приходько взглядом – он величественно прошествовал к двери – и подавила вздох. Кто мне объяснит, почему одни люди нам нравятся, а другие нет? Федор умный, образованный, внешне вполне симпатичный человек. Он сменил на посту Чеслава[2], и, надо отдать ему должное, изо всех сил старается подружиться с членами бригады. Для начала он повысил меня и Коробка в должности. Мы теперь начальники отделов. Соответственно выросли и оклады, а это, согласитесь, весьма приятно. Правда, у нас с Димоном пока нету подчиненных, мы руководители и исполнители в одном лице. Приходько не лебезит перед нами, он не стал резко перестраивать работу бригады. Если речь заходит о Чеславе, Федор высказывается о предшественнике с уважением и не упускает случая подчеркнуть: я тут у вас недавно и не пытаюсь изменить не мною заведенные правила. Замечания босс отпускает исключительно по делу, он всегда мил, не орет и добился повышения бюджета бригады. Димон заполучил кучу новых технических штучек и безмерно счастлив. А вот мне Приходько не по душе. Почему? Нет ответа. Мое чувство нельзя объяснить логически. Федор хорош со всех сторон, но я от него не в восторге.

Димон кашлянул, я опомнилась и взглянула на клиента:

– В чем ваша проблема?

Иван Сергеевич взял со стола стакан с водой, сделал несколько глотков и смущенно сказал:

– Придется долго рассказывать.

– Мы никуда не торопимся, – приободрил его наш компьютерный гений.

– Привыкли к задушевным беседам, – улыбнулась я.

– Как-то неудобно вываливать перед вами семейные проблемы, – смущенно сказал Добров, – поверьте, я не пришел бы сюда, не посмел бы беспокоить людей, которые занимаются особо тяжкими преступлениями, убийствами, похищениями. У меня в семье все живы. Пока.

– Пока? – повторила я. – Вы подозреваете, что кто-то готовит на вас покушение? Партнеры по бизнесу?

Иван Сергеевич смутился еще сильнее.

– Я владею фирмой, которая производит натуральную косметику из российского сырья. Начал бизнес с нуля, на голом энтузиазме, сейчас он приносит стабильный доход. Конкуренция на рынке велика, зайдите в магазин и найдете там огромный выбор товара от иностранных и российских фирм. Чего только нет! Кремы, лосьоны, сыворотки, все с сильным действием, но я сделал ставку не на городского избалованного покупателя, а на сельского потребителя, который до сих пор и душой и умом остался в двадцатом веке, не доверяет новым технологиям, не понимает слов типа «дермобразия», «эксфолиант», «пилинг». У меня все очень простое, родное.

– Лосьон «Рассвет» и «Роза», крем «Любимый»? – спросила я. – Во времена моего детства у нас в ванной стояли такие.

– Точно! – обрадовался Димон. – А я помню коробочку с пудрой «Лебедь», круглую, картонную, с красной крышкой.

– Вот-вот, – кивнул Добров. – Мои автолавки ездят по провинции, там до сих пор именно подобный ассортимент пользуется спросом. Ну зачем бабушке нанотехнологии? Ей удобнее с привычным мылом и шампунем «Малыш» без слез. В общем, я никому не мешаю, супердоходов не имею, но на безбедную жизнь мне хватает.

Иван Сергеевич слегка расслабился, откинулся на спинку стула и опять заговорил. Чем дольше длился рассказ Доброва, тем больше я недоумевала. Ну что ему от нас надо?

Иван Сергеевич воспитывался одинокой мамой, которая без оглядки любила его. Анна Егоровна была неглупа, не устраивала единственному сыну скандалов, когда тот приводил в гости девушку, наоборот, всегда угощала потенциальную невесту чаем. А потом говорила Ивану:

– Какая милая девочка! Ваня, женись поскорей, хочу умереть, зная, что ты в хороших руках.

Добров, обожавший мать, пугался и отвечал:

– Ну уж нет. Придется тебе обо мне еще сто лет заботиться. Нам и вдвоем очень даже хорошо.

Но Анна Егоровна отчаянно хотела устроить семейное счастье сына и в конце концов свела Ванечку с дочерью Марии Николаевны, своей коллеги по работе. Скромная, тихая Любочка училась в институте на археолога. Ей, несмотря на все ее хозяйственные таланты, светила судьба старой девы. Люба не ходила на танцульки, не бегала с подружками в кино, не гуляла допоздна с мальчиками. Мать воспитывала дочь в строгости, потребовала от нее сначала золотой медали, а потом ждала диплома с отличием и защиты кандидатской диссертации.

Когда Любочка принесла маме «корочки», выданные ей как новоиспеченному специалисту, Мария Николаевна устроила дочь в один из музеев, а потом сказала:

– Ну, а теперь пора подумать и о семье. Надо, конечно, писать кандидатскую, но следует и личной жизнью заняться.

Любе тоже хотелось простого женского счастья, поэтому она стала присматриваться к своему окружению в надежде найти себе пару. Увы, коллеги по работе оказались преимущественно одного с ней пола. В поле зрения маячило лишь двое мужчин; сами понимаете – рабочих, электриков, охранников Люба в расчет не принимала. Обе относительно подходящие кандидатуры, старший специалист Владимир Каминский и завотделом Алексей Николаевич Бутров, были докторами наук, профессорами, творческими, талантливыми людьми и вполне приятными внешне мужчинами. Оба часто ездили за границу, хорошо одевались, имели машины и квартиры. Но, главное, они были авторитетами в своей области, а Любу всегда привлекали увлеченные люди. Красавец-блондин-мачо, озабоченный исключительно походами в парикмахерскую и имеющий состояние, полученное в наследство от богатых родителей, не мог заинтересовать Любочку Казакову, ей требовался творческий человек: пусть он будет беден, зато внутренне интересен. Каминский с Бутровым отвечали всем требованиям молодой женщины, но роману мешало простое обстоятельство: оба были женаты. А уводить отца от детей Казакова не собиралась, ей не позволяли моральные принципы.

Видя, что дочь остается без кавалера, мать забеспокоилась, и в конце концов они с Анной Егоровной решили поженить своих детей.

Брак, заключенный под давлением родителей, неожиданно оказался счастливым. Через девять месяцев после свадьбы Любочка родила дочь Надю, спустя еще двенадцать появился сын Сережа. Бабушки пестовали внуков, Иван Сергеевич затеял свой бизнес; Любочка, которой самоотверженно помогали и мама, и свекровь, не бросила работу, стала правой рукой профессора Бутрова, ездила с экспедициями на раскопки, написала две книги и пользовалась заслуженным авторитетом у коллег. Любу хорошо знали коллеги из других стран. Она владела двумя иностранными языками, поэтому, когда в музей приходило приглашение на международный симпозиум или конференцию, директор не колебался в выборе. Немаловажным фактом было и то, что Добров гордился своей женой и оплачивал ее поездки. Музей не тратился ни на билеты, ни на гостиницу, ни на суточные для Любочки.

Если в коллективе кто-то и был недоволен заграничными вояжами Любы, то ему приходилось молчать или идти к директору с более сильными козырями, которые могли бы побить свободное владение языками, профессионализм и материальное благополучие Добровой. А таковых людей, что понятно, вообще мало, поэтому через некоторое время приглашения уже стали именными, они начинались со слов «Madam Dobrov».

Люба сблизилась с женой Бутрова Галиной, у нее наконец-то появилась настоящая подруга.

Пять лет семья жила в полном счастье, а потом кто-то на небесах решил, что Добровы исчерпали положительный лимит, и открыл их личный ящик Пандоры[3].

У Сережи обнаружили лейкоз. Иван Сергеевич поднял на ноги всех, усиленно лечил сына, покупал самые современные лекарства, привозил лучших специалистов. Ребенок мужественно терпел болезненные манипуляции, но в конце концов врачи произнесли сакраментальную фразу:

– Простите, медицина бессильна.

Сережа умер на руках у родителей и перепуганной сестры. Смерть ребенка – страшное испытание для его родных, очень часто семья не выдерживает его и распадается. Но Добровы сплотились и продолжали жить вместе.

Когда боль от утраты Сережи слегка отпустила Ивана с Любой, на них обрушилось еще одно ужасное известие: у Нади диагностировали ту же болезнь, что и у брата.

Не дай бог кому-нибудь пережить то, что испытали отец с матерью. Правда, врачи попытались утешить Добровых, сказав:

– У Надежды картина не столь трагична, не следует терять надежду.

Фраза прозвучала ужасным каламбуром, Люба впала в истерику, Иван Сергеевич заработал гипертонию, но махнул рукой на свое здоровье и бросился спасать девочку. Все началось сначала, стерильные боксы, лекарства… Положение усугублялось депрессией, в которой пребывала Наденька. Маленькая девочка видела, как мучительно уходил младший брат, и впала в отчаяние.

– Я умру, – плакала она, – Сережу не спасли, значит, и мне не помогут.

Иван пытался взбодрить дочку, но та лишь рыдала, говоря:

– Мы близнецы, у нас одна судьба.

– Солнышко, – пытался вразумить ее Иван, – вы не двойняшки, родились с разницей в двенадцать месяцев.

– Нет, нет, – мотала головой Надя, – это не считается. Мы всегда были вместе, нас звали неразлучной парочкой. Я уже не маленькая, все понимаю.

Любой доктор скажет вам, что психологический настрой больного не менее важен, чем лекарства и уколы. Если человек сдался и решил умереть, спасти его невозможно. Состояние Нади делалось все хуже, и сейчас ей требуется пересадка костного мозга.

Иван Сергеевич запнулся, снова выпил воды и продолжал:

– На беду, дочери невозможно подобрать донора: я не подошел, по базе ей тоже никого не нашли. Нужно подождать, вероятно, появится подходящий человек, но пока его нет, а время бежит, понимаете? Вся надежда на вас.

Димон нахмурился:

– Но что мы можем?

Добров отвел в сторону глаза, а я сказала:

– Я плохо разбираюсь в медицине, но слышала, что лучше всего обратиться к родственникам, родителям, братьям, сестрам. Отец не совпал по параметрам, но мать? Она определенно подойдет.

Игорь Сергеевич глубоко вздохнул:

– Люба отказывается сдавать пробу.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Отказывается сдавать пробу? Не хочет спасти умирающую Надю? Но почему?

Добров сложил руки на груди:

– Не знаю, думаю, она боится. Костный мозг для Сережи брали у нее, жене потом было очень плохо, она долго восстанавливалась. Доктора говорят, что это рутинная манипуляция, отработанная, она хорошо переносится здоровым человеком. Когда встал вопрос с Сережей, Люба первая ринулась сдавать анализы. А сейчас она увиливает, придумывает странные оправдания. Объявила себя больной, показывала градусник с высокой температурой, начала демонстративно кашлять.

– Вот видите, – с облегчением воскликнула я, – она подцепила грипп. У человека, зараженного вирусом, нельзя брать костный мозг.

Добров полез в карман и вытащил мобильный с большим экраном.

– Отличная техника, – не выдержал Димон, – с хорошей видеокамерой и кучей других примочек.

Иван Сергеевич нажал на кнопку:

– Смотрите.

Мы с Коробковым наклонились над телефоном. На экране появилось изображение женщины, она стояла в ванной у раковины, спиной к тому, кто вел съемку.

– Моя жена, – тихо пояснил Добров. – Смотрите, она открывает аптечку, достает градусник и…

– Подставляет его под струю воды, – пробормотала я. – В детстве, когда мне ну очень не хотелось идти в школу, я решила провернуть такой же фокус, но не сообразила, что отметка «42» удивит родителей, поэтому была разоблачена и примерно наказана. Люба притворяется больной?

– Да, – выдавил из себя Добров.

– Вы следили за супругой? – удивился, в свою очередь, Димон.

Иван Сергеевич взлохматил пятерней волосы.

– Нет. Я увлекаюсь видеосъемками, запечатлеваю семейные праздники, делаю любительские кинофильмы. Ну, конечно, это слишком громко сказано – «кинофильмы», так, ленты для домашнего просмотра. У Любы пятнадцатого ноября день рождения, в связи с болезнью Нади ни о каком празднике речи не идет. Но нельзя же оставить жену без внимания. Я спросил: «Какой подарок ты хочешь?» Она ответила: «Пусть Надюша выздоровеет. Пожалуйста, не трать деньги ни на кольца, ни на серьги. Я считаю аморальным радоваться драгоценностям и другим подаркам, когда дочь на краю гибели». И тогда я решил подготовить сюрприз, тайком снять видео о жене, смонтировать и показать ей в день рождения. Люба поймет, как я люблю ее. Вот такая глупая идея.

– Очень романтично, – сказала я. – Купить шубу легко, весь вопрос упирается в деньги, а вот потратить личное время – намного сложнее.

Внезапно моя правая нога начала чесаться. Я поелозила ею под столом и продолжила:

– Люба не подозревала о съемке?

– Нет, – ответил Иван.

– Вы сказали ей, что видели манипуляцию с термометром? – заинтересовался Димон.

– Весь день мучился, собирался с духом, – промямлил Добров, – а потом решился.

– И что жена ответила? – не успокаивался Коробок.

Иван Сергеевич убрал сотовый в карман.

– Она заплакала и спросила: «Ты считаешь меня вруньей, которая не хочет помочь дочери? Я просто вымыла термометр».

– Покажите запись еще раз, – сказал Димон.

– Пожалуйста, – пожал плечами Добров, снова вытаскивая телефон.

– Можно поставить замедленный режим? – попросил Коробков.

– Без проблем, – ответил Иван.

Я уставилась на экран. Зеркало, справа полочка, на ней три зубные щетки в стаканчиках и один тюбик под названием «Нокко»[4]. Я сама пользуюсь такой пастой, мой стоматолог сказал:

– Это дешевое средство российского производства, стоит копейки, но очень хорошее, реально укрепляет десны.

Паста оказалась действенной, признаки пародонтита исчезли после трехмесячного применения «Нокко». Одна беда – на вкус и запах белое кремообразное вещество отвратительно. Паста воняет каким-то лекарством и не содержит отдушек, маскирующих горечь.

Еще было видно бутылочку с жидким мылом «Машенька», бальзам для губ «Веселый Мишка»[5] и несколько полотенец, все с принтами на тему мультиков.

Люба протянула руку и распахнула аптечку, я невольно отметила, что на дверце красуются наклейки: лошадки, собачки, феи. Похоже, семейный быт строился вокруг Надюши. Ванную украшали для девочки, а родители пользовались детскими средствами гигиены. Жаль, не видно, что у них стоит на бортиках ванны, не удивлюсь, если там гель для мытья «Розовый слон» и шампунь «Малышам».

Женщина сунула термометр под струю, потом вынула и вытерла.

– Она его не мыла! – заявил Димон. – Не брала мыло, не терла пальцами, держала градусник пару секунд под водой, и все.

– Верно, – печально подтвердил Иван Сергеевич.

– Тань, не заметила ничего интересного? – поинтересовался хакер. – Твой глаз-алмаз ни на что не зацепился?

– Почему у вас нет детской пасты с ягодным вкусом? – удивилась я.

Иван Сергеевич положил ногу на ногу.

– Моя мама была стоматологом, и я отлично знаю, как важно сохранить здоровые зубы. Наденька любит мыло для рук с запахом персика, пену для ванны, от которой разит жвачкой, я не протестовал. Хотя сам выпускаю хорошие средства, приобрел для дочери импортную продукцию, но зубную пасту предпочитаю «Нокко». Здесь я тверже скалы. Сам ее произвожу и уверен в качестве. Вот вырастет Надя и скажет мне «спасибо», от всех этих апельсиновых добавок эмаль портится.

Добров замер, потом сгорбился и прошептал:

– Если она, конечно, вырастет.

Я поежилась, на лице Ивана Сергеевича явно читалось горе, а глаза оставались пустыми, они напоминали пуговицы.

Глава 3

Димон отвернулся к окну, а я опять спросила:

– Что вы от нас хотите?

Иван Сергеевич лег грудью на стол.

– После того как Сережа заболел, я изучил большое количество литературы и знаю: родители не всегда годятся в доноры, но, как правило, один из них может спасти ребенка. Я сразу поторопился в лабораторию сдать анализы и выяснил, что не подхожу. Но Люба должна подойти. Мать вообще чаще с ребенком во всем совпадает. Пожалуйста, узнайте, почему она отказывается! Уговорите ее! Умоляю!

Мы с Димоном переглянулись.

– Понимаете… – осторожно завел хакер. – Мы занимаемся несколько другими вопросами, они связаны с раскрытием преступлений.

– Очень сочувствуем вашему горю, – подхватила я, – но вам лучше обратиться к психологу, психотерапевту, мы не компетентны в вашей проблеме.

– Ха! – выкрикнул Иван Сергеевич. – Все мозгоправы шарлатаны, дают глупые советы, а дурочки вроде Любы на них ведутся и давай все их указания в жизнь воплощать! К психотерапевту придется годами ходить, все они одно твердят: «Вашу проблему быстро не решить, необходимо проводить длительные сеансы, в течение года как минимум». Но у нас нет двенадцати месяцев на душеспасительные беседы. Нет! И я не уверен, что Люба согласится пойти на это, она всегда смеялась над теми, кто обращался к психотерапевтам. Жена говорит: «Со своей головой самому разбираться надо».

– Может, ваша мать или теща попробуют выяснить правду? – робко предложил Димон.

– Они умерли, – сухо сказал Иван. – И моя мать, Анна Егоровна, и теща, Мария Николаевна. Никого нет!

– Вы упоминали лучшую подругу жены Галину, – вспомнила я, – супругу ее начальника, профессора Бутрова.

Добров опять потянулся к воде.

– Она тоже покойница, скончалась от язвы желудка. Никого нет! А счет идет на дни. Придумайте что-нибудь.

Я разозлилась на Приходько. Он определенно знал о проблеме Доброва, ему следовало категорично отказать Ивану Сергеевичу, но Федор не захотел выглядеть сволочью в глазах владельца косметической фирмы и отвел сию роль нам с Димоном.

– Умоляю, – прошептал Иван Сергеевич, – вы последний шанс Надюши. Посмотрите.

Добров вынул бумажник, открыл его и сунул мне под нос. Я увидела фотографию ничем не примечательной девочки. Простое круглое личико, серо-голубые глаза, темно-русые волосы, чуть крупноватый нос и широкий подбородок. Не красавица, но и не дурнушка, таких детей много, они не привлекут ничьего внимания. Среднестатистическая российская малышка.

– Правда, она прелестна? – воскликнул Иван Сергеевич. – В дневнике одни пятерки. После смерти Сережи она сказала: «Я буду отличницей, чтобы вас радовать!» И держит слово, ни одной четверки! Еще она великолепно рисует, у дочери божий дар. Пожалуйста! Умоляю! Найдите подход к Любе! С женой что-то происходит, я теряюсь в догадках! Это «что-то» не дает ей стать донором. Федор сказал, что вы часто работаете под прикрытием, внедряетесь в какую-нибудь организацию, входите в чужую семью, прикидываясь дальним родственником, и можете все разведать. Неужели смерть маленькой девочки ничто по сравнению с пойманным преступником? Я заплачу любые деньги! Продам бизнес.

Я отодвинула фотографию:

– Мы попытаемся.

Димон опять пнул меня под столом.

– Мы попытаемся, – повторила я, – но не гарантируем успешного результата. Если Люба отказывается помочь родной дочери, значит, причина весьма серьезна. А у нас мало времени. Мы не психотерапевты, годами одним делом не занимаемся. Надеюсь, вы понимаете: ваша жена не раскроет душу посторонней женщине. Мне надо с ней подружиться.

Иван Сергеевич стал судорожно ломать пальцы.

– Вчера Надюше начали давать новейшее, очень мощное лекарство. Это последняя попытка остановить болезнь медикаментами. Курс рассчитан на две недели. Если анализы улучшатся, у нас появится шанс. Если нет, потребуется срочная трансплантация.

– Четырнадцать дней, – щелкнул языком Димон, – мало как-то.

– Значит, надо успеть, – остановила я Коробка. – Начнем прямо сейчас. Димон, рой информацию по своим каналам. Нужно выяснить Любину биографию в мельчайших деталях. А вы, Иван Сергеевич, ответьте на мои вопросы. Заранее прошу извинить, если они вам покажутся бестактными, но времени на соблюдение китайских церемоний у нас нет. Если я поинтересуюсь интимными подробностями вашей жизни, не возмущайтесь, не конфузьтесь, а отвечайте быстро, четко, ясно. Необходимо срочно придумать мне легенду, причем такую, чтобы Люба пошла на доверительный контакт со мной.

…Около шести вечера я вошла в здание музея изящных искусств[6] и спросила у гардеробщицы:

– Где здесь отдел профессора Бутрова?

– Ступайте по коридорчику до двери с номером семь, только бахилки наденьте, – доброжелательно ответила старушка.

Я взяла у служительницы голубые полиэтиленовые мешочки, натянула их на дугги и, засунув руку в голенище, почесала лодыжку.

– Только Алексея Николаевича нет, – продолжила пенсионерка, – из сотрудников осталась одна Любовь Доброва, все в пять уходят, а она в последнее время до девяти сидит – видно, книгу пишет.

Я поблагодарила милую старушку, быстро добралась до кабинета, постучала, услышала вежливое «Входите», сделала глубокий вдох и выдох, призвала на помощь все актерские способности и вошла в большую комнату, заставленную столами и шкафами и заваленную всякой ерундой.

Худенькая светловолосая женщина оторвалась от толстой папки:

– Вы ко мне?

Я прищурилась:

– Ищу сотрудников профессора Бутрова.

– Я его заместитель, Любовь Доброва, – представилась дама, взяла со спинки стула шаль и закуталась в нее.

– Любовь Доброва? – повторила я. – Удивительное дело. Вы до невероятности похожи на мою соседку по парте Любочку Казакову. Мы дружили с первого класса. Ах, какие потрясающие пироги пекла ее мама Мария Николаевна! К сожалению, когда мы перешли в пятый класс, мои родители уехали из Москвы, и общение прервалось.

Люба привстала:

– Как вас зовут?

– Зина Савельева, – представилась я, – вернее, теперь Панферова. Я закончила университет в Екатеринбурге, вышла замуж, родила дочь – в общем, все как у людей. Муж, правда, не особенно много зарабатывает, теперь мужчины не добытчики, он преподает русский язык и… О Господи! Извините! Я разболталась до неприличия! Вы просто поразительно похожи на мою любимую подружку Любочку, поэтому я и начала трепаться.

Доброва привстала:

– Зина! Вот это встреча! Я Люба Казакова, Доброва – моя фамилия по мужу.

Я отступила на шаг:

– Не может быть.

– Невероятно, – подхватила Люба, – прости, но ты…

– Здорово потолстела и изменилась, – улыбнулась я, – время не красит. Меня понесло в стороны после рождения дочки.

– И у тебя были темные кудрявые волосы, – сказала Люба.

Я засмеялась.

– Ну, это не проблема! Мужу я больше нравлюсь русой. Слушай, а как Мария Николаевна?

– Она умерла, – после небольшого колебания ответила Люба.

– Очень тебе сочувствую, – сказала я, – а Антон Семенович?

– Тоже, – уточнила «подруга».

– Вот жалость, – пригорюнилась я, – я их часто вспоминала. Твой папа здорово рисовал.

Лицо Любы слегка разгладилось.

– Было дело.

– Я очень любила ходить к тебе в гости, – затараторила я, – мои родители постоянно ругались, а у вас было хорошо. А еще кошка Муся! Мне не разрешали заводить животных.

– Муськи давно нет, – буркнула Люба.

Я без приглашения села на стул.

– Живешь по старому адресу, на Лесной?

– Нет, переехала к мужу, – без особой радости сообщила Люба.

Я сказала:

– Жаль, что не осталась в родительской квартире. Помнишь, в конце Лесной стояли полуразрушенные красные кирпичные дома? Нам туда ходить не разрешали, а мы один раз полезли, спустились в подвал, ты попала ногой между железными трубами. Я пыталась тебя выручить, а затем понеслась в милицию, благо отделение было рядом! Ой, как мы потом упрашивали участкового не сообщать родителям! И ведь не выдал!

Люба вскочила и бросилась ко мне:

– Зинуля! Это все-таки ты!

Я прижала к себе худенькую, как подросток, Доброву.

– Ну конечно! Кто ж еще!

А теперь оцените гениальность Димона! За час с небольшим он раздобыл телефон бывшей классной руководительницы Любы, пообщался, выяснил, что у девочки Казаковой была подружка-одноклассница Зиночка, чьи родители подались на Север за длинным рублем, разыскал эту женщину и соединился с ней по телефону. Уж не знаю, что Коробок напел тетке, но она рассказала про некоторые детские шалости, вспомнив историю с подвалом и добрым милиционером.

Вообще-то легенду для сотрудника под прикрытием за пару часов не слепить. Создание убедительной биографии – дело долгое, любой просчет может стоить члену бригады жизни. Необходимо учитывать мельчайшие детали, иметь ответы на все вопросы, спокойно сказать тому, кто спросит: «Слушай, твой дед работал в НИИ?» – «Понятия не имею, он умер до моего рождения, я не интересовалась биографией старика».

Но для Любочки хватило сообщения про случай с железными трубами: никто, кроме нее и Зины, в забаве не участвовал, и Доброва поверила, что видит подругу детства.

– Господи, Зинка, каким ветром тебя занесло к нам в музей? – радовалась Люба.

– Я владею небольшим издательством, – ответила я, – пытаюсь выжить среди конкурентов, решила сделать ставку на путеводители. Придумала оригинальную форму. Обычно просто указывают музей и его часы работы, а я решила еще взять краткие интервью у ведущих сотрудников, сделать несколько фото, представить хранилище в самом выгодном свете. Вы же вроде заинтересованы в экскурсантах?

– Ну конечно, – кивнула Люба, – все музеи мира зарабатывают на туристах и продаже сувениров. Не могу понять, почему Москва, в которой такое огромное количество уникальных коллекций, не привлекает народ из всех уголков России. Вот, например, американцы озабочены тем, чтобы дети знали родную историю. Школьников из любого медвежьего угла непременно привезут и в Нью-Йорк, и в Вашингтон, проведут по всем значимым местам, начиная от статуи Свободы и Пентагона до музеев, рассказывающих о быте переселенцев. А у нас ребенок из Твери не всегда попадет в Москву, а если уж родители его сюда привезли, то объектом экскурсии станут ГУМ, ЦУМ и прочие магазины. Пересекут Красную площадь, помчатся в торговые ряды, пробегут мимо Исторического музея, даже нос туда не сунут. Ну почему так?

Я вздохнула:

– Наверное, в Америке хорошо развита сеть дешевых отелей, зарплаты у них пожирнее, патриотизма побольше. Я с тобой согласна, надо, чтобы дети изучали историю своей страны и мира, поэтому и озаботилась путеводителями. Хочу предложить и вам. Людям, которые во время посещения экспозиции продемонстрируют мой путеводитель, вы покажете нечто особенное. Вот, например, с галереей современного искусства мы договорились: как только они увидят мое издание, дадут возможность человеку полюбоваться открытками тридцатых годов, они у них не в залах, а в фонде. Понимаешь?

– Неплохо придумано, – одобрила Люба, – но тебе лучше побеседовать с Алексеем Николаевичем Бутровым. Он должен завтра к полудню прийти. Слушай, что мы все о делах, расскажи, как у тебя жизнь течет. Ты замужем? Дети есть?

Я заулыбалась:

– Дочка, зовут Наденькой. Пошла во второй класс, хорошая девочка, но, к сожалению, она родилась слабенькой, долго болела. Мы с мужем ее постоянно лечили, потом нам поставили такой страшный диагноз, что и говорить не хочется. Лейкоз. Тебе лучше не знать, что мы пережили. Но сейчас, тьфу-тьфу, ничего. Хотя, конечно, было очень трудно, больницы, процедуры, не передать словами. Ну и еще я ее избаловала, любые капризы выполняла, ни в чем Надя отказа не знала, только скажет: «Хочу» – мы с отцом в зубах приносим. Сейчас приходится с ее характером бороться, в нашем лексиконе появилось слово «нет», а оно Надюше не очень-то нравится. Крайне трудно правильно воспитывать девочку с тяжелой болезнью, волей-неволей думаешь: сейчас откажу, не куплю ей новый компьютер, а вдруг…

Я махнула рукой и отвернулась к окну, Люба встала, открыла шкаф, достала коробку конфет, банку растворимого кофе, чашки, включила чайник и тихо произнесла:

– Я никогда не верила во всякие чудеса, но сейчас подумала, что кто-то послал тебя сюда специально.

– Точно, – улыбнулась я, – имя ему банк «Маркус». Мне там в свое время кредит на организацию издательства выдали, теперь очень хотят денежки вернуть с немалыми процентами. Поэтому я и мотаюсь в Москву, ищу новые возможности для бизнеса.

Люба насыпала в чашки коричневый порошок.

– Некто специально прислал тебя сюда в самые тяжелые дни моей жизни.

– Что случилось? – испуганно спросила я.

Доброва села на стул и обхватила плечи руками:

– Последний месяц меня постоянно в ознобе колотит.

– К врачу не ходила? Может, у тебя грипп? – выдвинула я глупое предположение.

Люба помотала головой:

– Все намного хуже. Да я готова весь остаток жизни болеть, пусть меня бьет лихорадка, ломит кости. Дело в другом. У меня есть дочка, ее зовут, как твою, Наденькой, и она тоже второклассница.

Я всплеснула руками:

– Ну надо же! Нам понравилось одно имя.

Доброва поежилась.

– Надя больна, у нее лейкоз. Лечение особого результата не дало. Сейчас ее посадили на новое лекарство. Если через две недели врачи не отметят хоть крошечную положительную динамику… хоть капелюшечку… она умрет, как ее брат Сережа.

Люба разрыдалась, я бросилась к ней, обняла и, чувствуя себя полной сволочью, начала утешать, приговаривая:

– Успокойся, ты должна быть сильной, всегда есть шанс. Мою же вылечили. Сотни детей уходят из онкологического центра здоровыми.

Любовь внезапно перестала плакать, вытерла лицо салфеткой и горько сказала:

– Вам повезло, а над нами рок тяготеет. Сначала Сереженька, теперь Надюша. Может, дело во мне? Передала детям кривую генетику. Дурная кровь заразна! Ох, как мне страшно делается, когда про черную кровь думаю!

– Ученые пока не говорят о генетической природе онкологии, – сказала я. – Речь идет лишь о предрасположенности. И у ребенка двое родителей, не следует обвинять исключительно себя.

– Нет, – прошептала Люба, – я знаю, дело именно во мне. Сама не болею, а детей убиваю. Ну как английская королева Виктория, она ведь гемофилией не страдала, а ухитрилась подарить ее огромному количеству своих родственников мужского пола. Сын Николая Второго, последнего российского царя, практически не мог ходить, а кто виноват? Королева Виктория!

– Наука развивается, – остановила я Любу, – вам сделают операцию по пересадке костного мозга.

Доброва оттолкнула меня.

– Но Сережа-то умер! Я же стала для сына донором! У Нади нет шансов!

– Почему? – поразилась я.

– Муж не подходит, – пробормотала Люба.

– Остаешься ты, – решительно сказала я, – из пары родителей один непременно годится. Прекрати плакать, возьми себя в руки, немедленно сдай анализы. Слезами горю не поможешь, извини, конечно, за банальность, но от частого повторения простая мысль не стала неправильной. Жизнь Нади в твоих руках. Прямо завтра беги в лабораторию, не смей падать духом, будь уверена в том, что Надюшу непременно спасут! Твоя убежденность передастся девочке, дети всегда верят родителям, Надя поймет: мама не сомневается в благополучном исходе, и поправится.

Люба вцепилась пальцами в свои колени:

– Я не могу сдать костный мозг.

– Почему? – задала я главный вопрос беседы. – Назови хоть одну причину.

Глава 4

Доброва сжалась в комок.

– Не могу.

– Ты дура, да? – выпалила я. – Девочка в тяжелом состоянии, а мать растеклась, как подтаявшее желе? Не знаешь, что в такой момент тебе надо стать сильной?

– Я уже проходила это один раз, – промямлила Люба, – с Сережей. Очень тяжело потом восстанавливалась, и все мучения оказались зряшными.

– А Надя выздоровеет! – воскликнула я.

– Нет, – прошептала Люба, – господи, Зина, никто меня не поймет. Чтобы оценить положение, нужно очутиться на моем месте.

Я набрала полную грудь воздуха и продолжала исполнять свою роль:

– Ну, я была на твоем месте, у меня за плечами больница, операция, но я старалась держаться. Пойми, больному ребенку намного хуже, чем родителям. Давай расставим точки над i. Отцу с матерью невыносимо потерять малыша, но умрет-то он, а не взрослые, вы останетесь жить. Надя считывает с твоего лица все эмоции. Если она заметит у тебя панику, то поймет: шансов на выздоровление нет – и перестает бороться. В психологической литературе описаны случаи внушения. Если здоровому человеку твердить: «У тебя больное сердце, у тебя больное сердце, у тебя больное сердце», то он умрет от инфаркта. Назови хоть одну причину, по которой ты не можешь стать донором для Нади! Немедленно!

Люба закрыла глаза:

– Мой костный мозг! Я больна.

Я опешила:

– Чем?

Доброва вновь обхватила себя руками и затряслась, словно выброшенная на мороз кошка.

– Проклятие фараона.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Проклятие кого?

– Фараона, – пролепетала Люба. – Много лет назад исследователи вскрыли древнее захоронение. Местные жители предупреждали: «Не нарушайте покой мумии, она отомстит». Руководитель группы посчитал все это бреднями. Умершего сотни лет назад правителя доставили в музей для изучения. Так вот, в течение года погибли все, кто так или иначе был связан с теми раскопками, включая пилота, перевозившего мумию.

Я села на корточки перед Добровой.

– Я слышала об этом. История была загадочной, пока, уж не помню кто и в каком году, не объяснил произошедшее. Когда ученые вошли в погребальную камеру, они вдохнули споры особой плесени, которые сохранились в гробнице. Вероятно, местные жители говорили правду. Как правило, в любой легенде есть рациональное зерно. Сказание веками передавалось из уст в уста, жрецы были умными людьми, они хотели предостеречь потомков от опрометчивого шага, запретить им нарушать покой мертвых.

– Нет, – уперлась Люба, – проклятие существует. Почему погиб пилот, а? Он лишь перевозил хорошо упакованный саркофаг. Ладно, археологи подышали воздухом со спорами, но летчик? Он не видел мумию, не заходил в склеп. Знаешь причину? Пилот похлопал по крышке гроба рукой и сказал: «Ну, старые кости, вам и не снилось, что будете летать. Небось живой фараон удрал бы в ужасе от самолета, а вот мертвый в моей власти. Вот так проходит слава земная. Сам правил огромной страной, колыбелью цивилизации, а нынче попал в распоряжение простого парня. Не бойтесь, косточки, доставлю вас в целости и сохранности». Понимаешь, он оскорбил фараона, а тот отомстил.

Я села на стул.

– Ладно, если тебе охота верить в сказку, спорить не буду. Но какое отношение госпожа Доброва имеет к давней истории? Только не говори, что участвовала в тех раскопках!

Люба схватила чашку и одним глотком опустошила ее.

– Нет. Но чуть более года назад мы… ну… в общем… короче… Дурная кровь! Мне страшно, я боюсь за Надюшу!

Меня охватил настоящий, ненаигранный гнев.

– Немедленно все выкладывай! И прекрати пороть чушь!

Долгова схватилась за голову руками и, раскачиваясь, словно китайский болванчик, начала говорить.

В начале лета прошлого года Алексей Николаевич Бутров отправился на раскопки. Около одного села он нашел захоронение молодой женщины, скорее всего представительницы богатого, знатного рода. Бутров надеялся обнаружить в могиле много интересного. Алексея Николаевича сопровождали Люба, несколько сотрудников и студенты-добровольцы. Кроме работы в музее, Бутров еще ведет преподавательскую деятельность, он великолепный лектор, поэтому около него всегда много молодежи.

Когда группа раскинула палатки и начала работу, к ним подошел местный житель, по виду старик, и нараспев произнес:

– Уходите: кто останется – обязательно умрет.

Бутров не первый раз столкнулся с агрессивной реакцией местного населения, поэтому спокойно ответил:

– Огромное спасибо, дед, но мы отсюда не уйдем до осени.

– Копать продолжите? – уточнил старик.

– Будем действовать аккуратно, – пообещал начальник экспедиции, – затронем лишь огороженный квадрат.

– Не надо, ребятки, – попросил дед.

Алексей Николаевич решил уладить дело миром. Вступать в конфликт с уважаемым жителем села не входило в планы ученого. Он вежливо продолжил:

– Здесь, под землей, хранятся уникальные ценности. Мы их достанем, отреставрируем, выставим в музее и снабдим табличкой с указанием, где найдены раритеты. Ваша деревня прославится на весь мир.

Бутров полагал, что старик обрадуется, но тот насупился еще сильнее:

– Не надо нам шума. Если нарушите покой княжны, все умрете. Так гласит легенда.

В Алексее Николаевиче моментально проснулся ученый.

– Какая?

Дед завел долгую историю, смысл которой легко укладывался в одну фразу: все, кто нарушит покой, умрут!

Когда старик умолк, Алексей Николаевич твердо заявил:

– Мы останемся. Простите, вам лучше нам не мешать.

– Лады, – кивнул старик, – мое дело – предупредить.

Захоронение было вскрыто. Ученых ожидала невероятная удача. В могиле обнаружилось огромное количество хорошо сохранившихся предметов и украшений. Алексей Николаевич ликовал, это был значимый шаг в его карьере. До сих пор все раскопки, проведенные Бутровым, не давали столь ярких плодов. Вместе с ученым приехала его жена. Галина взяла в руки кисть и тоже копошилась на огороженном квадрате земли в качестве волонтера. Алексей Николаевич, окрыленный небывалым успехом, решил расширить зону раскопок. Что-то подсказывало ему: могила не одна, рядом непременно отыщется вторая. И что бы вы думали? Бутров оказался прав.

Неподалеку от холма, под которым лежали останки княжны, обнаружилось еще одно женское захоронение, совсем не богатое. Умершая девушка была бедной, незнатной. Кто-то из членов группы, вероятно какой-нибудь студент, позвонил в газету и рассказал об экспедиции. Не прошло и суток, как в село нагрянули журналисты. Стоял июнь, время, когда светская жизнь в Москве замирает, ньюсмейкеры разлетаются по пляжам, и пресса готова на все ради любой новости. Корреспонденты моментально придумали легенду: княжна и прислуга были любовницами, богатые родители пришли в ужас, узнав, с кем состоит в связи дочь, и убили обеих.

Напрасно Алексей Николаевич пытался вразумить борзописцев, говоря:

– Ни малейших доказательств этому нет. Да, девушка, вероятно, была кем-то из свиты, ее могли похоронить рядом с княжной для того, чтобы она помогала госпоже в загробном мире. Но при чем здесь лесбийские отношения?

Разумный ответ на возмущенный вопрос Бутрова мог быть только один: потому что мы хотим привлечь к изданию большое количество читателей. Все выдумки «золотых перьев» в конечном итоге преследуют две цели – увеличить тираж и заработать себе имя создателя сенсаций. Найденных девушек назвали Татьяной и Ольгой.

– Точно! – воскликнула я. – Вспомнила! Как раз в те дни я подхватила грипп, провалялась неделю в кровати с температурой и от скуки постоянно смотрела телик. По какому-то дециметровому каналу шла передача о девушках, живших чуть ли не в пятнадцатом веке, Ольге и Татьяне, которых утопили за нетрадиционную сексуальную ориентацию.

Люба кивнула:

– Верно. Откуда журналисты взяли версию об утопленницах? Там рядом – ни реки, ни озера. Хорошо хоть не сообщили, что бедняжек расстреляли из автомата Калашникова. Но хуже всего то, что один из корреспондентов порасспрашивал местных жителей, и тот старик озвучил историю о проклятии.

Полоумный дед не испугался камеры, не засмущался съемочной группы, а прямо в объектив заявил:

– Гробокопатели умрут.

– Правда? Не верю! – решил подначить его парень с микрофоном.

– Да, – каркнул дед, – станут уходить по одному, постепенно. Я вижу, вижу черное облако.

Группа Бутрова была предупреждена о приезде съемочной бригады. Алексей Николаевич с коллегами пришли к телевизионщикам. Профессор был до глубины души возмущен поведением людей, которые сделали из его серьезной научной работы цирковое шоу, поэтому решил сказать свое слово. Можно лишь посмеяться над наивностью ученого, который счел, что теледеятели призадумаются, услышав здравые аргументы, смутятся, попросят прощения и уедут прочь. В тот момент, когда старик нес благоглупости про проклятие, Бутров не выдержал и воскликнул:

– Прекратите этот паноптикум! Господа, разве вы не видите, что перед вами темный, дремучий человек? Чем меньше образован человек, тем сильнее его вера в черную магию, проклятие, инопланетян и прочую лабуду. Давайте лучше расскажу вам об уникальном сосуде для хранения благовоний, который мы нашли в усыпальнице.

Но старик не дал себя в обиду, он ткнул пальцем в Галину и возвестил:

– Она умрет первой! На исходе лета заболеет. Ее съест желудочная волчица.

Жена Бутрова попятилась. Галя была здравомыслящим человеком, она понимала: болезни под названием «желудочная волчица» не существует. Но, согласитесь, неприятно, когда на вас указывают, громогласно предрекая скорую кончину. Мерзопакостный дед даже назвал день, когда Галине предстояло уйти на тот свет: второе сентября.

Увидав произведенный эффект, старикашка вдохновился и повернулся к Майе Матвиенко, студентке пятого курса, дипломнице Алексея Николаевича, и продолжил:

– А эта помрет в декабре, за день до Нового года. Желудочная волчица сгрызет ее изнутри.

– Велите ему заткнуться! – закричала Галя.

Владимир Каминский, сотрудник отдела Алексея Николаевича, ринулся было к деду. Володя в апреле развелся с женой и с той поры постоянно с кем-нибудь ругался – сдали нервы. Он явно хотел дать старику в нос, но тот гаркнул:

– Ты тоже подохнешь! В марте!

Каминский замер, и всем стало ясно: он испугался.

Оператор в полном восторге запечатлевал скандал, дед вел себя свободно, а ученые выглядели не слишком уверенно. Уж не знаю, имел ли старик экстрасенсорные способности, но он решил добить противника и завершил цикл предсказаний.

– Осенью желудочная волчица сожрет ее! – корявый палец старика указал на Любу. – А потом уж ихний самый главный в загробный мир уйдет, в декабре землю покинет. Его волчица напоследок оставит. Пусть на дело своих рук полюбуется! Послушал бы меня, не тронул могилы, ничего бы и не случилось. А теперь волчицу не остановить!

На этой стадии разговора Люба потеряла сознание. Очнулась она в своей палатке, около нее сидела бледная Галина, которая рассказала подруге, что случилось после того, как ее унесли.

– Мерзавец! – закричал Алексей Николаевич. – У Любы умер сын! Я с трудом уговорил Доброву принять участие в экспедиции, надеялся отвлечь ее от тяжких мыслей, вытащить из депрессии! А ты тут гадости вещаешь! Телевидение, почему вы снимаете происходящее? Немедленно прекратите и накажите пакостника!

– У нас свободная страна, каждый имеет право на собственное мнение, – парировал режиссер.

Бедный профессор не понимал, что телевизионщики в восторге от скандала. Если во время программы действующие лица начинают швырять друг в друга разные предметы, плескать в лицо водой, рвать волосы на голове у оппонента, то рейтинг шоу зашкалит за верхний предел.

Мало-мальски знакомый с закулисной стороной съемок человек не доставил бы радости съемочной бригаде, он удержался бы от бурного проявления эмоций, но Алексея Николаевича затопило благородное негодование, он кинулся на довольно ухмыляющегося деда. На помощь старику ринулся кто-то из местных, Володя Каминский засучил рукава и бросился защищать начальника. В общем, у теледеятелей получилась расчудесная программа. Хорошо хоть ее показали в середине августа, в пятницу вечером, около семи часов. В это время одна часть москвичей находилась в отпуске, а другая давилась в пробках, пытаясь съехать с МКАДа на загородные шоссе.

В конце августа зарядили затяжные дожди, экспедиция Бутрова свернула лагерь и уехала.

Любовь примолкла, потом опустила голову и еле слышно произнесла:

– Второго сентября Гале внезапно стало плохо, у нее пошла кровь горлом. «Скорая помощь» увезла мою подружку с диагнозом «прободение язвы желудка». Ей сделали спешную операцию, ее проводил главный врач клиники, друг Бутрова, Вениамин Михайлович Аверин. Но Галочка скончалась, все произошло именно так, как и предсказал старик.

Глава 5

– Понимаю твое состояние, – кивнула я, – но это всего лишь совпадение. Прости, я не верю в загробную месть мертвецов. Все случаи смерти археологов и ученых имели логическое объяснение. Ты же понимаешь, что «желудочной волчицы» не существует.

Люба вскинула голову:

– Малообразованный старик просто не знал, как правильно назвать болезнь. Он всего лишь повторил слова, которые произносили его родители или дед с бабкой. Слышала про свинку? Она случается, в основном, у детей школьного возраста.

– Конечно, – ответила я, – сама получила эту инфекцию то ли в четвертом, то ли в пятом классе.

Люба сложила руки на груди:

– У ребенка распухает шея, округляется лицо, малыш делается похож на поросенка, поэтому в народе и говорят «свинка». Еще есть слово «заушница». Но возьми большой медицинский словарь. Там статьи «Свинка» или «Заушница» не найдешь, зато обнаружишь «Эпидемический паротит». Много тебе известно людей, которые говорят: «У моего сына эпидемический паротит»?

Мне пришлось признать правоту Добровой:

– Ну, нет.

– То-то и оно, – медленно произнесла Люба, – под словами «желудочная волчица» скрывается язва.

Я решила внести в бредовый разговор толику разума:

– Мне очень жаль Галину, но…

– Она была единственным человеком, с которым я могла быть откровенной, – перебила меня Доброва, – тихая, умная, душевная. Счастье иметь такую подругу.

– Но, – повторила я, – ее кончина всего лишь совпадение. То, что Бутровой стало плохо именно в начале сентября, ни о чем не свидетельствует.

Люба неожиданно усмехнулась:

– Правда? Ты не дослушала. Тридцатого декабря скончалась Майя Матвиенко. Симптомы болезни один в один повторились. Сначала девушке стало плохо, у нее закружилась голова, появилась тошнота, резь в желудке. «Скорая помощь» отвезла бедняжку в больницу, где ей поставили диагноз «прободная язва желудка», спешно провели операцию, и через сутки тело Майи очутилось в морге. Скажешь, это тоже совпадение?

Я растерялась, но твердо заявила:

– Да! Случается и такое.

Доброва вскинула брови:

– Зина, прекрати! Старик пообещал Галине смерть второго сентября, а Майе за день до Нового года. Именно так и произошло.

В первую секунду я не нашла возражений, но потом отыскала аргумент:

– Гадкий дед ошибся. Майя умерла не тридцатого, а на следующие сутки.

– Смешно, – тихо произнесла Любовь, – но, думаю, твое веселье мигом испарится, когда ты услышишь о судьбе Каминского.

Я невольно вздрогнула:

– А с ним что?

Доброва повернулась лицом к окну:

– Скончался. В марте. Десятого числа. Течение болезни как под копирку: головокружение, тошнота, рвота, резкая боль в желудке и смерть через сутки после первых проявлений заболевания. Врачи были не оригинальны, они опять заявили о прободении язвы. Ну, чего молчишь?

– Думаю, – ответила я, – тут возможны варианты.

– И какие? – хмуро спросила Люба. – Я следующая. Жить мне осталось совсем мало. Понимаешь, почему я не стану сдавать костный мозг для Надюши?

– Не очень, – буркнула я.

Доброва села на стул.

– Ты дура, да? Если у меня «желудочная волчица», то Надя умрет, заразившись неведомой болячкой.

– А если у тебя ничего нет? – парировала я.

– Скоро узнаем, – мрачно заявила Люба, – ни Володе, ни мне, ни Алексею Николаевичу старик не сообщил точной даты ухода. Каминскому и Бутрову назвал месяц, а мне лишь объявил время года: осень. Сейчас конец сентября, впереди октябрь и ноябрь.

Я откашлялась:

– Послушай. Вполне вероятно, что Майя, Галина и Владимир действительно умерли от прободения язвы.

– Все трое? – с иронией перебила меня Доброва.

Я начала спорить:

– Между кончиной жены профессора и его дипломницы прошло много времени. Раньше врачи считали, что язва желудка является результатом неправильного питания. Ну, ел человек целыми днями соленое, острое, копченое, пил газированные напитки, не завтракал, перегружал желудок на ночь и получил эрозию слизистой. Но теперь известно: в возникновении язвы виновата бактерия «хелиобактер»[7]. Доктора говорят, что язва – семейная болезнь. Если ее диагностируют у жены, то с большой долей вероятности бактерия попала и в организм мужа. Общий быт способствует распространению заразы.

– Почему тогда не больны все поголовно? – фыркнула Люба.

– А по какой причине в эпидемию гриппа не все становятся жертвой инфекции? – парировала я. – У людей разный иммунитет. Ты проверялась на язву?

– Угу, – после короткого молчания ответила Люба.

– И каков результат? – не успокаивалась я.

– Вроде пока здорова, – без особой радости ответила Доброва.

– Вот видишь! – воскликнула я. – Ни малейшей опасности для Нади нет! Прямо завтра беги в лабораторию.

– Нет, – отрезала Люба, – у всех нас какая-то «желудочная волчица», врачи ошибочно приняли ее за язву, она очень на нее похожа, вот только не лечится.

– Черт возьми, – выпалила я, – просто мракобесие какое-то. Ты ставишь под угрозу жизнь ребенка. У твоей дочери онкология, вот она реально опасна.

– Наде вводят новое лекарство, – возразила Доброва. – Пересадка костного мозга ей не понадобится.

– А если не поможет? – закричала я. – Как ты потом будешь жить, зная, что могла спасти дочь, но не захотела?

У Любы затряслась голова.

– Вдруг я еще и не подойду как донор, – прошептала она.

– Маловероятно, – возразила я. – Медицина утверждает, что один из родителей – идеальный поставщик костного мозга, чаще мать, реже отец.

Доброва взяла чашку с кофе, отхлебнула, закашлялась, потом сказала:

– Когда я сдавала анализ на совместимость с Сережей, со мной лежала Нина Репьева. Так вот, ни она, ни ее муж не подошли как доноры своей дочке Ларисе. Врачи посоветовали Нине родить еще ребенка, малыш мог стать донором. Фокус состоял в том, что Нина на тот момент была разведена с супругом. Юрий успел жениться, он хорошо относился к Ларе, был согласен отдать ей свой костный мозг, но зачинать с бывшей женой ребенка наотрез отказался.

Я не поняла проблему.

– Нине следовало найти другого мужчину. В конце концов, можно обратиться в банк спермы.

Доброва внимательно посмотрела на меня.

– Странно слышать от тебя такое заявление. Неужели, пока ты лечила свою девочку, ни разу не видела подобного? Чтобы второй ребенок стал идеальным поставщиком костного мозга для первого, он должен быть произведен на свет теми же родителями. Репьева в ногах у второй жены мужа валялась, а та твердила:

– Нет! Если Юрка приблизится к бывшей ближе чем на метр, я разведусь с ним.

В результате донора Ларисе не нашли, и она умерла.

Я поежилась.

– Ужасная история. Но к чему ты мне ее рассказала?

– К тому, что иногда оба родителя не подходят, – выдохнула Люба.

– Но ты подошла для Сережи, следовательно, можешь спасти Надюшу! – воскликнула я.

– Сережа умер, – напомнила Доброва. – Если Господь захочет, он заберет ребенка. Как ни борись, что ни делай, а с божьей волей не поспоришь.

Я решила не идти на попятный:

– Нельзя же быть уверенной до анализа. Просто сдай кровь.

– Нет, – процедила Люба, – нет!

Разговор пошел по второму кругу, я снова спросила:

– Почему?

– У меня «желудочная волчица», – объявила Доброва, – она непременно убьет дочку.

– А если я сумею доказать, что ты здорова и никакой чертовой «волчицы» в природе не существует? – спросила я. – Тогда отправишься на анализ?

– Конечно, – быстро ответила Люба.

Я перевела дух. В конце темного тоннеля забрезжил тонкий луч света. Дело за малым: смотаться в деревню, где живет отвратительный дед, и заставить его сказать Добровой: «Я все выдумал».

– Дай мне адрес села, где производились раскопки, – велела я, – и назови фамилию того, кто работал жрецом дельфийского оракула[8].

– Зачем? – насторожилась Доброва.

– Завтра с утра я помчусь туда и вернусь вместе с предсказателем, который объяснит, что просто решил попугать археологов, – пообещала я. – Вероятно, вы раскинули лагерь на том месте, где он всю жизнь грибы собирает, вот и решил прогнать ученых.

– Ой, не хочу я с ним встречаться! – взвизгнула Люба. – Боюсь его до смерти!

Мне заявление Добровой показалось абсолютно нелогичным. Если ждешь, что за тобой вот-вот явится старуха с косой, чего пугаться деревенского колдуна? Что более страшное он тебе пообещает? Неужели Любе не хочется уцепиться хоть за краешек надежды? Если старик признается во лжи, она может без опаски стать донором для девочки.

– Нет, нет, – затряслась Доброва, – нет.

Я поспешила успокоить ее:

– Хорошо, не нервничай, запишу его сообщение на диктофон.

Но собеседница не пожелала использовать и этот шанс:

– Никогда! Я тебе не скажу, где проводились раскопки! Ни за какие коврижки! Нельзя трогать колдуна!

Несмотря на нервный разговор, мне стало смешно. Ну неужели Люба не понимает, что выяснить правду об археологической экспедиции легче легкого? Один звонок Димону – и через короткое время у меня на руках будет вся информация. История «Татьяны и Ольги» широко тиражировалась в прессе, о древнерусских любовницах даже сняли телефильм.

Люба зарыдала:

– Плохо, мне плохо! Ужасно! Лучше поскорее умереть.

– Ты должна жить ради дочери, – строго сказала я, – и необходимо сделать все ради ее спасения. Иди сдавать анализ.

– У меня «желудочная волчица», – занудила Люба.

– Твой муж знает о болезни? – спросила я.

– Нет, – прошептала Доброва.

Я задала ставший уже традиционным вопрос:

– Почему?

Люба схватила меня за руку:

– Он уйдет! Понимаешь, в нашем браке есть некоторые нюансы.

– В любой семье есть нюансы, – вздохнула я, – многие пары ссорятся из-за денег. Мужья упрекают жен в неумении вести хозяйство.

– Нет, с этим у нас порядок, – воскликнула Люба, – Ваня дает мне деньги, четко оговоренную сумму, я в нее укладываюсь. Он никогда не проверяет счета, доверяет мне целиком и полностью. Хотя Иван не умеет пользоваться компьютером, а я веду домашнюю бухгалтерию в электронном виде.

– Бизнесмен без Интернета? – поразилась я.

Люба кивнула:

– Он никак не может освоить даже элементарные действия: не способен ни отправить, ни получить имейл. Вся эта работа лежит на его сотрудниках.

– Странно, – пожала я плечами.

– У каждого свои заморочки, – вздохнула Любовь, – я, например, не смотрю ни телик, ни диски.

– Даже новости? – снова удивилась я.

– Что в них хорошего? – спросила Доброва. – Одна чернуха. Нет, у нас не бытовые разногласия. Ваня понимает мою нелюбовь к голубому экрану, я иногда помогаю ему, лезу, допустим, в Яндекс. Но Ваня помешан на здоровье, это его фетиш. И он очень следит за Надей. Возьмем, например, зубную пасту – у нас дома только «Нокко», Надя ее ненавидит, но куда деваться? Папа над душой стоит, сам из тюбика на щетку полоску выдавливает. Я «Нокко» пользоваться не смогла. Да еще у меня аллергия на ромашку, а ее в средстве много. Купила себе «Дантин» и спрятала в шкафчике под рукомойником, чтобы у Надюши на глазах не маячил. Ну заглючило мужа на пасте! Мыло, гель, шампунь он девочке любые разрешает, а пасту нет! «Дантин» у меня быстро заканчивается, я даже думать стала, что Иван сам им втихаря пользуется, просто не признается. Ваня боится болезней – если поймет, что я нездорова, уйдет от меня. Сто процентов.

– Полагаешь, Иван такой мерзавец, что бросит жену и умирающую дочь? – спросила я. – Странно жить с человеком и до такой степени не доверять ему.

Доброва протянула руку к упаковке бумажных салфеток.

– Когда скончалась Галя, люди, конечно, вспомнили про предсказание. Большинство, как и ты, посчитало кончину Бутровой простым совпадением. А вот когда умерла Майя, в музее началась настоящая паника. Сотрудники отказались работать с материалом из захоронения, стали говорить о необходимости вернуть скелеты туда, откуда их взяли, похоронить с почетом вместе с предметами быта и драгоценностями. Володя Каминский быстро ушел в годовой отпуск, сказав:

– Хочу написать книгу, давно вынашиваю замысел монографии, но создать ее можно, только не посещая службу.

Все поняли, что он испугался и попросту на время сбежал. Только ведь, покинув музей, Каминский не сохранил себе жизнь. Проклятие сработало. Я следующая! Уходи, пожалуйста. Благодарю тебя за сочувствие и желание помочь, но более на эту тему говорить не желаю. После похорон Володи отсюда многие ушли! Даже американцы испугались.

Я решила до конца раскопать всю историю:

– С какого боку здесь штатники?

Доброва с грустью взглянула на меня:

– Алексей Николаевич замечательный ученый, но в России ему платят копейки. Бутрову приходится заниматься преподавательской работой, бегать между музеем и институтом, чтобы иметь возможность содержать семью. А в США такие специалисты не нуждаются, там ценят научные кадры. В день, когда профессор нашел на раскопках первый ценный экземпляр, он написал статью и разместил ее на специальном сайте. Потом он регулярно сообщал о результатах работы, выкладывал фото. В эпоху Интернета ты больше не зависишь от медленно разворачивающейся телеги печатных научных журналов, можешь сразу представить коллегам самое интересное. Примерно через неделю к Бутрову обратились из крупного американского университета. В случае успешного завершения экспедиции владельцы учебного заведения предлагали Алексею Николаевичу место декана факультета археологии. Оформление визы, подписание договоров – все должно было занять не один месяц, но ставка освобождалась лишь через год, у Бутрова было достаточно времени на формальности. Профессор недолго думал, сразу согласился отправиться в США и в сентябре хотел начать хлопоты. Но американцы затаились. Алексей Николаевич подождал до ноября и спросил: «Ваше предложение остается в силе?»

Бутров хотел уехать из страны. В России его ничто не держало, Алексей Николаевич надеялся, что новая жизнь отвлечет его от воспоминаний о жене.

Ответ пришел в начале следующего года. Ректор университета в самых сладких выражениях приносил свои извинения. Прежний декан передумал подавать в отставку. Покинуть рабочее место он хотел в связи с болезнью, но совершенно неожиданно выздоровел. Короче говоря, «простите великодушно, как только кресло освободится, оно непременно станет вашим, но я не могу точно сообщить никаких сроков. Вероятно, через пять, может, семь лет». Зато в феврале один из преподавателей того самого американского университета весьма неодобрительно высказался в своем блоге о членах совета, назвав их «средневековыми тупицами, поверившими в байки о «проклятии Татьяны и Ольги». Они уговорили больного старика-декана не покидать свой пост и перекрыли дорогу талантливому русскому ученому, которому предстояло стать украшением учебного заведения».

– Если уж образованные люди, отлично разбирающиеся в археологии, поступили таким образом, чего ждать от Вани? – горько сказала Люба. – Нет, мой муж не в курсе. Мы с ним придерживаемся правила – не приносить рабочие проблемы в семью. Ни он, ни я не хотим портить отношения, никаких бесед о служебных трудностях, без них тем для общения много. Мне осталось жить пару месяцев. Не хочу умирать в одиночестве. К Володе Каминскому не пришли проститься ни бывшая жена, ни теща. Даже когда он умер, многие боялись заразиться. Никто не знает, что это за напасть – «желудочная волчица».

Я выпрямилась:

– Болезнь может передаваться от человека к человеку?

– Неизвестно, – заявила Люба.

– Ты ездишь к Наде в больницу? – не отставала я.

– Постоянно, – заверила Доброва, – мы с Ваней стараемся не оставлять Надюшу в одиночестве.

Я внимательно посмотрела на собеседницу.

– Поправь меня, если я ошибаюсь. Ты полагаешь, что инфицирована неизлечимой, неизученной, смертельной хворью, поэтому отказываешься сдавать кровь на анализ, ведь все равно Наде нельзя пересадить костный мозг. Если врачи выяснят правду про «желудочную волчицу» и сообщат ее Ивану Сергеевичу, то он, испугавшись заразы, мигом удерет из семьи. Бывшие родственники Каминского опасались его даже мертвого, и по этой же причине американские ученые не захотели связываться с профессором Бутровым. Вполне понятная позиция обывателей. То есть «желудочная волчица», возможно, заразна?

Люба судорожно стиснула руками колени:

– Да, да, да. Наверное, это звучит ужасно, но я великолепно понимаю: мой костный мозг никак не послужит дочери. А умирать в одиночестве очень-очень страшно. Наде сейчас дают экспериментальное лекарство, она поправится! Непременно.

– Знаешь, что самое странное в твоем рассказе? – тихо произнесла я. – Ты уверена, что «желудочная волчица» – инфекция, и тем не менее регулярно посещаешь девочку, которой может стать хуже даже от обычного насморка. Почему ты не боишься за дочь?

Глава 6

Доброва вскочила, потом села и указала рукой на дверь:

– Уходи.

Я поняла, что перегнула палку, и попыталась дать задний ход:

– Любаша, мы были лучшими подругами, разреши тебе помочь! Одна ты не справишься с тяжелым грузом.

– Убирайся, – процедила археолог.

– Я докажу, что старик лгун, – упорствовала я, – ты сдашь костный мозг и…

Доброва вскочила, в два шага очутилась у двери, распахнула ее и заявила:

– Вон! К чертовой матери! Сто лет не общались, и не надо. Кто тебя сюда звал? Мне не нужны старые друзья, школьные отношения – ерунда! Нас давно ничто не связывает! Или ты выметаешься отсюда, или я нажимаю тревожную кнопку и сообщаю охранникам, что совершена попытка ограбления экспозиции.

– Люба! – воскликнула я. – Ты не права!

– Катись колбаской по Малой Спасской, – вспомнила детскую дразнилку Доброва, – исчезни из моей жизни и не вздумай снова появиться.

Делать нечего, пришлось покинуть кабинет. Я миновала старушку-гардеробщицу, на пару секунд задержалась, чтобы поскрести ногтями правую ногу, потом левую, вновь правую. Еще Козьма Прутков утверждал, что нельзя перестать чесать там, где чешется. Я с огромным трудом оторвалась от увлекательного занятия, вышла на улицу и позвонила Димону.

– Накосячила! – с укором произнес Коробок, когда я завершила рассказ. – Порушила контакт! Ну, не плачь, киса! Ща папа тебя выручит.

– Что-то она врет, – вздохнула я, – концы с концами не сходятся. Честно говоря, не понимаю: какая причина может заставить женщину отказаться помочь родному ребенку?

– Молодая ты, неопытная, – заскрипел Коробок, – о-хо-хоюшки! Некоторые экземпляры готовы деточек с кашей съесть, до того они им поперек горла встали. Езжай в офис, Приходько ждет.

– Неохота ему про свои осечки рассказывать, – призналась я.

– А и не надо, – нараспев произнес Димон. – Нет нужды объяснять начальнику, по каким мусорным кучам ты шарила в поисках истины. Ему необходим результат, и мы его получим.

– Узнай адрес деревни, – велела я. – Прямо завтра двину туда и во что бы то ни стало приволоку мерзотного старикашку к Любови. Пусть он ей правду скажет.

– А он скажет? – усмехнулся Димон. – Вдруг упрется? Тэкс! Галина Бутрова скончалась второго сентября прошлого года, не выдержала операции по поводу прободной язвы.

Я вырулила в левый ряд и поправила на голове переговорное устройство.

– Ты залез в базу клиники? Как узнал, где лежала Галина?

– Люблю Танюшу за своевременные вопросы, – чинно ответил Димон, – а еще за менталитет охотничьей собаки с боковым уклоном. Нормальный пес увидит утку и рванет за ней, сверкая лапами. А спаниель философского склада присядет на лужайке, понюхает одуванчики и начнет думать в сторону, интересоваться, откуда взялся селезень. Да из кустов он вылетел! Твое спаниельское дело – хватать птичку и переть тушку охотнику. О вечном пусть Кант думает.

Я решила прервать поток ерунды:

– Иммануил Кант давно умер.

– Ой! И точно! – заквохтал хакер. – То-то мне поболтать не с кем! Ну что тебе за разница, каким лабиринтом ползли мысли великого Коробкова? Важен итог. Я в базе клиники – хорошо, что у них полный научно-технический прогресс, истории болезней в электронном виде. Ладно уж, скажу. Ее оперировал Вениамин Михайлович Аверин, а я его знаю.

– Откуда? – удивилась я.

– Ну вот, опять, – хмыкнул Димон. – От верблюда. Любишь спелые бананы? И что, с кожурой их лопаешь? Небось сначала чистишь! Вот и отбрасывай посторонние вопросы, это шкурка, вкусное внутри. Операция Галины проходила нормально, но она умерла. М-да. Ты далеко?

– Скоро приеду, – заверила я.

– Двигай сразу к Приходько, – велел Димон, – какой-то он загадочный вернулся, с коробкой! Надеюсь, там не песок для наших с тобой клистиров.

Начальник выслушал мой отчет и задал обычный вопрос:

– Как решили действовать?

Я с энтузиазмом ответила:

– Сразу по нескольким направлениям. Сгоняю в деревню, попытаюсь пообщаться с дедом и, если он согласится признать, что просто пугал археологов, привезу его к Любе. Одновременно Коробков проверит истории болезней Добровой, Матвиенко и Каминского. Авось вылезет нечто интересное.

Приходько покосился на свой ноутбук.

– Не веришь в «желудочную волчицу»?

– Нет, – решительно ответила я.

– И правильно, – кивнул начальник. – Думаю, Люба что-то скрывает. Ее тайна настолько серьезна, что перевесила страх за ребенка. Надо рассказать Ивану о результатах.

– Пока не о чем, – быстро остановил его Димон. – Мы ничего не выяснили.

– Кроме того, что у его жены в голове глупости, – объявил начальник. – Пусть Иван побеседует с Любой, объяснит, что «желудочная волчица» – идиотство.

– Ты не понял? – удивилась я. – Сомневаюсь, что Люба кретинка. Рассказ о проклятии лишь прикрытие.

Приходько сдвинул брови:

– Полагаешь, она врет? Ничего такого не было?

Димон кашлянул:

– Не велите казнить, велите слово молвить. В рассказе Добровой есть сермяжная правда. По документам, Галина Бутрова скончалась второго сентября, после операции по поводу язвы. Майя Матвиенко ушла из жизни под Новый год. Владимир Каминский отправился в лучший мир десятого марта. Доброва вроде сообщила чистую правду. Интересно и совпадение диагнозов. У всех случилось обострение язвы. После похорон Каминского не прошло и недели, как три сотрудницы отдела живенько уволились. Фамилии их Назарова, Решетилова и Каменева. Судя по всему, две дамочки особых проблем не испытывают. Назарова вышла замуж за немца и сейчас, дай ей бог толстый счет в банке, обитает в небольшом местечке под Бонном. Каменева родила ребеночка и временно живет у своей мамы в городке Поварске, а вот Решетилова скончалась.

Мне стало тревожно.

– От язвы?

– От любви к алкогольным коктейлям, – вздохнул наш компьютерный гений. – Мадам залила за воротник, села за руль – и тушите свечи. Уж сколько раз твердили миру: ребята, не нажирайтесь водкой с висками, а уж ежели наплескались выше ноздрей, забудьте про автомобиль. Ольга Решетилова приняла на грудь на дне рождения свекрови, на глазах у сотни гостей переругалась с горячо любимой мамой мужа и, нежно обозвав ее жабой, сукой и еще парой слов, которые прилюдно произносить не принято, унеслась на своей легковушке. Муж Ольги оказался в сложном положении – думаю, никак не мог решить: утешать оскорбленную маменьку или мчаться за супругой. На помощь пришла сестра Ольги, она кинулась за пьянчужкой и стала свидетельницей аварии. Решетилова не справилась с управлением и на огромной скорости впечаталась в стену дома. Вот тут у нас протокол. М-да. В данном случае нельзя говорить «содержание алкоголя в крови», уместнее сказать: «содержание крови в алкоголе». Женщину жаль, но ее кончина не имеет никакого отношения к истории с «желудочной волчицей».

– Дед напророчил смерть Галине, Майе, Владимиру и Любе с Алексеем Николаевичем, – протянула я, – остальных он не упомянул, и все они живы, Решетилова не в счет. Димон, диктуй адрес деревни.

Коробок пробежался пальцами по клавиатуре ноутбука.

– Ведьмино! – объявил он. – Кроме шуток! Так село называется. Двести пятьдесят километров от столицы. Если завтра в пять утра выехать, самое позднее к девяти будешь на месте. Тань, чего ты постоянно под стол нагибаешься?

– Ерунда, – смутилась я.

– Сапоги жмут, – выдвинул версию Приходько. – Ты новые купила? Прикольные чуни.

– Они носят название дугги, – снисходительно объяснила я, – из натурального меха, грубо говоря, как дубленка, и жать не могут. Если мы закончили совещание, я поеду домой.

– Ой, чуть не забыл! – оживился босс. – Купил тебе подарок.

Я поразилась до глубины души:

– Восьмое марта давно миновало, Новый год еще не наступил, и дня рождения у меня не намечается.

Приходько кивнул на довольно большую коробку.

– Да просто так решил тебя порадовать.

Вот ведь странно. Чеслав никогда не вступал со мной в дружеские отношения. С Димоном у нашего прежнего начальника были более тесные контакты, оно и понятно почему: они работали вместе много лет, а я – недавно приобретенный кадр, поэтому шеф был ко мне справедлив, но строг. Правда, в последнее время он стал со мной даже шутить, пару раз хвалил, но никаких подарков и комплиментов не делал. Но я его любила, уважала и хотела стать лучшим агентом. А Приходько очень старается быть мне отцом родным: он всегда осведомится о здоровье, скажет любезность, сейчас вот вознамерился преподнести мне сувенир, но я все равно его не люблю и считаю, что он занимает не свое место.

– Ну, открывай, – потер руки наш главный. – Неужели не интересно?

Я придвинула к себе коробку и, дернув за ленточку, зачирикала:

– Сгораю от любопытства!

Отлично помню, как на свой десятый день рождения получила от папы с мамой в качестве презента рейтузы, а не игрушечный домик с мебелью, о котором мечтала, и по детской глупости честно сказала:

– Не хочу шерстяные штаны, они колются, такие в школе никто не носит, надо мной весь класс смеяться будет, когда стяну их в раздевалке. Мамочка, я же просила домик!

– Самое страшное, что может продемонстрировать ребенок, – это черная неблагодарность! – заорал папа. – Подарок – это то, что тебе купили с любовью! Его не выклянчивают!

– Девочка, не способная радоваться в день рождения, не заслуживает ни гостей, ни торта, – подхватила мама, – ступай к себе и подумай над своим поведением. Сегодняшний чай с друзьями отменен.

Я заревела, а бабушка, предпочитавшая никогда не спорить ни с зятем, ни тем более с авторитарной дочерью, неожиданно возмутилась:

– Вы с ума сошли! Вот придумали! Рейтузы! Неужто вы ребенку их так не купите? Нельзя отнимать у девочки праздник!

Разгорелся вселенский скандал, крик стоял несколько часов. В конце концов родители забыли про бабушку, начали самозабвенно выяснять отношения, и дело закончилось совсем плохо. Отец хлопнул дверью так, что в коридоре упала трехрожковая люстра, и с воплем: «Я сюда не вернусь!» – убежал из дома. Бабушка начала заметать осколки, а мать влетела в комнату, где я пыталась спрятаться в диванных подушках, и заорала:

– Довольна? Учишься на тройки, друзей не имеешь, торчишь постоянно дома, пальцем в носу ковыряешь, по хозяйству не помогаешь! Рада, что из-за тебя отец семью бросил? Рейтузы ей не понравились! Вообще теперь барбариски не получишь!

Мне стало жутко. Неужели папа ушел от мамы потому, что я закапризничала из-за домика? Как мы будем теперь жить? В нашем классе есть несколько ребят, которых учителя называют «безотцовщиной», им дают бесплатный завтрак и обед, а еще перед каждыми каникулами классная руководительница объявляет:

– У нас будут билеты в театр. Завтра все, кроме Борисовой, Никитина и Муромцева, должны принести по два рубля.

Одноклассники хихикают, и кто-нибудь непременно спрашивает:

– Бедные на спектакль не пойдут? Или мы за них заплатим?

Мне очень не хочется очутиться в списке отверженных. Ко мне класс относится равнодушно, я не вызываю ни любви, ни ненависти, но, если на меня наклеят ярлык «девочка без отца», это катастрофа!

Поздним вечером подвыпивший отец вернулся домой и помирился с мамой. Игрушечный домик мне не купили. Рейтузы я таскала три года. Противные шерстяные штаны оказались вечными, они никак не хотели протираться. На следующий мой день рождения отец демонстративно преподнес мне черные резиновые сапоги, но я уже была научена горьким опытом, поэтому изобразила бурную радость, мгновенно нацепила обновку и стала демонстративно восхищаться потрясающими сапожками. На лице папы появилось откровенно разочарованное выражение, и я получила второй урок: хочешь стать неуязвимой для врага и никогда не превратиться в объект насмешек заклятых друзей – не показывай им своей боли, обиды или горечи. Наоборот, навесь на лицо улыбку и изобрази полнейшее счастье. Упаси бог громко заявить во весь голос:

– Я боюсь мышей.

На следующий день одноклассники притащат с десяток грызунов и сунут тебе в парту. Думаете, только дети жестоки? А кто вырастает из злых школьников? Неужели добрые, сострадательные взрослые?

Гостей я в тот день рождения встретила в резиновых сапогах. Мне понравилась папина расстроенная мина, и я решила продлить собственное удовольствие. Каждому ребенку, который появлялся на пороге, я тут же говорила:

– Смотри! Папа с мамой подарили мне особые сапоги! Таких ни у кого нет! Они из космической резины! В них наши космонавты будут ходить по Марсу! Этих сапог всего десять пар в мире!

Отец, всегда пресекавший на корню любое вранье, молчал. Мама тоже предпочла прикусить язык. А все гости задохнулись от зависти и стали вымаливать разрешение померить необыкновенные боты. После праздника у меня осталась гора игрушек и нечто более важное. Я получила третий урок – узнала: люди верят тому, что слышат. Начнешь ругать сапоги, плакать и жаловаться на вредных родителей – тебе не посочувствуют. А если объявишь про обувь из космической резины, тогда тебя посчитают счастливицей.

Вот только игрушечный домик мне никто так и не принес. Марина Саврасова притащила четырех маленьких куколок – ежиков: маму, папу и двух деток, и у меня появилась новая мечта. Ежам следовало поселиться в замке, в настоящей крепости, с каминным залом и спальнями.

Я подняла крышку коробки, которую мне преподнес сейчас Приходько, и совершенно искренне воскликнула:

– Какая прелесть! Кошка, а вокруг семь разноцветных котят. Огромное спасибо, поставлю их на полку в своей комнате. Такая милая скульптурная группа.

– Ты не поняла, – ухмыльнулся Приходько. – Это будильник. С ним никогда не проспишь.

– Дай посмотреть, – заинтересовался Димон, – ну точно! Вот циферблат! Прикольно.

– Нравится? – обрадовался Приходько. – Там внутри инструкция, как им пользоваться, Тань, ты ее сначала прочти.

– Непременно, – пообещала я, сохраняя на лице широкую улыбку.

Похоже, шеф пытался дать понять сотруднице, что ему не нравятся ее опоздания, вот только намек оказался слишком толстым.

Глава 7

Сев в джип, я сняла сапожки и начала изучать свои ноги. Кожа на ступнях и чуть повыше щиколотки была покрыта красными пятнами, которые нестерпимо зудели. Похоже, у меня аллергия.

Минут пять я сладострастно чесалась, потом снова нацепила дугги и порулила по проспекту к ближайшей аптеке. Посетителей в небольшом торговом зале оказалось немного, передо мной стоял лишь один мужчина. Пока провизор отпускала ему товар, я разглядывала витрины и увидела прямоугольную упаковку с надписью «Желтые разноцветные пластыри».

– Слушаю, – сухо сказала девушка в голубом халатике.

Я ткнула пальцем в стекло:

– Пластыри могут быть либо желтыми, либо разноцветными.

Фармацевт не поняла меня:

– Вам на какую поверхность?

– Мне нужны таблетки от аллергии, – попросила я.

– А говорите про пластырь, – укорила меня хозяйка прилавка.

– Желтых разноцветных пластырей в природе нет, – улыбнулась я, – они либо как солнышко, либо разного колера.

– Вот же они, – заявила девушка, – на витрине. Желтые разноцветные пластыри.

– Очень глупо, – хихикнула я, – вероятно, у вас найдутся красные синие помидоры.

Провизор заморгала, а я опомнилась:

– Простите, я пошутила. Дайте мне таблетки от аллергии.

– Значит, пластырь не нужен? – уточнила продавщица.

– Нет, – вздохнула я.

– Но вы его просили!

– Нет, мне требуется антигистаминный препарат, – смиренно ответила я.

– И при чем здесь пластырь? – скуксилась девушка.

– Ни при чем, – подтвердила я.

– Но вы его просили! – заявила провизор.

Я набрала полную грудь воздуха:

– Нет! Я всего лишь отметила, что желтых и одновременно разноцветных пластырей не бывает!

Собеседница показала на витрину пальцем:

– Вот же они! Вам сколько коробок?

– Ни одной, – проскрипела я, – мне нужны таблетки от аллергии!

Из подсобки высунулась голова в голубой одноразовой шапочке.

– Кать, тебя к телефону.

– Здорово, – обрадовалась аптекарша, – Лен, обслужи человека, ей нужны желтые разноцветные пластыри.

Катерина живо унеслась во внутреннее помещение, ее место заняла курносая Лена.

– Сколько упаковок? – деловито поинтересовалась она.

– Лучше дайте антигистаминный препарат, – улыбнулась я.

Лена округлила и без того большие глаза:

– Его на рану не накладывают.

– Верно, – согласилась я, – хочу таблетку принять.

– А как же пластырь? – заморгала Елена.

Я облокотилась о прилавок.

– Понимаете, пока я стояла в очереди, обратила внимание на коробочку с надписью «желтые разноцветные пластыри». Но это же смешно!

Елена чуть приоткрыла рот, а потом протянула:

– Почему?

Я ощутила себя титаном мысли и снисходительно пояснила:

– Желтых и одновременно разноцветных пластырей не бывает.

– Да вот же они! – удивилась Лена. – Сколько хотите? Полная гамма! В наличии аэрозольный вариант, напрыскивается из баллончика на ранку, тканевая разновидность, силиконовая, с бактерицидным покрытием, детский, в виде Микки-Мауса. Все это желтые разноцветные пластыри, так называется фирма, которая их выпускает. Сколько вам нужно? Мой совет: берите обычные, ни к чему за ерунду переплачивать.

– Они мне не нужны, – жалобно проблеяла я, – ну пожалуйста!

На этой стадии бессмысленной беседы у меня дернулось веко.

Леночка хитро улыбнулась:

– Ах вам другое! Ща! Поняла.

Аптекарша ринулась к ящикам, вытащила кучу ярких упаковок и вывалила их на стол со словами:

– Нечего стесняться, говорите, какие предпочитаете? Обычные, с пупырышками, есть прикольные, в виде фигурок. Во, Микки-Маус!

Я оглядела гору презервативов и изумилась:

– Средство контрацепции изготовлено по образу и подобию героя популярных мультиков?

– Супер, да? – восхитилась Лена.

– Но зачем? – растерялась я.

Аптекарша хихикнула:

– Для малышей!

Я чуть не упала:

– Детские презервативы?

– Шутка, – заржала Лена, – их делают для взрослых, ради прикола.

У меня отлегло на душе.

– Понятно. Мне таблетки от аллергии.

– Вы просили презервативы, – уперлась Лена.

– Нет, – возмутилась я, – вы сами их принесли.

– Стоит тут, подмигивает, – застрекотала аптекарша, – че я подумать должна? Некоторые люди ханжи неандертальские, никогда по-нормальному резинки не попросят, мнутся, ерунду несут, рожи корчат! Так вам чего?

– Она еще не ушла? – бестактно удивилась Катя, выруливая в торговый зал. – Никак с пластырями не определится?

– Не, хочет презики, – пояснила Лена.

Я решила взять вожжи разговора в свои руки:

– Начнем с таблеток от аллергии.

Катя открыла шкафчик:

– Сироп, спрей, пластырь?

Я удивилась:

– Таблетки. А разве антиаллергенные препараты бывают в другой форме?

На прилавке появилась коробочка, я нащупала в сумке кошелек.

– Сколько?

– А пластыри берете? – напомнила Катя.

Я вцепилась руками в прилавок.

– Девушка, что с вами? Ну подумайте головой!

– Ваще-то мы исключительно ею и думаем, – серьезно заявила Лена, – человеческий мозг находится в черепе.

Я вздохнула. А вот тут можно поспорить. Кое у кого совсем другой орган занимается умственной деятельностью.

– Побыстрей нельзя? – произнес за спиной приятный мужской голос. – Вы уж скорее определитесь, а то у меня дома жена больная.

– Уже ухожу, – пообещала я, – может, вы им объясните, что желтых разноцветных пластырей не бывает?

– Почему? – прогудел заботливый муж. – Вон они, в витрине, хороший товар, супруга его хвалит.

– Сколько пластырей? – ожила Катя.

– Сто штук, обклею ими все, что попадется под руку, – сквозь зубы прошипела я, – немедленно назовите стоимость таблеток и расстанемся друзьями!

Веко моего глаза снова предательски дернулось.

– Презервативчики? – заговорщически зашептала Лена. – В виде Микки-Маусов, я верно поняла?

– Вашей сообразительности любой позавидует, – не выдержала я, – всегда мечтала иметь в тумбочке запас из доброй сотни изделий номер два в виде грызуна-мутанта, явной жертвы плохой экологии. Пошутили, и хватит. Называйте цену, видите, мужчина торопится.

– Он стоит, – не замедлила возразить Лена. – Когда спешат, бегут.

Катя повернула ко мне калькулятор:

– Вот сумма. Платите наличкой?

Я увидела цифры и уронила кошелек:

– Сколько? Таблетки от аллергии теперь производят из осмия? Или прессуют из платины?

– В составе препарата лоратадин в количестве десяти миллиграммов, – отчеканила Лена.

– Ну и почему он стоит немереные тыщи? – возмутилась я. – В вашей аптеке несуразно завышенные цены!

– У нас все нормально, – хором ответили аптекарши.

– Я пробила вам… – завела Лена, но тут в зал внеслась тетка лет пятидесяти.

Не обращая ни малейшего внимания на других покупателей, она подскочила к кассе, легким движением широкого бедра отодвинула меня и запыхавшимся голосом сказала:

– Барсучий жир есть?

Катя с быстротой молнии протянула посетительнице банку:

– Держите.

– Нет, че ты мне суешь? – завозмущалась тетка. – В пятой по счету аптеке дерьмо предлагают!

– Отличный товар, – обиженно отозвалась Катя. – Свежий, сегодня получили!

– Хочу барсучий жир! – рявкнула мадам.

Лена глянула на Катю:

– Сегодня что, в сумасшедшем доме выходной? Откуда они все сбежали?

– Елена, – сурово сказала коллега, – ступай в офис!

Провизор шмыгнула за шкафы с лекарствами.

– Дама, – продолжала Катя, – я предложила вам наилучший вариант. Не нравится – не покупайте, а ругаться не стоит.

– Ну-ка, поучи меня! – гаркнула покупательница. – Хочу барсучий жир.

Я решила прийти на помощь фармацевту:

– Вы его держите в руках.

– Больно умная! – окончательно разозлилась незнакомка. – Видишь, написано: «ароматизированный»! За фигом мне запах? Химическая отдушка! Желаю натуральный жир.

Мужчина за моей спиной деликатно кашлянул:

– Позволю себе ремарку. Осмелюсь предположить, что барсук, ммм, несусветно воняет! Поэтому производители приняли решение слегка его облагородить, м-да!

– Вы перепутали обитателя наших лесов со скунсом, – улыбнулась я.

– А вы нюхали барсука? – проявил агрессию до сих пор вполне милый дядечка.

– Не довелось, – развеселилась я.

– У нас нет ремарки, – подала голос Катя, – я проверила по базе. Препарат ремарка никогда не поступал в продажу. Вы ничего не перепутали?

– Кто? Я? – изумился мужчина и вытащил из кармана сотовый. – Алло, да, сейчас иду, скоро буду, не сердись, зая.

Микрофон у мобильного оказался мощный, и до моего слуха долетел гневный крик заи: «Борька, скотина, ни о чем попросить нельзя, умираю совсем, а он хрен чем и хрен где занимается, идиот, блин, чертов!»

Я с жалостью покосилась на Бориса. Может, успокоить его, сказать: «Ваша зая в порядке: человек, который находится на пороге смерти, не способен орать, словно бешеная корова».

Борис тем временем продолжал удивляться:

– Я не просил ремарку.

– Только что произнесли: «Позволю себе ремарку», – жалобно пропищала Катя, – но у нас ее нет.

– Хватит гундеть! – стукнула ладонью по прилавку тетка и полезла в карман – теперь телефон заработал у нее.

– Мусенька, рыбонька, не плачь, посиди тихонечко, баба Маня тебе игрушечку купит. Только дедушке нашему хорошему барсучий жир возьмет и прибежит. Деда Паша старенький, кашляет, плохо ему совсем. Ну не хнычь, ща вернусь. Почему тебе страшно? Иди к дедуленьке, попроси сказку почитать. Как спит? Где? На диване! Ах он, дундук! Приказала дураку: «Ни хрена не можешь, всю кровь из меня выпил, идиот рогатый, так хоть за внучкой пригляди!» Мусенька, пни деда! Пинала? А он че сказал? «Ща, бабка придет, не мешай»? Ах остолоп, вурдалак, мышь навозная, петух безумный, павлин ощипанный, макак лысый!

Я прикусила губу. До посещения аптеки я полагала, что существительное «макака» не имеет мужского рода.

– Тресни образину чем потяжельше, Мусенька, – приказала тем временем бабка, – опусти ему на безответственную башку доску для хлеба, чмок-чмок!

Завершив речь, баба Маня налетела на Катю:

– Дай мне человеческий барсучий жир! Без ароматов! Поняла? Человеческий барсучий жир! Сколько раз повторять?

Я тронула разъяренную тетку за плечо:

– Сейчас получите человеческий барсучий жир. Но сначала я оплачу покупку, иначе вам чек не пробьют. Сколько с меня?

– Уже показывала цифры, – вздохнула Катя, поворачивая калькулятор, – нам теперь не разрешают вслух произносить, если посетитель не один. Глядите.

Я потрясла головой:

– Я брала всего лишь упаковку таблеток, вы ошиблись в счете.

– А сто пластырей? – заголосила провизор.

– Вы их посчитали? – безнадежно спросила я.

– Сами сказали! «Сто штук, обклею ими все, что под руку попадется», – процитировала меня фармацевт.

– Это же шутка, – пробормотала я, – надеюсь, безумное количество презервативов в виде Микки-Мауса мне не положили?

– Вот они, в пакете, – радостно оповестила Катерина, – будете пересчитывать?

– Хорош резину жевать, дома внучка без присмотра, дай человеческий барсучий жир, – занервничала пенсионерка.

Я молча положила на пластмассовую тарелочку деньги и ушла из аптеки в глубочайшем изумлении. Ладно, пусть я ничего не понимаю в современных средствах контрацепции, и, в конце концов, при необузданном воображении можно себе представить желтые разноцветные пластыри: одна наклейка похожа на лимон, другая напоминает осенний лист, третья смахивает на зубы старого медведя. Цвет один, оттенки отличаются. Но как можно требовать человеческий барсучий жир? Может, аптекарша Лена была права, когда предположила, что обитателей психиатрической больницы отпустили сегодня по домам?

Глава 8

До деревни с многообещающим названием Ведьмино я долетела меньше чем за три часа. Дорога оказалась хорошей, машин мало, поэтому около половины девятого я уже стояла у деревенского магазина.

– Водкой не торгую, – сказала бабуля за прилавком.

– Алкоголем не интересуюсь, – спокойно ответила я, – помогите, пожалуйста. Вы местная?

– Здесь родилась, тут и помру, – оптимистично заявила старушка.

– Наверное, всех вокруг знаете? – спросила я. – Помните, чуть больше года назад здесь археологи вели раскопки?

Пенсионерка поправила платок, почти съехавший ей на затылок.

– А то! Никакого покоя! Поселились они, правда, в палатках, но начали к нам шастать. То им воды из колодца, то дров продайте. Надоели! Да еще Назар надурковал. Хотел их прогнать, археологи на лугу устроились, где он… слово такое, странное, мед… итог. Назар этим медитогом занимался каждое утро и вечер, а москвичи его лужайку оккупировали.

– Медитировал! – догадалась я.

– Во! Точно! – закивала бабуля. – Без стыда мужчина был. Выходил на улицу в одних трусах. Пойдет на лужок, руки вытянет, на одной ноге замрет и воет, словно кобель на месяц: «Ам… ам… ам!» Покачается и давай про харю петь. Харя вишня!

– Может, харе Кришна? – уточнила я.

– Да какая разница, – отмахнулась бабуля, – дурак он! Натрепал про проклятие. Наврал, что могилы заговоренные: дескать, кто их тронет – помрет. И началось! Из Москвы народ попер, в день по семеро прикатывало! Я к Назару ломанулась и говорю:

– Знаешь, добрый человек, ты у нас всего пять лет как поселился, сам пришлый, а неприятностей телегу доставил.

Он, правда, повинился:

– Извините, Анфиса Сергеевна, я хотел как лучше. Попугал нахалов, думал, они лагерь свернут, а получилось плохо.

Я обрадовалась безмерно:

– Анфиса Сергеевна, подскажите дом, где живет Назар.

Бабушка споро перекрестилась:

– А он помер, очень скоро после своего спектакля. Может, через полгода. Недолго богатству радовался. А тебе что надо? Зачем расспрашиваешь?

– Мне надо поговорить с тем, кто хорошо знал старика, – честно призналась я, – из-за его вранья много бед случилось.

Анфиса Сергеевна поправила вязаную кофту:

– Пустой человек был. Раньше в каком-то театре работал, в кино снимался.

– Назар был артистом? – уточнила я.

– Он так говорил, – кивнула старушка, – наши ему верили, а я сомневалась. Актеры огромные деньги имеют, в газетах про их заработки пишут, кое-кому аж по тридцать тысяч рублей в день дают! С таких доходов можно на старость накопить, а у Назарки ничего не было. Я в магазине стою, от меня правду не скроешь: вижу, кто себе чего берет. Назар не шиковал – рыба дешевая, хлеб, масло постное. Молоко он у Райки брал. У нас тут на деревню две коровы, раньше, лет двадцать тому назад, в каждом дворе по буренке стояло, а сейчас не хотят бабы возиться. Ну да господь с ними, с лентяйками. Одна животина у меня, ухоженная, чистая, я молоком, творогом, сметаной и маслом торгую, кое-кто издалека приезжает, потому что в курсе: моя Зойка здоровая, мытая, и марля у Анфисы Сергеевны кипяченая, и подойник блестит, и с руками грязными я к скотине не подойду. У Райки наоборот: в сарае навоза до ушей, но она задешево отдает молоко, потому что у нее постоянных клиентов нет. Назар шел не туда, где лучше, а туда, где дешевле. Раз в месяц он в город за пенсией катался, возвращался довольный! В пакете еду привозил из Москвы, в сумке книги. Гулял как студент, шиковал. Через неделю ремень затягивал. До пятнадцатого числа брал у меня сдобные плюшки, баловался ими с чаем, газеты приобретал в ларьке, а с шестнадцатого экономничал, от булок отказывался, с двадцать пятого киоск «Союзпечать» по большой дуге обходил. К тридцатому он в минусе, придет сюда и тихонечко просит:

– Анфиса Сергеевна, отпустите в долг яичек.

Я ему один раз сказала:

– На земле живешь, посади огород, небольшой, для своих нужд, заведи курочек – будет тебе и суп, и яичница.

А он ответил:

– Я человек интеллигентный, творческий, не умею в земле возиться, лучше куплю еду.

Ну, раз шибко умный, то сиди голодный.

Анфиса Сергеевна укоризненно вздохнула:

– И какой он после этого актер? Купил избу у Евдокимовых, они ее за бесценок сбагривали, но никто брать не хотел, потому что на отшибе стоит, участок темный, там ничего не вырастет, и под откос идет. Цену ниже плинтуса уронили, год целый объявления давали, пока Назара не нашли. Не крупного ума человек! Вон, Валентин Петрович Семенов, он с женой в деревне избу брал, уж лет двадцать как назад. Правильно Семенов поступил, угостил наш народ, ему всю правду про дома и натрепали. Хотя Валентин пьяницей оказался, а Назар ни капли в рот не брал, не курил, не ругался, вежливый, но врун! Нет людей без изъяна, у каждого есть гнильца в характере. Ты бы кого предпочла, алкаша или брехуна?

– Ни того, ни другого, – честно ответила я.

– Ну и кукуешь одна, – довольно высказалась бабка.

– У меня хорошая семья, – солгала я, – муж, дети.

– Не-а, – улыбнулась старуха, – все мужики либо водкой увлекаются, либо врут. Кольца на пальце у тебя нет. Глупо обманывать пожилого человека, я тебя насквозь вижу. Чего Назар натворил?

– Люди, которым он про проклятие солгал, умерли, – после небольшого колебания ответила я.

Анфиса Сергеевна перекрестилась:

– Насмерть?

– Да, – подтвердила я и нагнулась, чтобы почесать ногу.

Бабушка окинула меня оценивающим взглядом.

– Не из милиции ты. Адвокатша? Да? По поводу наследства? Чувствовала я неладное. Ну откуда у Назара богатые родственники?

– Старику кто-то оставил средства? – уточнила я.

Анфиса Сергеевна оперлась рукой о прилавок:

– Не притворяйся. Если тебя прислали на разведку, так и скажи.

– Прислали на разведку, – улыбнулась я. – Похоже, вас не обманешь.

– Терпеть не могу лгунишек, – буркнула старуха. – От них все беды. Иди к Мироновой, по Центральной улице до конца, увидишь домишко-развалюшку с голубыми ставнями. Там Варька живет. Скажи ей: «Тетя Анфиса велела правду мне рассказать про Назара». Варька ребенка одна поднимает, ни мужа, ни родителей, в школе убирается, у меня тут полы моет, за любой копейкой гоняется, бедная, денег ей на покраску дома не хватило, одни ставни обновила. Если заартачится, начнет говорить, что ниче не видела, денег ей дай. Голь перекатная, за них она язык развяжет. Вот я от тебя ничего не возьму. Ассортимент продам, а за просто так – ни копейки.

Я правильно поняла намек старухи и приобрела в лавке самые дорогие товары. Набор шоколадных конфет и большую бутылку жидкого мыла якобы из Франции.

– Удачно день начинается, – не скрыла радости Анфиса Сергеевна. – Топай к Варьке, она сегодня дома сидит, сынишка с температурой свалился.

Центральная улица оказалась короткой, узкой, кроме нее, в Ведьмине никаких других не обнаружилось.

Я открыла покосившуюся калитку и увидела крохотную избушку, завалившуюся на один бок. На фоне черных бревен выделялись задорные яркие ставни цвета незабудки, а крыльцо было покрашено в зеленый цвет. Дверь хозяйка не запирала – похоже, красть у нее нечего. Я вошла в чистую кухоньку и крикнула:

– Здравствуйте!

Занавеска, отделявшая жилую часть домика от, так сказать, пищеблока, зашевелилась, и показалась девочка лет четырнадцати.

– Вы ко мне? – тоненьким голосочком спросила она.

В первую минуту я огорчилась. Похоже, всезнающая Анфиса Сергеевна ошиблась: Варвара таки убежала зарабатывать деньги, а с больным малышом оставила дочку соседей.

Из комнаты полетел детский плач, девочка испарилась, потом появилась снова.

– Сынишка заболел, температура у Эдика, – пояснила она, – простыл. Так вы ко мне?

– Ищу Варвару, – пробормотала я, – это вы?

– Ага, – кивнула она.

– Анфиса Сергеевна велела вам рассказать мне все, что вы знаете про Назара, – продолжила я и вынула из сумки кошелек, – не бесплатно.

Варя обрадовалась:

– Вот здорово! Мне деньги ну очень нужны! Хотите чаю? Сейчас чайник поставлю. Только ничем не угощу, кроме варенья.

– Кипяти воду, – распорядилась я, – вернусь через четверть часа.

Минут через двадцать мы с Варей устроились за накрытым столом.

– Лучше б вы мне деньгами дали, – не скрывая разочарования, сказала юная мамаша. – Эдику одежда нужна на зиму. Сыр с колбасой в момент исчезнут, а комбинезон год прослужит.

– Еда в подарок, – обнадежила я Варю, – она не отменяет вознаграждения.

– Вау! – подпрыгнула девочка. – Дед Мороз приехал!

– Скорее уж Снегурочка, – улыбнулась я, – а, принимая в расчет мою фигуру, лучше считать, что к тебе заявились внучка доброго дедушки и олень Рудольф в одном лице.

– Вам родить надо, – деловито посоветовала Варя, – я до Эдика шестьдесят кило весила, а сейчас сорок пять.

– Сколько тебе лет? – не выдержала я.

– Девятнадцать, – ответила она.

– Я думала, четырнадцать, – вырвалось у меня.

Варвара выпрямилась:

– Я молодо выгляжу. Мама в пятьдесят умерла, а всем казалось, что ей тридцать.

– Займемся Назаром, – деловито сказала я, – чем больше о нем сообщишь, тем богаче станешь.

Варины глаза заблестели.

– Я про него все-все знаю! До донышка! Никакой он не актер! Работал в кинотеатре механиком, отсюда все фильмы знал. Потом его уволили: техника другая стала, Назар с нею не справлялся. Он пошел в театр, декорации монтировал. Но здесь соседям хвастал, что первые роли играл. Я один раз не выдержала и говорю ему:

– Зачем обманываете людей?

А он мне в ответ:

– Варенька, я мечтатель, в душе всех героев сыграл. Ты не распространяйся, я с тобой за молчанку пенсией поделюсь. Откуда ты про меня все знаешь? Ну?

Варя засмеялась, а я спросила:

– И откуда ты про него правду знала?

Девушка ткнула пальцем в окно:

– Назар купил избу Евдокимых, она на соседнем участке стоит. Николай Степанович с моим папкой дружил, они построили гаражи для хозяйственных нужд, инструменты там держали, велики, машины тогда были «Жигули» и у нас, и у Евдокимовых. Мама очень за папой следила, он выпить любил, а тетя Света за дядей Колей приглядывала. Они понять не могли, почему мужики в гаражах вроде делом занимаются, мебель мастерят, автомобили чинят, самогонки с собой не берут, а возвращаются пьяные.

Варя рассмеялась.

– Я секрет знала, но папку не выдавала. Задняя стена у гаражей общая была. С виду она фундаментальная, нерушимая, а там дверца из фанерки. Папа отличный столяр, дядя Коля механик, они, когда трезвые, все могли сделать. Жены в гараж ходили, бутылки искали, ничего не найдут и отвалят, про дверь не знали. Пойдет папка вроде как к верстаку, откроет створку, через дяди-Колин сарай наружу выберется – и к старухе Морозовой огородами скачет, она самогонкой торговала. Гараж на заду участка, тетя Света о нем и не думает, потому что дядя Коля у нее на кухне сидит. Мама на дверь сарая посматривает, но папка-то другим лазом ушел. Много лет они жен обманывали, потом умерли.

Варвара вытащила из коробки конфету и засунула за щеку.

– Мама с тетей Светой гаражи не трогали. Машины они продали, в сараи не ходили, там все на местах осталось. Потом и они умерли. В евдокимовскую избу Назар въехал, сдавал основной дом москвичам, сам из сарая жилой закут сделал и туда на лето переселялся. А я в бывшем гараже вещи держу, которые не каждый день нужны, и дрова.

Назар понятия не имел о секретной дверке, сделанной рукастыми мужиками. Он был слегка глуховат и, как все люди с проблемным слухом, разговаривал громко.

Один раз Варя пошла за ведром и услышала, что сосед беседует с женщиной. Незнакомка плакала и укоряла Назара. Варе стало любопытно, она замерла и подслушала не предназначенный для ее ушей разговор. Скоро ей стало понятно: тетка – бывшая жена Назара, которая, несмотря на развод, упрекает супруга в неумении содержать семью.

– Ты неудачник, – плакала баба, – механиком в кинозале торчал, день штаны просиживал, двое суток дома. Мог подработку взять. Я копейки считала! А когда тебя за глупость выперли, пошел декорации таскать! Еще меньше платить стали!

– Мое мировоззрение требует работы над собой, – отбивался Назар, – мне необходимо сосредоточиться на душе.

– Отлично у нас получалось, – не успокаивалась тетка. – Муж холодной водой обливался, зарядку делал, медитировал, а на семью у него времени не хватало! Чуть свободная минута, на коврик плюхнется, пальцы сложит и нудит: «Ом, ом».

– На тебя не угодишь, – горько сказал Назар. – Не пью, не курю, не ругаюсь, рук не распускаю, мяса не ем. Сплошные «не»!

– Добавь еще: не зарабатываю, не забочусь о тебе, не хожу с тобой в магазин, – взвилась женщина.

– Ну так мы давно развелись, – остановил ее Назар, – чего тебе надо?

– От здорово! – завопила тетка. – А кто тебе денег на избу одолжил? Ты когда их отдавать собираешься?

– Лика, не волнуйся, получишь назад всю сумму, – залебезил Назар.

– С каких доходов? – не успокаивалась Лика. – С пенсии? Ну где мой ум был, когда я тебе накопленное отдала?

– Я ищу работу, – сказал Назар, – на днях выйду на большой оклад.

– Вечная отговорка, – буркнула Лика.

Варя ушла к себе, тихо посмеиваясь. Сосед-то брехун! Но, в конце концов, ее это не касается. С той поры Варвара стала иногда забегать в сарай и незримо участвовать в чужой жизни. Еще один очень интересный разговор она услышала в начале мая. К Назару снова приехала женщина, но не Лика – голос был другой, не визгливый. Незнакомка спокойно сказала:

– Вам нужны деньги. Я готова заплатить за нехитрое дело. Скоро сюда приедут археологи. Ваша задача – испугать их. Сначала пару раз зайдите в лагерь и расскажите легенду о проклятии.

– Чего? – не понял Назар.

Гостья не смутилась:

– Вы вроде бывший актер? Так в деревне поговаривают.

– Да, – не упустил возможности приукрасить себя Назар, – играл в лучших театрах, теперь нищий.

– Держите текст, – перебила старика женщина, – выучите слова, и вперед.

– Давай аванс! – потребовал Назар.

– Хорошо, – не стала спорить заказчица, – вот часть, остальное передам, когда выполните мое задание.

– Если обманешь, я археологам правду расскажу, – припугнул дед.

Следующие недели Назар зубрил роль. Он произносил слова на разные лады, пытаясь придать своей речи убедительность, окрашивая ее то злостью, то негодованием, то печалью.

Варя сообразила, что незнакомка хочет запугать тех, кто явится раскапывать могилы, но ни с кем своими догадками не поделилась. У девушки в Ведьмине друзей нет.

Назар выступил с блеском. Местные жители покатывались со смеху, слушая, как он врет про проклятие. К деду и без того относились с насмешкой, а после «бенефиса» народ окончательно перестал старика уважать. Анфиса Сергеевна, местная совесть, не выдержала и отчитала «актера», а тот объяснил свое дурацкое поведение: ученые оккупировали лужайку, на которой Назар занимался медитацией, они помешали ему обмениваться энергией с космосом, зачернили его ауру. После этого заявления Назара стали считать полным психом, а Варя сообразила, что дедуля не так прост.

– Почему никто из жителей Ведьмина не пошел в лагерь и не рассказал ученым правду? – возмутилась я.

Варя запихнула в рот новую конфету.

– Они ж чужие! Богатые! Весь магазин скупили! Их бабы зашли к Анфисе Сергеевне и ну рожи корчить. Одна, самая молодая, сказала: «Надо было все из Москвы прихватить, здесь несъедобная дрянь». Красиво выразилась? Значит, нам даже дрянь не по карману? Еще они молоко и творог у Анфисы брали. Та им такую цену заломила! Закачаешься! А москвичи и глазом не моргнули. По три десятка яиц хватали. Сарафаны у них фирменные, босоножки как из журнала, и вообще! Назар врун, но он почти свой, а они посторонние, ходят нос задрав.

– Понятно, – кивнула я, – а когда ты у деда деньги за свое молчание попросила?

Варя не смутилась.

– У меня Эдик, мальчику много чего надо. Отец его удрал, алиментов не платит, как жить? И я ничего не требовала, он сам предложил! Нечего на меня так глядеть! Не себе на жвачку потратила – сыну на еду и одежду. Назар, между прочим, все богаче становился! Он жене хвастался! Захожу в очередной раз в сарай случайно за ведром…

Я постаралась не улыбнуться. Похоже, Варя просто поселилась в бывшем гараже – так старательно она следила за соседом.

– А он по телефону говорит! – с возмущением продолжала Варя. – «Здравствуй, Лика, нет, я дома, у меня теперь мобильный есть. Не такой уж, как видишь, я нищий, нашел отличную работу, могу часть долга тебе вернуть». Во как! Хорошие бабки ему эта тетка отвалила! Назар их постоянно получал.

– Хочешь сказать, что ему регулярно давали деньги? – удивилась я.

Варя ухмыльнулась:

– Ну так! За шантаж. Он ей сказал – не жене, а той, что пугать его нанимала: «Платить будешь столько, сколько я велю. Иначе всем про твои фокусы-покусы расскажу». Она небось испугалась, вот и появились у деда тыщи. Он зашиковал! Телик купил, холодильник хороший, книг понавез.

– И с тобой поделился, – не выдержала я, бросив взгляд на новый телевизор на тумбочке.

Варя опять не смутилась:

– Эдик мультики смотреть хочет, чем он хуже других? Назар тетку шантажировал, я его пощипывала, такова жизнь. А потом он умер, и мне страшно стало, так жутко, что я спать перестала!

Глава 9

– Что тебя испугало? – быстро спросила я.

Варя сняла со спинки стула старый, местами полысевший пуховый платок и накинула себе на плечи.

– В тот день утром Назар подался в город, а я в сарай пошла за ведром. Слышу, в его домушке шорох. Что я могла подумать? Участок деда последний, за ним овраг и лес начинается, кто в село пришел, не видно, может, вор!

Варя очень осторожно сдвинула вбок потайную дверцу и прильнула глазом к микроскопической щели. По комнате ходил человек, одетый в джинсы и толстовку с капюшоном. Лица девушка не разглядела, кто посетил деда, не поняла, даже не могла распознать – незваный гость мужчина или женщина. На руках у него были кожаные перчатки. Для вора он вел себя более чем странно: вытащил из шкафчика банку растворимого напитка, достал из рюкзака точь-в-точь такую же, поставил на полку, дедов кофе прихватил с собой и ушел.

Варе оставалось лишь гадать над этими странностями. Сначала она пребывала в недоумении, а потом обрадовалась. Добрая судьба подбросила ей еще один шанс заработать. Вернется Назар из города, а она ему скажет:

– Заплатишь – расскажу, кто и зачем к тебе сегодня приезжал.

Вдохновленная мыслями о деньгах, Варя взяла сына и поспешила в магазин мыть полы. Обычно девушка возвращается домой около семи, но в тот день задержалась. Анфиса Сергеевна попросила отдраить окна – естественно, не за так.

Варя честный человек. Если платят, она прилежно отрабатывает деньги. Стекла девушка терла до девяти. Конечно, окошки следует мыть днем, но так уж получилось. Анфиса Сергеевна рассчиталась сразу, да еще подарила уборщице немного продуктов, дала ей просроченный йогурт и залежалый сыр.

Варя понеслась домой, день у нее складывался на редкость удачно, вечер тоже обещал прибыль. Юная мамаша уложила сына спать и пошла в сарай.

– За ведром, – не выдержала я.

– Ага, – беззастенчиво солгала Варвара, – у деда тихо было. Я сначала решила, что он еще не вернулся, прикатит с последним автобусом, он в одиннадцать мимо Ведьмина идет.

Но ни в полдвенадцатого, ни в полночь Назар не вошел в сараюшку. Варя начала беспокоиться. Пенсионер всегда ночует дома, ведет правильный образ жизни, встает в шесть, обливается в любую погоду, даже зимой, ледяной водой на улице. Девушка занялась постирушкой, а около половины первого вновь отправилась в бывший гараж. Как вы думаете, зачем? Правильно, за ведром!

Варя опять чуть-чуть приоткрыла тайную дверцу и обнаружила Назара, он лежал головой на столе. Рядом стояла чашка. Варя решила, что дед приехал, пока она возилась с корытом, устал от поездки в Москву и задремал, не дойдя до койки. Утром она опять двинулась за пресловутым ведром и увидела Назара все в той же позе. Но сейчас в окно падал солнечный свет, а лицо старика было повернуто в ее сторону, и Варя попятилась. Широко раскрытые глаза Назара не оставляли никаких сомнений в том, что он умер.

Варя замолчала и принялась сосредоточенно изучать конфеты в коробке. Потом сделала попытку изменить тему:

– Интересно, они с вареньем?

Я не дала ей шанса прервать беседу:

– Как же ты поступила? Плачу за честность!

Варя смущенно улыбнулась:

– Подумала об Эдике. Ему много чего надо. Назар в город за деньгами ездил, при нем большая сумма была, зачем покойнику деньги? Милиция приедет, «Скорая» притащится, кто-нибудь сопрет, а мне они нужнее. Я вошла в сарайчик, пошарила у него в куртке и вытащила кошелек. Это не воровство. Что-то вроде находки.

– Ты отчаянная девушка, – оценила я поступок Варвары, – не побоялась, что криминалисты обнаружат отпечатки твоих пальцев и будут задавать вопросы.

Варвара засмеялась:

– Может, в Москве и стали бы заниматься стариком, который на тот свет отъехал, а в Ведьмине свои порядки. Умер, и ладно. Не в драке зарезали, не машиной задавили, не пристрелили – значит, срок пришел. У нас один участковый на тьму поселков, больше ему делать нечего, как о пенсионере-жмурике беспокоиться. А насчет отпечатков смешно. Я ж ему соседка. Спросят – отвечу: сто раз в сарай ходила к Назару.

– Ты говорила про жильцов, – пробормотала я. – Люди, которым дед дом сдал, могли тебя заметить!

Варя выковырнула из ячейки круглую конфету.

– Назар сначала дачников на лето пускал, а потом семью нашел, которая на весь год поселилась. Но гараж вдали, у забора, а изба через все сотки, возле ворот. Кем надо быть, чтобы меня углядеть? И как им увидеть, если я через потайную дверь лазила?

Мне пришлось сдаться:

– Хорошо. Дед умер, дальше что?

Девушка почесала нос:

– Я пошла к его жильцам и говорю: «Дедушку Назара не видели? Он у меня ведро в долг взял, обещал вернуть и не несет. Сделайте одолжение, попросите его зайти». Жена жильца пошла в гараж и как заорет! Это все.

– Ты так и не объяснила, чего испугалась, – напомнила я и снова почесалась.

Варя сдернула с волос резинку, «конский хвост» рассыпался на пряди.

– Сначала я думала, он от сердца помер, но врачи сказали, что у него язва прорвалась, вот дедушке кирдык и настал. Да только он животом никогда не мучился. Соленое ел спокойно, яблоки трескал, морковь сырую, огурцы жрал. У моей мамы язва была, я знаю, что она от сырых овощей-фруктов сильнее болит, надо на диете сидеть, кашу на воде варить, протертое готовить, но Назар на станции булку с сосиской брал. Сама видела. И кофе.

Варя оглянулась и понизила голос:

– Растворимый. В банке. У деда организм был – как у слона. Он мне хвастался, что никогда ничем не болеет, потому что медитирует, закаляется и ледяной водой обливается. Кофе он обожал, пил его в любое время суток, на ночь всегда чашечку хряпнет и в кровать. Бессонницей не мучился. Я его один раз поддела:

– Дядя Назар, вот ты все про здоровый образ жизни говоришь, а как же кофе? По телевизору говорят, что оно яд.

А он ответил:

– Мне от кофе хорошо, и это главное. Слушай свое тело, оно подскажет.

Вспомнила я, как он головой у чашки лежал, и поняла. Человек, который приходил, зачем упаковки менял? Небось отравил деда.

– Интересная версия, – кивнула я.

Варя сняла платок.

– Я к Анфисе Сергеевне пошла и все-все ей объяснила. Вдруг и меня прибьют? Вдруг узнали, что я часто к Назару бегала? Посчитают нас друзьями, и кирдык Варьке.

Анфиса умная, она мне велела не нервничать и молчать в тряпочку. Сказала: «Возьми эту банку и брось в сортир, нехай в дерьме потонет». А сейчас вас прислала. Теперь платите вторую часть денег!

– Когда умер Назар? – спросила я, отсчитывая купюры.

– Зимой, в конце февраля, день не скажу, может, в начале марта, – заявила Варя, радостно хватая мзду.

Я села в джип и двинулась в обратный путь. Отправляясь в Ведьмино, я предполагала, что дед-предсказатель не просто так пугал археологов. Я думала: местный житель решил прогнать из села незваных гостей, от которых много шума. Старик привык к тишине, хочет покоя, желает лечь спать пораньше, а в непосредственной близости от его избушки раскинули лагерь москвичи, среди них студенты, молодежь шумит, играет на гитаре. Может, кто полез на участок Назара, вот он и рассвирепел, выдумал историю про «желудочную волчицу» и начал исполнять роль прорицателя.

Но все оказалось сложнее. Назара наняли. Сценарий бывшему киномеханику и рабочему сцены, выдававшему себя за известного актера, принесла женщина. Дедуля оказался смышленым, а тетенька дала маху: решила, что он удовлетворится разовым гонораром. Но Назар почуял большую прибыль и стал шантажировать даму.

Судя по тому, что материальное положение деда улучшилось, он вполне успешно обирал свою жертву, и последняя сообразила: вымогатель не остановится, его аппетит возрастет. Есть единственный способ избавиться от предприимчивого старикашки – отправить его на тот свет.

Я нажала на педаль газа, автомобиль еще быстрее полетел в сторону Москвы.

Наверное, убийца подмешала яд в банку с кофе. Она была в курсе привычек деда, поэтому принесла кофе с «наполнителем». К сожалению, Варя права: участковый, который призван следить за порядком в нескольких селах, не станет поднимать шум из-за кончины старика. Следов насилия на теле Назара не обнаружили – значит, нет никаких подозрений, что смерть неестественная.

Я включила радио и под бодрый стрекот ведущего еще раз оценила ситуацию. Версию о «желудочной волчице» по приказу тетки озвучил Назар. Почему была придумана эта болезнь? Да потому, что и Галину, и Майю, и Владимира отравили. Тошнота, рвота, слабость – признаки многих заболеваний, в том числе и язвы желудка. На самом деле несчастных угостили одинаковым ядом, он же достался и Назару. «Желудочной волчицы» не существует. У меня возник целый букет вопросов. Кто затеял историю с предсказанием? Почему жертвами стали Бутрова, Матвиенко и Каминский? Что связывало двух ученых и студентку-дипломницу? Какова цель преступника: на корню загубить исследование Алексея Николаевича? Или таинственная незнакомка использовала раскопки как полигон для убийств? Вероятнее второе: дамочка хотела не только избавиться от людей, но еще и насладиться их страхом. Даже те, кто объявляет: «Я не верю в приметы, плевать хочу на гадалок и предсказателей», – будут нервничать, если им бросить в лицо фразу: «Ты умрешь девятого февраля, готовься к смерти».

Что уж говорить о впечатлительных, эмоциональных натурах! Они мигом поверят пифии, настроятся на кончину и уйдут в названный день в мир иной. Подобные случаи описаны в учебниках как по психиатрии, так и по психологии. Человеческий мозг – хитрый механизм, мы сами способны уложить себя в гроб. Впрочем, есть и хороший момент: мы сами способны вытащить себя из могилы, надо лишь поверить в то, что любая болезнь излечима.

Ноги стали зудеть нестерпимо, я съехала на обочину, припарковалась, стащила дугги и ахнула: лодыжки покрылись ярко-красными точками, кое-где они слились и превратились в большие пятна. Ступни и часть голеней выглядели ужасно, я начала чесаться и остановилась лишь в тот момент, когда в кармане зазвонил мобильный.

– Ну, проснулась вовремя? – спросил Приходько.

Я моментально разозлилась на босса, которому, похоже, нечего делать, раз он следит за мной, и ответила:

– Естественно. Уже побывала в Ведьмине и спешу назад.

– Понравился будильник? – засмеялся шеф. – Правда, прикольный?

Я ощутила укол совести: совершенно забыла про подарок босса. Вчера оставила коробку с часами в машине. Но ведь неудобно говорить правду. Приходько старался, ездил в магазин, выбирал дурацкий сувенир.

– Отличный механизм, – начала я вдохновенно врать, – звонок громкий, ну прямо сбросил меня с кровати.

– Долго собирала? – поинтересовался босс.

– Он уже был готов к работе, – удивленно ответила я, – поставила нужное время, в шесть вскочила.

– Котят долго искала? – задал новый вопрос шеф.

– Котят? – переспросила я. – Ах, котят! Ну да! Они суперские! Очень оживляют дизайн. Нет, их не пришлось разыскивать, лежали в коробке.

– М-да, – крякнул Приходько, – ну, я рад, что угодил. М-да.

У начальника явно испортилось настроение. Мне показалось, это случилось из-за того, что я недостаточно долго расхваливала его подарок, поэтому я быстро добавила:

– Никогда еще не пользовалась таким роскошным, красивым будильником. Огромное-преогромное спасибо.

– М-да, – повторил Приходько, – когда доберешься до офиса?

Я посмотрела на ногу:

– Можно мне заехать к врачу?

– В деле Добровой появился доктор? – деловито осведомился Приходько.

Пришлось сказать правду:

– Я заработала аллергию, от таблеток она не проходит, чешусь ужасно.

– Немедленно к специалисту, – занервничал босс, – не задерживаясь, рули в поликлинику. Погоди-ка.

Я услышала тихий писк, затем голос шефа.

– Регистратура? К вам в самое ближайшее время приедет Татьяна Сергеева, вип-клиент особой важности. Ее необходимо проводить в кабинет к аллергологу. Что значит – специалиста сегодня нет? Ну, погодите!

В трубке снова запищало, и я опять стала свидетельницей беседы. На сей раз босс соединился с хозяином медучреждения и с ходу начал возмущаться:

– Костя! Что за порядки! Моя сотрудница опасно больна, а твои люди лепечут про отсутствие врача! Аллергия! Возможен анафилактический шок! Отек Квинке! Смерть от удушья!

На всякий случай я ощупала рукой свое горло. Приходько не утихал:

– Паралич дыхания!

Я почувствовала нехватку воздуха.

– Немедленно вызови врача, – негодовал шеф, – молодец! Я знал, что мы достигнем взаимопонимания. Таня!

– Что? – просипела я.

– Тебе плохо? – перепугался босс.

– Нет, все нормально, – ответила я.

– Голос сел, – занервничал шеф, – торопись!

Я поставила сотовый в держатель, еще несколько минут чесала ноги и выехала на шоссе.

Приходько проявил ко мне исключительное внимание, добился, чтобы ради меня вызвали специалиста из дома. Ну почему босс мне не нравится? Очевидно, на этот вопрос есть лишь один ответ: он не Чеслав.

Глава 10

В поликлинике меня встретили поясными поклонами. Хозяин, похоже, приказал администратору обслужить меня лучше, чем родную мать. Поэтому девушка в белом халатике старалась изо всех сил, довела меня до двери кабинета, распахнула ее и весело сказала:

– Инна Сергеевна, к вам Татьяна.

Доктор, которая из-за меня приехала в свой выходной на работу, не выказала восторга.

– Входите, – сухо велела она, – раздевайтесь, показывайте.

Я покорно стащила дугги.

– Ну и где отек Квинке? – язвительно поинтересовалась аллерголог. – Он, к вашему сведению, бывает в районе шеи.

Я рискнула возразить:

– Я ничего не говорила о Квинке, и…

Но врач не дала мне договорить:

– Пейте вокс[9].

– Уже принимала, не помогает, – отрапортовала я.

– Господи, – закатила глаза дама в халате, – возьмите другой препарат.

– Какой? – робко поинтересовалась я.

Инна Сергеевна нахмурилась:

– Могу посоветовать либо дешевое, либо дорогое лекарство, выбирайте на свой карман.

Меня удивил такой подход к назначению лечения, но обсуждать с врачом стиль общения с пациентом – зряшное дело.

– Лучше то, что дороже, – приняла я решение, – наверное, оно отлично действует.

Инна Сергеевна нацарапала на бланке каракули и подала мне рецепт:

– Три таблетки! После еды!

– До сих пор я принимала антигистаминные средства один раз в день, – осмелилась я подать голос.

Инна Сергеевна ткнула пальцем в мою ногу:

– Сильно вам помогла такая доза?

– Нет, – вынуждена была признать я.

Врач заявила:

– До свидания.

Я принадлежу к породе людей, которые скрупулезно выполняют распоряжения медиков. Если врач прикажет употреблять четыре с половиной капли микстуры восемь раз в сутки спустя двенадцать минут после еды и велит осуществлять прием, стоя на правой ноге и держа в левой руке воздушный шарик в виде поросенка в натуральную величину, то будьте уверены: я ни на миллиметр не отступлю от инструкции. Кстати, советую брать с меня пример. Производители таблеток не зря указывают в листовках, когда следует принимать препарат. Это не занудство, а весьма важный момент, от которого напрямую зависит, как скоро вы станете здоровой.

Я вышла на улицу, увидела в соседнем здании аптеку и поспешила туда.

– Лекарство лучше употреблять утром, – посоветовала провизор, – оно действует сутки.

– Мне велели глотать три раза в день, – сказала я.

Женщина не смогла скрыть удивления.

– Правда? Лучше посетите врача, не следует слушать подруг или соседок.

– Я уже была в клинике, – вздохнула я, – рецепт-то выдал профессионал.

Фармацевт смутилась:

– Извините, у каждого человека свой случай, я сообщила вам общие рекомендации. Безусловно, необходимо следовать указаниям доктора. Вас предупредили, что эти таблетки вызывают сонливость?

Я насторожилась:

– Нет.

– Тройная доза подействует, как сильное снотворное, – продолжала аптекарша, – нельзя садиться за руль и заниматься работой, где требуется концентрация внимания, ну, например, ходить по канату!

Последнюю фразу провизор произнесла без намека на улыбку. То ли сюда часто заглядывают артисты цирка, то ли я похожа на человека, который бегает по натянутой проволоке с палкой-балансом в руке. Хотя последнее совсем уж маловероятно: под моим весом любой трос порвется.

Я посмотрела на сотрудницу аптеки:

– Что мне делать? По долгу службы я весь день раскатываю по городу.

– Возьмите вокс, – предложила фармацевт, – это не новое, но хорошо зарекомендовавшее себя средство.

– Оно мне как слону дробина, – грустно сказала я.

– А в чем проблема? – улыбнулась женщина.

– Очень ноги чешутся, – призналась я, – прямо сил нет!

Провизор пошла к шкафчику, достала оттуда пару бутылочек и поставила на прилавок.

– Вот. Гель для мытья с экстрактом ромашки, используйте его каждый день, и зуд пройдет.

Я обиделась:

– Я ежевечерне принимаю душ! У меня аллергия.

На этой стадии беседы лодыжка зачесалась так, что я, забыв о приличиях, села на стоящий у стены стул, стянула один сапожок и начала с наслаждением царапать ногтями кожу. Фармацевт с нескрываемым любопытством следила за мной, потом вышла в зал, встала около меня и внезапно спросила:

– Как вас зовут?

– Татьяна Сергеева, – простонала я.

– А я Алина, – прощебетала тетка.

Я опомнилась:

– Рада знакомству, извините, не смогла удержаться и начала раздирать ногу. Просто сил нет! Огнем горит и зудит!

– Танечка, – робко сказала Алина, – у вас блохи.

В первую секунду я не поняла, о чем речь, затем спросила ошарашенно:

– Что вы имеете в виду?

Алина смутилась:

– Существуют такие крошечные кровососы, они паразитируют, в основном, на домашних животных, допустим кошках. Выйдет Мурка во двор погулять, блошка к ней в шерсть запрыгнет и там обустраивается. Лескова читали? У него есть рассказ, как Левша блоху подковал.

Я пришла в себя:

– Милое предположение. Я могла бы вам поверить, но есть парочка возражений. Я не кошка, не покрыта шерстью и не гуляю часами по двору.

Алина погладила меня по плечу.

– Видите вон ту витрину? В ней средства от вшей, и уж поверьте, их покупают отнюдь не бомжи. Едет человек в метро, а на него от какого-нибудь маргинала эта дрянь и переползет.

– Вы же сказали, что паразиты живут в шерсти, – забеспокоилась я, – но у меня неприятность с ногами.

– Они волосатые, – заявила Алина.

– С ума сошли! – возмутилась я. – Между прочим, я никогда не забываю про эпиляцию. Похоже, я что-то съела, вот и результат.

Но Алину оказалось не просто сбить с толку.

– Танечка, я по образованию ветеринар, много лет проработала с животными, была сотрудницей зоопарка в городе Наумове и часто видела точь-в-точь такие следы от укусов, как сейчас у вас. Они нередко появлялись у людей, которые имели дело с медведями. У мишек невероятно густая шуба, вывести из нее блох – непосильная задача, паразиты часто перебирались на служителей. Можете, конечно, пить таблетки, но они вам не помогут.

Я в ужасе посмотрела на свои лапки, а Алина продолжала:

– В вашем доме есть кошки?

– Четыре штуки, – прозаикалась я, – Клепа, Гера, Ариадна и Лера.

– Следовательно, у вас в четыре раза больше вероятности заполучить себе на жительство кровососа, чем у человека, который не держит животных, – резюмировала аптекарша.

– Наши кошки не выходят из квартиры, – сопротивлялась я.

Алина подняла указательный палец:

– Внимание! Вы захотите рассказать кому-нибудь, что обзавелись блохами?

Я замотала головой:

– Никогда! Умру от стыда.

Провизор широко улыбнулась.

– Люди отчего-то стесняются в этом признаться. Смешно! Блохи – наши спутники со времен неандертальцев, естественный паразит. Хотя не о том речь. Вы не станете распространяться о блошках, ваши знакомые тоже. Кто-то из гостей заразил кошек, а потом паразит перелез на ваши ноги. Или члены семьи все заблошены.

Странный глагол «заблошены» заставил меня поежиться. Я задумалась об обитателях нашей квартиры. Коробок не чешется, Маргоша сегодня утром преспокойно ела овсянку, Лера, Гера, Клепа и Ариадна не демонстрировали ни малейшего беспокойства. Анфиса с семи утра слоном носилась по коридорам. Партячейка, членом которой является старушка, готовится мощно отметить праздник седьмого ноября. Фиса и ее коллеги по партии репетируют торжественную демонстрацию, маршируют на каком-то стадионе и разучивают песни вроде «И Ленин всегда молодой, и юный Октябрь впереди». Никогда не могла понять, почему октябрьский большевистский переворот коммунисты отмечают в ноябре? Только вот не надо сейчас рассказывать мне про смену календаря. Ладно, забудем про партийцев, главное, Анфиса не чешется, от зуда погибаю одна я. И, если вспомнить, что ранее безотказно помогавшие мне таблетки от аллергии сейчас оказались бессильны, то, похоже, в словах Алины есть резон.

– Что мне делать? – вырвалось у меня.

Провизор быстро сбегала к шкафу и принесла бутылочку.

– Отличное средство, стоит недорого, действует убойно. Сейчас помажете ноги и забудете о блохах.

Продолжая на все лады расхваливать средство, Алина открутила пробку. Я чуть не задохнулась.

– Господи, чем это воняет?

Фармацевт цокнула языком:

– Великолепная блохоубивалка имеет небольшой минус – резкий запах. Еще она пачкает одежду, потом не отстираете. На время лечения рекомендуется носить то, что не жаль выбросить.

– Вонять после нанесения долго будет? – перебила я Алину.

– Пока средство на вас намазано, – вздохнула она.

– Сколько времени придется им пользоваться? – спросила, я, стараясь не дышать.

– Неделю или полторы, – неуверенно заявила Алина, – в зависимости от степени заблошенности и физического состояния кровососов. Некоторые по двадцать дней выдерживают.

Я представила, что целый месяц являюсь в офис в старом лыжном костюме, воняя, как завод по производству консервов из тухлой рыбы, и категорично ответила:

– Нет. Замечательная штука, но не подходит. Я работаю с людьми.

– Возьмите отпуск, – посоветовала Алина, – двадцать четыре рабочих дня. Как раз избавитесь от блох и за трое суток отмоетесь от этой растирки. Лучше всего ее удалять керосином, мылом замучаетесь.

– Спасибо, не надо, – решительно заявила я, – дайте другой препарат.

– Остальные малоэффективны, – честно призналась Алина, – хотите совет?

– Говорите, – велела я.

Провизор указала пальцем в большое окно:

– Через дорогу есть зоомагазин. Там полный арсенал средств от блох.

Я встала со стула:

– Огромное спасибо.

В лавке, где торговали товарами для животных, за кассой мирно дремал мужчина лет сорока пяти. Услышав звяканье колокольчика, предупреждавшего о появлении покупательницы, он, чуть приоткрыв глаза, выдал заученный текст:

– Добрый день. «Кэттс энд паппис» приветствует вас. Консультант Григорий. Что хотите?

Я постаралась убедительно изобразить женщину, озабоченную проблемой, которая произошла с ее мурлыкой.

– У моей кошки блохи. Посоветуйте что-нибудь наиболее действенное, но без запаха и безопасное для здоровья.

– Вес? – поинтересовался Григорий.

– Понятия не имею, – вздохнула я, – и про количество не спрашивайте, может, блоха одна, может, их сто штук, и, как понимаете, вывести их трудно!

Консультант открыл оба глаза.

– Мне нужна не масса блохи, а кошачьи параметры.

Я смутилась:

– В районе семидесяти кило.

– Семи-десяти? – протянул продавец. – Раскормили киску!

– Семьдесят килограммов, – поправила я его, – не семь-десять, а семьдесят.

Григорий уронил калькулятор:

– Сколько? У вас тигр? Леопард? Слонопотам?

– Послушайте, какая разница, – вздохнула я, – дайте что-нибудь.

– Средств для семидесятикилограммовых кошек нет, – начал занудствовать Григорий.

– Хорошо, предложите препарат для обычной кошки, – сдалась я.

Григорий указал на прилавок:

– Ошейник, проще некуда! Повесили на шею, и блохи умерли. А те, что остались живы, в панике убегут.

Я призадумалась:

– Но паразиты живут у моей кошечки в лапах. При чем тут шея?

– Девушка, – зевнул Григорий, – уж будьте уверены, я плохого не посоветую.

– Не понимаю, каким образом ножные блохи испугаются шейного украшения, – не успокаивалась я, – объясните механику процесса.

Григорий смежил веки и стал похож на усталого варана.

– Гражданочка, мобильный имеете?

Смена темы меня удивила, но я ответила:

– Конечно.

– И что, вы знаете, как он функционирует? Куда волны входят и как в звук превращаются? – хмыкнул продавец.

– Нет, – вздохнула я.

– С ошейниками та же ситуация, – крякнул он, – покупайте спокойно. Вам какого цвета? Есть розовые, красные и голубые. Посмотрите на витрине.

Я послушно подошла к стеклянной горке и увидела на полках среди разной всячины полоски сантиметра три толщиной. Ошейники, похоже, выполнены из чего-то, сильно смахивающего на резину, по всей поверхности их украшали слова «cat, katze, chat»[10].

– Можно к нему жетончик заказать, – ожил Григорий, – в виде мыши, написать на нем имя животного и телефон владельца, вдруг кошка потеряется.

Я машинально одернула курточку. Представляю себе реакцию Димона, когда я появлюсь с ядовито-розовым ошейником, с которого свисает жестянка с гравировкой «Татьяна». И чей номер указать на опознавательном знаке? Кто мой владелец? Не хочется думать, что я раба Приходько.

– Ну, берете? – поторопил меня продавец, которому не терпелось выпроводить назойливую покупательницу и мирно заснуть.

– Дайте два! – ответила я.

Сев в джип, я стянула дугги и обмотала ноги ошейниками. Ну, дорогие блохи, понятия не имею, где мы с вами встретились, но не собираюсь поддерживать спонтанно возникшее знакомство.

Не успела я войти в офис, как Димон высунулся из кабинета и крикнул:

– Тань! Я узнал кое-что.

Я зашла в комнату к Коробкову.

– Рассказывай.

– Особенно тебя ничем не обрадую, – уныло сказал наш компьютерный гений, – тело Галины Бутровой кремировано, Майи Матвиенко и Владимира Каминского – тоже. Язва желудка иногда протекает бессимптомно, человек внезапно выясняет, что болезнь на пиковой стадии.

– Их отравили, – остановила я Коробка, – улик нет, но я абсолютно уверена, что члены экспедиции умерли не своей смертью.

Мое заявление вызвало немой вопрос в глазах Димона. Я подробно пересказала коллеге услышанное в деревне.

Дверь приоткрылась, показался Приходько.

– Как дела?

– Отлично! – излишне бодро сообщила я. – Выяснила несколько интересных подробностей. Надо срочно ехать к Любе Добровой.

– Зачем? – не понял шеф. – В семь вечера сюда приедет Иван Сергеевич, вот ему нужно сообщить, что его жена считает себя больной. Пусть супруг разубедит ее, и наша миссия завершена. Любовь сдаст костный мозг для дочери, девочка поправится, полный и безоговорочный о’кей.

Мы с Димоном переглянулись, и Коробок сказал:

– Умерли четыре человека. Дед Назар действовал по сценарию, который написала пока не известная особа. Он предсказал кончину пятерым. Трое уже на том свете. Тебе не кажется, что Любе грозит опасность? Проклятие придумано для того, чтобы помучить жертв, держа их в состоянии нервного напряжения. Доброва сдалась, она понимает, что обречена, и ждет неминуемой кончины. Татьяне надо поторопиться в музей, побеседовать с Любой в другом ключе. Думаю, узнав о преступлении, мать поспешит в лабораторию. Доброва поймет, что не инфицирована «желудочной волчицей». Но ей все равно нужно опасаться за свою жизнь. За женой Ивана Сергеевича охотится убийца.

Глава 11

Сегодня в музее было довольно многолюдно. Около гардероба толпились экскурсанты, а в служебном помещении, кроме Любы, сидели еще две женщины и один мужчина.

– Привет! – сказала я.

Доброва, стоявшая у шкафа с книгами, обернулась и выпалила:

– Опять ты!

Ее коллеги подняли головы от бумаг, и Любовь быстро добавила:

– Рада встрече. Не хочешь кофейку?

– С удовольствием, – согласилась я.

Люба взяла со стула сумку.

– Я отойду на полчасика, – сказала она коллегам.

– Приятного аппетита, – хором ответили тетки, представитель сильного пола отмолчался.

Улыбаясь, археолог дошла до вешалки, забрала пальто, выскользнула на улицу, прошла квартал, потом остановилась и повернулась ко мне. С лица Добровой стекла улыбка, она нахмурилась и не пожелала скрыть возмущение:

– Какого черта! Если ты опять приперлась с глупостями, лучше уходи! И без тебя тошно.

Я указала на вход в кафе:

– Может, лучше поговорим внутри?

Доброва топнула ногой по луже, мелкие брызги взлетели и упали на тротуар.

– Нет! Проваливай!

– Люба, прости, но…

– Отстань! – закричала Доброва. – Свалилась на мою голову! Музей не будет заморачиваться с твоими путеводителями. Нет у нас тем для бесед! Когда-то мы сидели за одной партой и вместе шалили. Но с той поры утек океан времени, мы расстались, я не считаю тебя подругой и…

– Извини Люба, меня зовут Татьяна Сергеева, – громко сказала я.

– …никто не давал тебе права лезть в грязных сапогах в мою душу, – машинально договорила Доброва и вздрогнула: – Татьяна Сергеева? Что за чушь? Ты говорила про смену фамилии Савельева на Панферову. Зачем, выходя замуж, брать еще и другое имя?

Оставалось позавидовать Любе, чья память цепко хранила малозначительные детали нашей вчерашней беседы.

– К огромному сожалению, мне пришлось тебя обмануть, – призналась я. – Я никогда не училась с тобой в одном классе и до вчерашнего дня не знала, что в девичестве ты была Казакова. Если уж совсем честно, то я о тебе впервые услышала в начале этой недели.

Доброва вытаращила глаза:

– Ты не Зина?

– Верно, – подтвердила я.

– Но история про милицию известна лишь нам с Савельевой, – недоумевала она. – Ты меня разыгрываешь? Не подходящий момент для шуток!

Я открыла сумочку и продемонстрировала удостоверение. Вообще-то у меня их штук десять, на разные случаи жизни. Сотрудники бригады не афишируют место своей работы, чаще всего посторонним людям я представляюсь мелкой сошкой из маленького рекламного агентства, могу прикинуться учительницей, безвестной журналисткой, гувернанткой, продавщицей. Но сейчас Люба увидела настоящие «корочки».

– Начальник оперативно-следственного отдела Татьяна Сергеева, – ошарашенно прочитала она. – Ты… вы из милиции? Ой, мама!

Доброва прижала к груди кулачки.

– Лучше нам остаться на «ты», – быстро ответила я и, решив успокоить собеседницу, добавила: – К сотрудникам МВД я не имею ни малейшего отношения.

Но Люба затряслась:

– ФСБ?

Я обняла ее за плечи:

– Нет. Пойдем в кафе, не на улице же беседовать. Кстати, дождь накрапывает.

Когда мы устроились за столиком, я рассказала Добровой о визите Ивана Сергеевича. Она была поражена.

– Ваня обратился к вам за помощью?

– Он обожает Надю и хочет ее спасти, – вздохнула я. – Теперь, когда ты знаешь, что слова Назара полнейшая чушь, поторопись в клинику!

Люба схватила со стола чайную ложечку и стала размешивать кофе, она довольно долго это делала и не произносила ни слова. Мне надоело играть в молчанку.

– Не мое дело, какие у тебя отношения с супругом и почему ты не рискнула быть с ним откровенной, потом с Ваней разберетесь. Сейчас главное – спасти Надюшу.

– Ты замужем? – неожиданно поинтересовалась Люба.

У меня непроизвольно дернулась щека. Этот вопрос предполагает либо ответ «да», либо «нет». Но я не могу произнести ни одно из этих слов. Моим супругом является Гри, наши отношения были официально оформлены в загсе. Потом мужа отправили работать под прикрытием, и из моего паспорта исчез штамп о бракосочетании. Нас не разводили, просто получается, что я вообще не имею никакого отношения к Аристарху Бабулькину (так на самом деле зовут Гри). Наша квартира сгорела, Гри исчез[11]. Я спрятала мысли о нем как можно дальше, заперла их в железный сундук и стараюсь никогда не поднимать крышку.

– Ты замужем? – повторила Люба.

– Нет, я вдова, – соврала я.

Это правда, мой первый муж Михаил[12] умер.

– Ты любила его? – задала следующий вопрос Доброва.

– Какое отношение имеют мои чувства к спасению Нади от болезни? – увильнула я от ответа.

Люба поскребла ногтем по скатерти, меня передернуло.

– Не делай так, мороз по коже дерет.

Доброва обхватила ладонями чашку с капучино.

– Нас с Иваном свели родители. В особенности старалась моя мама, спала и видела, чтобы я вышла замуж за Доброва. Она считала Ваню лучшей партией на свете. Мои чувства в расчет не принимались. Да и не было у меня никаких чувств. Я выходила за Ваню без любви. Он хороший, симпатичный, честный человек, чего еще надо? Понимаешь?

Я кивнула и начала рыться в вазочке с печеньем. Странный получается разговор. По моему разумению, Любе сейчас следует на всех парах нестись в клинику, а она вознамерилась изложить историю своей семейной жизни.

Доброва, ничего не подозревая о мыслях собеседницы, продолжала говорить.

Мать Ивана, Анна Егоровна, работала вместе с Марией Николаевной, матерью Любы. Женщины дружили и задумали поженить детей. И Анна, и Мария старательно сталкивали Ваню с Любой, но, когда Добров стал проявлять к девушке интерес, его мать неожиданно дала задний ход.

Анна Егоровна выдумывала разные поводы, чтобы оттянуть бракосочетание, предложила молодым годовой испытательный срок, нежно при этом воркуя:

– Брак – серьезная вещь, пообщайтесь, поймите, подходите вы друг другу или нет, иначе не будет вам моего благословения.

Иван и Люба симпатизировали друг другу, но сильной страсти не испытывали, поэтому легко согласились на условие Анны Егоровны. Жених два раза в неделю приглашал невесту в театр, кино, потом они гуляли по улицам. Трудно поверить, но молодые люди не вступали в интимную связь, они оставались просто хорошими друзьями.

Через три месяца вялотекущей помолвки научный руководитель Любы Алексей Николаевич Бутров вывихнул ногу. Травма была несущественной, но причиняла профессору боль, поэтому он попросил аспирантку приехать к нему домой для обсуждения очередной главы ее кандидатской диссертации. Люба не первый раз посещала просторную квартиру доктора наук, но в тот день она удивилась. Обычно апартаменты сверкали чистотой, но сейчас же повсюду лежала пыль, а на кухне подпирал потолок эверест грязной посуды.

– Извини, – смутился Алексей Николаевич, – жена уехала ухаживать за больной сестрой в Красноярск и там застряла. А наша домработница загремела в больницу с аппендицитом.

– Давайте помогу, – предложила Любочка и засучила рукава.

Вклад аспирантки Казаковой в науку в тот день они обсуждать не стали. Сначала Любаша отдраила квартиру Бутрова, потом приготовила ужин. Профессор достал из бара бутылочку коньяка, завязалась душевная беседа. На дворе расцветал жаркий июль, родители Казаковой жили на даче, в ста километрах от Москвы. Иван проводил отпуск на фазенде с Анной Егоровной, Любу дома никто не ждал. Из открытого окна в гостиную Бутрова вплывал неожиданный для Москвы аромат душистого горошка, где-то вдалеке играла тихая музыка. Алексей Николаевич поднял бокал и посмотрел в глаза аспирантке, Люба покраснела и… они очутились в супружеской постели Бутрова.

Два сумасшедших месяца Алексей и Любочка провели вместе. Галина ухаживала за сестрой в Красноярске. Родители Казаковой в то лето так и не увидели дочь. С Иваном невеста два раза в неделю чинно ходила в кино, потом он провожал ее и уходил. Любочка вылетала на улицу, хватала такси и неслась к любовнику.

Это было натуральное сумасшествие. К сентябрю Любаша скинула десять кило, в глазах у нее плясали черти, она помолодела, похорошела и начала вызывать зависть у коллег.

После возвращения Галины любовникам пришлось поумерить пыл. Люба проявила макиавеллиевскую[13] хитрость – подружилась с женой Бутрова и получила возможность легально бывать в доме профессора. Сексуальных радостей стало меньше, чем летом, но их острота усилилась. Один раз, когда Любочка заявилась в гости, Галя оставила ее с мужем и пошла за хлебом. Любовники кинулись друг к другу, зная, что у них всего десять минут, и испытали волнующую гамму эмоций. В январе они чуть не попались: Галина неожиданно вернулась с работы, и Люба ринулась голая в ванную, едва успев прихватить с собой одежду.

Но никто ни на работе, ни среди ближайших друзей не узнал их тайны. Наконец Анна Егоровна позвонила матери Любы и сказала:

– Ну, когда играем свадьбу? Хватит детям женихаться, неприлично так долго помолвленными ходить, что люди скажут?

Был у Анны Егоровны пунктик, фразу «что люди скажут?» она повторяла при любой возможности. Потенциальная свекровь не стала лучше относиться к невесте Вани, но «что люди скажут?».

Тут только до Любы дошло, что Бутров женат и разводиться с Галей не собирается, а она сама вот-вот поменяет фамилию на Доброву. Первым ее желанием было заорать: «Никогда! Я не люблю Ивана, в моем сердце навсегда поселился другой человек!»

Но Люба сразу представила себе последствия такого признания. Иван примчится к Бутрову и устроит скандал, Галя узнает об измене мужа, брак профессора развалится. И ведь это не означает, что Алексей Николаевич женится на любовнице. Скорее, наоборот, посчитает ее виновной в крушении своей семьи и навсегда отвернется от нее. О коллегах по работе можно даже не упоминать: в музее служат в основном бабы, для них посплетничать – лучшее развлечение. Любаше придется уволиться, она лишится всего: работы, научной карьеры, головокружительного секса.

И Любочка начала готовиться к свадьбе.

Я не выдержала и перебила Доброву:

– Ты решила пойти в загс с тем, к кому не испытывала никаких чувств?

Она пожала плечами:

– Алексей Николаевич – моя любовь. Тогда я полагала, что никогда более не встречу мужчину, которому открою свое сердце. В нашем обществе к неокольцованной бабе относятся либо с насмешкой, либо с жалостью. Увы, россияне по менталитету – смесь средневековых феодалов с варварами. Мне была нужна семья, ощущение стабильности. С Бутровым я хотела ездить в экспедиции. Я не имею в виду любовные утехи, говорю лишь о науке. Алексей Николаевич, безо всякого преувеличения, гений. И к Ване у меня были дружеские чувства, он меня не раздражал.

– Шикарный аргумент для вступления в брак, – пробормотала я. – Жених не раздражает невесту.

Люба выпрямилась:

– В Библии сказано: не судите, да не судимы будете. Важно не то, с какими мыслями я шла в загс, а то, что получилось потом. За два дня до свадьбы Алексей Николаевич сказал:

– Милая, нам следует прекратить встречи.

– Ты меня разлюбил! – испугалась Любаша.

– Стремлюсь к тебе всем сердцем, – заверил Бутров. – Но вчера Галочка сообщила, что беременна.

У Любочки подкосились ноги. Она знала, что Алексей Николаевич мечтает о ребенке, а Галя, как назло, никак не могла стать матерью. Жена профессора не бросала надежды обзавестись малышом, она упорно лечилась, и вот вам крутой поворот судьбы!

– Мы с тобой не свободные люди, – частил профессор. – Сохраним воспоминания о любви в наших сердцах, останемся лучшими друзьями.

– Давай простимся, – заплакала Люба, и они с Бутровым очутились в постели в последний раз.

После той памятной встречи профессор и Доброва превратились в добрых приятелей, а Галя и вовсе стала лучшей подругой Любы. Женщин сблизила общность положения: Галочка ждала малыша, но и Люба через пару недель после свадьбы поняла, что скоро у нее будет ребенок.

Жене Ивана удалось родить здоровенькую Надюшу, а в семье Бутрова случилась трагедия. На Галю напали хулиганы и изнасиловали. Произошел выкидыш. Супруга Алексея Николаевича долго ходила к психотерапевту, но более они о наследниках не заговаривали. Бутров смирился с тем, что у него не будет детей. Вот только Алексей Николаевич не знал, что уже имеет ребенка – дочь Наденьку, симпатичную девочку, рожденную Любой.

Глава 12

Я разлила на скатерть остатки капучино.

– Надя – дочь профессора?

Люба всхлипнула и кивнула:

– Да.

– Ты уверена? – не утихала я.

– Как и в том, что сейчас на улице дождь, – заявила она, указывая пальцем в окно.

Я медленно оценивала ситуацию.

– Иван Сергеевич ничего не знает? Он не догадался? Извини, но неужели молодой муж, с которым у тебя до свадьбы ничего не было, не спросил: дорогая, я у тебя не первый? Только не говори, что он после брачной ночи ничего не понял!

Люба смутилась:

– Я сделала операцию, сбегала к врачу, который восстанавливает девственность.

– Ясно… – бормотнула я.

Люба вынула из сумки пудреницу и посмотрела в зеркальце.

– У Нади самая обычная внешность, у нас с мужем тоже. Бутров представитель населения средней полосы России. Ни больших носов, ни узкого разреза глаз, ни смоляных кудрей ни у кого из нас нет. Будешь смеяться, но основная часть наших друзей говорит: «Надюха – вылитый Ванька». И она привычки его заполучила – как папу, ее от соленых помидоров за уши не оттащить. Девочка обожает острое, маринованное, муж тоже приходит в восторг от таких закусок. До того дня, когда стала оформлять медкарту для детского сада, я и сама не предполагала, что она дочь Алексея. Но пошли по кабинетам, попали к ортопеду, а та воскликнула:

– Вот намучится бедняжка, когда захочет в юности туфли на каблуках носить.

– У Надюши какая-то болезнь? – забеспокоилась мать.

Доктор подняла левую ножку девочки:

– Смотрите на суставы пальцев. При помощи одного они прикрепляются к стопе, потом идет второй сустав и третья фаланга с ногтем. Чтобы человек мог нормально ходить, нужны все три. Поэтому мы легко встаем на цыпочки и вообще шагаем без проблем. У вашей дочери на третьем пальчике второго сустава нет. Редкий дефект, я за двадцать лет работы с ним не встречалась, вот шестипалости нагляделась.

– Надя калека? – испугалась Люба.

– Бог с вами, конечно нет, – замахала руками врач, – ребенок передвигается нормально. Но ей навряд ли удастся стать балериной, фигуристкой или канатоходкой. Все виды деятельности, где на пальцы ног приходится большая нагрузка, девочке противопоказаны. И с огромной долей вероятности, у нее будут часто болеть ноги от каблуков или узкой обуви. Дефект этот генетический. У кого-то из вашей семьи тоже нет второго сустава.

Любаша посмотрела на Надюшу и сразу все поняла. Алексей Бутров предпочитал носить один вид ботинок – замшевые мокасины. Как-то раз Любочка упрекнула его:

– Алексей, к строгому костюму, черному, с белой рубашкой, требуются кожаные туфли, а не растоптанные тапки.

Бутров смущенно улыбнулся:

– И у меня, и у моей мамы на одном из пальцев левой ноги отсутствует сустав. Вроде ерунда, но в тесной обуви стопу ломит от боли. А мама не может носить шпильки.

Слегка прибитая этим открытием, Люба вернулась домой. Она ничего не рассказала ни Ивану, ни свекрови, ни своей матери. С той поры она стала покупать Надюше туфельки на размер больше: не хотела, чтобы девочка жаловалась на боль. Через пару месяцев Люба, зайдя в гости к Гале, пошла помыть руки, вытащила из расчески, валявшейся на раковине, несколько волосков Алексея Николаевича и отправилась с ними и мазком из Надиного рта в лабораторию. Результат подтвердил ее подозрения – Надежда родная дочь Бутрова.

Люба выкинула результат анализа и постаралась забыть о том, что выяснила. Тогда уже страсть к Алексею Николаевичу угасла, а отношения с мужем из ровных начали перерастать в любовные. У них появился сын Сережа, роман с профессором подернулся дымкой воспоминаний. Галя являлась лучшей подругой Добровой, Бутров помогал бывшей любовнице завоевать авторитет в научном мире. Кому нужна правда? Она разобьет две семьи, сделает несчастным Сережу, нанесет психологическую травму Наде. Любаша предпочла сохранить статус-кво.

Доброва замолчала, схватила со стола вазочку с салфетками, вытряхнула из нее парочку и воскликнула:

– Надеюсь, теперь понятно, почему я отказываюсь сдавать костный мозг?

– Нет, – ответила я.

Люба смахнула салфетки на пол.

– Ваня в качестве донора не подошел, и понятно почему, он не родной отец Нади. А я, вот горе, не гожусь для дочери. С Сережей наш костный мозг совпал идеально, но мальчик все равно умер. А в случае с Надей я бесполезна. Да, как правило, мать самый подходящий донор для своего ребенка, но в нашем случае такое правило не сработало. Помнишь, ты говорила про рождение нового малыша? Что его донорство может спасти Надю?

Я молча кивнула, Люба нагнулась, собрала с пола салфетки, сложила их аккуратной стопкой на краю стола и посмотрела на меня:

– Поняла?

Я снова кивнула. Конечно, бесполезно рожать от Ивана, надо заводить младенца от Алексея Николаевича.

Доброва опустила голову на сложенные руки.

– Я попалась, как мышь в западню. Выхода нет.

– Если судьба захлопнула дверь, ищи открытую форточку, – сурово сказала я. – Немедленно отправляйся к Бутрову.

– Зачем? – тоскливым голосом произнесла Люба.

– Ты дура? – вскипела я. – Он может стать идеальным донором для Нади.

– Нет, – мрачно сказала Люба. – Алексей Николаевич не подходит!

– Он ходил в лабораторию? – налетела я на Любу. – Не нервничай, мы все уладим, поговорим с врачами, они скажут Ивану, что костный мозг изъят у матери. Ты ляжешь в клинику на глазах у мужа, Бутрова доставят в больницу тайком. Всю организацию я возьму на себя. Ну? Почему ты не рада? Скорей звони профессору.

Доброва вытащила из сумки блистер, выщелкнула из фольги таблетку, проглотила ее и прошептала:

– У Алексея Николаевича онкология. Сейчас он проходит химиотерапию. О каком костном мозге может идти речь? Единственная надежда, что дочке подыщут постороннего донора, но пока его нет. Может, ее состояние улучшится после курса нового лекарства и Надюша выживет? Один Господь знает, что произойдет. Остается только молиться.

Я уставилась на собеседницу.

– Ты уже сдавала анализ. Правильно?

– Да, – прошептала Люба, – тайком, в частной лаборатории.

Я уцепилась за последнюю надежду:

– Там не могли ошибиться?

Доброва криво усмехнулась:

– Нет.

– И ты не хочешь рассказывать Ивану правду, – протянула я, – поэтому не спешишь в больницу!

Люба облокотилась о стол:

– Правду? Какую? Что молодая девушка, неопытная глупышка, влюбилась в профессора, родила от него ребенка и думала, что ученый – ее вечный Ромео? Бутров только мой друг. Иногда гляну на него и поежусь: неужели я могла страстно обнимать его в постели? Чужой, некрасивый, старый! А Ваня! Он лучше всех! Зачем выкапывать скелеты? Надя зовет Ивана папой, она для мужа – родная кровиночка. Будь у Бутрова малейшая возможность сдать костный мозг, я, может, решилась бы… Но в ситуации, когда он сам умирает, это крайне жестоко. Ты сможешь прийти к нему и сказать: «Алексей! Надя твоя дочь, ты имеешь ребенка, о котором мечтал всю свою жизнь, но девочка умрет, потому что ей не могут найти донора. Твой костный мозг после воздействия лучевой терапии и химии бесполезен». Ну, произнесешь это, глядя в глаза умирающему?

Мне стало не по себе.

– То-то, – резюмировала Люба, – и я не могу потерять Ваню.

Я сказала:

– Ты избрала странный путь привязать к себе мужа. Он поражен твоим поведением. Пойди на анализ, ничего страшного не случится, врачи признают, что в редких случаях оба родителя не годятся для изъятия трансплантата. Зато Иван перестанет мучить себя вопросом, почему ты не желаешь помочь дочке!

Доброва потерла виски.

– Ты не понимаешь! Когда заболел Сережа, мы с Ваней перечитали гору литературы, постоянно общались с родичами других больных детей, превратились почти в специалистов по лейкозу. Иван и сейчас роется в научных публикациях. Он мне показал стенограмму конгресса американских онкологов. Ученые доказали: если в семье есть дети, рожденные с минимальным промежутком, и один из них, заболев лейкозом, получил от родителя костный мозг, то этот отец или мать являются идеальными донорами и для второго малыша. Если, конечно, другой ребенок абсолютно родной по крови первому. Сережа родился очень скоро после сестры. Ваня обо всем догадается.

Доброва прикрыла глаза рукой.

– Я отчаянно пытаюсь спасти семью. Сказала Ване: «Мне было так плохо после первой сдачи костного мозга, что я теряю сознание при одной мысли о повторной процедуре. Давай, пока Наде прокалывают новое лекарство, не будем спешить». Я пыталась выиграть время.

– Позиция страуса, – прокомментировала я, – а если фармакология окажется бессильна?

– Предпочитаю подождать, – еле слышно ответила Люба. – Пусть уж лучше Ваня считает меня психически нестабильной, чем изменницей. В первом случае он обо мне заботиться будет, а во втором уйдет навсегда. Мать, которая отказывается попытаться спасти дочь, – умалишенная. Меня положат в больницу, я вылечусь и выйду. Останется Надюша в живых – буду благодарить бога и воспитывать девочку. Нет – мы с Ваней не сделаем третьей попытки, не судьба нам, значит, иметь детей. Но я не желаю вторую часть жизни провести в одиночестве, мне нужен мой муж.

Я оторопела. Однако! Люба уже составила план, в котором учла момент смерти Нади. Рациональная дамочка!

– Я выкручусь, – складно излагала свою жизненную позицию Доброва. – Горе рано или поздно уляжется, боль всегда отступает.

Я внезапно сообразила: Люба считает, что Надюша не жилец. Мать не надеется на новое лекарство и отлично понимает: болезнь быстро убивает ее дочь, донора не успеют найти. Но, если озвучить правду про отца девочки, Иван уйдет от нее.

Словно подслушав мои мысли, Люба наклонилась и, почти приблизив свое лицо к моему, прошептала:

– Я наделала много ошибок. Бог меня наказал, отнял Сережу и готов забрать Надю. Но я не сдамся. Наперекор всему стану счастливой. Мы с Ваней пойдем по жизни до конца вместе. Я люблю мужа. А после своей смерти непременно встречу детей в раю, и у нас начнется вечная жизнь. Возвращайся к Ивану и объясни ему, что я от переживаний лишилась рассудка, меня надо положить в больницу и лечить у психиатра. Хорошо? Дурная кровь заразна! Ну никак нельзя ее ребенку передавать!

Я, совершенно обалдевшая от слов Добровой, особенно от последней фразы, кивнула. Люба обняла меня, неожиданно поцеловала в щеку и нараспев произнесла:

– От тебя зависит мое счастье!

Сделав последнее заявление, она встала и убежала из кафе.

Я впала в ступор. Из задумчивости меня вывел визгливый голос официантки:

– Оплачивать будете или еще закажете?

Я вынула кошелек. Добровой не пришло в голову поучаствовать в оплате. Ерунда, конечно, но это не с самой лучшей стороны характеризует Любу. Почему мадам Доброва решила, что после кончины непременно попадет в рай? По моему мнению, ее с букетом из колючей проволоки встретят в аду черти.

Сев в машину, я позвонила Димону и рассказала о беседе.

– Ну и баба! – разозлился хакер. – А у Бутрова точно онкология?

– Она так сказала, – ответила я.

– Что-то ее заявления не вызывают доверия, – протянул Димон. – Вот жаба!

– Ты о чем? – насторожилась я.

– Шарюсь по базам в поисках тех, кто находится на онкологическом лечении, и вижу, что не вся инфа есть в электронном виде, – разочарованно пояснил Димон, – крупные центры обзавелись компьютерами, а в мелких по старинке ручкой по бумаге шкрябают. Пока о Бутрове ничего нет.

– Только не говори, что мне придется к нему ехать, – испугалась я. – Что прикажешь у профессора спросить? Вам и правда предстоит скоро умереть?

– Не дрейфь, – успокоил Димон. – Иного выхода нет.

– Я обещала Любе не выдавать ее тайну, – захныкала я. – И у нас совещание с Иваном в офисе.

– И правда! Совсем забыл, – воскликнул хакер. – Шевели колесами, у Приходько пунктик на почве опозданий. Он меня сегодня весьма загадочно спросил: «Тане понравился будильник?»

– А ты что ответил? – засмеялась я, выруливая на шумный проспект.

– Соврал, как сивый мерин! – отрапортовал Коробок. – Мол, Татьяна кричала от восторга, прыгала по квартире, прижимая к обнаженной груди пластмассовую кошку, танцевала ламбаду!

– К обнаженной груди? – повторила я.

– Ну, типа, ты от счастья одеться позабыла и голяком по хате носилась, – серьезно ответил Димон.

– Ты идиот? – разозлилась я. – Мне никогда не придет в голову так буйствовать из-за часов.

– Шутка, – заржал хакер.

Я вставила мобильный в держатель. Коробок хороший человек, верный товарищ, а как специалисту ему нету равных не только в России. Попросите Димона найти любую информацию – и через сутки получите желаемое. Впрочем, двадцать четыре часа Коробку понадобится на розыск формулы ракетного топлива или кодов доступа к ядерному чемоданчику, который за американским президентом носит специально обученный офицер. Почему я заговорила о заокеанском руководителе государства? Так ведь речь идет о сутках! Российские секреты Димон разведает намного быстрее. Но у него есть мерзкая манера подшучивать надо мной.

Глава 13

В комнату с круглым столом я влетела, опоздав на пять минут, поймала укоризненный взгляд босса и замела хвостом:

– Простите, повсюду пробки.

– Машина оборудована спецсигналами, – не замедлил напомнить шеф.

Это правда, но я очень не люблю распугивать толпу воем и кряканьем, использую моргалку-мигалку-матюкалку только в случае экстренной необходимости. А сегодня я устала, отчаянно хочу спать, не жду ничего хорошего от предстоящего совещания, поэтому ляпнула:

– Собрание не космический спутник: если стартует чуть позднее, с орбиты не сойдет. Неприлично сгонять простых водителей с полосы из-за простой беседы.

Димон пнул меня под столом, мои ноги, переставшие было чесаться, незамедлительно засвербели. Я скорчила Коробку рожу. Блохи заснули, их погрузили в сон ошейники, намотанные на мои лапки, а хакер своим толчком разбудил паразитов, и они вцепились в меня с утроенной силой. Приходько сделал вид, что не услышал страстной речи подчиненной.

– Начинайте. Таня, докладывай Ивану Сергеевичу.

– Да, пожалуйста, – нервно попросил клиент. – Скажите что-нибудь хорошее. Вам удалось переубедить Любу?

– Боюсь, вас ждут не очень приятные новости, – осторожно произнесла я, – по моему мнению, Любовь психически нездоровый человек, ей необходимо специальное лечение.

Иван заморгал, а я весьма обстоятельно рассказала про историю с «желудочной волчицей», дедом Назаром и про уверенность Любы в своей скорой смерти.

Когда поток сведений иссяк, Добров начал стучать ладонью по столу и твердить:

– Бред, бред, бред.

– Вы правы, – поспешил согласиться Приходько. – Поэтому мы и ведем речь о душевном дискомфорте вашей жены. Ей требуется помощь профессионала.

– И возникает новый момент, – встрял Димон. – Кто затеял историю с проклятием? Кому понадобилось убивать невинных людей?

Иван Сергеевич отпрянул в сторону:

– Убивать?

– Ну да, – кивнул Коробок. – Мы в курсе, что деда Назара наняла некая личность, установить ее пока не смогли. Старику заплатили за предсказание, он пообещал смерть членам археологической группы. Причем даты кончины Галины Бутровой, Майи Матвиенко и Владимира Каминского пенсионер назвал точно, в случае Любови число не было озвучено, об уходе из жизни профессора он тоже сообщил в обтекаемой форме. Можно считать этот спектакль просто дурновкусием, но две женщины и мужчина умерли. Назар тоже покойник. Мы имеем дело с хорошо спланированными убийствами. Вопрос: на кого открыт сезон охоты? Кто основной объект? Преступник хотел лишить жизни одного человека, а остальных убил, чтобы представить его смерть как последствие проклятия? Или ему нужно убрать всю компанию? На мой взгляд, Любу необходимо спрятать, она в зоне риска, вполне возможно, что ваша жена – следующая жертва.

– И Бутров в опасности, – напомнил Приходько. – Ему следует все рассказать.

– Алексей Николаевич тяжело болен, – напомнила я. – Скорее всего, преступник не станет на него нападать, подождет естественной кончины ученого. Люба сказала, что ее начальник совсем плох, у него онкология весьма агрессивного порядка, практически не поддается лечению.

– Эй, вы себя слышите? – закричал Иван. – Мне по барабану, почему и кого убили! Речь идет о жизни моей девочки! Любу отличает повышенная эмоциональность, она может зарыдать при виде бродячей собаки, заплакать во время кинофильма, я запретил ей смотреть новости. Где-нибудь катастрофа – жена за валокордин хватается. Ей свойственно то впадать в депрессию, то носиться со счастливой улыбкой.

– Это смахивает на легкую форму биполярного расстройства, – бормотнул Димон.

Иван Сергеевич осекся и уставился на Коробка. Хакер поспешил дать объяснение:

– Маниакально-депрессивный психоз характеризуется резкой сменой настроения больного. В маниакальной стадии он невероятно активен, практически не спит, не способен верно оценивать время, назначает на один час восемь встреч, фонтанирует идеями. Потом наступает депрессивная фаза, и человек ложится в постель, не имеет сил встать, говорит о самоубийстве. Две крайние точки, середины нет. Если Люба так себя ведет, ее надо срочно вести к психиатру.

– Да…ть мне на то, как она выдрючивается! – заорал Иван Сергеевич. – Надя умирает! Вы должны заставить ее мать сдать костный мозг! Чертова страна! В ней необходимо получить согласие донора на изъятие трансплантата! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Привязать бабу к столу – и действовать!

– Извините, – залепетала я. – Ваша жена неадекватна. Вдумайтесь, она по идиотской причине отказывается спасти собственного ребенка. Это свидетельствует о душевном заболевании.

– Мы очень вам сочувствуем, – ожил босс, – но у женщины с психическими отклонениями никто не возьмет костный мозг. Закон охраняет права человека с такими проблемами.

– А Надя? – прошептал Иван Сергеевич. – Как насчет ее прав? Девочка умрет, потому что у матери крыша съехала?

– Вашей жене досталось много ударов судьбы, – сказала я. – Смерть сына, болезнь дочери, вот она и сломалась.

– И что делать? – беспомощно спросил Добров.

Мне стало его жаль. На него ведь тоже свалилось несчастье, а мы стараемся спасти его брак с Любой, лжем тут про ее биполярное расстройство, идем на поводу у лгуньи.

– Будем надеяться, что новое лекарство поможет, и надо активизировать поиски донора, не родственника, – посоветовал Коробок. – Я могу разместить информацию по всему Интернету.

– Интернету… – протянул Иван Сергеевич и встал. – Ну, спасибо. Я пойду.

– Вы куда? – насторожился Приходько.

Добров усмехнулся:

– Уж не гулять по глобальной сети! Хотите знать, что я сделаю? Насрать мне на права Любы! Плевать на ее сумасшествие! Заплачу докторам, пусть возьмут анализ у нее силой! Привяжут бабу к операционному столу и заберут костный мозг. Потом я ее вылечу, найму психиатров-психологов. Но завтра с утра с ней проведут все манипуляции. Я не могу смотреть, как умирает девочка. Пусть моя жена лишилась ума, значит, она станет первым сбрендившим донором.

– Остановитесь, – испугалась я. – Так поступать запрещено!

Добров злобно улыбнулся.

– Да ну? И кто наложил запрет? Назови имя-фамилию?

– Закон, – глупо ответила я.

– Отлично, – кивнул Иван Сергеевич. – Нарушу его и не поморщусь. Я использовал все легальные возможности, даже к вам пришел. Результат ноль. Осталось только применить силу.

– Ни в коем случае, – затараторил Приходько. – Иван Сергеевич, не совершайте глупостей.

Добров посмотрел на часы:

– До свидания, господа. У моей дочери есть шанс выжить, и я не собираюсь его терять. Пока была надежда уговорить Любу, я пытался решить дело мирным путем, но настала пора военных действий.

– Нельзя брать у Любы костный мозг! – закричала я. – Вдруг он не подойдет!

Иван неожиданно сел.

– Девяносто девять процентов, что мать является донором! – заявил он.

– Но есть вероятность неудачи, – залепетала я. – Вы совершите акт беззакония, вполне возможно, нанесете необратимый ущерб здоровью жены, и все зря.

Добров схватил со стола шариковую ручку и сломал ее.

– Нет. Анализ надо взять. Конечно, может случиться всякое, но я чувствую – Люба подойдет. У меня нет к вам претензий, вы старались, как могли. Спасибо.

Иван Сергеевич встал.

– Не надо, – пискнула я.

– Трансплантат от психиатрической больной – не лучший материал для пересадки, – попытался воздействовать на отца несчастной девочки Димон.

– Ребята, вам меня не остановить, – уверенно сказал Иван. – Не стоит тратить время.

Добров пошел к двери.

– Надя не твоя дочь! Она от другого мужчины! – рявкнул Приходько. – Люба не спасет девочку, она уже посещала лабораторию, результат отрицательный.

Мне показалось, что в офисе исчез воздух. Димон издал странный звук – то ли кашель, то ли сдавленное чихание.

Иван Сергеевич медленно обернулся и уперся в шефа взглядом:

– Что ты сказал?

Я откинулась на спинку стула. Вот и все. Сейчас несчастный Иван узнает правду о супруге и тайну рождения Надюши. Навряд ли он в одну минуту разлюбит ребенка, которого воспитывал с пеленок и считал своим. Доброву станет совсем плохо, потому что он лишится семьи, веры в любовь и, очевидно, возненавидит всех женщин. Ну почему Приходько не сдержался? Чеслав никогда бы так не поступил.

– Что ты сказал? – очень спокойно повторил Иван.

Шеф беспомощно посмотрел на меня, Димон издавал нечленораздельные звуки.

Иван вернулся к столу:

– Объяснит кто-нибудь, что происходит?

Я сделала вдох-выдох и сказала:

– Иван Сергеевич, есть очень плохая новость. Надежда вам не родная по крови. Биологическим отцом девочки является другой мужчина, хотя фактическим являетесь вы.

Я говорила и говорила, отлично понимая, что все аргументы – лишь пустые слова, которые не принесут Ивану ни малейшего облегчения. Через десять минут мой пыл стал угасать.

– Пожалуйста, не затевайте скандала с Любой, – сказала я напоследок. – Ваша жена попала в сложные обстоятельства. Она любила человека, который воспользовался ее чувством. Бутров не стал разводиться с Галиной и…

– Он знает, что Надежда его дочь? – перебил меня Добров.

– Нет, – ответила я. – Люба любит вас, и ей очень плохо. Поверьте.

– А мне хорошо, – усмехнулся Иван. – Лучше не бывает. Самый счастливый день в моей жизни. Ладно, пойду. Спасибо.

– Простите, – прошептала я.

– Не за что, – кивнул Добров. – Не ты профессора к моей жене привела.

– Их связь началась и закончилась до вашей свадьбы, – я попыталась хоть чуть-чуть обелить Любу. – И ваша жена долго не подозревала, что Надя не от вас.

Иван Сергеевич улыбнулся:

– А когда выяснила, то не призналась. Хорошо.

– Хорошо? – переспросил Приходько.

Добров пошел к двери.

– Я не монстр. Мне надо обдумать ситуацию, но перестать считать Надю своей дочерью я не могу. Буду бороться за девочку. Спасибо вам.

– Пожалуйста, – ошарашенно ответила я и не удержалась: – Только за что?

– Не потеряю времени на изъятие костного мозга у Любови, – сказал Иван, – для Нади счет идет на дни. И спасибо, что открыли правду. Даже самая горькая истина лучше сладкой лжи. До свидания.

Иван Сергеевич неожиданно быстро улизнул из кабинета. Димон схватил ноутбук и молча последовал за клиентом.

– Дал я маху, – огорченно сказал шеф. – Как ты считаешь?

– Следовало сдержаться, – честно ответила я.

– Добров так себя повел! – начал оправдываться босс. – Он меня просто вынудил.

– Под пытками, – скривилась я.

– Почему ты на меня злишься? – вдруг сменил тему начальник.

Я прикинулась дурочкой.

– На работе нет места эмоциям. Ты раздаешь приказы – я их выполняю.

– У нас не министерство со строго регламентированной иерархической лестницей, – обиженно сказал Приходько. – В бригаде дружеские отношения.

– Тесный эмоциональный контакт может помешать выполнению заданий, – процитировала я служебную инструкцию.

– Вас с Димоном водой не разлить, – вздохнул босс. – А меня вы словно за стеклянной стеной держите! Ты даже не открыла мой подарок!

– Замечательный будильник, – солгала я.

– Можешь считать меня законченным идиотом, но я всегда знаю, когда человек лукавит, – печально продолжил Приходько. – Ты никогда не признаешься, что даже не достала часы из коробки.

– Ладно, – сдалась я, – забыла о сувенире. Сегодня непременно помещу его на тумбочку.

– Уже поздно, – снова переменил направление беседы босс. – Давай поужинаем?

– Сейчас закажу пиццу, – кивнула я, – или ты предпочитаешь китайскую еду?

– Не в офисе, – тихо произнес шеф, – посидим, как люди, в кафе, выпьем по бокалу вина.

Я обомлела. Вот только этого мне не хватает! Нужно немедленно пресечь любые попытки шефа меня соблазнить. Но сначала надо уточнить его намерения.

– Следует ли это так понимать, что ты зовешь меня на свидание?

Приходько засмущался, словно восьмиклассник.

– Никто из нас не связан семейными узами, мы имеем право на личное счастье.

Открыто в конфронтацию с боссом вступать не хотелось, поэтому я нашла подходящий предлог для отказа:

– Сам знаешь, любовные отношения внутри бригады не одобряются высшим руководством. Не стоит рисковать интересной работой и карьерой из-за мимолетного романа.

Шеф обрадовался.

– Если дело только в этом, то ты неправильно оцениваешь обстановку. Совет директоров сквозь пальцы смотрит на тех, кто амурничает на службе. Они понимают, что сотрудники хотят любви, а с людьми не из системы определенно возникнут сложности. Если мы будем вместе и не станем демонстрировать свои отношения, то никаких репрессий не последует.

– Предлагаешь тайную связь? – улыбнулась я.

– Нет, – возразил Приходько. – У меня серьезные намерения. Ты мне очень нравишься.

Я была поражена. Я не бутон первой свежести, не похожа на «Мисс Мира», не обладаю ни стройной фигурой, ни смазливым личиком. Может, у Приходько проблемы со зрением? Ему нужно купить очки с большими диоптриями.

– Я никогда не состоял в браке, – смущенно сказал он. – Но семью создать хочу. В общем, ты права, я зову тебя на свидание. И то, что я твой шеф, не имеет ни малейшего значения. Рабочее время завершилось, сейчас мы обычные мужчина и женщина.

– Члены бригады никогда не станут обычными мужчиной и женщиной, – парировала я. – Ты это отлично знаешь. И определенно видел мое личное дело.

– Да, – согласился босс. – Заочно знакомился с будущими подчиненными.

– Тогда ты в курсе, что я замужем. Сейчас в моем паспорте нет никаких штампов, но в бумагах, которые тебе дали почитать, непременно есть запись: «Татьяна Сергеева замужем за Аристархом Бабулькиным (псевдоним Гри), членом бригады». Это супруг привел меня на работу к Чеславу.

– Гри на задании, – нехотя признал Приходько.

Я прищурилась:

– Предлагаешь мне изменить мужу, пока он отсутствует? Я люблю Гри. Лучше нам с тобой просто сохранить нормальные дружеские отношения.

– Гри будет отсутствовать долго, – промямлил Приходько.

Достойный ответ нашелся сразу.

– Я в душе Пенелопа.

– Ну, Одиссей-то во время путешествий времени зря не терял, – буркнул шеф. – Не особенно он верность супруге сохранял.

Я повернулась и пошла к двери.

– Татьяна, – окликнул Приходько.

– Если речь пойдет о работе, я продолжу беседу, если ты опять запоешь про ресторан – уйду, – спокойно предупредила я.

– Что будем делать со смертью археологов? – слишком громко сказал Приходько, быстро чиркая ручкой по бумаге. – Вот, посмотри, тут мои соображения.

Я удивилась, взяла протянутый листок и вздрогнула.

«Кафе «Щит». В 22.00. Могу найти инфу о Гри».

Глава 14

Заведение оказалось огромным. Зал напоминал Казанский вокзал, а народу в нем толкалось не меньше, чем в аэропорту «Домодедово» в период отпусков. Я чуть не заблудилась, пока нашла Приходько, он устроился за крохотным столиком, выбрав самое удобное место: с двух сторон стены, перед носом окно, этакая ниша, куда я протиснулась с некоторым трудом.

– Шумновато, – поморщился Приходько, – зато практически исключен вариант прослушивания. Не уверен в качестве местной кухни, чай и кофе тут гадкие, я заказал безалкогольные коктейли и пирожные.

– Счет пополам, – тут же заявила я.

– Не впадай в маразм, – поморщился босс.

– Как ты выяснишь, где Гри? – насела я на него.

– Не твое дело, – сухо ответил Приходько. – Важен не процесс, а результат. Кстати, я уже все узнал.

– Так быстро? – поразилась я.

– Тебя это не устраивает? – съехидничал он. – Давай встретимся здесь же через месяц.

– Говори, – приказала я.

Приходько наклонил голову:

– Гри и Марта Карц были отправлены на задание под видом семейной пары.

Меня незамедлительно укусила ревность. Гри потрясающе красив, дочь олигарха постоянно строила ему глазки. Но ей ни разу не удалось затащить моего мужа в свою постель. Гри очень любит меня. Карц с ее стройной фигурой, миллиардами на счету и дурным характером ему не нужна. Марта легко могла купить одну из африканских стран, приобрести авианосец, обсыпаться бриллиантами размером с кулак боксера Валуева, но вот Гри ей не достался. Представляю, как она ликовала, когда их вместе отправили на задание.

Я чуть не заплакала, услышав сообщение Приходько, но решила изобразить равнодушие.

– Марта? Ты не ошибаешься? Она уехала с любовником в Америку[14]. О ее отъезде пресса орала целый месяц. Даже сейчас, когда Карц перестала появляться на московских тусовках, ее фамилия нет-нет да и мелькнет в глянце. Марта вроде находится в Лос-Анджелесе, поселилась там вместе с отцом, добрый папенька купил дочурке жилье и бизнес. Ряд журналов поместил снимки Карц в шикарном доме, и Марта дала интервью некоторым изданиям.

Шеф уставился в окно.

– Тебя никогда не удивляло, что наследница миллиардов работает в бригаде?

Я ответила честно:

– Несколько раз я задавала себе вопрос: зачем Карц смертельно рисковать?

– И каков ответ? – заинтересовался босс.

Я выдала свою версию:

– Марте не хватало адреналина, она по своей природе авантюристка, ей нравилось щекотать себе нервы. Работа позволяла ей вести привычный образ жизни, Марта тусовалась по клубам и вечеринкам, красовалась на обложках всех журналов, выгуливала шикарные шмотки и брюлики, считалась лучшим представителем золотой молодежи. Папаша-олигарх, давно живущий в Америке, потакал дочери во всем. Думаю, Марта испытывала острые эмоции от работы в бригаде, но потом ей надоело играть в агента, и она сбежала под папино крыло.

– Нет, Карц работает под прикрытием, – повторил Приходько.

– Сильно сомневаюсь, – засмеялась я, – менталитет не тот, да и внешность хорошо узнаваемая. Сейчас она в США, звездит на местных тусовках, думаю, пытается спихнуть с пьедестала Пэрис Хилтон.

Приходько вынул из кармана наладонник и протянул мне:

– Читай.

Я увидела фото Марты и поняла: передо мной первый лист личного дела сотрудницы Карц.

Маргарита Михайловна Карпова. Сирота. Родители не установлены. Воспитанница детдома. В бригаде с шестнадцати лет. Образование специальное. Обладает ярко выраженными артистическими способностями, легко вступает в контакт с представителями любых слоев общества. Владеет оружием и боевыми искусствами, водит автомобиль, имеет права пилота. Муж – Николай Андреевич Болотов. Убит при выполнении задания. Общий балл – двенадцать.

Я уставилась на Приходько:

– А где папа-олигарх?

– Это легенда, – пояснил шеф. – Марту внедрили в тусовку.

– Она гениальная актриса, – прошептала я. – Ни один самый крутой психолог не заподозрил бы в капризной, эгоистичной богачке, избалованной до кончиков ногтей, воспитанницу интерната. И она была замужем?!

– Интересно, правда? – протянул Приходько. – Двенадцать баллов мало кто имеет. Оценка комиссии тщательно скрывается от агента, но при большом желании ее можно выяснить. У меня, к примеру, девять. До высшей отметки не хватает трех.

Мне стало любопытно:

– А сколько у меня?

– Понятия не имею, – поспешил заявить босс.

Я отвела взгляд. Небось заработала всего один.

– Нажми на кнопку со стрелкой, – велел Приходько, – читай дальше.

Теперь передо мной на экранчике появилась газетная вырезка. «Смерть в автокатастрофе. Супруги Валерий и Марина Кузьмины погибли во время ДТП. Пара ехала на работу из города Кровск в деревню Милачено, где Кузьмины основали школу для детей из неблагополучных семей. Внезапно из-за поворота по встречной полосе на них вылетел микроавтобус, за рулем которого находился пьяный Николай Дробот. Сидевшая за рулем Марина не успела среагировать, произошло лобовое столкновение, мини-вэн Дробота и «Жигули» Кузьминых загорелись. Все участники аварии погибли. Валерий и Марина приехали в Кровск из Тамбовской области, целью своей жизни они считали помощь детям из неблагополучных семей. Кузьмины основали фонд «Сердце» и на добровольные пожертвования открыли школу».

Материал иллюстрировался двумя фотографиями. На одной была запечатлена чуть курносая шатенка с круглым подбородком.

– Мысленно измени ей прическу, – сказал Приходько, – представь на голове длинные белокурые волосы, опусти кончик носа, убери из подбородка имплант. Кто получится?

Я уже и сама поняла, что вижу Марту, и сообразила: Валерий Кузьмин – это Гри. Никакая пластическая операция не могла изменить его взгляд. На лице чужого человека сияли глаза моего мужа.

Я отдала наладонник Приходько.

– Спасибо.

– Я думал, ты заплачешь, – растерялся шеф.

– Если это все, что ты хотел сообщить, то я пойду, – сказала я. – Очень устала, хочу спать.

– Таня, я нарушил все инструкции, добывая эти сведения, – продолжил Приходько, – рискнул своей карьерой.

Я кивнула:

– Спасибо.

– Могу я теперь считаться твоим другом? – не отставал он. – Хотя бы товарищем?

– Да, конечно, – согласилась я. – Очень ценю твою заботу.

Лицо шефа разгладилось.

– Отлично. Извини, что принес плохую весть.

– Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, – процитировала я Ивана Сергеевича и встала. – Пойду, иначе упаду от усталости.

– Я провожу тебя, – засуетился босс.

– Нет, – отрезала я.

– Ладно, – с разочарованием в голосе произнес Приходько. – Понимаю. Тебе нужно побыть одной.

Я, слишком прямо держа спину, дошла до джипа, завела мотор и помчалась домой. ДТП с пожаром – самый лучший способ замести следы. Ни на секунду не сомневаюсь, что Гри и Марта живы. Я бы непременно почувствовала, если бы с мужем стряслась беда. И Гри обещал мне вернуться, а он меня никогда не обманывал. Нет, они просто убрались из неведомого мне городка Кровск. А теперь у меня появилось множество вопросов. Кто-то подсунул Приходько дезинформацию? Босс поспешил раздобыть сведения, напортачил, некто заметил его оплошность и решил использовать ее в своих интересах? Таинственный совет директоров, членов которого ни я, ни Димон ни разу не видели и не слышали, желает, чтобы я считала Гри покойником? Или Приходько подумал, что известие о смерти супруга лишит меня комплекса Пенелопы? Жизнь, знаете ли, продолжается, похороним своих мертвых и пойдем вперед в обнимку с новой любовью.

Оба варианта мне не по душе, но есть и третий, самый неприятный. Шеф не испытывает ко мне ни малейшего интереса, он ломает комедию по приказу вышестоящего руководства. Мной манипулируют. Надо быть предельно внимательной и осторожной.

Я вошла в дом и пожалела, что придется снимать удобные, мягкие дугги. В сапожках хотелось разгуливать сутками, но шлепать по квартире в уличной обуви как-то неприлично. Я со вздохом вытащила из теплой овчинки ноги, дошла до ванной и стала внимательно изучать ступни и лодыжки.

Похоже, бывшая ветеринарша, а ныне аптекарша, поставила мне правильный диагноз. Я подцепила блох. Ошейники, намотанные чуть повыше щиколоток, временно избавили меня от неудобств, но сейчас кровопийцы ожили, снова вцепившись в мою кожу.

Хорошо хоть паразиты орудовали исключительно на ногах, выше не лезли. И места, прикрытые ошейниками, побелели. Значит, кровопийцы побаиваются средства для домашних любимцев. Жаль, ошейники узкие!

Я еще раз осмотрела ноги, сладострастно почесалась и поняла, как надо поступить. В паре кварталов от нашего дома открыт круглосуточный торговый центр, в нем есть магазин для животных. Я посмотрела в зеркало, потом погрозила ногам кулаком.

– Но пасаран! Посмотрим, кто победит! – быстренько натянула дугги и поторопилась на улицу. Все обитатели квартиры, включая четырех кошек, мирно спали. Слава богу, мне не пришлось придумывать объяснение ночному посещению лавки.

За прилавком магазина с принадлежностями для зверушек тосковала симпатичная женщина с беджиком «Наталья».

– Ошейники для кошек или собак, – быстро сказала я.

– Имеем на любой вкус, – тут же ответила Наталья, – со стразами, из кожи, матерчатые.

– Антиблошиные, – уточнила я.

– Порода какая? – заулыбалась Наташа. – Хотя дайте угадаю. У вас французский бульдог? Они миленькие. Хотите календарик? Как раз с французиком один остался.

– Почему вы решили, что я владелица бульдожки? – удивилась я.

– Собаки и хозяева похожи, – громогласно заявила продавщица. – Вот календарь.

Я покосилась на картинку с изображением криволапого, бочонкообразного туловища, увенчанного крупной мордой с глазами навыкате и ушами-локаторами. В особенности впечатляли щечки-брыли, стекающие с лица собачки, и глубокая складка над носом. Охотно верю, что у французского бульдога милейший характер, но красотой его природа обделила. Надеюсь, Наташа пошутила, сравнивая меня с этим псом.

– Ну прямо одно лицо, – продолжала дурочка. – Я угадала? Воспитываете французика?

– У меня кошки, – процедила я.

– Непременно купите бульдожку, – посоветовала продавщица. – Не пожалеете.

– Мне нужен ошейник, – протянула я.

Наташа приступила к исполнению служебных обязанностей.

– Какой длины?

– Можно померить? – задала я вопрос.

Продавщица взяла с витрины длинную резиновую полоску.

– Где ваша кошечка?

Я села на стоявший у кассы стул, скинула один сапожок и начала наматывать ошейник на лодыжку.

– Вау, – воскликнула Наташа, – здорово придумали! Народ кошек с собой таскает, а вы по своей ноге определяете.

– Дайте восемь штук, – велела я.

– Вау! Сколько у вас кисок! Вот держите, с бубенчиками, – зачастила Наталья.

– Спасибо, лучше другой вариант, – не согласилась я.

– С колокольчиками? – обрадовалась Наташа.

– Без ничего, – отрезала я, понимая, что ошейник с погремушками будет очень неудобен в сапоге.

– Таких нет, – расстроенно сказала торговка. – Либо с бубенчиками, либо с колокольчиками, либо с бантиками из стразов.

– Вон тот просто ремешком, – указала я на стекло. – На нем ничего не болтается.

– Ага, ага, – засуетилась Наталья, – но в нем есть особый прикол!

Я зевнула.

– Восемь штук таких дайте.

– Не подберу одного цвета, – возразила она.

– Восемь штук, цвет меня не волнует, – успокоила я продавщицу.

– С бубенчиками красивее, – не согласилась она.

Меня всегда удивляют работники торговли, которые отчаянно спорят с покупателем, упорно навязывая ему свое мнение.

– Дайте без висюлек, – чуть повысила я голос.

– Кошки любят колокольчики, – тоном эксперта заявила Наталья. – Они позвякивают, дарят хорошее настроение, поднимают тонус. Представьте, у вас на шее бубенчик, он постоянно подбадривает треньканьем. Супер?

– Я бы сошла с ума! Отпустите восемь штук без всяких излишеств.

– Но кошки прибамбасы обожают, – завела Наталья.

– Восемь… простых… штук! – процедила я. – С бубенцами ноги в сапоги не влезут!

Наташа подпрыгнула:

– Вау! Ваша кошка ходит в сапожках?

– Угу, – буркнула я. – У нее их сорок штук, все из крокодиловой кожи. Отсчитайте восемь ошейников, и закончим.

– А зачем вам столько? – поинтересовалась Наташа, выкладывая на прилавок пакетики.

Честный ответ: чтобы замотать ими лодыжки – явно был не к месту.

– У меня восемь кошек.

– Вау! И все в сапожках?

– М-м-м, – простонала я.

– Вот бы ими полюбоваться… – протянула продавщица. – Держите свою покупку.

Я быстро расплатилась и собралась уходить.

– Непременно прочитайте инструкцию, – заботливо предупредила девушка. – Там есть прикол.

Зачем составлять руководство по пользованию ошейником для кошек? Но я не стала произносить это вслух, просто ушла, провожаемая стенаниями Натальи:

– Восемь кошек в сапожках! Наверное, прорву денег кисам на обувь тратите. Четыре лапы умножим на восемь, получим… э… четырежды восемь… ох, не помню таблицу умножения… четыре на восемь… будет…

– Сорок восемь, – на автомате ответила я и поспешила домой.

Математика не мой конек, зато я могу наизусть прочитать роман в стихах «Евгений Онегин». У каждого свой талант.

Глава 15

Перед тем как отправиться на боковую, я обмотала ноги ошейниками и поняла, что хорошо не отдохну. Мне надо, чтобы ничего не мешало во сне. Решив, что блохи, как и люди, тоже хотят спокойно смотреть сны, я сняла антипаразитарные полоски, приняла душ, плюхнулась под одеяло, вытянулась, зевнула, закрыла глаза и не в добрый час вспомнила про будильник. Завтра шеф опять пристанет с вопросом, пришлись ли мне по душе часы, а я примусь врать и буду уличена во лжи. Приходько не вызывает у меня восторга, но подарок он купил от души.

Я встала и открыла коробку, вытащила тарелочку с одним большим углублением посередине и шестью маленькими, расположенными в виде каймы. В центральном помещался сам будильник в виде кошки, а остальные заполнялись пластмассовыми котятами. Дизайн не мог понравиться мужчине: сильный пол предпочитает автомобили, оружие, ножи, но никак не очаровательных зверушек. Приходько оказался из породы людей, которые покупают презент, ориентируясь не на свой, а на чужой вкус. Редкое качество для женщин и совершенно эксклюзивное для мужчин. Как правило, представители мужского пола приобретают нечто большого размера (если только, конечно, не решились на покупку колечка), чаще всего электробытовой прибор, полезную в хозяйстве вещь. Будильник они выберут со множеством функций, которыми нет необходимости пользоваться. Допустим, механизм, способный не только показывать время, но и определять ваше местоположение на карте. Компас-будильник. Не знаю, существует ли подобный, но если он продается, то его явно изобрел мужик. Мы, девушки, как правило, не умеем обращаться с магнитной стрелкой и считаем, что ориентация нашей кровати на север или юг не имеет значения. Но Приходько преподнес мне кошку с котятами.

На секунду в моей душе шевельнулось нечто, похожее на симпатию к шефу, но надолго это чувство не задержалось. Я схватила киску, поняла, что, как все будильники, она имеет функцию звонка, понажимала на кнопки, установила время, когда надо встать, и тут же провалилась в сон.

«Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…» Не открывая глаз, я села. Шесть утра. Радио играет гимн. Пора вскакивать и собираться в школу. Через час мне надо вылетать из дома. Ну почему уроки начинаются в восемь? Зачем так издеваться над детьми? Вот вырасту, стану министром просвещения и издам указ: ребятам раньше полудня нельзя приближаться к партам. «…Кипит наш разум возмущенный…» Я вздрогнула. Секундочку, но почему в ушах гремит «Интернационал»? Радиотрансляция начинается с исполнения гимна Советского Союза и завершается в полночь им же! Сейчас, по идее, должен звучать куплет: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

Я открыла глаза и улыбнулась. Школы давно нет! Я слишком крепко заснула. Политическую песню исполняет будильник-кошка, он таким образом пытается стащить меня с кровати.

Я посмотрела на циферблат и с возмущением воскликнула:

– Киска, ты сошла с ума? Сейчас всего-то пять утра, а не семь!

– «Вперед, вперед, отечества сыны, день славы настает», – заголосила киса, переходя к исполнению «Марсельезы».

Я со всего размаха треснула ошалевший будильник по никелированной пупочке, торчащей из макушки кошки. Кнопка утопилась, послышался резкий щелчок. Маленькие котята, сидевшие на тарелке вокруг матери, веером разлетелись по моей спальне. Я потерла глаза руками. Что за ерунда? Кошка каким-то образом катапультировала своих детей? Зачем она это проделала?

В пять утра мой мозг не любит решать трудные задачи. Радуясь тому, что будильник перестал исполнять патриотические мелодии стран мира, я вытянулась на матрасе, повернулась на левый бок, засунула руку под подушку, зевнула и задремала.

«Медленно минуты утекают вдаль, встречи с ними ты уже не жди, и хотя нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди…» Я подскочила и снова стукнула кошку. Будильник живо сменил репертуар. Теперь он вместо детской песенки старательно выводил: «Валенки, валенки, ой, да не подшиты, стареньки!»

Сон улетел прочь. Я схватила часы и внезапно поняла, что звук исходит не от кошки. Он льется из угла комнаты. «Ой, как я любила, по морозу босиком к милому ходила. Эх, эх, эх!» Я стала нашаривать тапки, которые, как на грех, куда-то подевались. «Не лед трещит, не комар пищит, это кум до кумы судака тащит», – загремела во всю ивановскую «Вдоль по Питерской». Забыв про тапки, я ринулась на звук, но определить его источник не успела. Дверь приоткрылась. Показалась Анфиса, одетая в ярко-красный халат.

– Танюшенька, – тихо сказала она, – может, сходить к соседям? Они устроили вечеринку, гоняют пластинки, совсем совесть потеряли.

– По идее, ты должна быть в восторге, – сказала из коридора Маргоша. – Оборзевшие жильцы с верхнего этажа отрыли грамзаписи фирмы «Мелодия» и крутят хиты коммунистических лет.

– Странно, что ты тоже идешь к Танечке с просьбой урезонить безобразников, – не осталась в долгу Фиса. – Насколько помню, ты давно собиралась начать утренние пробежки! Я думала, ты сейчас носишься по бульвару.

Я схватила халат и живо в него закуталась. Пикирующиеся старушки – тетушки Димона. Уж не знаю, они на самом деле родные сестры матери Коробка, или хакер им посторонний – в конце концов, какая разница? Анфиса и Маргоша живут в необъятных апартаментах компьютерного гения. Некогда это были три квартиры, теперь они объединены, и комнат тут немерено. Одну отдали мне, после того как я стала погорелицей[15]. А не так давно к нам присоединилась Лапуля, гениальная кулинарка, но небольшого ума девушка[16]. Только не подумайте, что я снобка. Лапуля искренняя, милая, готовит невероятно вкусные блюда. Анфиса с Маргошей интеллигентные дамы, вот только первая является по убеждениям коммунисткой, проводит все время на партийных собраниях, митингах, вышагивает около станций метро с транспарантом «Долой власть депутатов-воров, да здравствует ЦК КПСС», а вторая ведет агрессивно здоровый образ жизни. Маргоша питается по особой схеме, грызет орехи, семечки, вместо конфет употребляет сухофрукты, не притрагивается к мясу, посещает фитнес-центр и практикует йогу. Анфиса осуждает Марго за аполитичность, а та не упускает случая заявить ей:

– Твоя печень давно превратилась в мочалку, немедленно прекрати лопать на завтрак яичницу с сосисками.

Каждая из старух дорожит своими принципами, ни одна не желает ни на миллиметр сдать позиции, поэтому уже в пять утра они начинают спорить. Хорошо хоть Лапуля спит до полудня, ее невозможно поднять даже сигналом «ядерно-химическая атака».

– Танюша, заглянешь к безобразникам? – попросила Анфиса. – Я стесняюсь.

«Жил да был черный кот за углом», – голосом Эдиты Пьехи затянули из угла.

– Звук идет не с потолка, – тут же определила Маргоша.

– Нет, песенка несется с люстры, – не согласилась Анфиса.

Марго пошла к книжному шкафу.

– Прекрати пить восемьдесят раз в день чай с десятью кусками рафинада – и улучшишь свой слух.

Продолжая бубнить, Маргоша с легкостью встала на колени, заглянула под шкаф и вытащила фигурку котенка.

– Вот кто орет! Танюша, это что?

– Часть будильника, – пробормотала я. – Видишь кошку?

– Прелесть! – умилилась Марго.

«Шаланды, полные кефали», – затянул «котенок».

– Как его заткнуть? – спросила Анфиса. – Ой, прости, Танюша. Не хотела тебя обидеть. Ты купила миленькую вещичку.

Я выхватила из рук Маргоши фигурку, нашла на ней кнопку, нажала, и «котик» захлебнулся на фразе «и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил».

Я положила котенка на тарелочку.

– Простите, не хотела никого поднять на рассвете.

– Ерунда, деточка, – сказала Анфиса.

– Кто рано встает, тому бог подает, – философски ответила Марго.

– Бога нет, – не замедлила высказаться вторая тетушка, – его придумали церковники, чтобы дурить людей. «Религия – опиум для народа» – вот так писал Карл Маркс.

– Дорогая, ты изучаешь работы Карлуши по коммунистическим цитатникам, – ринулась в бой Марго, – идеологи марксизма-ленинизма обожали выдирать фразы из контекста, и высказывания кардинально меняли смысл. Ну, допустим, Ленин вроде объявил: «Кино – важнейшее из искусств». Так?

– Ну да, – осторожно согласилась Анфиса, заподозрив, что подруга неспроста помянула Владимира Ильича.

Маргоша вздернула голову:

– Ага. Но только твой нетленный вождь заявил: «Сейчас, в эпоху тотальной безграмотности населения, для нас важнейшим из искусств является кино». Скумекала? Кинофильмы предназначены для тех, кто не научился читать, для тупых дебилов. О’кей?

– И при чем здесь религия? – надулась Фиса.

Маргоша быстро продолжила:

– Карл Маркс действительно произнес слова «Религия – опиум для народа», но он продолжил фразу дальше, полностью она звучит так: «Религия – опиум для народа, она облегчает ему его страдания». То бишь служит болеутоляющим.

Анфиса замерла, с трудом подыскивая контраргумент.

– Давайте перестанем болтать и поспим еще часок, – предложила я и вздрогнула.

«Белые розы, белые розы, беззащитны шипы», – полилось откуда-то из-под подоконника.

Я никогда не причисляла себя к фанаткам группы «Ласковый май». Хотя если послушать кое-кого из теперешних певцов, то Юра Шатунов вполне даже ничего, но сейчас у меня от высокого голоса солиста заложило нос.

– Вижу! – закричала Анфиса. – Вон там, у батареи! Маргуля, подними его, у меня спина болит.

– Иди на пилатес и забудешь про ревматизм, – возвестила подруга и с изяществом подняла с пола второго котенка, протянула его мне.

Я машинально уложила находку на тарелку.

– Странно, однако, – пробормотала Анфиса, но продолжить мысль ей не удалось.

– «Спартак-чемпион, – заорало из-под моей кровати. – Кто болеет за Динамо, того зря родила мама».

Марго с ловкостью молодой ящерицы юркнула под кровать и добыла третьего котенка. Только сейчас я догадалась схватить инструкцию к будильнику и открыть первую страницу. Начало ее меня удивило.

«Развлекательно-собирательный комплекс «Кошка и непослушные котята». Наш будильник гармонично сочетает функции звукоподнимающего устройства и не дающего повторно лечь спать механизма. Обычные часы прекращают издавать сигнал побудки в тот момент, когда человек отключает функцию вставания. «Кошка и котята» являются новаторски оригинальным агрегатом, идеально способствующим стопроцентной поднимаемости человека с постели без последующего укладывания головы на подушку, что влечет за собой неизбежное засыпание. Принцип работы. При надавливании на макушку центральной фигуры основная часть будильника замолкает, включается программа разбрасывания котят. Механизм снабжен мощной пружиной из циркониево-никелево-медно-титанового сплава с вкраплениями платиново-алмазной крошки, и потому дуга разлета котят не поддается математически точному расчету. Котята имеют номера. Через пять минут после отключения материнской базы срабатывает активатор первого котенка, из дочернего устройства льется задорная мелодия, способствующая просыпанию тела, бодрости мозга и общей тонусности лица, воспользовавшегося нашей собирательно-развлекательной продукцией. После возложения котенка номер один на нужное место, активируется следующее электронное устройство. Музыкальные сигналы прекратятся после того, как будут найдены все котята и положены вокруг материнской базы в строго определенном порядке. Внимание! Номер котенка должен совпасть с номером его места, иначе вновь сработает механизм расшвыра…»

– «Механизм расшвыра», – ошалело повторила я.

– Танюшечка, что за странная штучка у тебя появилась, – зачастила Анфиса, – мы с Маргулей нашли еще котеночков! Уместили их на тарелочку и…

Раздался щелчок. Котята фонтаном взлетели вверх, осыпались и раскатились по спальне.

«Комбат батяня, батяня комбат…» – завыла кошка-мать.

– Ух ты, – восхитилась Анфиса. – Группа «Любэ»! Мне их солист нравится, красивый мужчина, в военной форме.

Я схватила инструкцию. Где я остановилась? Ага, «сработает механизм расшвыра, и будильник из фазы «Веселые котята» переходит в режим «Кошка-мать». Теперь оптимистичную разбудительно-поднимательную мелодию начнет транслировать фигура, являющаяся главным узлом механизма. Она не замолчит, пока вновь не соберутся котята. Будильник невозможно отключить, батарейка рассчитана на бесперебойную работу в течение пятисот суток. За это время вы гарантированно проснетесь, а собирательная функция не даст возможности снова предаться сну и опоздать на важные деловые встречи, учебу, свидания. Приобретайте будильник «Кошка и котята», собирайте фигурки и получайте удовольствие. В ассортименте есть побудительно-шоковое устройство «Разбойник с базукой». Его материнская часть начинает после срабатывания кнопки остановки стрелять в спящего чугунными ядрами диаметром десять сантиметров. В комплекте идет сто снарядов».

Я содрогнулась. Хорошо, что Приходько остановил свой выбор на относительно мирных котятах. Очутиться под ковровой бомбардировкой намного хуже, чем ползать по спальне, собирая фигурки.

Анфиса схватила котенка, попавшего на кресло.

– О! Вот он!

– Не клади на тарелку! – испугалась я. – Их нужно пристраивать по номерам, иначе будильник не заткнется.

Через час нам удалось справиться с непростой задачей. Последнего котенка мы искали минут двадцать. Я уже решила, что мне предстоит в течение пятисот суток выслушивать куплет «Мои мысли – мои скакуны», но, слава богу, Маргоша догадалась посмотреть на книжные полки и выудила по-партизански молчавшую фигурку из промежутка между детективами Милады Смоляковой.

Я посмотрела на часы и кинулась в ванную, приговоря на ходу:

– Анфиса, умоляю, выбрось будильник в помойку. Если он опять устроит концерт, у меня начнется истерика.

Глава 16

На работу я принеслась с десятиминутным опозданием, наткнулась на укоризненный взгляд Приходько и не выдержала:

– Спасибо за кошку! Ни свет ни заря я начала собирать котят! Чуть с ума не сошла!

– И все равно не приехала вовремя, – менторски заявил шеф.

Я рассвирепела:

– Производители чудо-часиков не учли один момент. Откуда бедному человеку найти время на сбор котят? Сработает в семь утра пружина, и до вечера из квартиры не выйдешь, будешь ползать за «детками».

Шеф осекся, я села за стол, и тут в комнате неожиданно возник Иван Сергеевич.

– Доброе утро, – сказал он. – Я не спал ночь, мучился, у нас с Любой была тяжелая беседа. Жена впала в истерику, рыдала, я с трудом ее успокоил, сегодня она не пойдет на работу. У меня к вам просьба. Танюша, сообщите Бутрову, что Надя его дочь.

– Зачем? – удивилась я.

Игорь Сергеевич сел и начал излагать свои соображения:

– Алексей Николаевич всю жизнь мечтал о ребенке. У них с женой после ее беременности, прерванной изнасилованием, речь о детях не заходила. Сейчас профессор тяжело болен. Жить ему осталось считаные месяцы. Он находится в депрессии, которая вызвана не только ожиданием скорой смерти, но и мыслями о том, что после него никого на земле не останется. Думаю, если Алексей Николаевич услышит о дочери, он воспрянет духом. Известны случаи, когда онкологические больные выздоравливали, испытав положительный стресс. Вы должны понимать, что потрясения случаются не только со знаком минус.

Приходько не смог сдержать удивления.

– Вы хотите доставить радость… э… э… человеку, который… ну… в общем… вроде…

– Отец моей дочери? – спокойно спросил Добров. – Да. Мы с Любой со всех сторон обсудили ситуацию. Ее роман с профессором завершился до того, как Любочка пошла со мной в загс. Она меня не обманывала.

Я заморгала. В чем-то Иван прав: на его макушке не ветвятся рога, хотя они когда-то украшали голову жениха.

Добров тем временем продолжал:

– Я понял мотивацию Любочки. Она не собиралась делать аборт, думала, что Надюша от меня. Жена в процессе совместной жизни полюбила меня, а что и с кем у нее было раньше, не имеет ни малейшего значения. Я европейски воспитанный человек, не стану побивать камнями невесту, не сохранившую до венца девственность.

– Ага, – кивнул Приходько, – ага.

– Мы не будем требовать от Алексея Николаевича алиментов, сохраним эту историю в тайне от всех, но биологический отец обязан знать о существовании дочери, – заявил Иван Сергеевич. – Вы, Таня, были абсолютно правы, когда сказали: неважно, кто кровный родитель. Я воспитал Надюшу, люблю ее и не собираюсь отрекаться от девочки. Но, опять повторяю, Бутрову необходимо открыть правду. Это, с одной стороны, слегка утешит его, с другой – может поспособствовать излечению его от рака.

– Ага, – забормотал босс, – ага. Тань, почему ты молчишь?

Вот здорово! Сам издает маловразумительные звуки, а от подчиненной требует пространной речи!

– Не уверена, что весть о дочери, страдающей лейкозом, обрадует профессора, – протянула я. – Ему станет еще хуже. Будет думать, что передал ребенку вместе со своими генами предрасположенность к лейкозу.

– Мы хотим сообщить Бутрову о дочери, – перебил меня бизнесмен. – Пожалуйста, расскажите ему.

– А о самом ребенке вы подумали? – задал вопрос босс. – Ей каково будет узнать истину?

– Надюша пока останется в неведении, – заверил Иван. – Ей про второго папу сообщат позднее, когда она выздоровеет. Знаете, я почему-то успокоился и понял, что доченька непременно поправится.

– Почему почетная миссия глашатая новостей предназначена мне? – воскликнула я. – Ситуация интимная, ее лучше решать участникам, так сказать, альянса. Люба или вы…

– Жена слегла, – вздохнул Добров, – а я не способен на подобный поступок. Умом понимаю, как надо поступить, но не смогу провести правильно беседу. И, если уж честно, Любаша тоже не может. Одна надежда на вас. Пусть Бутров нам позвонит, я потом отвезу его к Наде. Готов содействовать встрече девочки и профессора, но увольте нас от миссии сообщать ему правду!

– Наймите адвоката, – уперлась я. – В мои служебные обязанности такая услуга не входит.

Иван посмотрел на Приходько, шеф зачастил:

– Конечно, конечно, не беспокойтесь. Где телефон и адрес Алексея Николаевича?

Когда удовлетворенный Добров отправился восвояси, я сердито осведомилась:

– Надеюсь, мы не станем разыскивать хомячков, которые удрали из клетки на кухне Ивана Сергеевича? Назови хоть одну причину, по которой мне надо ехать к профессору.

– Их две, – медленно ответил шеф. – Первая. Это приказ. Второе. Ивана Сергеевича прислал один из членов совета директоров. Добров протеже высокого начальства. Понятно? Если да, то поезжай к ученому. Ты умна, тактична, интеллигентна, красива, легко сумеешь уладить дело. В сущности, задача пустяковая.

– Пустяковая? – изумилась я. – Сообщить умирающему от рака мужчине, что он отец Нади, девочки, которая пытается побороть лейкоз?

Приходько встал:

– Давай, Танюша, торопись. Вечером сюда приедет Лиза, новый член нашего коллектива, между прочим, твоя подчиненная.

– В бригаде наконец-то появятся еще сотрудники? – спросила я.

Шеф кивнул:

– Конечно, в твоем отделе планируется две единицы, у Коробкова одна. Дальше посмотрим.

– Если девушка мне не понравится, я могу ее не брать? – деловито уточнила я.

Босс насупился:

– Приказ подписан, Елизавета сразу приступит к работе.

– Начальницей вы меня назвали ради красного словца? – рассердилась я. – Мне придется руководить теми, кого мне прислали? Сама правом выбора сотрудников я не обладаю?

– Правильно, – подтвердил Приходько. – Поезжай к Бутрову. Слушай, чем у нас пахнет?

Я подергала носом:

– Вроде цветами!

– Нет, – протянул шеф, – чем-то знакомым, не могу, однако, понять чем. Это твои духи?

– Не пользовалась с утра парфюмом, пузырек опустел, – улыбнулась я. – Надо заехать в магазин, но времени нет.

Шеф глянул на большие настенные часы:

– Ну, по коням.

Алексей Николаевич пригласил меня заехать к нему домой. Профессор жил на Тверской улице, и я не сдержала восхищения, когда очутилась в его кабинете.

– Вот это да! Перед глазами Кремль! Прямо как в стихах: «А из нашего окна площадь Красная видна».

Бутров решил рассказать историю квартиры.

– Апартаменты получил мой отец, он был известным физиком, работал на оборону, Николая Алексеевича ценило правительство, он избежал репрессий, никогда не попадал за решетку. В начале двадцатых отец понял, что в России наступают смутные времена, схватил в охапку жену и ринулся за рубеж. Они с моей мамой осели в Лондоне. Николай Алексеевич был феноменально талантлив, даже гениален. Его быстро признали в Англии, окружили заботой, дали лабораторию, деньги. И до сорок пятого года отец жил и творил в Великобритании. После окончания войны он решил вернуться в СССР. Он считал, что Родина, победившая фашизм, нуждается в ученых, которые поспособствуют ее процветанию.

– К сожалению, судьба подобных романтиков складывалась печально, – вздохнула я, – их через короткое время после возвращения из капиталистической страны объявляли шпионами и хорошо, если не расстреливали.

Алексей Николаевич прислонился спиной к подоконнику.

– Получилось иначе. Сталин понимал: третировать всемирно известного ученого никак нельзя. Великобритания поднимет шум, к ней присоединятся американцы, французы. У СССР и так репутация империи зла, не стоит усугублять дело. Наоборот, необходимо продемонстрировать мировому сообществу, что в России все не так, как представляет западная пресса, и в Москве уважают великих физиков.

Николая Алексеевича поселили на Тверской, дали ему восьмикомнатную квартиру, паек, огромную зарплату. Вскоре на свет появился Алеша. После смерти Сталина в жизни старшего Бутрова ничего не изменилось. Он много сделал для укрепления оборонной мощи СССР, к нему благоволили и Никита Хрущев, и Леонид Брежнев. Дача в Подмосковье, поездки за границу на конгрессы, приглашения на приемы в иностранные посольства, машина «Волга», шофер, охрана… Семья Бутровых жила не так, как основное население СССР. Мама Алеши собирала фарфор и бриллианты, Николай обзавелся коллекцией картин. После смерти родителей профессор получил приличное наследство.

– Природа отдыхает на детях гениев, – продолжал он, – мне не достался талант отца, я увлекся археологией. И, похоже, скоро сам стану мумией. М-да. Знаете, люди считают, что на пороге смерти человек думает о душе, но меня мучают сугубо материалистические мысли. Кому достанется родительская квартира? Давайте забудем о том, в какую сумму она оценивается риелторами.

– Восемь комнат в доме сталинской постройки с видом на Кремль потянут на многие миллионы евро, – предположила я.

– Верно, – согласился Бутров, – но зачем они мне? К гробу багажник не приделаешь, на тот свет сберкнижку не прихватишь. И меня мучает не финансовый вопрос, а исчезновение памяти. Не останется людей, которые знают, что вот в этом шкафу стоит прижизненное издание Пушкина «Сказки о царе Салтане». Я помню, как отец сажал меня на диван, доставал книгу и читал про белочку, которая грызет орешки с золотыми скорлупками и изумрудными ядрами. Понимаете? Том попадет в чужие руки, память о родителях умрет окончательно. Разнесутся по разным местам фигурки из белого бисквита, которые собрала мама, Третьяковка заберет картины, спрячет в запасник. Деньги ничто – память все. Папа перед кончиной сказал: «Мы повторяемся в детях – вот оно, наше истинное бессмертие; имея сына, я умираю спокойно». Увы, мне такой фразы не произнести. Простите великодушно, я заболтался. Слушаю вас, милая Танечка. По телефону вы предупредили, что посланы Любашей Добровой и хотите сообщить некую новость. Надеюсь, хорошую, я устал от оплеух. Но, простите, не понимаю, почему Люба прибегла к помощи посредника. Она вполне может сама мне все сказать, мы дружим не один год, между нами полнейшее доверие.

– У вас есть дочь, – выпалила я и испугалась.

Ну, Танюша, ты действуешь с деликатностью танцующего носорога. Разве можно так огорошить человека?

– Простите, любезная, – вздрогнул Алексей Николаевич. – Я не понял! Дочь? Чья?

Я перевела дух и постаралась как можно более подробно ввести археолога в курс дела.

В кабинете Бутрова я провела много времени. Профессор, бегая по комнате, заставлял меня повторять и повторять рассказ, потом закричал:

– Девочка больна! А я богат! Имею счет в банке! После смерти жены я не тратил гонорары от иностранных издательств! Готов оплатить Наденьке необходимое лечение. Боже! Боже! Я многократно видел девочку! Любочка частенько приводила ее на работу! Всегда считал ее дочь очаровательным ребенком! Но я и помыслить не мог! Надюша очень хорошо воспитана! Знаете, я один раз столкнулся с матерью мужа Любы и, помнится, испытал шок.

Алексей Николаевич замер, потом продолжил:

– Музею исполнилось сорок лет, мы устроили грандиознейший праздник, пригласили членов семей. Любочка привела Наденьку и свою свекровь, Анну Егоровну. Старуха мне не понравилась: мрачная, суровая, настоящая Кабаниха. К тому же еще и плохо воспитанная!

Профессор сел в кресло и вытянул ноги.

– У меня небольшой дефект ступни, не могу носить узкую кожаную обувь. Но в праздник пришлось отказаться от удобных замшевых мокасин.

Я изобразила на лице внимание. Моя задача выполнена, Бутров теперь знает, что у него есть дочь, можно уходить. Но удалиться, не дав Алексею Николаевичу выговориться, показалось мне неприличным. Я решила дождаться удобного момента и откланяться, а профессор все не мог остановиться.

Посреди праздника у него нестерпимо заломило ногу. Алексей Николаевич решил наплевать на приличия и пошел в свой кабинет, где в шкафу стояли любимые, хорошо разношенные мокасины.

Гости шумели в конференц-зале, Бутров на глазах у всех шел с улыбкой, но, едва свернул в коридор, куда не заглядывали посторонние, на лице его возникла гримаса боли, и он сбросил обувь, двинулся в свой кабинет в носках, держа ботинки в руках. Прихрамывая, Алексей Николаевич добрался до кабинета, схватился за ручку двери и услышал противный голос:

– В вашем музее принято разгуливать босиком?

Профессор обернулся и увидел Анну Егоровну, свекровь Любы.

От смущения и неожиданности ученый сказал правду:

– Палец на ноге выкручивает, нет сил терпеть.

– Давайте посмотрю, – предложила пожилая дама и, видя откровенное изумление на лице заведующего отделом, уточнила: – Я врач, правда не ортопед, но вдруг чего посоветую.

– Спасибо, – поспешил отказаться профессор. – Я знаю корень проблемы. На одном из пальцев левой ступни у меня отсутствует серединный сустав. Генетическая аномалия. С ней ничего поделать нельзя. Не надо модничать, и не будет беды. Мне следовало с утра надеть, как обычно, мокасины, а не разгуливать франтом в лаковых туфлях. Сейчас сменю обувь, и боль утихнет.

Бутров наивно полагал, что после его слов Анна Егоровна уйдет, но старуха повела себя крайне нагло.

– Сустав? – воскликнула она, без приглашения следуя за Бутровым в его кабинет. – Интересно. Садитесь на стул, снимайте носок!

Алексей Николаевич всегда теряется, столкнувшись с человеком, который ведет себя, словно боевая машина пехоты на лужайке с маргаритками. Анна Егоровна воспользовалась его замешательством, буквально стянула с него носок, без всякой брезгливости ощупала палец и сказала оторопевшему профессору:

– Действительно. В вашей беде повинна генетика. Кто в семье страдал похожей аномалией?

– Мама, – обронил археолог.

– М-да, оригинально, – заявила Анна Егоровна и ушла, так ничего и не посоветовав.

Глава 17

– Представляете культурный уровень дамы? – запоздало возмущался сейчас Алексей Николаевич. – Я пожалел Любочку, с такой свекровью сложно договориться. И потом удивился, как ей удалось победить в девочке генетику Анны Егоровны. К сожалению, хамство живуче, его не вытравить из ребенка, у которого мерзкая бабка. Уж извините за признание, но я испытал облегчение, узнав после праздника, что Анна Егоровна скончалась.

Я почему-то ощутила беспокойство.

– Мне казалось, что Анна Егоровна была милой. И Люба уверяла, будто свекровь дружила с ее мамой. Поэтому и состоялся брак Казаковой. Матери чуть ли не силой поженили детей.

Алексей Николаевич хмыкнул:

– Ну на словах Анна была слаще патоки. Безостановочно твердила: «Ах, мой внучек, он так заболел». Вот только вскоре Любе стало понятно: бабушка решила использовать трагическую ситуацию с внучком, чтобы получить от окружающих огромную дозу сочувствия и сострадания. Люба внешне держалась спокойно, на второй день после похорон Сережи вышла на работу, а когда я сказал ей: «Ступай домой, нет необходимости здесь торчать!» – она ответила: «Жизнь должна продолжаться. У меня есть Надюша и Ваня, на руках Анна Егоровна. У нас за всех бабушка скорбит».

И рассказала мне о поведении старухи, но в курсе был лишь я. Люба пресекла все попытки коллег выказать ей сочувствие, она молча выслушивала фразу «Прими соболезнования» и отвечала:

– Благодарю, но давай не возвращаться к этой теме. Домашние проблемы надо оставлять в семье, незачем их тащить на работу, под каждой крышей свои мыши.

Кое-кто даже осудил ее, но Алексей Николаевич знал: Любаша хорохорится из последних сил. Бывшая любовница, ставшая лучшим другом, поддержала Бутрова, когда скоропостижно скончалась Галина. Поэтому профессор счел своим долгом подставить плечо Любе. По окончании рабочего дня Доброва шла в кабинет к заведующему, садилась на диван и выплакивалась от души. Она рассказывала Алексею, какие истерики ежедневно устраивает Анна Егоровна. Едва сын входил в дом, как мать начинала выть:

– Мальчик мой Сереженька! Не уберегли ребеночка! Не спасли! Не сохранили!

Иван Сергеевич менялся в лице, Наденьку бил озноб, а Люба тащила бабушке сердечные капли. Анна Егоровна демонстративно отпихивала руку невестки и орала:

– Ты виновата! Во время беременности работала! Дышала формалином или чем вы там свои мумии обрабатываете. От химии мальчик больным родился.

Представляете чувства Любы, которая дома не позволяла ни одной слезинке пролиться из глаз? Она не хотела пугать Надю и лишний раз волновать Ивана.

Заканчивался скандал обычно вызовом «Скорой помощи».

Алексей Николаевич покосился на меня:

– Понимаете, почему я не стал даже изображать скорбь, когда жестокая старуха ушла на тот свет?

– Когда скончалась Анна Егоровна? – уточнила я.

Бутров посмотрел на большой настенный календарь.

– Юбилей мы отмечали двенадцатого марта, а тринадцатого утром Люба позвонила и попросила:

– Можно, я сегодня пропущу службу? Анна Егоровна умерла.

Профессор тут же ответил:

– Ну конечно, не думай о работе. У нас же не мартеновский цех.

– Леша, – после небольшой паузы попросила Доброва, – ты не мог бы прийти на похороны? Ваня угодил с гипертоническим кризом в больницу, он очень любил мать и заработал, узнав о ее кончине, микроинсульт. Боюсь, процедура погребения будет жалкой. У свекрови осталась одна подруга, Эсфирь Мироновна Файфман, более никого нет. У гроба будем только мы с Надей. Не уверена, что Файфман придет, она чуть старше Анны Егоровны и, вероятно, не захочет лишних переживаний. Неприятно, когда на погребении никого нет.

Алексей Николаевич согласился, купил букет и приехал на кладбище. Эсфирь Мироновна неожиданно тоже прибыла на похороны, и не одна, а с дочерью, и затем поучаствовала в поминках. Приняв из рук Любаши блин, Файфман встала и сказала:

– Ну, выпьем за упокой души моей единственной подруги Анечки. Пусть ее убийца никогда не знает покоя, пусть у нее все подохнут.

– Мама, тетя Аня просто скончалась, – горько произнесла ее дочь.

– Нет, солнышко, – протрубила Файфман, – с ней жестоко расправилась злая рука.

– Давайте не затевать в скорбный день скандал, – тихо попросила Люба. – Не по-человечески как-то.

– Лучше молчи, – окрысилась старуха, – я знаю, кто Аню жизни лишил!

– Эсфирь Мироновна! – воскликнула Люба. – Врачи выдали нам заключение о смерти, там черным по белому написано: прободная язва.

– Не знаю, как ты это проделала, – зашипела Эсфирь, – но кровь Ани на твоих руках. Анечка мне сама это сказала! Лично!

Вот тут у Алексея Николаевича лопнуло терпение, и он ехидно спросил:

– Вы участвовали в спиритическом сеансе? Вызывали дух покойной? Если к вам, обличая невестку, явилась мать Ивана Сергеевича, то ни один суд в мире не признает ее слова, скорей уж вас попросят обратиться к психиатру.

Эсфирь Мироновна отшвырнула вилку:

– Пытаетесь представить меня дурой? За пару часов до кончины Аня позвонила мне по телефону и нервно сказала: «Фирочка! Я выяснила невероятную вещь. Всегда полагала, что Любка сволочь, но Ванечка мерзавку любит, он меня не слушает. Теперь ему придется принять слова матери во внимание! Есть доказательство! Сейчас тебе такое расскажу…» Продолжить общение не удалось, в трубке послышался щелчок. Анна Егоровна прошептала: «Чуть позднее договорим, похоже, нас пытаются подслушать, сняли вторую трубку».

Больше Файфман с Анной не беседовала. Рано утром ей позвонил рыдающий Иван и сказал:

– Мама скоропостижно умерла ночью.

Эсфирь Мироновна запнулась, потом ткнула пальцем в Любу и, словно актер в древнегреческой трагедии, возвестила:

– Убийца перед нами! Аня узнала нечто компрометирующее невестку, а та поняла, что свекровь не будет молчать, и задушила ее! Собственными руками сдавила ей горло. Но божья кара не заставит себя ждать! Господь отомстит преступнице!

Наденька зарыдала, Люба схватила девочку и увела из комнаты, а Алексей Николаевич строго сказал:

– Прекратите нести чушь! Какое сдавленное горло?! Лучше вам замолчать по-хорошему. Убирайтесь вон!

– Да я… да вам, – закатилась в истерике Файфман, – да сейчас… да иначе…

– Иначе что? – рявкнул археолог. – Напишете донос в партком? Миновали те времена, когда анонимщикам и клеветникам верили. Теперь дело решают цивилизованно, в суде. Желаете обвинить Любашу? Отнесите заявление в милицию. Если не готовы затевать процесс, заткнитесь и убирайтесь! Вон! Забудьте дорогу сюда, вам отказано от дома.

Алексей Николаевич сам не мог понять, отчего у него с языка слетело устаревшее выражение про отказ от дома, но его слова подействовали.

Эсфирь Мироновна поднялась и выплыла в коридор, дочь помчалась за ней…

Бутров внезапно прервал разговор, бросился к столу и схватил телефонную книжку. Он, похоже, не доверял электронным записям, по старинке заносил нужные номера в большую тетрадь.

– Вот он, – обрадовался профессор, – сейчас, секундочку. Павел Петрович, это Бутров. Пожалуйста, немедленно приходите ко мне для составления завещания. Ну да, наконец-то я решил, верно. Отлично!

Археолог повесил трубку.

– Сейчас заглянет нотариус, он тут неподалеку, в соседнем здании работает. Танечка, повремените с уходом, понадобится засвидетельствовать мою подпись.

Снявши голову, по волосам не плачут. Я поерзала в кресле, пытаясь устроиться поудобнее.

– Чай! – спохватился хозяин. – Простите великодушно! Хотите зеленый?

– Он мне напоминает раствор парфюмированного мыла, – брякнула я. – Лучше черный.

Алексей Николаевич подергал носом, но ничего не сказал и отправился куда-то в недра квартиры.

Долго ждать юриста не пришлось. Бумаги он составил быстро. Меньше чем за час девочка Надя превратилась в сказочно богатую наследницу. Завещание Бутрова можно сформулировать в двух словах: он все оставил дочери. Правда, о родственной связи археолог не упомянул. На листах с печатями было просто указано имя, фамилия и отчество малышки. Перечисление «движимого и недвижимого имущества», которое она получит в случае смерти Алексея Николаевича, составило внушительный список. Восьмикомнатная квартира на Тверской, коллекции предметов старины, мебель, в основном антикварная, собрание старопечатных книг, дача в Подмосковье, дом на Черном море, избушка на Волге, денежные вклады, все права на научные труды Бутрова и много чего еще, включая драгоценности его матери, которые после смерти Галины он хранил в банковской ячейке. Бутров не забыл даже про посуду: серебряные столовые приборы и сервиз чешского производства (единственная вещь, не имеющая сейчас ни малейшей ценности).

Четкость, с которой Алексей Николаевич перечислил все позиции, меня удивила. Наверное, на моем лице отразилась гамма чувств, потому что профессор вдруг сказал:

– Говорю, словно отрепетировал? Последнее время я все чаще думал о последней воле, составлял завещание на разный манер, размышлял, что и кому оставить, и понимал: передать память о предках некому! У меня много ценных вещей, но есть особенно дорогие, которые ничего не стоят. Непонятно?

Бутров открыл письменный стол и выложил из ящика небольшую коробочку.

– Работа мастеров Палеха. За эту безделицу много денег не выручить, хотя она сделана кем-то из старых мастеров. Но для семьи Бутровых – это реликвия. Когда родители вернулись из Великобритании в Россию, они первый свой отпуск провели в поездке по стране, побывали в Палехе, где отец тайком заказал эту коробочку. Мама не знала о планах мужа и была поражена, когда он ей спустя три месяца преподнес подарок. Видите, на крышке изображение ангела? У него лицо моей мамочки.

– Надо же, как романтично, – восхитилась я.

– Отец умел радовать близких, – кивнул Алексей Николаевич. – Вот почему эта шкатулка для Бутровых бесценна. Но для остальных это безделица: повертят в руках и выбросят.

Бутров нежно погладил реликвию и поставил в ящик.

– У меня редко бывали гости, а уж после смерти Гали я и вовсе стал жить бирюком. Вы первая за долгое время, кто здесь пьет чай. И не слишком-то я люблю повествовать о том, что имею. Например, об этой шкатулке, кроме жены, меня, ну еще и Любы, теперь знаете вы. Больше никто. Очень вас прошу, не распространяйтесь о сути завещания. И, пожалуйста, сообщите Любе, что Надежда моя официальная наследница. Позвоните ей прямо сейчас, при мне.

Я не стала спрашивать, почему профессор сам не хочет общаться с коллегой и другом, взяла телефон и набрала сотовый Добровой. Мобильный оказался отключен.

– Не подходит? – огорчился Алексей Николаевич.

– Может, соединитесь с ней позднее? – предложила я. – Думаю, вам лучше лично сказать ей об оформлении завещания.

Профессор поднял руки:

– Нет, нет, она разгневается. Любочка очень щепетильный человек, начнет меня упрекать, негодовать. Она никогда не принимала от меня дорогие подарки, считала, что это не этично. Букет цветов, коробка шоколадных конфет, более ничего. Ее реакция на мое решение будет бурной. Поэтому, милая Татьяна, исполните роль миротворца-посредника. Кстати! Вспомнил! У Любы же сегодня библиотечный день, вот почему у нее выключен личный телефон.

Я обрадовалась возможности попрощаться.

– Ну, раз Любовь сейчас в читальном зале, то…

– Звоните ей домой, – распорядился археолог.

– Но вы же сказали про библиотечный день, – удивилась я.

Бутров улыбнулся:

– Это, по сути, лишний выходной. Любаша в это время занимается уборкой-стиркой. Хочу, чтобы она узнала: Надя после моей кончины, а ее ждать недолго, получит все. Я готов потратить на лечение девочки любые суммы. Но, предвидя излишне бурную реакцию Любы, хочу спрятаться за вашей спиной. Люба по характеру – фейерверк: взрывается, мечет искры, правда, скоро успокаивается.

Я покорилась и набрала другой номер.

– Слушаю, – ответил мужской голос.

– Иван Сергеевич? Позовите Любу, – попросила я.

– Кто ее спрашивает? – не узнал меня бизнесмен.

Я представилась:

– Татьяна Сергеева.

– Люба легла отдохнуть, – объяснил Иван. – У нее после нашей беседы голова разболелась. Если это срочно, могу ее разбудить.

– Думаю, особой необходимости в этом нет, – забормотала я. – Завтра побеседуем.

– Определенно что-то произошло, – занервничал Добров. – Я слышу в вашем тоне недосказанность.

Я попыталась прервать беседу:

– Все в порядке.

Но Иван Сергеевич вцепился в меня, словно клещ:

– Скажите, что случилось?

– Перезвоню через десять минут, – пообещала я и отсоединилась.

– Обязательно скажите Любе, – вновь завел Бутров.

Я кивнула.

Профессор внезапно поморщился. Я испугалась:

– Вам плохо?

– Сделайте одолжение, принесите из аптечки, она в ванной, баралгин, голова заболела, – попросил археолог.

Я поспешила исполнить его просьбу, слетала в санузел и, взяв пилюли, пошла назад. Смешно, Бутров чистит зубы пастой «Нокко» – той самой, что производит муж Любы. Профессор приносит прибыль Доброву, он покупает изделие его фирмы.

Глава 18

Когда я на первом этаже вышла из лифта, там стояла юная девушка с пакетами из супермаркета.

– Побыстрей двигаться нельзя? – раздраженно спросила она. – Ты не одна на свете.

Я молча посторонилась, но девица не унималась.

– Фу, – взвизгнула она, входя в подъемник. – Мыться не пробовала? Купи кусок мыла.

К сожалению, на свете встречаются особы, смысл жизни которых состоит в бесконечных скандалах как с родными, так и с незнакомыми людьми. В кабине на самом деле внезапно запахло отнюдь не французскими духами. Там стоял аромат чего-то очень знакомого, вроде растения или лекарства, а еще почему-то интенсивно воняло рыбой. Не самый приятный «букет», скорее всего, в доме засорился мусоропровод. В холле первого этажа тоже стояла вонь, как в цеху комбината по разделыванию скумбрии. А я, между прочим, два раза в день непременно принимаю душ. Но не рассказывать же об этом противной девице!

– Некоторые бабы грязнули! – успела крикнуть незнакомка, до того как автоматические двери плавно закрылись.

Я чихнула, вышла на улицу и услышала въедливую трель мобильного. Судя по сообщению на экране, меня разыскивал Иван Сергеевич.

– Немедленно поясни, зачем тебе нужна моя жена? – натянутым голосом произнес он.

Я попыталась успокоить Доброва:

– Ерунда.

– Я еще чего-то не знаю? – не утихал бизнесмен. – Сережа тоже не мой ребенок? Отвечай! Будешь молчать – я с ума сойду.

Я попыталась закруглить беседу:

– Иван Сергеевич, успокойтесь, просто…

– Что? – заорал он. – Просто и сын мне не сын?

– Сережа был вашим ребенком, – сказала я.

Но Иван Сергеевич впал в истерику:

– Зачем тебе Люба? Рассказывай! Чего молчишь? Прямо сию минуту растолкаю жену! Заставлю ее признаться во всем!

Меня поразила бурная реакция Доброва. С другой стороны, мало кого обрадует известие, что долгие годы воспитывал девочку, не родную по крови.

– Люба! – заорал Иван. – А ну, выходи!

– Стойте, – велела я, – дайте супруге отдохнуть.

– Говори, что случилось, – с настойчивостью дятла повторил Иван.

– Я побывала у Бутрова, рассказала ему о Наде, – после короткой паузы сообщила я. – Алексей Николаевич оформил завещание, отписал Надежде все свое имущество.

– Официально? – вдруг поинтересовался Добров. – На бумаге с печатью?

– Ну да, – удивилась я, – поставил подпись в присутствии свидетеля и нотариуса. Все формальности соблюдены.

В трубке установилась тишина, затем Иван заорал:

– Немедленно вернись и откажись! От моего имени! Чушь! Гадость! Никаких подачек! Не надо нам его квартир, денег и шкатулок с ангелами, у которых морда его матери!

– Иван Сергеевич, – попыталась я остановить набирающий обороты скандал. – Сейчас уже ничего поделать нельзя. Алексей Николаевич имеет право высказать последнюю волю.

– Не нужно! Мы не просили! – бесновался бизнесмен. – Кто велел? Зачем? Гори он в аду со своими подарками! Сволочь! Бегом к Бутрову! Слышала! Живо! Я приказал! Выбросить завещание!

Я поняла: взбешенный Добров не способен мыслить продуктивно и сообразить, что завещание вступает в силу лишь после кончины того, кто скрепил его подписью. Если не хотите получать наследство, откажитесь и забудьте про него. Но, повторяю, отказаться от дара можно только после оглашения завещания, сейчас ничего поделать нельзя, Алексей Николаевич жив. Кстати, он может переписать завещание, некоторые люди по многу раз его редактируют.

– Дура! – бушевал Добров. – Кретинка!

Мое терпение лопнуло. Хамство клиента нельзя оправдывать тяжелыми испытаниями, выпавшими на его долю. С какой стати Иван Сергеевич кричит на меня?

Я нажала на кнопку отбоя, незамедлительно соединилась с Приходько и ввела его в курс дела.

– Заглючило мужика по полной, – резюмировал босс. – Снесло ему крышу. Постой-ка, второй звонок.

Зазвучала задорная мелодия, вкрадчивый женский голос произнес:

– Оставайтесь на линии, вы сможете продолжить разговор через короткое время.

Я покорно ждала, потом что-то щелкнуло, и Приходько приказал:

– Немедленно отправляйся к Добровым. Коробков уже выехал.

– Что-то случилось? – воскликнула я.

– Любовь покончила с собой, – сказал Приходько. – Подробностей я не знаю. Мне позвонил Иван Сергеевич, он невменяем. Поторопись, пока не случилась новая беда.

Несмотря на то что я летела, как на реактивной тяге, Димон опередил меня, встретил на пороге и мрачно сказал:

– Фатима сейчас приедет. Тебе лучше…

– Где она? – закричал Иван Сергеевич, выбегая в прихожую. – А-а-а! Явилась! Убийца! Все из-за тебя!

Я попятилась, а Димон схватил обезумевшего Доброва за плечи и произнес:

– Татьяна здесь ни при чем.

– Из-за нее моя жена ушла из жизни, – зарыдал Иван Сергеевич. – Она ее убила! Рассказала мне про Надю! Я решил выяснить отношения… и… и…

– Что тут у нас? – озабоченно спросил женский голос.

Я испытала облегчение. А вот и Фатима, наш эксперт. Она гениальна, от нее не ускользнет ни малейшая, даже самая крохотная деталь. Еще Фатя умеет общаться с убитыми горем родственниками. Ей следовало стать не криминалистом, а психотерапевтом. Димон тоже обрадовался ее приезду.

– Иван Сергеевич – муж Любы, чье тело лежит в спальне.

Фатима поставила на пол серо-голубой кофр и взяла плачущего Доброва под руку.

– Пойдемте, налью вам настойки пустырника.

Иван неожиданно покорно пошел вместе с Фатей.

– Ты в курсе того, что случилось? – поинтересовалась я у Димона.

Коробок утянул меня на кухню.

– Иван сказал, что пришел домой, они с женой выяснили отношения. Люба рухнула в кровать и вроде заснула. Иван в спальню не заходил, к супруге не приближался, переживал ситуацию с Надей на кухне один, сколько времени, не помнит. Потом позвонила ты и начала пугать Доброва.

– Что? – поразилась я. – Он совсем ума лишился? Я всего-то попросила Ивана подозвать супругу!

Димон похлопал меня по плечу:

– Мужик распсиховался, ему показалось, что ты узнала неприятную новость и не хочешь ему ничего рассказывать.

– Просто бред, – беспомощно сказала я.

Коробок втянул носом воздух:

– Ну и воняет же у него на кухне! С виду чисто, а на самом деле натуральная свалка!

Я тоже удивилась. Вот странность: ощущаю амбре, как и в доме Бутрова в лифте и на первом этаже: смесь запахов протухшей рыбы и какого-то растения.

– Фу, – сказал Димон, – ладно, авось принюхаюсь. В общем, Добров влетел в спальню, бросился к жене и понял: она умерла! Похоже, Люба покончила с собой! Хотя тело на первый взгляд не повреждено.

– Интересно, – сказала я, – если на трупе нет ран, вокруг не видно крови, то родственники, как правило, предполагают инфаркт-инсульт. А Иван подумал о суициде.

Димон отошел к окну.

– Сын умер, дочь при смерти, тут не всякая выдержит. И на тумбочке лежит записка, текст простой. «Простите, простите, простите, иначе я не могла. Все простите. Все прощайте и простите. Люба». Муж узнал почерк жены.

– Люба не произвела на меня впечатления человека, который замыслил покончить с собой, – занервничала я. – Наоборот, она говорила о желании жить во что бы то ни стало, даже если Надя умрет.

Из коридора послышались шуршание, скрип и тихие мужские голоса. Санитары уносили тело Любы.

– Она! Она! Она виновата! – снова закричал Иван Сергеевич. – Татьяна! Это ее рук дело! Она мне про Надю рассказала!

Мне стало неприятно. Некоторые люди, потеряв близкого человека, ищут, кого бы обвинить в его кончине. Ненависть помогает им справиться с горем.

– Уезжай отсюда, – посоветовал Коробок. – Иван завтра оклемается, сейчас же тебе лучше не маячить на глазах у Доброва.

Я кивнула и спустилась в машину.

Странным образом в джипе тоже завоняло рыбой. Запах в подъезде и лифте объяснялся испорченным мусоропроводом, «аромат» на кухне Доброва явился следствием не вынесенного вовремя ведра с отбросами. Но внедорожник! Откуда в нем пищевые отходы?

Я старательно обшарила салон. Из-за нехватки времени я порой ем за рулем бутерброды, может, уронила кусок палтуса или судака?

Через полчаса мне стало ясно, что в салоне чисто. Я призадумалась, потом решила еще раз поднять коврик, наклонилась и внезапно поняла: ужасный запах исходит от меня.

Быстрым движением я скинула дугги и уставилась на свои ноги, обмотанные ошейниками. Антипаразитные приспособления оказались замечательными, блохи прекратили атаку на меня, лодыжки больше не чесались, со ступней исчезли красные пятна. Но резиновые полоски источали смрад.

Я живо размотала ошейники, сгоняла к мусорному баку и швырнула их туда. Потом хорошенько проветрила джип и ощутила: ноги снова зачесались. Я пришла в отчаяние. Ну что происходит? Кто может дать мне хороший совет? К кому обратиться? Врач не обнаружила у меня ничего серьезного, выписала сверхмощную дозу лекарства, которое я из-за его снотворного действия принимать не стала. Таблетки от аллергии мне – как слону дробина. А вот антиблошиные ошейники сработали быстро. Значит, я действительно где-то подцепила блох. Но почему они не перемещаются по всему телу? Отчего зациклились на лодыжках и ступнях?

Я завела мотор. Какая разница, где живут паразиты, от них надо спешно избавиться. Поеду-ка я в ветеринарную клинику – думаю, тамошние специалисты лучше всех разбираются в проблеме.

Узнав в справочной нужный адрес, я безо всяких приключений добралась до светло-серого дома, вошла в холл и спросила у администратора:

– Как попасть на прием к доктору?

– Вам нужен терапевт или узкий специалист? – поинтересовалась женщина.

Я понизила голос:

– Тот, кто специализируется на блохах.

– Шестой кабинет, – улыбнулась дежурная, – Роман Сергеевич. Не волнуйтесь так, неприятная проблема, но решаемая.

Над дверью кабинета горела красным светом надпись «Занято». Я опустилась на стул и увидела на противоположной стене табличку «Оборудование кабинета кардиолога передано в дар собакой Адой, породы мопс». Под телевизором, висевшим в простенке, тоже висело объявление. «Дар кошки Клеопатры, породы московская дворовая». Некоторые обеспеченные пациенты спешили отблагодарить клинику. Ко мне неожиданно вернулось хорошее настроение. Дверь распахнулась, вышла женщина с котенком, и я поторопилась к врачу.

Роман Сергеевич выглядел молодо, отчество ему пока было явно ни к чему.

– Что у вас? – спросил Айболит, заполняя какую-то бумажку.

– Блохи, – вздохнула я.

– Ставьте на стол, – не поднимая головы, велел доктор.

– Кого? – робко уточнила я, озирая высокое никелированное сооружение, занимающее центр комнаты.

– Того, у кого блохи, – не отрываясь от бумаг, уточнил ветеринар. – Справа возьмите одноразовую простынку и постелите.

Я вытащила из стопки бумажную пеленку, прикрыла часть стола и взгромоздилась сверху. Глаза увидели табличку «Кабинет оформлен на средства собаки Миледи Бель Диамант Грей (Муля), породы мопс».

– Дама! Зачем вы на него залезли? – удивился Роман, бросив писанину. – Он предназначен для животных. Кто у вас? У кого блохи?

– У меня, – робко сказала я. – Простите, конечно.

Роман отложил ручку.

– Здесь ветеринарная клиника. Мы лечим животных, а не их владельцев. Обратитесь в человеческую больницу.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Мне очень неудобно рассказывать посторонним о паразитах!

– Ерунда, – пожал плечами Роман. – Блохи естественный спутник собаки, кошки, обезьяны и прочих.

– Но я-то человек! Очень прошу, посоветуйте что-нибудь, – чуть не зарыдала я, – я воспользовалась специальными ошейниками, но они так воняли! Рыбой и травой! Я чуть не задохнулась.

Роман усмехнулся:

– Небось купили «Парс»?

– Не помню названия, – прошептала я, – в ярких темно-синих коробочках с золотыми буквами.

– «Парс», – повторил Рома. – Дурацкая вещь. Из разряда так называемых прикольных. От тепла тела кошки ошейник нагревается и начинает приятно пахнуть.

– У меня они нестерпимо воняли, – возмутилась я.

Роман встал.

– Человеку неприятно, а для кошки сайра с мятой – лучше нет.

– Точно! – закивала я. – Мята! Я никак не могла понять, вроде знакомое растение! Посмотрите, пожалуйста, что с моими ногами.

Я сбросила дугги, Роман нацепил на нос очки и приблизился к столу.

– Ну… – процедил он, – не типично блошиная картина, вернее, блошиная, но не наша, российская. Интересный, однако, расклад. Откуда они у вас?

– В смысле, укусы? – уточнила я.

– Нет, в смысле паразиты, – протянул Рома. – Где вы их подцепили?

– Не знаю, – расстроилась я. – А это важно?

Роман взял телефон:

– Валера, зайди.

Я испугалась. Всем известно: если врач в процессе осмотра вызывает коллегу для консультации, это называется консилиум и свидетельствует о тяжелом состоянии больного.

В кабинет ворвался мужчина и спросил:

– Ну?

Рома указал на мою ногу:

– Вот! Видел такое?

Валера вытащил из кармана лупу.

– Редкая штучка! – обрадовался он. – Встречал только на картинке. Хорошо бы особь поймать! Интересненько, собака-то голая! Что за порода? Не понимаю.

Я закашлялась, а Рома быстро сказал:

– Валер, она человек!

Ветеринар, продолжая пристально изучать мою ногу через увеличительное стекло, загудел:

– Хорошо, человек, млекопитающее. Порода какая? Голая китайская? Больно лапа толстая, чем ее хозяева кормят? Тамбовским окороком? Фуа-гра на завтрак дают? Вот народ! Раскормят псину до ожирения и диабета, а потом прибегают и рыдают: «Айболит, помоги!» А не надо собаку мороженым и булками поощрять! Не фиг борзой на диване спать, ей бегать суждено.

Рома похлопал коллегу по спине:

– Валерий! Она женщина!

– Сука? – уточнил ветеринар, выпрямился, глянул мне в лицо и разозлился. – Ну и до чего пса довели? Вам ни разу не говорили, что пора кормить беднягу кормом для тучников, а?

Я не нашлась что ответить, Роман покраснел, а Валера вцепился в мою ногу и стал трясти ее, с возмущением повторяя:

– Если лапища такая, то сколько он весь весит? Тонну? Сам ходит, или вы любимца на тележке возите?

Рома ткнул коллегу кулаком в бок:

– Она женщина! Не собака! Нога человеческая! Посмотри на ее пальцы!

Ветеринар приоткрыл рот и выронил лупу, Роман покосился на меня.

– Валерий лучший врач в России, но он иногда не видит целой картины за частным явлением. Не обижайтесь.

– Она баба! – изумленно сказал Валерий. – Вообще-то странно увидеть на столе человека. Откуда у вас паразит из Грузии?

– Мои блохи – грузины? – промямлила я.

Роман засмеялся, а Валера объяснил:

– В горах Грузии развито овцеводство. Отары на зиму прячут в закрытые помещения, они отапливаются, животных кормят, поят – ясное дело, запах пищи и желание спокойно перенести непогоду привлекает к овчарням огромное количество мышей. Укусы ваших блох похожи на укусы мышиных паразитов, но они больше! По идее, данный кровосос характерен только для грызунов Грузии. Но, повторяю, он, судя по размеру зубов, великан. Вы с ними знакомы?

– С полевками из Тбилиси? Нет, – пискнула я, – никаких контактов.

– Тбилиси тут ни при чем, – поморщился Валерий, – речь идет об отдаленных горных районах. Но почему они такие крупные? Блоха-гигант! Рома, понимаешь? Паразиты размером с таракана!

Я поджала ноги.

– Ой, мама!

– Вы их видели? – насел на меня Валерий. – Хоть одну особь?

– Нет, – прошептала я, – надеюсь, что не придется.

– Раздевайтесь! – приказал Валера. – Догола! Стаскивайте попону, комбинезон, изучим тело.

– Валера, она женщина, – смутился Роман.

– Ну и что? – удивился коллега.

– У меня чешутся только ноги, – поспешила уточнить я.

Валерий начал насвистывать бодрый мотивчик.

– Копыта, лапы, ласты, – забубнил он, – прямо загадка Шерлока Холмса, ноги, рулька на холодец! Эй, а это что?

– Дугги, – прошептала я. – Сапожки! Очень удобные, модные, красивые, одна беда – отвратительно дорогие, я купила их за бешеную сумму, но почти перестала жалеть о потраченных средствах. Полнейший комфорт!

– Из кого сапожонки? – перебил меня Валерий.

– Из сумчатой зебры! – гордо ответила я. – Она вроде обитает в Австралии или в Африке, простите, я забыла.

Глава 19

Валера и Роман засмеялись.

– Сумчатых зебр в природе нет, – в конце концов произнес Роман.

А Валера схватил один сапог и ринулся за ширму.

– Вау! – заорал он через пару минут. – Ромка!

Второй ветеринар бросился на зов. Меня начал бить озноб.

А из-за перегородки понесся оживленный диалог.

– О! Кузнечик из Соликамска?

– Не! Самаркандская саранча.

– Ты чего, она огромная!

– Так и этот о-го-го!

– Челюсти другие!

– Страх долины Нао!

– Ваще! Нет! Никогда!

– Точно он!

– Китайская разновидность!

– Глянь в справочник!

– О-о-о!

– А-а-а!

– У-у-у!

– Ну и ну!

– Звоню Сереге!

– Простите, – ожила я, – мне нужно сидеть на столе?

– Если устали, можете лечь, – крикнул Роман, – располагайтесь как дома.

Я покосилась на стол. Надеюсь, ветеринар не думает, что я сплю на голой железке и использую одноразовую пеленку в качестве постельного белья.

Дверь в кабинет распахнулась, мимо меня, не поздоровавшись, пронесся мужчина лет пятидесяти и скрылся за ширмой.

Я услышала новый голос.

– Что это у вас?

– Страх долины Нао!

– Чушь! Он давно ликвидирован.

– Во!

– Глядите, Сергей Борисович!

– А-а-а! – закричал мужчина. – Глазам не верю! Кто переносчик?

– На столе сидит!

Мужчина высунулся из-за ширмы, я вежливо кивнула ему и прошептала:

– Здрассти!

Сергей Борисович исчез из поля зрения и стал отдавать короткие распоряжения.

– Владельцев допросить. Собаку усыпить! Немедленно.

– Но она… – завел Роман и был прерван начальником.

– Не спорить. Страх долины Нао в нашей клинике! Понимаете, чем это грозит? Хозяевам животного ни слова! Сообщить им о… ну… подберите нужное заболевание. Усыпить животное! Срочно! За наш счет! Кремировать!

Я почти сползла со стола.

– Она женщина! – гаркнул Роман. – Человек! Мы нашли страх в ее обуви. Она пришла с жалобой на покусы блох.

Сергей Борисович выскочил из-за ширмы и окинул меня взором.

– Действительно, человек, – почти спокойно произнес он. – Но страх долины Нао не опасен для людей. И он на них не переносится. Вероятно, у вас японская ветка. Впрочем, вытяните ноги.

Я покорно исполнила приказ.

– Шерсти нет, – констатировал главврач. – Нао на коже не живет. Однако мы имеем покусы. Мутация или особый вид?

– О! Новая разновидность! – восхитился Валерий.

Я подняла руку:

– Пожалуйста, объясните, что происходит?

Сергей Борисович неожиданно погладил меня по голове и ласково пробурчал:

– Больно не будет. Такая хорошая собачка, большая, уже взрослая, даже старая, а боится доктора! Ну-ка, бери!

Главврач запустил руку в большую банку, вытащил оттуда нечто похожее на пуговицу темно-желтого цвета и спросил:

– Хочешь вкусный дропс с запахом говядины?

– Нет, – решительно ответила я.

Сергей Борисович вздрогнул, на его лице появилось смущение.

– Извините… э…

– Татьяна, – подсказала я.

– Извините, Таня, это автоматизм, – вздохнул главврач. – Сидит на столе – значит, пациент, его надо приободрить, угостить.

– Что с моим сапогом? – перебила я ветеринара.

– Сейчас врачи объяснят, – сказал начальник и ушел.

Валера откашлялся.

– Десять лет назад на острове Бурк умерло огромное количество животных. С большим трудом удалось выяснить, что смерть вызывала гигантская блоха, ее назвали «Страх долины Нао» – по имени того места, где началась вспышка заболевания. Правительство Бурка сделало все, чтобы зараза не распространилась по миру, за что огромное спасибо тогдашнему кабинету министров. Со временем стало понятно, что «Страх» бывает двух разновидностей: китайский и японский.

– Ни к Поднебесной, ни к Стране восходящего солнца он отношения не имеет, – перебил Рома, – просто его так назвали.

– Это несущественно, – поморщился Валера. – Укус китайской заразы смертелен, японской просто неприятен. Последняя может перебраться на человека.

– Первая к вам даже не прикоснется, – уточнил Роман. – В ваших сапогах полно Страха долины Нао, но, слава богу, японской ветви. Никакого падежа стада не случится, лишь неприятный зуд. Обувь придется кремировать.

Я пришла в ужас.

– Мои чудесные дугги!

– Хотите разгуливать в сапогах с блохами? – изумился Валерий.

– Нет, – мрачно ответила я.

– Тогда сейчас обработаем ваши лапы, то есть, простите, ноги, – оживился Рома, – и вы забудете о заблошенности.

– Оставьте нам координаты торговой точки, где приобрели сапоги, – велел Валерий.

– Скорей это валенки, – поправил Роман.

– Купила обновку в бутике «Дугги плаза», который принадлежит фирме «Мадам Помпадур», – грустно сказала я, – он находится в большом торговом центре. Дайте лист бумаги, напишу адрес.

– Мадам Помпадур? – засмеялся Роман. – Да уж! Фаворитка короля Людовика XV, блестящая светская дама! Думаю, она бы возмутилась, узнав, что ее именем воспользовались торговцы рваными валенками!

– Рваные валенки мадам Помпадур! – подхватил Валерий. – Прикольно!

Я решила быть объективной:

– Мои дугги целые.

Валера усмехнулся:

– Зато с блохами.

– Блохастые валенки мадам Помпадур, – восторженно произнес Роман. – Жаль, француженка не сумеет подать на мошенников в суд.

– «Блохастые валенки» как-то странно звучит, уж лучше рваные валенки, – воскликнул Валерий, – а наказать торговцев нужно.

– Вы направите к ним санэпидемстанцию? – мстительно спросила я.

– Непременно, – пообещал врач, – а вам советую впредь быть внимательней! Не ведитесь на уловки мошенников! Сумчатая зебра! О таком животном никто никогда не слышал. Ваша дорогая обувь сделана из овчины! Самой обычной, ничем не примечательной.

– В чем пойдете? – озаботился Рома. – Не босиком же до метро чапать! На улице холодно.

Я протянула врачу ключи:

– Сделайте одолжение, принесите из моей машины пакет с туфлями, он лежит на полу около заднего сиденья.

Минут через сорок я, наступив в пару луж, дошла до торгового центра, расположенного через дом от ветеринарной клиники. Мне так не хватало теплых уютных сапожек. Очень хотелось найти им достойную замену. Следующие два часа я перемещалась из одной торговой точки в другую и везде натыкалась на «копыта»-близнецы. Производители были разные, но итог их деятельности выглядел удручающе одинаково: огромная платформа, тонкий спицеобразный каблук, мех лишь на опушке, внутри сапоги холодные. Вот украшения у них разнились. Мне попались варианты со стразами, блестками, пряжками, позолоченными шнурками, ремешками… А еще меня пугала цена. Я неплохо зарабатываю, но кем надо быть, чтобы отдать за обновку сумму, равную общегодовой пенсии среднестатистического российского пенсионера? Да и качество изделий оставляло желать лучшего.

В конце концов у меня подкосились ноги, я притормозила около какого-то магазина, перевела дух, поняла: нахожусь перед входом в лавку для детей, а в витрине стоит мечта первоклашки Сергеевой: замок с башенками. Крепостное сооружение имело три этажа, комнаты были заставлены кукольной мебелью. Я прилипла к стеклу и затаила дыхание. В спаленках стояли кровати, тумбочки, шкафы. Ванные радовали глаз рукомойничками, снежно-белыми унитазами, махровыми полотенчиками, здесь даже были стаканы, а из них торчали зубные щетки и паста. При взгляде на тюбик с надписью «Мятная» я почему-то занервничала, но не смогла конкретизировать причину своего беспокойства, потому что из магазина вынырнула девушка и ринулась в атаку на потенциальную покупательницу:

– Вас заинтересовал замок? Великолепный подарок. На витрине находится демонстрационный образец, вы легко подберете мебель и аксессуары по своему вкусу.

– Спасибо, – сказала я.

– У нас огромный выбор: кухни, посуда, – трещала девушка, – сделаем вам скидку. И абсолютно любая семья!

– Простите? – не поняла я.

Продавщица указала рукой вправо:

– В замке должен кто-то жить! На выбор предлагаются куколки или зверушки. Например, семья мышей. Папа Мыш, мама Мышка, дети Мышонки, у них есть бабушка-дедушка-няня, шофер-домработница. Можете набрать какое угодно количество обитателей.

Я стиснула кулаки. Таня, не вздумай заплакать. Наверное, у каждой семейной пары есть свои ласковые клички, о которых известно лишь двоим. Так вот, Гри был Мыш, а я Мышка. Понимаю, это смешно звучит, нам на момент бракосочетания давно было не двадцать лет, но тем не менее мы называли друг друга Мыш и Мышка. Большинство эсэмэсок мне Гри подписывал двумя буквами «Л.М.». Это означало: «Люблю. Мыш».

Я отошла от витрины, продавщица сообразила, что зря теряет время, и вернулась в торговый зал. Я оглянулась. Мои глаза не отрываясь смотрели на парочку мышей. Мама в фартуке, папа в клетчатой рубашке. Сидят на кухне, пьют чай, лакомятся печеньем. Вот оно – простое мышиное счастье.

Я вонзила ногти в ладони. Только не хватает сейчас зареветь белугой! Надо спешно улепетывать, сохраняя, как говорят японцы, лицо.

Я вздернула подбородок, выпрямила спину, сделала шаг и тут же налетела на мужчину в черной куртке и вязаной шапке.

– Смотри, куда прешь! – грубо сказал он и скрылся в толпе.

До моего носа долетел запах его одеколона – нотки сандала, бергамота и шипра. Стало совсем нехорошо: грубиян использовал любимый парфюм Гри. Помимо воли я обернулась и еще раз взглянула на мышей. Очень надеюсь, что папа Мыш не работает в особой бригаде и его не отправят невесть куда. Пусть мама Мышка и дальше живет счастливо с любимым мужем.

В сумочке запиликал мобильный, я вынула трубку и сказала:

– Димон?

– У тебя что, голова болит? – спросил компьютерный гений. – Голос странный!

– Булочку ем, – выкрутилась я.

– С корицей? – завистливо вздохнул Коробок. – Надеюсь, я не испортил тебе удовольствие. Нарыл интересные детали! Полазил по компу Любови Добровой и обнаружил… Ну, в общем, когда ты приедешь?

– Уже в пути, – заверила я и, стараясь не думать о холодных противных туфлях, поспешила к джипу.

Коробков нетерпелив, как ребенок. Не успела я войти в его кабинет, как он объявил:

– Люба была крайне аккуратна, даже педантична. Ей следовало работать бухгалтером. Семейную кассу она вела тщательнейшим образом. И являлась вполне продвинутым пользователем. Я покопался в ее ноутбуке и засомневался.

Я села около Коробка:

– В чем?

Димон побегал пальцами по клавиатуре:

– Вот. Читай.

Я прищурилась:

– Двадцать восьмое июня. Получила зарплату. Свет, газ, телефон. Сумма от Алеши. Продукты. Туфли Наде. Встреча с О.В., клуб кролика.

Коробок откинулся на спинку кресла.

– Люба тщательнейшим образом записывала расходы и предстоящие дела. Двадцать восьмого числа она получила деньги и по-хозяйски ими распорядилась. Не женщина, а сбербанк. У нее было несколько счетов. Один накопительный, там она держала запас на черный день. Расходный тратила, а еще откладывала средства на отдых и крупные покупки. Может, у Добровой в роду были немцы? Она ни разу за годы семейной жизни не нарушила заведенного порядка, не занялась счетами, допустим, двадцать девятого или тридцатого. По ее расчетам можно проследить жизнь семьи, что они приобретали, куда ездили. Запас, тщательно собираемый на черный день, Доброва почти полностью потратила, когда заболел мальчик, остаток средств ушел на Надю. Сейчас материальное положение семьи шаткое, никакой денежной подушки нет.

– Вроде Иван Сергеевич успешный бизнесмен, – удивилась я. – Он производитель косметики.

– Самое верное слово тут «вроде», – остановил меня Димон. – Дела Доброва не блестящи, он взял большой кредит, пару раз пропускал день выплаты. Люба урезала расходы на еду, она давно не покупает ничего из одежды.

– Пока особых странностей не замечаю, – разочарованно протянула я. – Многие пытаются упорядочить траты – правда, не у всех это получается. Я, к сожалению, могу несколько месяцев откладывать, допустим, на отдых, а потом загляну в магазин и все потрачу! С диетой та же петрушка. Ем салат, укроп, кинзу, жую, как коза, зелень и – бац, хватаю пирожные!

– С Любой таких зигзагов не случалось, – отметил Коробок. – А до интересного сейчас доберемся. Доброва расписывала и свои дела. «Женщина-электричка!» Ну, например, десятое марта. Встреча с дипломницей А. Караваевой. В девятнадцать 2 билета в кино. Ив. Сер. хочет на боевик.

– Ну надо же! Она планировала поход с мужем на сеанс! – восхитилась я.

– «Женщина-электричка», – повторил Коробок. – Психологи считают такое поведение симптомом неуверенности в себе и нестабильности психики. Составляя жесткое расписание, человек вроде говорит себе: «Никаких неожиданностей в жизни не будет, я знаю, что ждет меня впереди».

– Решил создать психологический портрет Добровой? – не удержалась я от ехидства.

– Да, – серьезно ответил Коробок, – и подметил некую шероховатость. Двадцать восьмого числа каждого месяца в двадцать три ноль-ноль Люба встречалась с таинственным О.В. Ни день, ни время никогда не менялись, а вот места встреч всегда разные, они зашифрованы. Ну, например, «Клуб кролик».

– Заведение называется «Формуляр», – пояснила я. – Вся обслуга в пиджаках с зайчиками бегает.

– Здорово, – восхитился Димон. – А «Бег денежной лошади»?

– Проще некуда, – улыбнулась я, – слово «Бег», вероятно, имеет двоякий смысл. Намекает на улицу Беговая, на которой расположен московский ипподром, ну и понятно, при чем здесь «денежные лошади».

– Не хочешь поучаствовать в конкурсе «Пароли и шифры»? – осведомился Коробок. – А я вот понял, что такое «Главный фонтан». Он в ГУМе.

– Детская забава, – снисходительно кивнула я, – а вот что ты думаешь по поводу «Красной будки с запахом»?

Димон заерзал в кресле:

– Если б тут был синий цвет, то я мог бы предположить, что речь идет об уличном туалете.

Я свысока взглянула на приятеля:

– Мужчины очень умны, но без женщин им не обойтись. ЦУМ закупил для своего роскошного отдела парфюмерии необыкновенное оборудование, высокие красные круглые кабины со стеклянными дверями. Заходишь туда, прыскаешь духами и нюхаешь аромат.

– И в чем фишка? – не сообразил Димон.

– Ее трудно понять человеку, который сто лет пользуется одеколоном после бритья под названием «Гигиенический», – хихикнула я. – Знаешь, с тех пор как ты в последний раз заходил в магазин с косметикой, там появилось немало новинок!

Коробок почесал макушку.

– В ЦУМ я заруливал… э… в девяносто первом. Давали немецкие рубашки. Давился за одной десять часов, досталась вещь на размер больше.

Я сочувственно посмотрела на Коробка.

– Сейчас ты в ЦУМе тоже наткнешься на очередь, но она будет состоять не из жаждущих любого товара покупателей, а из продавцов, которые понесут тебе сорочки. Притащат варианты всех цветов, в полоску, клетку и т. д., и ты сможешь капризно ныть: «А дайте-ка зеленую, леопардовую, на треугольных застежках», – и получишь желаемое, едва успев моргнуть. Но вернемся к кабинкам. В зале, где продают духи, слишком много разных запахов; если ты хочешь выяснить, как именно пахнет отобранный тобой тестер, топай в кабинку, в нее не проникает ненужное амбре.

– Снимаю шляпу, о великая философиха, – запел Димон, – или следует говорить философица? Тебе, очевидно, ничуть не трудно разгадать и укромное местечко, зашифрованное как «Самая счастливая собака»? Именно рядом с этим животным сегодня в двадцать три часа по московскому времени Люба должна была встретиться с О.В.

– Нет проблем, – ответила я. – Станция метро «Площадь Революции», она украшена бронзовыми скульптурами автора Матвея Манизера. Коренные москвичи отлично знают: хочешь, чтобы твое заветное желание сбылось, поезжай на «Площадь Революции», найди фигуру пограничника, у ног которого застыла овчарка, повтори про себя свое желание три раза, сконцентрируйся на нем, потом тихо скажи: «Самая счастливая собака, помоги».

И погладь псину. Если попадешь на станцию, обрати внимание, что почти все фигуры темные, а голова собаки блестит, как начищенная. Ежедневно ее трогает огромное количество людей. Вообще-то бронзовые фигуры повторяются. Псов, как и пограничников, на станции несколько. Народ гладит всех, но старейшие жители столицы знают, где искать правильную счастливую овчарку: третий вагон от конца поезда в сторону «Щелковской» всегда останавливается именно около нее. Эта скульптура называется «Разведчик с собакой», хотя все говорят «пограничник».

– Помогает? – деловито спросил Коробок.

– Всегда, – убежденно ответила я, – но имей в виду, что песик исполняет лишь благие просьбы, поспособствует при сдаче экзаменов, устройстве на работу. Ни в коем случае нельзя пожелать мужа подруги, вот тут собака накажет тебя по полной.

– У тебя сегодня будет повод пообщаться с овчаркой, – сказал Димон. – Полагаю, О.В. не в курсе, что Люба умерла, и приедет в условленное место.

Глава 20

– Нам нужен О.В.? – не поняла я.

Коробок ткнул пальцем в экран ноутбука:

– Долгое время двадцать восьмого числа каждого месяца Люба встречалась с О.В. Зачем?

– Вероятно, под этими инициалами прячется ее подруга, – предположила я, – они расслаблялись, ну, допустим, посещали вместе баню.

Димон не согласился:

– «Женщина-электричка» в своем расписании предусматривала все. Ну, например, берем шестое сентября и сразу видим, чем занималась Люба. В тот день она после работы сначала поспешила в химчистку, где отдала две тысячи рублей, затем купила Наде на рынке курагу, изюм, чернослив, творог, курицу и приобрела в киоске несколько глянцевых журналов. А вот на семнадцатое августа она запланировала поздравить Олесю Муромцеву, в качестве презента был приобретен за триста пятьдесят целковых набор из геля для душа и крема с ароматом розы. После работы Люба либо посещала магазины, либо сразу мчалась домой. Никаких походов по гостям. Судя по ежедневнику, Доброва не обзавелась подругами, Муромцева – ее коллега по работе. Олеся служит в музее экскурсоводом. Но двадцать восьмого числа Люба бежала на свидание к О.В. Всегда.

– Может, это любовник? – заморгала я.

– С которым общаются один раз в тридцать дней? – усмехнулся Димон. – Нет. Думаю, Любу шантажировали.

– Почему тебе на ум пришла сия идея? – заморгала я.

Коробок потер руки:

– Математика. Доброва тщательно высчитывала расходы, в отличие от огромного числа людей, она, как говорится, по одежке протягивала ножки и не залезала в долги. Бухгалтерию Люба вела безупречно, да и не было у нее большого капитала, поэтому она в конце месяца иногда делала такие пометки. Вот, читай.

Я уткнулась в экран компьютера.

– «Итог апреля. Незапланированный расход на две пары теплых колготок. Итог мая. Ненужный расход на лишний шампунь». Послушай, как так можно жить? Она, похоже, укоряла себя за любую мелочь, которая увеличивала семейный бюджет. Это патологическая жадность? Неужели финансовое положение семьи столь тяжелое?

Димон взял со стола резинку и стянул волосы в хвост.

– Почти весь подкожный запас Добровы истратили в тот год, когда болел Сережа. Потом в больнице очутилась Надя. Прибавь сюда похороны свекрови, кредит, взятый мужем для поправки бизнеса. У Ивана дела идут шатко. А вот теперь самое интересное. У Любови через некоторое время в записях появляется постоянный новый расход, составляющий двести евро. Весьма значимая сумма для женщины, которая считает лишней бутылочку жидкого мыла.

– На что она могла тратить эти деньги? – поразилась я.

Коробок сказал:

– Вот-вот. Указано: на доктора.

– А-а-а, – протянула я, – тайна раскрыта.

– Наоборот, – не согласился хакер, – все траты на лечение детей в отдельном списке. А эти еврики сами по себе, в графе «Разное». И вдруг врач!

– Вероятно, специалиста посещала сама Люба, – предположила я. – Лечила зубы, например.

– Столько времени? У нее клыки как у акулы? В пять рядов? – ехидно уточнил Димон.

– Ну, сеансы у психотерапевта, – уже менее уверенно продолжила я.

– Раз в месяц? Мозгоправы встречаются с клиентом чаще, – протянул Коробок, – нет. Двадцать восьмого числа госпожа Доброва спешила в заранее оговоренное место, которое шифровала в записях, и платила О.В. Двести евро шли шантажисту.

– И она не боялась указывать их в расходах? – удивилась я.

Димон кивнул:

– А кого опасаться? Иван с компом не дружит, он не способен имейл отправить, не умеет включать ноутбук, жену он не проверял. Добров полностью доверяет ей в плане семейного бюджета, у Любы мимо пальцев ни одна копейка не протекала, зачем ему беспокоиться?

– За что она платила? – удивилась я.

Коробок посмотрел на меня:

– Вот это и предстоит выяснить. О.В. не знает о смерти Любы и будет ждать ее сегодня на станции метро.

– Вероятно, Иван обзвонил друзей и сообщил им трагическую весть, – пробормотала я.

Коробков постучал пальцем по мышке.

– Тань, зачем зашифровывать место встречи с приятельницей? Можно просто сказать мужу: «Сегодня я пойду с О.В. в кафе». Нет, поверь, Любовь тайком давала деньги неустановленному человеку.

Я посмотрела на Коробкова:

– Предположим, ты прав. Но какая теперь разница?

– Забыл тебе сказать! – воскликнул Димон. – Знаешь, отчего умерла Люба?

– Вроде она покончила с собой, – ответила я.

– У Фатимы возникли некоторые сомнения, – возразил Коробков. – На первый взгляд ситуация казалась простой. Тело на кровати, рядом на тумбочке записка, она написана от руки. Иван Сергеевич узнал почерк супруги. Тут же в коробочке порошок дихлофозола и бутылка воды. Вроде все логично: нацарапала последнее послание и слопала яд. Но Фатима сразу сказала: «Тут что-то не так. Чем она порошок брала? Где ложка?» Я предположил, что Люба воспользовалась пальцами, но Фатя сразу отбила подачу: «На руках ни малейшего следа яда». Фатя любую мелочь заметит, сама знаешь.

– Инсценировка? – протянула я. – Кто-то очень хотел изобразить суицид? Знаешь, Люба во время нашего разговора обронила фразу, что жить надо даже в том случае, если Надя умрет. Не заметила я у нее никаких суицидальных наклонностей, но ведь я не психиатр. Ну и каковы результаты вскрытия?

– Токсикология, как понимаешь, не готова, – ответил Димон, – но Фатима уверенно назвала причину смерти: прободная язва желудка. Прямо эпидемия в музее! Сначала жена Бутрова, потом Майя Матвиенко, затем Владимир Каминский, следом Люба. И все скончались от «желудочной волчицы».

– Мы же выяснили, что дед Назар выдумал историю про «волчицу», – воскликнула я.

– Нет, Танюша, – поправил Димон, – ты раскопала, что некий человек заплатил старику за исполнение роли прорицателя, и Назар отлично справился с этой задачей. Можно было бы не обратить внимания на его слова, но потом стали умирать люди, и погибали они в дни, которые назвал старик. Сам дед тоже ушел из жизни. Все очень плохо. Некто убивает сотрудников музея, Люба его последняя жертва.

– Галина Бутрова никогда не работала в музее, – промямлила я.

– Но она супруга Алексея Николаевича, – напомнил Димон. – Думаю, надо встретиться с О.В. и попытаться выяснить, с какого боку он или она причастен ко всей этой истории.

Без пяти одиннадцать я спустилась на станцию и медленно пошла по платформе. Вечером в метро народу все же меньше, чем днем, поэтому я сразу увидела около фигуры собаки стройную девичью фигуру в узких джинсах, кожаной курточке и сапожках. Незнакомка стояла спокойно, явно кого-то ожидая.

Меньше всего я предполагала обнаружить на месте свидания вчерашнюю школьницу, поэтому не подошла к ней, а села на скамейку и сделала вид, будто пришла на свидание. Вполне вероятно, что юная особа не имеет отношения к Любе, сейчас на перроне появится мужчина и тоже подойдет к самой счастливой собаке.

Большая стрелка часов скакнула на цифру 12, девица начала оглядываться. Через пять минут она откровенно забеспокоилась, и, поскольку около собаки больше никого не наблюдалось, я рискнула, подошла к девушке и тихо спросила:

– Извините, вы ждете Любу Доброву?

Большие, похожие на черносливины глаза незнакомки чуть сузились.

– Предположим, – хрипло ответила она.

– Любочка не придет, – вздохнула я, – ее срочно вызвали в больницу к дочери.

– Вы кто? – отрывисто поинтересовалась она.

– Таня, – вполголоса ответила я, – Люба очень переживала, что подвела вас, вот, просила передать.

Девушка схватила конверт и заглянула в него:

– Эй, здесь всего сотня!

– Уж извините, – зачастила я, – больше нет. У Добровой сейчас плохо с деньгами. Надя в больнице, Люба вся в долгах.

– Мне насрать, – оборвала меня девушка. – Слушайте и запоминайте. Пусть Люба не надеется на скидку. Она должна давать по двести евро. Иначе знаете что будет?

– Что? – спросила я.

– Она в курсе, – отрубила незнакомка. – Завтра, на этом же месте. В тот же час. Пусть приносит сто евро. Или ей плохо будет.

Я схватила девицу за руку и стала канючить:

– Простите, я не знаю, как вас зовут. Люба вашего имени не назвала.

– И очень хорошо сделала, – не пошла на контакт шантажистка.

– Любаня из последних сил выкручивается, нет у нее сейчас таких средств, – ныла я, по-прежнему держа незнакомку за плечо.

Из тоннеля послышался грохот приближающегося поезда, девушка вывернулась из моих рук. Состав притормозил, двери раскрылись, малочисленные пассажиры высыпали на платформу.

– Завтра, – прошипела девица, – иначе дерьмо попадет в вентилятор.

Я не успела моргнуть, как собеседница вскочила в вагон в тот момент, когда автоматические створки почти сошлись вместе. Поезд улетел в темноту, я осталась на платформе, посмотрела вслед мелькнувшим огонькам, достала телефон и спросила:

– Взял?

– Вижу, – ответил Димон. – Жди в машине.

Я не торопясь двинулась в сторону подземной парковки, где в отсутствие владелицы томился черный внедорожник. Прошли те времена, когда требовалось идти за объектом тенью с поднятым воротником и в кепке, козырек которой прикрывал лицо преследователя. Нынче, в век научно-технического прогресса, можно незаметно поместить на одежду фигуранта крохотный маячок, а потом на экране компьютера спокойно проследить его путь. К сожалению, устройство не может показать, с кем встречается ваш объект, поэтому наружного наблюдения никто пока не отменял. Но нам с Димоном предстоит узнать, где живет девица, – скорее всего, она поспешит в поздний час с деньгами домой.

Где-то через сорок пять минут Коробок позвонил и бойко отрапортовал:

– Сигнал идет из квартиры шесть дома двенадцать по Вербной улице. Там прописана Ольга Геннадьевна Васькина, двадцати лет, парикмахер в салоне «Филиппино»[17]. Ранее вместе с ней проживал Геннадий Сергеевич Васькин, трижды судимый за мелкие нарушения. Хулиганство, порча чужого имущества, драка с нанесением телесных повреждений средней тяжести. Всякий раз Геннадий отделывался ерундовым сроком. Два года назад Васькин умер от цирроза печени.

– Ольга Васькина, О.В.! – обрадовалась я. – Уже еду на Вербную.

Беспокоить незнакомого человека ночью неприлично, но я не собиралась демонстрировать хорошие манеры, поэтому сильно нажала на звонок. За дверью, несмотря на поздний час, гремела музыка, Васькина наслаждалась творчеством бессмертного Мика Джаггера. Поскольку Ольга не спешила смотреть, кто пришел в гости, я, не отрывая пальца от кнопки, стала пинать дверь ногой. Звуки рок-н-ролла стихли, Васькина отпирала замки и одновременно орала:

– Задолбали! Нарожали детей, теперь отдохнуть не дают. Не нравится жить с соседями – покупай, блин, личный особняк. Меня от плача твоих спиногрызов тошнит! Че, детям можно днем по моей голове топать и визжать, а я не могу на досуге музыку послушать?

Створка распахнулась, на пороге появилась красная от злости Ольга, она увидела меня, поперхнулась невысказанными словами и попятилась. Я улыбнулась:

– Привет! Надо поговорить!

Поскольку хозяйка продолжала стоять с ошарашенным видом, я бесцеремонно протиснулась в квартиру, закрыла входную дверь и поинтересовалась:

– Олечка, тапки дашь? Не хочется тебе полы пачкать. Правда, я езжу на машине, но, пока от автомобиля до подъезда дотопаешь, туфли становятся грязными.

– Как вы узнали, где я живу? – выпалила Васькина.

– Это несущественно, – мирно ответила я. – Раз я пришла, значит, имею адрес. Давай познакомимся. Впрочем, я знаю твои паспортные данные. Ольга Геннадьевна, двадцать лет, делаешь стрижки-укладки в салоне и после смерти отца живешь одна. Ну, а кто я, легко понять из этого документа.

Ольга уставилась на мое рабочее удостоверение и быстро заморгала.

– Милиция, да? Я ничего не знаю! Никого не трогала! И вообще, вы не имеете права ступать на чужую территорию без санкции прокурора.

– Это тебе папа-уголовник разъяснил? – предположила я. – Хорошо иметь в семье человека, который даст полезный совет. Вот только Геннадий Сергеевич забыл предупредить деточку, что шантаж – уголовно наказуемое деяние. Ты пару лет забираешь у Любы Добровой ежемесячно по двести евро. Двадцать восьмого числа словно зарплату получала. Пора остановиться.

– Не знаю никакую Доброву! – взвизгнула Ольга.

Мне стало смешно.

– А кто на станции «Площадь Революции» требовал у меня сто евро? Ты забыла, что мы встречались? Слушай, нельзя быть такой глупой. На платформе велась оперативная съемка, камера четко запечатлела, как гражданка Васькина забирает у меня конверт, заглядывает в него и возмущается неполной суммой денег. Не помню, какой срок дают шантажисту, но знаю, не маленький.

Оля попятилась в сторону кухни.

– Никогда не поверю, что Любка обратилась в ментовку!

– Правильно, – согласилась я. – Шум поднял ее муж, Иван. Обнаружил ежемесячный перерасход в двести евро и возмутился. Он прижал жену к стенке, Люба призналась: ей не дает жить Ольга Васькина. Собирайся.

– Куда? – испугалась парикмахер.

– В СИЗО, – равнодушно заявила я, – наверное, папенька растолковал тебе тамошние порядки? Можешь прихватить спортивный костюм, тапки, мыло и пару пачек печенья.

– А где Любка? – спросила Васькина.

Я пожала плечами:

– Дома, спит.

– Круто замешано, – заголосила она. – Меня за решетку, а Доброва на свободе останется?

– Ты ее шантажировала, а не она тебя, – напомнила я.

– Это не вымогательство, – всхлипнула Оля.

– Отлично. Я поверила, – хмыкнула я. – Люба просто дарила тебе деньги. Она основала благотворительный фонд «Безвозмездная дань Васькиной».

– Она возвращала долг, – всхлипнула Ольга.

– Да ну? – удивилась я. – Ты оказала Добровой материальную помощь? О какой сумме идет речь?

– Ей мой отец помог, – неохотно призналась Ольга, – а Любка его обманула. Они договорились, Люба ему деньги дала, заставила злое дело совершить. Любка в дерьме, она первая пострадает – если меня спросят, я расскажу правду.

– Правду, только правду, и ничего, кроме правды? – язвительно осведомилась я.

Во время нашей беседы Васькина постепенно приближалась к кухне, и в конце концов мы оказались там. Ольга опустилась на табуретку.

– Доброва гадина. Чужими руками грязную работу выполняла. Если я расскажу все-все, оставите меня дома?

Я насупилась:

– Сложный вопрос. Ответ на него зависит от того, насколько интересные сведения я узнаю.

Оля вдруг повеселела:

– Эксклюзив!

Я села за стол и скомандовала:

– Говори.

Глава 21

Геннадий Сергеевич перед смертью долго болел. Несмотря на любовь к хулиганству, Васькин оказался неплохим отцом. После того как его ветреная супруга сбежала из дома с любовником, Гена сам воспитывал дочь. Оля любила папу, а Васькин частенько повторял:

– Все в жизни зависит от денег. Нет их – нет тебе ни уважения, ни почета, ни комфорта. Учись, Олька, мне не удалось хорошую профессию получить, поэтому я маюсь грузчиком на базе. Одна надежда на тебя, авось поднимешься, разбогатеешь, я работу брошу, купим дачу!

Но насладиться отдыхом на собственной фазенде Геннадий не успел. Когда у Васькина диагностировали цирроз, врачи не скрыли от него правду, честно сказали:

– Вам осталось меньше года.

Весть о скорой смерти часто меняет человека. Геннадий Сергеевич испугался и начал пить без продыху. Никакие разумные слова медиков и слезы Оли на него не действовали.

– Все равно помирать, – говорил он. – Так хоть погуляю напоследок.

Потом с Васькиным случилось чудо. Он познакомился с адептами учения «Путь апостолов», отказался от водки и стал истово молиться.

Отец притих, говорил медленно, постоянно крестился, а в один день вдруг встал перед дочерью на колени и сказал:

– Прости. Я должен покаяться.

Девушка испугалась и воскликнула:

– Пожалуйста, не надо.

Но Геннадий Сергеевич, не изменяя позы, пояснил:

– После смерти человеческая душа обретает иную жизнь. Я хочу очутиться в раю рядом с Иисусом, для этого мне нужно выполнить программу «Шаги».

– Куда шагать? – не поняла Оля.

Васькин принялся загибать пальцы:

– Надо уверовать в Христа. Молиться каждый день. Соблюдать пост. Не желать никому зла. Очистить свою сущность от скверны. Читать божественную литературу. Но самый важный – последний шаг. Необходимо найти всех, кому причинил боль, кого обидел словом или делом, и извиниться. Если все тебя простят, твоя душа улетит в рай. Если останутся обиженные, их энергия утянет мою тонкую материю в ад. Знаешь, как трудно припомнить все свои плохие дела? Начинать надо с детских лет!

– Жесть, – выпалила Оля. – Я вот не могу найти кое-кого из своих одноклассников. А ты как? И что делать с теми, кто умер?

– К ним можно обратиться после смерти, – на полном серьезе заявил Васькин. – Сорок дней буду пребывать в чистилище, это время специально дают для завершения дел.

Ольга собралась постебаться над глупым отцом, хотела сказать ему, что смешно в наш век верить в сказочку про доброго боженьку, но посмотрела на него и удержалась от колкостей. Если отцу станет спокойнее после похода по знакомым, то Оле не следует мешать умирающему.

– Доченька, я расскажу все плохое, что тебе сделал, – нараспев завел Васькин, – а ты, если захочешь, меня простишь.

Оля кивнула, папа покаялся, ничего ужасного он не сообщил, девушка успокоилась, а Геннадий Сергеевич тем временем принялся разыскивать всех, кому напакостил.

В начале августа в Москве установилась жуткая жара, и Оля простудилась. Она поела мороженого, попила ледяной воды и постригла клиента под сквозняком. В десять утра Васькина была здорова, к полудню начала чихать, кашлять, и хозяйка салона приказала:

– Укатывай домой, даю двое суток на восстановление здоровья.

Васькина еле доехала до дома и упала в постель. Разбудил ее громкий женский голос:

– Ты с ума сошел? Идиот!

– Тише, Люба, тише, – попросил Геннадий Сергеевич.

Васькины живут в здании сталинских времен. Изначально квартира считалась однокомнатной, но комната была тридцатиметровой. Когда Оле исполнилось десять, папа разделил жилье перегородкой. Геннадий не стал возводить кирпичную стену, он построил хлипкую преграду, через которую свободно проникали звуки, зато у девочки появилась собственная спальня.

– Дома кто-то есть? – испугалась гостья.

– Нет, – коротко ответил отец, – дочь на работе, у нее смена до десяти вечера.

– Тогда перестань на меня шикать, – обозлилась тетка.

– Господь велит не повышать голос, Любочка, – сказал отец. – Криком мы привлекаем дьявола.

– Совсем с ума сошел, – возмутилась Любовь. – Рехнулся. Зачем тебе ее адрес?

– Покаяться, – шепнул Васькин. – Грех смыть с души. Надо прощения попросить.

– Дурак, да? – перебила его Люба. – Захотел попасть в тюрьму за изнасилование?

– Божий суд страшнее человеческого, – загудел Васькин. – Судья – тоже человек, погряз в непотребстве, не сможет покарать мою душу.

– Зато быстренько засунет тело в камеру, – заголосила Люба. – Прошло много лет! Забудь!

– Не могу, Любочка! – шепнул Васькин.

– Распрекрасно жил долгие годы, – укорила его гостья. – И нате! Он задумал каяться. А я?

– И тебе лучше признаться, – вздохнул Васькин, – встать перед иконой на колени и произнести: «Иисус Христос, Сын Божий, я грешна». Много лет назад полюбила чужого мужа и почти увела его из семьи. Он собрался уйти от жены, которая никак не могла родить ребенка, но неожиданно та забеременела, мужик решительно порвал со мной и остался с супругой. Сохранить брак он собрался исключительно из-за будущего малыша. Младенец – вот причина, по которой прелюбодей вновь обратил свое сердце к семье. Прости, Иисус! Я не подумала, что беременность – божий знак, и решила заполучить полюбовника. Я наняла Геннадия Васькина, чтобы тот причинил вред жене любимого. Но добрый Иисус не дал семье распасться, а меня наказал. Неверный муж не ушел от жены, которая лишилась малыша». Вот как тебе надо говорить у иконы.

– Отличная идея, – произнесла Люба. – Но ты, покорный сын Христа, запамятовал подробности, которые в корне меняют дело. Я заплатила тебе за побои. Показала бабу, велела накостылять ей по шее, напугать ее, надеялась, что та выкинет ребенка. А ты что сделал? Изнасиловал ее. Не было такого уговора.

– Соблазнился, – признался Геннадий. – Разум мой одолевали демоны, похоть взыграла, вот я и не удержался. Но ты довольна была! Потому как плод в чреве матери от моего богомерзкого поступка погиб. Я теперь раскаиваюсь, провожу дни в молитвах и постах. Прошу коленопреклоненно: Люба, подскажи, где нынче та женщина? Поеду к ней, попрошу прощения!

– Обалдел? – возмутилась Любовь.

– Нет, я к смерти готовлюсь, душу очищаю, мало мне времени на мирские дела осталось. Дай адресок! – продолжил Геннадий.

– Мы давно не встречаемся, – буркнула Люба. – Забудь о своей идее.

– Невозможно. Подскажи ее имя-отчество, – взмолился больной.

– Зачем? – насторожилась Люба.

– По справке ее поищу, – пояснил Васькин, – составлю запрос. Я ведь не знаю ее фамилию, отчество, год рождения. Одно имя известно. Сделай милость, Люба, помоги мне душу спасти. Да и сама покайся, пока не поздно.

– Ты как был швалью, так швалью и помрешь, – отрубила Любовь, – дебошир, хулиган и пьяница. Если будешь про меня ерунду пороть, за решетку угодишь. Никто тебе не поверит. Не смей больше мне звонить.

– Прости, Люба, – прошептал Геннадий.

– Бог простит, – отозвалась тетка, – можешь мне кофе налить? Замерзла я.

– Конечно, Любаша, – засуетился отец Ольги, – но у нас только растворимый.

– Очень хорошо, – ответила женщина. – Не употребляю натуральный, у меня от него изжога.

Раздались шаги, Васькин поспешил на кухню, Люба, похоже, отправилась с ним. Оля не смогла больше ничего услышать.

Через полчаса, когда хлопнула входная дверь, она незамедлительно выбежала на кухню. Отец молча мыл чашки.

– Папа! – заорала дочь.

Васькин вздрогнул и разбил одну кружку.

– Ты дома? – изумился он, осторожно вынимая из раковины осколки. – Почему не в салоне? Заболела? Ой-ой, лицо-то опухло, и голос гундосый. Ложись, дочурка, принесу тебе чаю с медом.

– Это правда? – спросила Оля. – Насчет изнасилования? Только не ври! Я все слышала.

Васькин высыпал осколки в ведро.

– Я давно искоренил в себе лживость. Да, доча, верно, взял грех на душу.

– Как ты мог, – прошептала Оля, – напасть на беременную женщину?!

Геннадий Сергеевич сказал:

– Стыдно! Больно! Я тогда дурной был, служил в магазине рабочим, ящики таскал, двор подметал, много не зарабатывал. У нас ведь как: чем тяжелее работа, тем меньше за нее рублишек отсчитывают. Стою один раз с метлой, подходит ко мне женщина, молодая, хорошо одетая, и деликатно спрашивает:

– Геннадий, вам деньги нужны? Есть дело.

Меня обуяла жадность, а бабенка языком замолотила. Хотела она, чтобы я ее подругу побил. Наврала, что та у нее мужа увела, хорошие деньги мне предложила и попросила:

– Меть по животу. Мерзавка от моего Сереги забеременела. Муж на пару минут удовольствие получил, а потом восемнадцать лет алименты платить будет.

Мне в те годы море было по колено, я дрался по любому поводу бесплатно, злость через край плескалась. А здесь деньги давали.

– Поверить не могу, – шептала Оля.

– Страшный я был человек, – кивнул Геннадий, – налетел на Галину, ударил ее в печень, думал, упадет. А она устояла, на меня посмотрела и сказала:

– Вы животное! Нелюдь.

Ну тут меня и понесло. Ах, я животное? Сейчас ей продемонстрирую зверя! Дальше рассказывать не стану.

– Как же ты потом эту Любу нашел? – удивилась Оля. – Небось она тебе ни своего адреса, ни телефона не оставила.

Васькин сложил руки на коленях.

– Даже имени не сказала. Но через день газета «Треп» статью опубликовала. Я ее в магазине на окне в туалете нашел, прочитал и узнал, что та баба, звать ее Галина, в больнице лежит. И фото поместили, на снимке кровать, рядом на стуле женщина сидит. Я ее сразу узнал, та самая, что мне хрусты отсчитала. Внизу подпись: «Пострадавшая Галина Б. находится без сознания, за ней ухаживает лучшая подруга Любовь Доброва, сотрудница музея». И название его написано!

Помню, я хохотать принялся. Хороша «лучшая подруга»! Держись, доча, подальше от баб, не заводи среди них близких людей.

Теперь, когда настала пора прощения просить, я в музей звякнул, безо всякой надежды поинтересовался:

– Как найти Любу Доброву?

Не чаял ее отыскать, срок немалый прошел, но мне ответили:

– У Добровой сегодня библиотечный день. Приезжайте завтра, она будет с десяти утра.

– И ты поехал, – уточнила Оля.

– Конечно, – ответил отец, – но Люба со мной на службе говорить не стала. Условились тут, у нас дома встретиться. Как ты думаешь, она мне даст адрес Галины? Что-то мне плохо, желудок крутит.

Дочь испугалась, уложила отца на кровать. Геннадию стало лучше, но утром Оля нашла его мертвым.

Медики не заволновались, кончина больного была ожидаемой. Свидетельство о смерти отца Васькина получила быстро.

Девушка примолкла, я, ошарашенная полученной информацией, решила расставить последние запятые.

– Вы похоронили отца и стали шантажировать Любу. Двести евро не очень крупная сумма, но больше у Добровой свободных денег не было.

Оля положила ногу на ногу.

– Мы с ней душевно побеседовали. Я ей прямо сказала: «Сходила к нотариусу, записала свои показания, скрепила их печатью и отдала на хранение. Если на меня хоть пушинка упадет, юрист шум поднимет. Стоит твое подлое спокойствие двести евро». Она согласилась. Немного я за убийство папы получила.

– Геннадий скончался от цирроза, – удивилась я.

Оля мрачно усмехнулась:

– Лечащий врач был у папы замечательный, я ему позвонила, сказала: «Умер Васькин», а доктор приехал, проследил, чтобы тело в морг при его больнице отвезли.

– Душевный человек, – согласилась я.

Васькина как-то странно на меня посмотрела.

– Что не так? – быстро спросила я.

Ольга поводила пальцем по клеенке.

– Ладно. Врача звали Ренат Ибрагимович, он совсем стареньким был, год назад сам умер, от возраста. Когда папа заболел, Ренат Ибрагимович предложил ему: «Есть лекарство, очень сильное, но пока эти таблетки исключительно на животных тестируют. Если не побоитесь, могу вам дать. Но никому ни слова».

Денег он за капсулы не брал, а папе уже было нечего терять. Он стал глотать пилюли и пошел на улучшение, прямо расцвел. Но ненадолго. Месяца три-четыре бойким был – и упс! Ренат Ибрагимович меня просил: если что произойдет, сразу ему сообщить.

Оля опустила голову.

– И вы, обнаружив отца мертвым, выполнили просьбу доктора, – завершила я ее рассказ. – Ну и при чем тут убийство?

Васькина неожиданно заплакала:

– Ренат Ибрагимович попросил, чтобы сделали вскрытие, он хотел посмотреть… ну… в общем…

Я снова пришла на помощь Оле:

– Добрый доктор, наверное, интересовался, как повлияло на цирроз лекарство?

Васькина всхлипнула:

– Он сказал, что папа после смерти может помочь науке.

– И что интересного обнаружил Ренат Ибрагимович? – не успокаивалась я.

Оля вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Печень у него еще держалась, а вот в желудке случилась язва! Она в дырку превратилась, и папа умер.

Я подскочила на табуретке:

– Секундочку! В свидетельстве о смерти нет ни одного слова про язву!

Васькина положила руку на стол.

– Ренат Ибрагимович мне сообщил правду, реально очень хороший врач был, бился за больных до последнего. Он сказал: «Если укажем прободение язвы, это вызовет ненужные расспросы, могут докопаться до приема пока нелицензированного лекарства и затормозить его исследование. А цирроз никого не напряжет: смерть от основного заболевания».

– И вы согласились? – возмутилась я.

Оля пожала плечами:

– Какая разница, от чего он умер? Мне тогда все фиолетово казалось. Цирроз, язва, один фиг. Но после сорока дней я задумалась! Странно, однако!

– Что тебе не понравилось? – тут же спросила я.

Васькина вытянула руку.

– Язва! Это ссадина в желудке, так?

– Можно и так сказать, – протянула я.

– Ей болеть положено! – сказала Ольга. – А у папы после приема того лекарства тошнота отступила, аппетит появился, он есть начал, поправился. Был худой-худой, лишь живот торчал. А как на таблетки сел, вес набрал, а пузо, наоборот, уменьшилось, спал хорошо. Ну, похоже это на язву?

– Лучше навести справки у специалиста, – увильнула я от прямого ответа.

Оля кивнула:

– И я того же мнения. Поэтому с одним из своих клиентов пошушукалась, он хирург, сказал мне: «Оля, есть лекарства, которые имитируют заболевание. Тебя отравили, а на вскрытии видят обычную язву. Я тебе не скажу названия, но слышал о таких».

Васькина подперла щеку кулаком.

– Ну, я и рассудила. Отец умер внезапно. Вечером он с этой Любой беседовал. Нехороший у них разговор получился. Я бы после такого побыстрей ушла. Но тетка неожиданно решила кофе попить, задержалась у нас. С чего бы ей на кухне балдеть, а? Ответ на поверхности! Она папе в напиток отраву подкинула. Люба в музее работает, у них там мумии изучают, всякой химии полно, если отлить немного, никто не заметит.

Девушка примолкла и начала пристально изучать ногти на руке.

– Ты решила шантажировать Любу? Опрометчивый поступок. Если Доброва решилась на убийство один раз, то и во второй не постесняется, – вздохнула я.

Оля снисходительно улыбнулась:

– Я не дура. Сразу предупредила: если со мной чего, юрист в газету бумаги отнесет. Отсчитывай мани-мани или попадешь за решетку.

– И она платила, – вздохнула я, – тебе просто повезло. Долго бы это не продлилось. Любовь была слишком занята личными проблемами, ей казалось легче сунуть тебе двести евро и забыть на время о вымогательнице. Но рано или поздно Добровой непременно надоело бы расстегивать кошелек. И тогда твоя судьба была бы попасть на кладбище. Знаешь, у москвичей часто бывает прободение язвы желудка. Твоя смерть удивления не вызвала бы.

Глава 22

Ужинать мы с Димоном сели после полуночи.

– Эпидемия язвы выглядит странно, – произнес Коробок с набитым ртом.

– Лично меня шокировало известие о найме Геннадия, – пробормотала я, орудуя ложкой в тарелке.

Я уже упоминала о том, что Лапуля[18] гениально готовит. Ей удаются экзотические блюда, про ингредиенты которых я ничего не слышала. Совсем недавно Лапуля заварила чай, который практически не имел ни малейшего цвета. Димон, всегда с уважением относящийся к экспериментам нашей Барби, не сдержался и спросил:

– Где ты раздобыла анализ мочи молодого поросенка?

Лапуля беспомощно заморгала, потом выдала:

– К нам не приходили детки хрюшки!

– Коробок пошутил, – объяснила я. – Из чего чай?

– Из свинки можно суп сварить, – на полном серьезе зачирикала Лапуля. – На заварку кабанчика не сушат. Сейчас расскажу. Берем семьсот пятьдесят сантиметров кипящей воды.

– Наверное, ты хотела сказать миллилитров? – поправил Димон.

– Ну да, – неконфликтно согласилась Лапуля. – Ставим чайник. Пока он забулькает, отрезаем два кружочка апельсина и режем наполовину, их будет четыре.

– Не понял, – удивился Димон. – Два куска и еще пол-апельсина?

– Ну нет! – засмеялась Лапуля. – Повторяю еще раз: отрезаем два кусочка и режем на половинки, их будет четыре.

Коробок призадумался, а я сказала:

– Два кусочка надо порезать пополам, получится четыре.

– Женщина женщину всегда поймет, а мужчины иногда долго думают, – обрадовалась Лапуля. – Еще нужен лимон в количестве, равном тому, что уже положили.

Коробок покосился на чай, а я добавила:

– Отлично, по два кружка от каждого цитрусового, не забыть их располовинить.

– Супер, – захлопала в ладоши Лапуля. – Берем корень имбиря размером с мой мизинчик и теркаем!

Брови Димона встали домиком.

– Натираем на терке, – пояснила я.

– Во-во, – закивала Лапуля. – Теркать надо на той стороне, где морковят! Ну, с длинными-короткими дырочками. Не капустничать, не сырничать, а теркать морковкой.

– Вы на каком языке беседуете? – фыркнул Димон.

– На русском, – изумилась Лапуля, – я по-американски совсем чуть-чуть умею. Разговариваю со словарем.

– И он тебе отвечает? – не замедлил съехидничать Коробок.

Лапуля опять впала в изумление:

– Кто?

– Словарь, – хмыкнул хакер.

– Нет, – прошептала Лапуля.

– Вот нахал, – возмутился Коробок. – Девушка с ним беседует, а он как воды в рот набрал.

На лице Лапули появилось страдальческое выражение ребенка, который интуитивно ощущает, что стал объектом насмешек взрослых, но не понимает, над чем они смеются.

– Два куска апельсина, столько же лимона, имбирь натереть на терке, которую используют для измельчения моркови, – зачастила я. – Дальше что?

Лапуля повеселела:

– Сваливаем все в заварочный чайник, кладем десертную ложку меда, заливаем кипятком, настаиваем десять минут. Пробуйте!

– Вместе нам нектар пить нельзя, – вздохнул Коробок. – Если Приходько лишится разом двух заведующих отделами, работа бригады парализуется. Надо выбрать одного из нас для дегустации.

– Ты мужчина. Начинай, – обрадовалась я.

– Однако нелогично получается, – пригорюнился Димон. – Если мужики в дверь входят, то дам пускают вперед. А как об опасности речь идет, то на первой линии парни. Как-то это несправедливо.

Я схватила чашку, смело сделала глоток и поразилась. Ну кто бы мог подумать, что напиток, в состав которого входят на первый взгляд малосочетаемые составляющие, окажется невероятно вкусным?!

Сегодня Лапуля приготовила обычную гречневую кашу с жареным луком и грибами. Вроде ничего изысканного, но мы с Коробком сметаем уже третью порцию.

– Влюбленная женщина хуже террористической угрозы, – буркнул Коробок, – в особенности, если объект обожания не отвечает ей взаимностью. Любочка рассчитывала, что Алексей Николаевич бросит супругу, уйдет к ней, но ее мечты не сбылись. Бутрова наконец-то забеременела, и профессор дал подруге пинка под зад.

Я решила остановить разгул обжорства и с сожалением отнесла пустую тарелку в мойку.

– Мужчины – мямли. Мечутся между двумя женщинами и абсолютно не способны сказать кому-либо: «Все. Наши отношения исчерпаны».

Димон полез в кастрюлю за очередной добавкой каши.

– Не очень приятно обижать человека, который перестал вызывать у тебя эмоции. Момент расставания для мужика тяжелее, чем для женщины. Я буду мучиться, думать, что моя бывшая покончит с собой. Не хочется выглядеть гадом, поэтому и говорю: «Солнышко, в понедельник у меня много работы, во вторник совещание до ночи, в среду, четверг, пятницу еду в командировку, в субботу возвращаюсь, воскресенье отдаю домашним хлопотам, ну там постирушка, пылесос. Лучше нам попить вместе кофейку месяца через два-три». Выступлю и жду. Вот сейчас она поймет: надо сваливать, хана любви. Но нет! Большинство баб отвечает: «Бедный котик! Я приеду в воскресенье, помогу с хозяйством, быстро управлюсь, и мы сходим потом в кино». Ну и как вам объяснить, что настал конец отношениям!

Я поставила тарелку в сушку.

– Очень просто. Сказать прямо: «Извини, не хочу больше с тобой встречаться».

– А, так только хуже получится, – отмахнулся Коробок, – я пробовал раз пять! Видно, у меня слабая нервная система, не выдерживает она потрясений. Сначала истерику устроят, затем притихнут на пару дней, и начнется! Звонки по сто раз на день, эсэмэски, наезды домой. О нет! Лучше расстаться по-тихому. Рано или поздно до каждой доходит, что не зря я постоянно при деле и времени на амуры не нахожу.

– Смею предположить, что Бутров тоже принадлежал к породе страусов, – вздохнула я.

– Не страусов, а предусмотрительных, неконфликтных мужчин, – поправил меня Димон, – тонких натур, которые…

– …говорят любовнице хорошие слова и надеются, что та не потеряет голову, когда сообразит: любовь если и существовала, то умерла, – перебила я его. – А еще кое-кто уверяет: «Секс с женой у нас исключительно по обязанности, никакого удовольствия я не получаю». Но вот прикол: законная супруга беременеет. Именно это случилось с Бутровым. И как отреагировал Алексей Николаевич? Он объявил Любе: «Я хотел развестись и соединить свою жизнь с твоей, но обстоятельства изменились! Я порядочный человек, не могу лишить ребенка отца».

Это классическая ситуация, которая, как правило, завершается истерикой со стороны любовницы и полным разрывом отношений с ней. Впрочем, возможны варианты. Дама сердца прикатывает в гости к законной половине и устраивает битву, по сравнению с которой сражение под Бородино – детский лепет. Или, наоборот, она говорит: «Дорогой, конечно, ухаживай за женой, но ты же не предашь нашу любовь, я все понимаю и не хочу тебя терять».

Вариаций не так уж много, все они достаточно легко просчитываются. Но Люба оказалась креативной. Она поняла Бутрова буквально: если он говорит, что не любит жену, а брак хочет сохранить из-за будущего малыша, то надо избавиться от ребенка. И… наняла Геннадия. Беременность Галины прерывается, любовница ликует. Все преграды сметены. Ну как теперь должен поступить профессор, а? Разорвать узы, связывающие его с Галей, и переметнуться к Любе.

Но Алексей Николаевич поступает противоположным образом. Он остается с женой, которая, по его словам, нуждается во внимании и поддержке, объясняет любовнице:

– Не могу бросить Галю, у нее очень тяжелый период в жизни.

И сводит на нет отношения с Любочкой.

Та недолго страдает в одиночестве, выскакивает замуж за Ивана, рожает Надю и живет некоторое время вполне спокойно, пока не узнает, что дочь на самом деле от Бутрова. Люба ухитрилась не поссориться с профессором, подружилась с его женой, стала с той не разлей вода. Вот только не могу понять, почему она так поступила? Зачем ей понадобилось общаться с Галей? Неужели нравилось приходить в огромную квартиру на Тверской, пить с хозяевами чай-кофе, болтать о всякой ерунде?

Димон начал стучать по клавишам ноутбука, а я продолжила:

– Встречаются женщины из породы однолюбов. Как бы с ними ни поступил партнер, они его обожают и готовы на все ради общения с любимым. Поняв, что любовник не хочет рушить семью, они превращаются в друзей дома, начинают подлизываться к законной супруге, пытаются стать для нее лучшей подругой, помогают по хозяйству, присматривают за детьми, исполняют роль этакой милой родственницы, на которую всегда можно положиться. О такой даме в семье говорят: «Леночка – наша волшебная палочка-выручалочка, мы без нее никуда! А как ее сынишка любит, с рук не слазит!»

А Леночка и рада стараться. Ухаживает за чужими престарелыми родственниками, возит к ветеринару собаку, бегает в школу к детям любимого, становится мастером на все руки, в лепешку расшибается.

Но Люба уверяла меня, что в браке полюбила Ивана. Замуж она выходила по приказу матери, особых чувств к жениху не испытывала, но потом он стал ей нравиться. Порой это случается, говорят, от любви до ненависти один шаг, но и от расчета до страсти тоже не очень длинный путь. Хотя что-то тут не складывается.

– Угу, – пробурчал Димон, сосредоточенно изучая экран ноутбука.

Я решила изложить свои сомнения более подробно.

– Люба случайно выяснила, кто отец Нади. На тот момент она, по ее словам, уже нежно относилась к Ване и не захотела уничтожать свое счастье. Иван Сергеевич остался в неведении, воспитывал девочку, очень ее любил, баловал. Странно, да?

– Вовсе нет, – не отрываясь от компьютера, ответил Коробок. – Когда человечество узнало об анализе ДНК, эксперты, мягко говоря, были удивлены. Из десяти генетических проб три показывали, что мужья растят чужих им по крови малышей. И после этого женщины смеют упрекать мужчин в ветрености и лживости! Да мы белые лебеди! Ну сходим пару раз налево, так ведь потом бежим назад, в семью. Здоровый левак укрепляет брак. А бабы? Родят от другого и всю жизнь хранят тайну! Страшные люди.

– Зачем Люба вышла замуж за Ивана? – недоумевала я. – У нее на тот момент не прошла страсть к Алексею Николаевичу?

– Найдется масса причин, – хмыкнул Димон. – Мать затерроризировала, дудела дочери в уши: «Пора под венец, останешься в перестарках, никому не понадобишься». Люба сообразила, что профессор никогда не уйдет от Галины, и решила продемонстрировать ему собственное счастье, пытаясь таким образом вызвать ревность Бутрова. Есть у мужчин один пунктик: мы по натуре охотники. Дичь убегает? Ее надо догнать. Большинство из нас испытывает азарт, когда девушка не проявляет к нам интереса. И чужая жена вызывает любопытство: что в ней хорошего? Люба могла тебе наврать, она с самого начала знала, от кого родилась Надюша, и не пожелала стать матерью-одиночкой, а под рукой был верный терпеливый Ваня. Точной ее мотивации не назову, зато понимаю, по какой причине она изо всех сил старалась дружить с Бутровым. Я нашел список ее научных работ, интересная закономерность прослеживается. Смотри.

Димон нажал на кнопку и продолжал:

– Первая ее публикация появилась в студенческие годы. Статья в узкоспециализированном научном журнале за подписью трех авторов: Бутров, Казакова и Файфман. Люба еще не замужем, поэтому штурмует крепость науки как Казакова. Ничего особенного, по сути, простой рассказ о раскопках. Через год в том же издании вышел другой опус. Что-то там про одежду, находка в музее. Тема другая, но авторский коллектив тот же: Бутров, Казакова и Файфман. Затем Любаша становится аспиранткой, и в издательстве при МГУ выпускают брошюрку. Ничего примечательного, еще не толстый том с роскошными иллюстрациями, но уже и не статейка, а нечто, напоминающее книгу. На титульном листе снова Бутров, Казакова и Файфман. Просто три мушкетера, верные друзья. Когда Люба сменила паспорт, положение не изменилось, на обложках разных изданий указывалось: Бутров, Доброва и Файфман.

– Файфман, – перебила я, – Эсфирь Мироновна, ближайшая подруга ее свекрови, которая устроила скандал на поминках Анны Егоровны, прилюдно обвинив невестку в ее смерти. Интересный поворот. Может, это она?

– Нет, – не согласился Димон, – в нашем случае Файфман Руфина Яковлевна, одногодка Любы, скорее всего, тоже бывшая дипломница Бутрова.

– Думаешь, Любовь ради научной карьеры и гонораров подружилась с Галиной? – поморщилась я.

– Конечно, – кивнул Димон. – Лет десять назад мне досталось одно дело, в котором основными фигурантами были сотрудники института философии и истории[19]. Вроде все интеллигентные люди, кандидаты, доктора наук, даже парочка академиков. Представить не можешь, что за нравы там царили! Народ за карьерное повышение чудные вещи творил. Зависть цвела пышным цветом. Если кто выпускал статью, вокруг его имени живо начинали курсировать сплетни. Сотрудники друг другу улыбались, а за глаза гадости говорили! Я там почерпнул столько инфы об ученых! До того как переступил порог змеюшника, я наивно считал, что доктор наук, в особенности философ, сидит в своем кабинете, читает книги, готовится к лекциям, он выше мирской суеты, не интересуется дрязгами, постоянно самосовершенствуется.

А на самом деле! Лекции студентам они талдычили всегда одни и те же. Как составили выступление при царе Горохе, так в двадцать первый век и въехали. Выйдет кадр на кафедру, достанет из портфеля пожелтевшие листочки, отпечатанные на пишмашинке «Ятрань», которая нынче археологическая ценность, и давай монотонно зачитывать. Студенты в ауте. Кто спит, кто в бродилку играет, от такой лекции ума не прибавится. Я все удивлялся: неужели преподы за тридцать лет повторения одного текста его наизусть не выучили? И как они сами от скуки не скончались? С книгами у них тоже интересно. Ну, допустим, на заре туманной юности, когда они еще были бодры, состряпали опус под названием «Наследие Сенеки». Через пять лет вытащили из стола ту же рукопись, сдули с нее пыль и отволокли в издательство. Только теперь труд назвали: «Сенекино наследие». Еще через шесть-семь годков проделали ту же операцию – и на свет явилось издание «Где наследие Сенеки?». Затем ученый напрягся и в пятьдесят лет явил миру очередной шедевр «Сенеки наследие где?». На тот момент он уже признанный «сенековед», защитил докторскую диссертацию, ходит по институту, втянув голову в плечи – нимб давит на лоб, шея тяжести не выдерживает.

Я засмеялась:

– Маловероятно, что издатели будут выпускать одну и ту же книгу под почти одинаковыми названиями. И Сенека не настолько популярен, чтобы опус о нем хватали, как детективы Смоляковой.

Димон поднял указательный палец:

– Вот тут ты ошибаешься. Во-первых, произведения разные. Вначале автор пишет: «Великий Сенека часто обдумывал свои работы во время пеших прогулок». В другой книге иная фраза: «Гениальный Сенека часто обдумывал свои теории на ходу», в третьей: «Неповторимый Сенека бродил по берегу реки, погруженный в мысли». Почувствуй разницу. И самый главный момент: есть требования ВАКа[20], в которых четко указано: чтобы стать кандидатом наук, необходимо иметь определенное количество публикаций в профильных журналах. Если ты замахнулся на докторскую, в анамнезе должна быть монография. Идешь на вершину горы, штурмуешь звание академика? Покажи подборку книг, иначе не видать тебе мантии. Издательств, специализирующихся на выпуске нечитаемых томов, мало, человеку без научных регалий попасть в круг авторов практически невозможно, на рукопись потребуют рецензию от маститого коллеги. И здесь начинается самое интересное. Рецензент сделает пару поправок, а потом либо намекнет, либо заявит прямо:

– Я долго работал над твоим сырым произведением, фактически мы теперь соавторы, надо поставить на обложке две фамилии.

– Это настоящий рэкет, – возмутилась я.

– Условия игры, – усмехнулся Димон. – Когда желторотый аспирант станет профессором, наступит его час, он будет «помогать» молодым. Подобная практика очень распространена в научном мире. Научный руководитель заставляет аспиранта написать книгу, а затем она выходит под двумя фамилиями, это честная процедура. Есть нечестная, ученик ваяет рукопись, руководитель относит ее в издательство и выпускает под одним именем, своим.

Глава 23

– Воры! – воскликнула я.

– Без публикаций в науке нет продвижения, – резюмировал Коробок. – Самому не пробиться, необходим тяжеловес, который придаст новичку ускорение. Возьми в научной библиотеке каталог и увидишь: мало кто из ученых пишет в одиночестве. Да вот сейчас…

Коробок пошевелил мышкой.

– Далеко за примером не пойдем. Некий Соловчук[21], психолог. Первая книга: Андреева, Григорьев, Соловчук. Вторая, третья в том же составе. Затем изменение в авторах: Григорьев, Соловчук, Мякин. Небось Андреева умерла, и Григорьев стал у них там завкафедрой.

– Не по алфавиту их поставили, – заметила я, – надо Григорьев, Мякин, Соловчук.

– Нет, тут играет роль статус, – объяснил Димон. – Мякин явно совсем зеленый, ему и замыкать тройку. Ну и что мы имеем? Новый шедевр появился в прошлом году – Соловчук, Мякин, Бондаренко.

– Полагаешь, Люба дружила с Галиной из утилитарных соображений? Ей требовались публикации, а Бутров их обеспечивал? – спросила я.

Димон отодвинул ноутбук:

– Глаза устали. А что еще заподозрить, если вся ее научная деятельность в кармане у бывшего любовника? Не обратила внимания на интересный факт? Трио Бутров, Казакова – теперь Доброва – Файфман оставалось неизменным, но некоторое время назад Руфина Яковлевна откололась от коллектива.

– Умерла? – быстро предположила я.

– Нет, она теперь сотрудничает с Медведевой и Филипповым, – уточнил Коробок. – Кстати! Вот тебе новая карта: Файфман Эсфирь Мироновна – ее родная мама, а заодно лучшая подруга свекрови Любы. Руфина работала раньше в одном отделе с Любой, пахала под руководством Алексея Николаевича. Сейчас она служит в другом музее. По статусу оба заведения одинаковы – образно говоря, Файфман променяла шило на мыло. Зачем срываться с насиженного места на такое же?

– Между Руфиной и соавторами пробежала черная кошка, – предположила я.

Коробок прикрыл глаза:

– Само собой напрашивающийся вывод. До сих пор мы получали сведения о Любе и Бутрове от них самих или рылись в документах.

– Надо поговорить с Файфман, – оживилась я, – бывшая коллега – кладезь информации. Я не верю в самоубийство Любы, мне не нравится история с дедом Назаром, не говоря уже о шокирующей информации про изнасилование несчастной Галины. Что-то тут все очень плохо. Надо доложить Приходько, пусть разрешит мне покопаться в навозной куче.

Димон зевнул:

– Шеф уже отдал приказ, причем использовал те же слова, что и ты, заявил: «Дима, поройтесь с Танечкой в мусоре, не нравится мне ситуэйшен, внутренний голос нашептывает: «Федор, тут нечисто».

Я встала, пошла к двери и обернулась:

– Помнишь, как Приходько, только появившись у нас в образе практиканта, постоянно твердил: «Спиной чую, она у меня неприятности улавливает»[22]? Слава богу, он забыл свою присказку, зато теперь обзавелся внутренним голосом.

Коробок кашлянул:

– Тань, почему он тебе не нравится?

– Потому, – топнула я ногой, – что у меня тоже имеется внутренний голос, совсем не тихий, а очень даже громкий, и он кричит: «Приходько противный».

– Он профессионал и пытается с нами подружиться, – неожиданно встал на защиту нового начальника Димон. – Чеслав не вернется. Попробуй отнестись к Федору объективно. Хоть раз назови его по имени. А то он с тобой очень мил, даже за глаза называет тебя Танечкой, а ты его иначе как Приходько не величаешь. Невежливо получается.

– Воспользуюсь твоим советом, – прошипела я. – С завтрашнего дня примусь именовать выскочку «господин шеф».

Димон улыбнулся:

– Еще парочка таких заявлений, и я подумаю, что ты в него влюбилась!

Мои ноги приросли к полу.

– Я? Влюбилась? В Приходько?

– Иногда человек гонит от себя неожиданно возникшее чувство, – тоном профессионального психотерапевта замурлыкал хакер. – Человек стесняется эмоций, маскирует их под агрессию. Хочешь поговорить об этом?

– Лучше пойду спать, – процедила я. – Спасибки, теперь я отлично поняла: обожаю Приходько, он мой супермен, человек-паук и… этот… ну… как его…

– Спонж Боб, – подсказал хакер, – Губка Боб по-нашенски. Смотрела мультик?

– Нет, но всенепременно ознакомлюсь, – ответила я, уходя.

Значит, Приходько тоже почувствовал нечто странное в ситуации с Любой. Димон прав: наш новый начальник профессионал, мне следует затоптать неприязнь и выработать спокойный рабочий стиль общения. Я же не подросток, который говорит гадости неприятному преподавателю. Если стану упорствовать в своей отрицательной оценке Приходько, это может помешать работе. Надо быть объективной, поискать в боссе нечто хорошее. У любого человека есть положительные стороны.

Я умостилась на кровати и закуталась в одеяло. Ну, Танюша, начинай, сейчас ты наедине с собой, никого рядом нет, попытайся похвалить шефа. Он… он… он… вежливо здоровается с членами коллектива. Молодец, Таня, продолжай. Он… вежливо здоровается с членами коллектива! Это уже было. Надо найти что-то новенькое. Ну? Он… вежливо здоровается с членами коллектива!

Я натянула пуховую перинку на голову. Не стоит себя насиловать. Начало положено. Теперь каждый вечер перед сном буду открывать в шефе нечто приятное, авось оно в нем появится. Или еще лучше! Завтра, общаясь с Приходько, попытаюсь увидеть в нем умного, доброго, опытного агента, настоящего мужчину, помесь мачо и автомата Калашникова. Ну не зря же древние китайцы утверждали: «Хочешь отомстить врагу – полюби его».

– Тань, а Тань! – раздалось над головой. – Танечка, ты спишь?

Меня обуял ужас. Говорят, мысли материальны. Неужели в комнате волшебным образом материализовался Приходько? И что за вопрос: «Ты спишь?» Он как раз в духе нашего босса! Какого ответа он ждет? «Да, сплю?»

Я резко села и тут же рассердилась на себя за глупость. Приходько мирно кемарит в своей или чужой постели, уж не знаю, есть ли у него любовница, да и мне личная жизнь начальника не интересна, а вот я, похоже, надолго лишусь сна. В комнате стоит Лапуля. На плечах у нее розовый халатик с опушкой из искусственных перьев фламинго, ножки обуты в тапочки, при виде которых любая Барби умрет от зависти, вьющиеся локоны незваная гостья заплела в косу, а на мордочке у нее самое разнесчастное выражение.

– Что случилось? – зевнула я.

Лапуля стиснула край халатика.

– Танечка, как сказать человеку новость?

Я не поняла проблему.

– Очень просто, подойти и сообщить ее.

– Не могу, – простонала Лапуля.

– Почему? – задала я дурацкий вопрос.

– Он подумает, что я думаю сделать так, чтобы он подумал и задумался, – пропищала «Барби».

Я не первый день живу с Лапулей в этой квартире, успела привыкнуть к ее манере вести беседу и отлично знаю, что она постоянно произносит вслух одно, а подразумевает другое, и обычно не меньше часа обсуждает сложный вопрос, допустим: какие колготки надеть под джинсы. Светлые? Но они очень тонкие. Темные? Но они очень теплые! С лайкрой? Тогда ноги приобретут блеск. Без лайкры? Тогда пропадет утягивающий эффект. Разумные доводы типа: «Под брюками колготы не видны, натягивай любые», не срабатывают. С Лапулей необходимо беседовать в другом ключе, использовать ее же логику.

Я подсунула под спину подушку:

– Говори так, чтобы он не подумал и не задумался.

Лапуля села на мою кровать:

– Не получится. Новость задумывательная, она особенная, жизнеломательная, тут даже обезьяна задумается и мозгом поедет. Я не ожидала! Ну что за люди странные! Написали, что розовое лучше зеленого, я поверила, купила это, моего любимого цвета, Дима думал, что я взяла зеленое. Я ему всегда говорю: «Моя проблема, котик, не мысли в эту сторону, там уже мои мысли сидят. Зачем двум мыслям в одном коридоре скапливаться?»

Меня стало укачивать, но я все же попыталась разобраться:

– Хочешь выкрасить наши коридоры в другой цвет?

– Ой, Танечка, как ты сообразила? – заулыбалась Лапуля. – Вообще я про ремонт во сне не видела.

– Ты упоминала коридор, – вздохнула я.

Лапуля постучала себя пальцем по лбу:

– В мозгу они есть, извилистые. Котик много работает, какой смысл ему зеленым заморачиваться? Я всегда его запасала. А тут дали розовые! Они дороже, значит, лучше.

Меня неумолимо тянуло в сон.

– Кто?

– Что? – в рифму спросила Лапуля.

– Кто лучше?

– Розовые, – трагическим шепотом уточнила гостья, – не зеленые. Я поверила, а они… ну… того… сказать не могу. Никому неудобно. Еще чего подумают. Люди, когда про такое слышат, всегда думают. А сказать-то надо! Вдруг он поймет? Молча!

– Если молчать, то никто ни в чем не разберется, диалог намного лучше, – сказала я.

– Диалог? А как его начать? – вздохнула Лапуля.

– Подойди к Димону и скажи: «Нам надо поговорить», – посоветовала я.

– Он отвечает: «Не сейчас, не хочу ссориться», – всхлипнула Лапуля. – Такой странный!

Я опять легла.

– Мужчины боятся выяснения отношений, забудь: розовый, зеленый, голубой… Ложись спать, утром все выяснится.

– Он будет больше, – испугалась Лапуля. – И котик испугается – получится, я нарочно про розовые молчала, чтобы он о зеленых думал. Не хочу котика пугать. Я люблю котика. Но как его не пугать?

– Не пугай котика, – сонным эхом отозвалась я, – отличная идея – не пугать котика.

Лапуля подпрыгнула на матрасе.

– Я сегодня решилась. Подошла к нему и объяснила: «Котик, я тебе уже говорила, сто раз повторяла, забыла, что говорила, но ты помнишь, да?» А он ответил: «Нет» – и ушел. Ужасно. Я больше не смогу. У меня всегда так! Один раз оттолкнут – во второй я стесняюсь. Некоторые по сто заходов за день делают, когда своего отжать хотят. Вот Зоя, она о шубе мечтала, а ее котик ну ни в какую! Все ей повторял: «Зойка, мы с тобой в Зимбабве живем, на фиг в Африке норка?»

– Логично, – прошептала я, погружаясь в дремоту, – полагаю, в Зимбабве и без дохи тепло.

– Ну ты прямо как ее котик, – надулась Лапуля, – шубка – статусная вещь! В шкафу обязана висеть шиншилла или леопард, чтобы подружки от зависти полысели! Зоя давай своего котика трепать, без остановки про манто говорила и получила его! Ее котик сломался. Но ее котик – не мой котик, мой котик не такой! Как ему сказать, что розовые плохие оказались?

Я, почти уплыв в страну Морфея, с трудом выдавила:

– Отправь эсэмэску.

– Танечка! Ты умная! – обрадовалась Лапуля. – Кошечка-пусечка. Дай поцелую. Чмок-чмок, заинька. Розовые…

Речь Лапули стихла, мне стало тепло. Одеяло напоминало облако, матрас казался невероятно удобным. И я заснула без задних ног. Так всегда говорила моя бабушка, укладываясь в постель:

– Устала, как барбос, сейчас буду спать без задних ног.

Руфина Яковлевна Файфман оказалась худенькой женщиной с роскошной копной мелковьющихся каштановых волос.

– Я не ждала сегодня гостей, – с ходу начала она извиняться, – взялась за уборку. Совершенно не понимаю, чем могла заинтересовать органы правопорядка. Когда вы позвонили и сказали, что являетесь начальником оперативно-следственного отдела, я очень удивилась! Разве женщин на подобную работу берут?

Я достала из сумки удостоверение:

– В наше время нет деления профессий по половому признаку. Хотя мне кажется, что дама – сотрудник ГИБДД, летающая по МКАДу на мотоцикле, теряет присущие женщинам нежность и мягкость.

Руфина прикрыла рот рукой:

– Ой! Вы из-за сломанного знака! Мне так неудобно! Понимаете, шел дождь, я не заметила, что там установили столбик! Машину занесло! Непременно оплачу ремонт! Только не отбирайте права. Моя мама живет в санатории под Москвой, я туда через день катаюсь, без колес никак.

– Руфина Яковлевна, я не имею ни малейшего отношения к автоинспекции, – поспешила я успокоить взволнованную Файфман, – и сильно сомневаюсь, что гаишники из-за сломанного дорожного указателя помчатся домой к нарушительнице.

– Фу! – выдохнула Файфман. – У страха глаза велики! Я всегда скрупулезно соблюдаю правила и… ой! А что случилось?

Я решила не ходить вокруг да около:

– Вам знакома Любовь Доброва?

Лицо хозяйки вытянулось:

– И что? Мы давно не общаемся!

– Но раньше, похоже, дружили, совместно писали научные статьи, – продолжала я.

Руфина Яковлевна опустила взгляд.

– Мы работали в одном отделе, поэтому имели общие публикации. Да что происходит? Звоните с раннего утра, приезжаете в мой законный библиотечный день, не даете заниматься домашними делами!

Файфман нервничала все сильнее, а мне стало понятно: упоминание о Любе слишком болезненно, я сейчас со всего размаха наступила на больную мозоль.

– Может, нам лучше пройти в какую-нибудь комнату? – попросила я после того, как Руфина замолчала. – Хочется задать вам пару вопросов о Любе. Что она за человек?

Файфман проигнорировала мою просьбу.

– Понятия не имею!

– Вы служили бок о бок, – напомнила я.

Руфина сдвинула брови:

– Это не значит, что я лезла к ней в душу.

– Неужели вам неизвестно ничего о коллеге? – продолжала я. – Добрая, злая, эгоистичная, самолюбивая? Ну, какая она была? С кем дружила? Имела ли врагов?

– Она сама себе злейший враг, – ляпнула Руфина и сделала шаг назад. – А почему вы говорите о ней в прошедшем времени?

Я старалась поймать взгляд Файфман.

– Не хотела сразу сообщать горькую новость, но раз вы не дружили с Любой, то известие о ее смерти не должно вас потрясти. Доброва скончалась.

Глава 24

Файфман схватилась за сердце и прошептала:

– Кухня в конце коридора.

Почти в обнимку мы дошли до уютной комнатки с веселыми бело-голубыми занавесками и мебелью цвета топленого молока. Руфина усадила меня на полукруглый диванчик и начала хозяйничать. Включила чайник. Файфман довольно быстро справилась со стрессом и задала ожидаемый вопрос:

– Что с ней случилось?

– Пока речь идет о самоубийстве, – ответила я, – эту версию подтверждает записка, найденная у тела, но кое у кого из наших сотрудников возникли сомнения.

Руфина просыпала на скатерть сахар.

– Люба способна на суицид! Поверьте, это так!

– Вы давно не общались, – вздохнула я, – людям свойственно меняться с возрастом.

Руфина отвернулась к окну.

– Древние считали, что мертвые остаются с нами, их души незримо присутствуют около живых, могут помочь, а могут и навредить. Поэтому о покойных следует говорить лишь хорошо, чтобы не обидеть усопшего и не навлечь его гнева. Я считаю, что о том, кто уже не может ничего возразить, не стоит сплетничать. Но Люба была странной.

Файфман замолчала.

– В чем заключалась ее странность? – поинтересовалась я.

Руфина замялась:

– Она гениально просчитывала ситуации. Обычный человек часто совершает поступки необдуманно, а у Любы в голове был компьютер, она обладала особой логикой и всегда оказывалась права.

Я решила во что бы то ни стало вытрясти из Файфман правду.

– Особая логика?

Хозяйка кивнула:

– Слышали анекдот про то, как мужчина едет в автобусе? На одной из остановок в салон входит брюнет с роскошным букетом роз. Пассажир начинает размышлять: «Цветы дорогие и шикарные, такие дарят красивым, капризным женщинам. В нашем городе три потрясающие бабы: Лена, Таня и моя жена. К Лене я еду сейчас сам, Таня отдыхает на море, значит, парень катит к моей жене. У супруги три любовника. Ваня с деньгами, Миша со связями и Коля для секса. Ваня блондин. Значит, в автобусе либо Миша, либо Коля. У жены сегодня критические дни, следовательно, Коле нечего с ней делать». Мужчина поворачивается к брюнету и восклицает:

– Здравствуй, Миша.

Парень поражен.

– Откуда вы меня знаете?

– Я тебя вычислил, – отвечает пассажир.

Вот и Люба так поступала. Начнет вслух рассуждать – мне смешно, ну полная дурь. Потом как-то все выворачивается, и она права. У нас был директором Степан Егоров, симпатичный молодой мужчина. Едва докторскую защитил, как начальником стал. Нам он не понравился. Когда варяга ставят, коллектив всегда недоволен, да только в данной ситуации у нас были объективные основания губы дуть. В музее работали более достойные кандидаты на роль руководителя. Тот же Алексей Николаевич Бутров. Он, правда, всегда повторял:

– Не хочу становиться пастухом в общем стаде, превращусь в административного работника, потеряю в себе ученого, мне отдела выше головы хватает!

Но ведь ему могли хотя бы из уважения ставку предложить. Нет, прислали Степана, а тот полностью оправдал поговорку «Новая метла по-новому метет». Затеял реорганизацию, каталог переселил на второй этаж, нас задумал в подвал запихнуть. Алексей Николаевич попытался ему объяснить:

– Мой отдел особенный, мы работаем не только с предметами, но и с останками – кости, мумии – используем разные химические препараты. Имеем спецсейф для их хранения, он вмонтирован в стены. Для осмотра находок необходимы специальные столы, они очень дорогие, подарены спонсорами. Оставьте моих сотрудников на прежнем месте.

Степа ему в ответ:

– Я директор, а вы сидите тихо. Как я решил, так и будет.

Алексей Николаевич возмутился и на ученом совете весьма резко высказался о Степане.

А тот отбрил:

– Не нравится мой стиль руководства – увольняйтесь!

Народ раскололся на два лагеря. Одни, подхалимы, Степу защищали, другие за Бутрова горой стояли, петиции писали, жалобы, работа побоку. Одна Люба осталась хладнокровней айсберга!

Хозяйка встала, взяла из шкафчика красивую темно-синюю кружку, на которой затейливой вязью было написано «Руфина», и налила в нее горячую воду из чайника. Я невольно обратила внимание на ее красивый маникюр, темно-вишневый лак украшали небольшие, нанесенные сверху стразы, ногти у Файфман были в идеальном состоянии. Потом мой взор вновь зацепился за кружку.

– Кто бы мог подумать, что производители посуды выпустят такую чашку, – удивилась я, – ни разу не встречала похожую. В основном на них пишут Таня, Маша, Саша, Леша.

– Это подарок, – после небольшого колебания уточнила Файфман. – Руфина не распространенное имя, невыгодно с ним бокалы выпускать, но можно сделать надпись на заказ. Вот мне на нынешний Новый год ее и преподнесли. Так вот, о Любе. Я к ней прижалась, трясусь от ажиотажа, говорю:

– Завтра приходи на работу на час пораньше. Устроим в холле митинг протеста.

Люба зевнула и спросила:

– А смысл?

– Неужели ты хочешь работать под руководством Степки? – возмутилась Руфина.

– Нет нужды дергаться, – сказала Любовь, – через три месяца его отсюда бортанут.

– Кто тебе сказал? – занервничала Файфман.

– Вычислила, – выдала Люба. – Видела у него часы на запястье?

– Ну и что? – не сообразила Руфина.

– Очень дорогие, – пояснила Доброва, – стоят как машина. У Степы таких денег нет, он из провинции, сын бедных родителей. Откуда у него будильник? Ответ один – подарили. Логично?

Руфина кивнула, Люба продолжала:

– Степка смазливый красавчик, таких тетки в возрасте любят. Теперь вспомним, что он к нам начальничком внезапно попал. Значит, любовница в музейной системе вес имеет. Но у нас баб наверху нет. Следовательно, чья-то жена налево ходит. А кто может и с диссером помочь, и карьеру выстелить? Герман Сергеевич и Андрей Петрович. У Германа Сергеевича супруга консервированием увлекается, сад-огород-внуки-вязанье. А вот у Андрея Петровича дома Катя, ей сорок пять. Вся из себя, всегда с прической, макияжем. Стопроцентно Катерина Степу под свое крылышко взяла, Андрею Петровичу на мозги капает, тот любовника жены вверх тянет. Но скоро лафа закончится.

Изумленная развернутой перед ней картиной Руфина заморгала, а Люба спросила:

– Почему Степа покровительницы лишится? Я видела его недавно в кафе с молоденькой фифой. Тяжело, наверное, ему с Катериной, захотелось любви. Помяни мое слово, он скоро попадется и вылетит отсюда. Ни к чему петиции составлять, нервы себе трепать, просто подождать надо.

– Очень смахивает на рассказанный вами в начале нашей беседы анекдот, – протянула я.

Руфина снова потянулась к чайнику.

– Можно сколько угодно смеяться, но получилось так, как Люба и предсказала. Весной Степана сняли. Не по собственному желанию ушел! Навесили на него статей. Где он сейчас, никто не знает, исчез из нашей науки. А Люба… Не хочется мне о ней говорить, поверьте, страшный она человек.

– Доброва? – не поверила я. – На мой взгляд, милая женщина.

Руфина зарделась:

– Люба все просчитывала. У нее злая душа, она…

Файфман замолчала, я кашлянула и сказала:

– Буду с вами откровенна: у нас возникли сомнения в версии самоубийства. Есть моменты, которые заставляют думать, что Доброву убили.

Файфман ахнула:

– Не может быть! Она сама!

– Есть сомнения, – повторила я.

Руфина занервничала:

– В кино показывают, как преступления раскрывают, улики всяческие находят! Могли остаться отпечатки пальцев. Вы нашли что-то? Да? Не верьте. Люба сама ушла из жизни. Вы говорите глупости!

Я обиделась:

– Следствию очень поможет, если вы расскажете о Любе как можно больше подробностей. Какие отношения связывали ее с мужем?

Руфина сплела пальцы в замок, а я продолжила:

– По статистике, тот, кто первым обнаружил тело, чаще всего и является убийцей. А Любу нашел Иван.

– Вы с ума сошли! – возмутилась Файфман. – Ваня ее обожал! Ладно, расскажу все, но сразу предупреждаю: у вас возникнет совсем иной образ Любы. Она умела нужное впечатление на людей производить. Такой маргариткой прикидывалась! Мало кто понимал, что у нежного цветка стальной стебель. Доброва – человек холодного расчета.

Я вспомнила бухгалтерские записи Любы, составляемое каждый день расписание и сразу поверила Файфман. Вы способны из года в год скрупулезно подсчитывать деньги и ни на йоту не отступать от намеченных расходов? Лично я не выдержу и недели. Ох, недаром Димон назвал Любу женщиной-электричкой.

Руфину словно прорвало. Полился подробный рассказ об отношениях с Любовью.

Они были знакомы всю жизнь. Эсфирь Мироновна Файфман дружила с Анной Егоровной, матерью Ивана, а та работала бок о бок с Марией Николаевной Казаковой. Анна Егоровна любила гостей и созывала их по любому поводу. Ясное дело, на почетных местах всегда сидели Фирочка и Машенька, которые непременно прихватывали с собой детей. Вне дома Анны Егоровны Руфа и Люба не пересекались, а вот Ваня с Руфиной ходили в одну школу, у них сложились хорошие отношения. Ваня был старше Руфины, но не корчил рожи, когда малышка подбегала к нему на переменах. Наоборот, Добров, целиком и полностью оправдывая свою фамилию, был внимателен, помогал Руфе, пару раз поколотил тех, кто посмел обидеть девочку. Когда Ваня поступил в институт, дружба не оборвалась, Анна Егоровна делала весьма прозрачные намеки девушке:

– Хорошо, когда муж и жена знакомы с детства, тогда им не нужен период притирки.

Руфина при этом ощущала себя весьма неловко. Она любила Ваню как брата, не испытывала к нему страсти, считала своим лучшим другом и не собиралась менять фамилию на Доброву.

Ваня был в курсе маминых планов и посмеивался над ними. Молодых людей связывала исключительно крепкая, нежная дружба, они не имели друг от друга секретов, могли часами болтать по телефону. Руфа знала, что у Ивана случались мимолетные романы, а Иван, как в школьные годы, один раз подрался с ухажером Руфины, который посмел поднять на девушку руку.

Когда Руфа поступила в институт, она с огромным удивлением увидела в своей группе Любу. Дочь Марии Николаевны давно перестала посещать вместе с матерью вечеринки Анны Егоровны, Руфина не встречалась с подругой детства несколько лет.

Если честно, перспектива провести рядом с Казаковой студенческие годы не сильно обрадовала Руфу. В школьную пору Люба была странным, насупленным, молчаливым ребенком, приходя в гости к Добровым, не принимала участия ни в играх, ни в танцах, сидела на диване и на все предложения поиграть отвечала:

– Не хочу.

Анна Егоровна не могла допустить, чтобы во время праздничного вечера кто-то оставался несчастным, поэтому она постоянно теребила Ваню:

– Все играют в ручеек, почему Люба одна?

– Ей не хватило пары, – выкручивался сын.

– Так пойди и пригласи ее, – приказывала мать.

– Я уже стою с Руфой, – сопротивлялся Ваня.

– Ничего, Руфина третий час козой скачет, – сердилась мать. – Вон, вся красная, потная. Руфа! Перестань носиться, иди попей чаю. Ваня, немедленно займись Любочкой.

Иван корчил гримасу, но отправлялся исполнять приказ. Люба окидывала мальчика взглядом и бубнила:

– Не хочу!

– Мама, ей неохота! – радостно кричал Ваня.

Но у Анны Егоровны были строгие принципы. Ни один ребенок не имел права выглядеть на ее вечере печальным. Доброва любила повторять: «Не знаешь, как стать счастливым, – мы тебя научим. Не хочешь учиться – заставим». По глубочайшему убеждению Анны Егоровны, ребенок должен быть активен, бодр и учиться на одни пятерки. Услышав радостный вопль сына, Доброва хватала его за плечо, подводила к Любе и говорила:

– Любаша! Немедленно ступай с Ванечкой играть в ручеек. Помните, я за вами приглядываю.

Девочка нехотя сползала с насиженного места и протягивала Ивану руку, которая на ощупь напоминала дохлую рыбу. Ваня брал навязанную ему подругу двумя пальцами за ладонь, и они брели «веселиться».

Как-то раз Руфа сказала Ване:

– Хочешь, избавлю тебя на сегодня от Любки?

– Ага, – оживился друг, – а то маму не переспоришь. Ну чего Люба сюда таскается? Сидела бы дома! Только вечер портит. Ща меня заставят с ней в прятки играть.

– Не, – пообещала Руфа, – не сегодня. Смотри.

Руфина взяла стакан вишневого компота, побежала мимо дивана, где с видом Царевны Несмеяны сидела Казакова, как бы нечаянно споткнулась и вылила красную жидкость на белое платье девочки.

Руфа рассчитывала, что Люба уйдет в ванную и застрянет там на целый час, замывая пятно, но апатичная Казакова неожиданно зарыдала в голос:

– Мое платье! Мое новое платье! Я его первый раз надела! Папа привез его из Венгрии! Мое платье!

Все кинулись утешать Любу, но та закатила такую истерику, что понадобился врач. Руфину отругали, в общем, получилось совсем не так, как она ожидала. После этого случая Люба шесть лет не появлялась на вечерах у Добровой. Когда Анна Егоровна интересовалась у Марии Николаевны:

– Где же Любочка, я по ней соскучилась!

Подруга отвечала:

– Уроков много, дома осталась, зубрит английский.

Но на сорокалетие Добровой Люба соизволила явиться. Ей исполнилось пятнадцать лет, и она разительно отличалась от прежней малышки-буки. Любочка пополнела, коротко остригла темные волосы. Она не сидела мрачно на диване, а весь вечер провела со взрослыми, наравне участвуя в беседах на разные темы.

– Очень умная девочка, – одобрительно отметила Анна Егоровна.

– Идет на золотую медаль, – не преминула похвастаться Мария Николаевна.

С Руфой и Ваней Люба общалась приветливо. По-приятельски поболтала с ними, рассказывала школьные байки, улыбалась и явно была всем довольна.

В разгар вечера Руфа пошла в туалет, который у Добровых был совмещенным. Девочка влетела в ванную и увидела Любу, которая причесывалась у зеркала.

– Тебе пописать? – весело спросила та. – Уже ухожу.

Руфа посторонилась, чтобы дать Любочке прошествовать к двери. А та схватила с полочки бутылочку с фиолетовыми чернилами, с помощью которых бабушка Вани придавала своим седым волосам изысканный светло-сиреневый оттенок, и выплеснула содержимое на светло-розовое платье Руфины.

Файфман вскрикнула.

– С ума сбрендила? Дура!

Люба довольно рассмеялась:

– Это тебе за вишневый компот.

Руфина обомлела, потом, решив, что ослышалась, переспросила:

– За вишневый компот?

Доброва кивнула:

– Не забыла, как шесть лет назад опозорила меня перед всеми? Выставила посмешищем? Лишила меня единственного парадного платья? Все возвращается. Око за око!

– Нам было по девять лет, – прошептала Руфина, – мало ли какие глупости дети совершают. Ты помнила про компот все эти годы? Из-за него не ходила к тете Ане?

Казакова не стала спорить:

– Кому захочется возвращаться туда, где его обсмеяли! Из-за тебя мне приходилось сидеть дома одной, когда мама к Добровым убегала. И вот сегодня я тебе отомстила! Поймешь, что испытывает человек, над которым все ржут!

– Над тобой не смеялись! – залепетала Руфа. – Наоборот, жалели!

– Ненавижу жалость, – топнула ногой Люба. – Она унижает!

– Прости меня, – попросила Руфа. – Я совсем забыла о той глупой проделке. И предположить не могла, что ты так переживаешь!

– А я не забыла, – объявила Люба, – и все отлично рассчитала. У Анны Егоровны юбилей. Сегодня гостей впятеро больше, чем на обычной вечеринке! Все в сборе. Ступай в гостиную в чернилах! Я всегда запоминала своих обидчиков и им мстила, мщу и буду мстить! Мне ничего не будет! Если ты расскажешь правду, я скажу, что не заходила в ванную! Ты опрокинула чернила сама, испугалась, что заругают, и решила на меня вину свалить. Всем известно, как ты ко мне плохо относишься. Ну, счастливо повеселиться.

Люба повернулась и убежала, а Руфина осталась в ванной с отвисшей челюстью.

Глава 25

Понимаете теперь, почему Файфман не пришла в восторг, узрев в аудитории Любу? Когда до Руфины дошло, что стройная блондинка за первым столом – та самая Казакова, она твердо решила сразу после окончания семинара пойти в учебную часть и попросить перевести ее в другую группу. Но осуществить задуманное не успела. Едва прозвенел звонок, как Казакова подскочила к Руфе и застрекотала:

– Узнаешь меня? Я Люба, дочка Марии Николаевны! Изменилась, да? На диете сидела, волосы отрастила!

– Привет, – осторожно ответила Файфман, на всякий случай делая шаг назад.

Люба заметила это движение и засмеялась:

– В подростковом возрасте я была не подарок! Да? Помнишь, как тебя чернилами в ванной облила?

– Нет, – на всякий случай соврала Руфина.

– Сейчас назад оглядываюсь и понимаю – я с седьмого по десятый класс творила дикие вещи. Так стыдно! Слушай, давай после занятий сходим в кафе, отметим первый учебный день. Еще раз прости меня за мое поведение, – попросила Люба.

– Хорошо, – согласилась Руфина, решив, что Казакова повзрослела и стала нормальным человеком.

Переходить в другую группу Файфман не стала, но и заводить тесную дружбу с Любой не захотела. Между девушками установились ровные отношения, с виду вполне приятельские, но после лекций они разбегались в разные стороны, каникулы тоже проводили порознь, не секретничали, не болтали часами по телефону, не бегали вместе по магазинам. Люба пользовалась популярностью на курсе, она хорошо училась, модно одевалась, всегда пребывала в отличном настроении и была звездой всех институтских вечеринок. Сначала Руфа настороженно приглядывалась к подруге детства, потом сделала вывод: некоторые люди способны кардинально измениться. Из мрачной злопамятной девчонки выросла очаровательная девушка.

В самом начале пятого курса студентам предстояло определиться с темой дипломной работы и найти себе научного руководителя. Руфина хотела пойти в аспирантуру и решила во что бы то ни стало попасть к Бутрову. Весь вуз знал: под крылом Алексея Николаевича ты стопроцентно удачно минуешь все научные рогатки и препоны и получишь степень кандидата наук. Но для того чтобы попасть к профессору в качестве соискательницы, требовалось сначала получить диплом о высшем образовании. И опять все были в курсе: Алексей Николаевич возьмет к себе в аспирантки лишь того, кто у него писал диплом. Бутров мог одновременно заниматься только с двумя студентами, другие преподаватели брали пять, шесть, десять человек и весьма формально относились к обязанностям научного руководителя. Алексей Николаевич возился с дипломниками, как со своими детьми, шлифовал их работы до совершенства. Не было ни одного случая, чтобы его подопечные получили на защите четверку, им ставили исключительно «отлично». И при отборе своих дипломников Бутров пользовался лишь одним критерием – личным впечатлением от человека.

Любочка понравилась Бутрову, а Руфина нет. Алексей Николаевич взял Казакову и Веру Романову. Файфман приуныла. В аспирантуре всего два места, ясно, кому они через год достанутся.

В конце декабря Люба сказала Руфе:

– У меня для тебя будет здоровский подарок! Вручу его тебе тридцать первого числа.

Руфина изобразила восторг, а Люба спросила:

– Где ты встречаешь праздник?

Файфман вздохнула:

– С друзьями, на даче.

– Возьми меня с собой, – попросила Любочка. – Я хотела пойти к одной приятельнице, но у той возникли проблемы, и она не будет собирать компанию.

– Вообще-то у нас складчина, – начала осторожно отнекиваться Руфа. – Надо с собой еду принести и выпивку, а еще мы подарки друг другу вручаем, ничего особенного, простенькие сувениры, но нас двенадцать человек.

– Я испеку пироги, прихвачу шампанское и презенты, – пообещала Люба. – Ну пожалуйста, иначе придется мне ехать вместе с мамой в дурацкий подмосковный санаторий. Ей на работе путевку дали, они всей конторой тридцатого туда отправляются. Представляешь веселье? Там ни одного человека моложе сорока пяти не будет. Честное слово, я не испорчу вашу вечеринку.

Ну и что было делать Руфе? Пришлось согласиться:

– Отлично, тридцать первого в полдень встречаемся на вокзале у электрички.

В назначенный час компания студентов, обвешанных большими сумками, влезла в электричку, и Руфина стала знакомить Любу с приятелями. Когда дело дошло до Ивана, Казакова засмеялась:

– Ну, с Ваней-то нас друг другу представлять не надо. Надеюсь, он меня помнит! Правда, мы давно не встречались, но, думаю, Ваня не забыл противную девчонку, которую ему мама приказывала развлекать.

– Ты так изменилась, – пробормотал Иван. – Совсем другой человек!

– Главное, я осталась красавицей, – отшутилась Люба.

Но Добров неожиданно серьезно ответил:

– Верно, ты шикарно выглядишь.

Руфина ощутила тревогу. Ей не понравилось, как друг детства смотрел на Любу.

К полуночи все успели основательно выпить и стали дурачиться. Ваня ни на шаг не отходил от Любы, и у Руфины испортилось настроение. Добров использовал каждую минуту, чтобы привлечь к себе внимание Казаковой, он совершенно забыл про девушку, с которой приехал на дачу, и откровенно приударил за Любой. Справедливости ради следует отметить, что последняя не поощряла Ваню, уделяла ему столько же внимания, сколько и остальным.

Когда часы пробили двенадцать и народ начал разворачивать подарки, Любочка неожиданно обняла, поцеловала Руфу и, протягивая ей конверт, сказала:

– Давно хотела тебе сказать: мне очень повезло иметь такую подругу, как ты. Я счастлива, что нахожусь здесь. Открывай, надеюсь, тебе понравится.

Руфина распечатала конверт, вынула лист бумаги, прочитала текст и взвизгнула. У нее в руках была копия приказа ректора вуза: «В связи с отчислением из института студентки пятого курса В. Романовой назначить научным руководителем дипломного проекта студентки Р.Файфман профессора А.Н.Бутрова».

– Как ты это проделала? – закричала Руфа.

– Секрет, – округлила глаза Люба, – но тебе придется пахать и пахать. Я пообещала Бутрову, что ты проявишь усердие. Времени мало, я с сентября материал набираю, а тебе с января стартовать.

– С ума сойти, – не успокаивалась Руфа, – а что случилось с Веркой? С пятого курса никогда не выгоняют.

Люба приложила палец к губам:

– Тсс-с! Еще один секретик. Приказ о Романовой вывесят в начале января. Верку арестовали, она убила своего парня. Ректор не хочет, чтобы народ знал про преступление, поэтому там указано: «В связи с болезнью по собственному желанию».

– Как! – ахнула Руфа. – Они с Гришей жениться собирались!

– Гришка уже никого в загс не поведет, – заявила Люба. – Верка поехала с матерью на два дня на дачу, а Гриша решил налево сходить. У него родители за границей работают, парень один жил в большой квартире, ну и позвал к себе другую девчонку. Легли они в койку, а тут Верка в спальню врывается. У нее ключи имелись, это и понятно, они с Григорием три года вместе, Вера в его квартире постоянно жила. Здорово, да?

– Ваще, – выдохнула Руфина.

– Отец Гриши коллекционирует холодное оружие, – продолжала Люба, – у них на стенах кинжалы висят. Верка один схватила, ну и ударила сначала жениха, а потом его партнершу. В результате Григорий труп, а девка в больнице. Я, как об этом услышала, сразу поняла: у Бутрова освободилось место, ну и подсуетилась! Я всегда помогаю верным друзьям, никогда не забываю ни плохое, ни хорошее и умею извиняться. Как ты полагаешь, теперь я искупила то испорченное чернилами платье?

На секунду Руфина испугалась. Ей вдруг показалось, что Люба лишь притворяется веселой и доброй, а на самом деле на дне души Казаковой живут такие демоны, что лучше держаться от такой подружки на многокилометровом расстоянии. Но это было секундное замешательство. Руфа еще раз взглянула на приказ и бросилась Любе на шею.

Студентки удачно защитили дипломы, попали в аспирантуру, стали через пару лет молодыми кандидатами наук и параллельно работали в музее. Бутров патронировал Казакову с Файфман, помогал им публиковать научные работы. Девушки ездили с профессором в экспедиции, потом совместно изучали собранный материал. Люба и Руфа стали практически неразлучны. Ваня, влюбленный в Казакову до беспамятства, ходил за дочкой Марии Николаевны хвостом и не раз делал предложение Любане, но та всегда отказывалась:

– Я не готова к замужеству.

Руфине было жаль Ваню. Она отлично понимала: у него нет шансов. У Любы есть кто-то другой, очевидно женатый мужчина, раз она никогда не появляется с кавалером на людях и не рассказывает о нем даже ей. Руфина попыталась свести Ваню с другими женщинами, но Добров не хотел ни на кого смотреть, и подруге детства оставалось лишь переживать, наблюдая за его мучениями. Иван, правда, не терял надежды заполучить Казакову в жены.

– Вот увидишь, – говорил он Руфе, – я добьюсь своего, она поймет, что лучше меня никого нет.

Файфман кивала, но отлично знала, что Люба никогда не пойдет за Доброва, не ее типаж. В конце концов Любаша под влиянием своей матери согласилась на помолвку, и целый год Иван ходил в женихах. Люба ему не разрешала поцеловать себя. А потом внезапно назначила день бракосочетания, и ошалелый от счастья Добров устроил пир на весь мир. У Ивана тогда отлично шли дела, он зарабатывал большие деньги и закатил роскошную свадьбу. Руфина, естественно, была подружкой невесты.

Когда безмерно счастливый молодой муж закружил в вальсе наконец-то обретенную жену, к Руфе подошла Анна Егоровна и воскликнула:

– Красивая пара!

– Очень, – покривила душой Файфман, которая на протяжении всего праздника ощущала необъяснимое беспокойство.

– Невеста хороша, – вздохнула новоиспеченная свекровь, – но я всегда надеялась, что увижу возле сына тебя в белом платье с фатой.

– Тетя Аня, мы просто друзья, – улыбнулась Руфа. – Ваня мне как брат, а расписываться с ближайшим родственником невозможно.

– Ну да, – кивнула Доброва.

– Они будут счастливы, родят вам внуков, – оптимистично пообещала Руфа.

– Люба уже беременна, – без особой радости сказала Анна Егоровна.

Руфина удивилась, но постаралась не показывать своих чувств, а мать Ивана продолжала:

– Мне никто пока эту новость не объявлял, но я слышала, как вчера невесту в туалете тошнило, а еще ей плохо от запахов. Думаю, поэтому они со свадьбой и поспешили.

На секунду Руфе стало обидно, что Люба не сообщила ей о беременности, но она подавила это чувство и воскликнула:

– Вот видите! Скоро вы станете счастливой бабушкой.

Лицо Анны Егоровны исказилось.

– Не знаю, не знаю, в ребенке половина крови матери. Я, Руфочка, никогда не прощу Любе того, как она издевалась над моим сыном. Ваня сам не свой ходил, чуть в петлю не полез. Целый год она его в женихах держала и дату бракосочетания не назначала. Видела бы ты, как ему плохо было! А потом вдруг сама прибежала и на шею к Ванюше кинулась. Потребовала расписаться буквально через неделю. Чего, спрашивается, торопиться, а? С чего в ней страсть к моему сыну проснулась? Я в догадках терялась: что ее заставило мармеладкой стать? Такие женщины долго к свадьбе готовятся, платье шьют, а Любка! Схватила первую попавшуюся тряпку – и вперед! Но вчера горшок нашел крышечку. Я услышала, как ее в сортире наизнанку выворачивает, и поняла: беременна невеста. Готова спорить, что не от Вани младенец! Охмурила она моего наивного влюбленного мальчика, а тот и рад.

Руфа испугалась:

– Тетя Аня, вы никому о своих подозрениях не рассказывайте!

– Уж не дура, – вздохнула старшая Доброва, – буду молчать, но Любу никогда дочерью считать не смогу.

Руфина замолчала и начала суетливо передвигать на столе предметы.

– И что случилось дальше? – тихо спросила я.

Файфман сгорбилась.

– Много всякого, жизнь, знаете ли, многоликая. И… ну… и… А Люба правда умерла?

– Да, – кивнула я, – можете больше ее не бояться. Я правильно поняла? Вы по какой-то причине невероятно испугались, убежали из музея, перестали писать совместные научные статьи с Любой и Алексеем Николаевичем. Что случилось?

Руфина уронила на пол ложку, но не стала ее подбирать.

– Анна Егоровна подозревала, что Надя не от Вани, а потом получила неопровержимое доказательство. Понимаете, ребенок наследует от родителей…

– Палец, – перебила я, – на ноге!

– Вы знаете! – ахнула Руфа. – Откуда?

– Неважно, – отмахнулась я. – Слышала и про скандал на поминках Анны Егоровны!

Руфина кивнула:

– Мама не сдержалась. Тетя Аня ей правду рассказала и спросила: «Фира, как мне поступить? Сообщить Ване? Он должен знать правду».

Мудрая Эсфирь Мироновна ответила:

– Аня, не лезь, они сами разберутся. Если вмешаешься, Иван тебя потом в развале своей семьи обвинит. Может, он давно правду выяснил и молчать предпочитает. Чужая жизнь потемки, даже если это жизнь твоего сына!

Но Анна Егоровна, похоже, спрашивала у лучшей подруги совета исключительно для проформы, она воскликнула:

– Ох! Нет! Я обязана просветить своего мальчика!

Руфина исподлобья посмотрела на меня.

– Понимаете? В понедельник вечером тетя Аня беседовала с мамой, а во вторник утром нам уже стало известно о ее смерти. Помню глаза моей мамы, когда она услышала это известие! Понимаете, да?

Я кивнула:

– Конечно. Вы обвиняете Любу в убийстве Анны Егоровны.

– Да, – прямо призналась Руфа, – именно так. Думаю, тетя Аня не сдержалась и выложила Любе в лицо все, что о ней думает. Анна Егоровна была очень импульсивна. Вани дома не оказалось, свекровь не сдержала эмоций, а невестка поняла, что ее хорошей жизни может настать конец, и подсуетилась. Люба способна на ужасные поступки, причем сама она их считает вполне приемлемыми.

– Серьезное, но бездоказательное обвинение, – вздохнула я, – прямых-то улик у вас нет, одни догадки. И есть маленькая логическая неувязка. Если, по вашим словам, Люба была готова пойти на убийство ради сохранения своей тайны, то почему она не позаботилась о вашей матери? Эсфирь Мироновна представляла для нее не меньшую опасность, чем Анна Егоровна. Она могла разболтать Ивану правду про пальчик без сустава.

– Мать разбушевалась на поминках, – всхлипнула Руфина. – Я пыталась ее остановить, но куда там! Она кричала прилюдно, потом ей стало плохо.

Люба проявила заботу, она уложила мать подруги в спальне покойной, спешно вызвала «Скорую» и, пока врачи толкались по пробкам, объявила гостям:

– Мы все знаем, какая дружба связывала Анну Егоровну и Эсфирь Мироновну. Очень вас прошу, давайте забудем об истерике, которая приключилась с ней. Я не в обиде на тетю Фиру, она от горя потеряла рассудок.

Присутствующие согласились с Любой, спустя некоторое время прибыла машина с красным крестом и увезла Эсфирь Мироновну с предварительным диагнозом: резкое нарушение мозгового кровообращения.

Руфина встала, дошла до подоконника, оперлась о него спиной и тихо спросила:

– Мама перенесла инсульт, лишилась речи, сейчас она постоянно живет в подмосковном санатории, где пытаются реабилитировать паралитиков. Ее состояние стабильно, но ни малейшей надежды на возвращение к нормальной жизни нет. Она осталась жива, потому что не представляла опасности для Любы. Обвинения мамы, брошенные в лицо невестке умершей подруги, все присутствующие посчитали проявлением подкрадывающегося инсульта. Ну помутился у нее разум от резко подскочившего давления. Можно сказать, мамочке повезло, остальных-то Люба убила.

Глава 26

– Кого? – резко спросила я. – Вы подозреваете Любу еще в чьей-то смерти?

Файфман быстро перекрестилась.

– Кого? – повторила Руфа. – Да всех, кто ее обижал. Когда я поняла, что случилось, когда увидела… догадалась… то… ой, она правда умерла? Вы меня не обманываете? Болтаю тут с вами, откровенничаю, а потом Любка приедет и устроит мне дырку в желудке!

– Дырку в желудке? – подпрыгнула я. – «Желудочную волчицу»? Вы намекаете на кончину Галины Бутровой, Майи Матвиенко и Владимира Каминского?

Руфина еле заметно кивнула.

– Считаете, их убрала Доброва? За что? – не отставала я. – В музее хорошая рабочая обстановка, вроде нет никаких дрязг, коллектив занимался научной работой. Люба – обычная жена и мать, исполнительная сотрудница.

Руфина села на стул.

– Вы плохо знаете Любу. Она гениальная актриса, женщина с менталитетом снайпера. Залезет в шалаш и лежит в нем месяцами, годами, выжидая момент, когда можно будет подстрелить жертву. Затаится, будет вам улыбаться, мило разговаривать, а потом – бац! – пулю в голову. Вы уже давным-давно позабыли, что совершили по отношению к Любе некий поступок, расцененный ею как оскорбление, а она помнит! Годы! И наступает час вашего наказания. Вспомните историю с платьем. В девять лет я поступила глупо, дети в этом возрасте постоянно выясняют отношения, дерутся, а через час бегут вместе в кино, чтобы там снова повздорить. Но Люба шесть лет планировала месть. Вдумайтесь в эту цифру! Шесть лет!

– Неужели Мария Николаевна не видела, что у дочери большие проблемы? – удивилась я.

– Не знаю, – буркнула Руфа.

– Вы говорили, что к первому курсу института Люба изменилась, – настаивала я.

– Внешне да, – признала Файфман, – ей удалось всех обмануть, даже я поверила, да что там я! Даже Олег Евгеньевич повелся!

– Кто это? – мгновенно уцепилась я за незнакомое имя.

По лицу Руфины пробежала тень досады:

– Ерунда, один знакомый.

– Наверное, он отлично понимал Любу и состоял с ней в тесном контакте, – не успокаивалась я, – раз вы сказали: «Даже Олег Евгеньевич повелся». Эту фразу, на мой взгляд, следует понимать так: Любовь оказалась настолько хитра, что «даже Олег Евгеньевич повелся». Его невозможно было обмануть? Почему вы не хотите сказать, кто он? Олег Евгеньевич – и ваша тайна?

Руфина заморгала.

– Нет! Алик Михайлович психотерапевт, он занимался с Любой. Вот вы удивлялись, что Мария Николаевна не обратила внимание на поведение дочери. Казакова была не самой внимательной матерью, но потом даже до нее дошло: Люба не совсем нормальная. Отвела ее к специалисту. Врач здорово Любу обтесал, но, видно, до конца с ней справиться не сумел, она его обдурила: прикинулась, что изменилась, перестала посещать сеансы, а сама внутри осталась прежней. Ладно, раз уж я начала, то до конца договорю. Историю с «желудочной волчицей» придумала Люба, она написала сценарий, нашла деда, заплатила ему, а тот и рад был. Идиот!

Я попыталась разобраться в ситуации.

– Руфа, не надо делать из Любы вселенское зло. Я готова поверить, что она была непростым человеком. Могу предположить, что Доброва убила свою свекровь, которая грозилась рассказать сыну правду о Наде. Но не следует делать из нее серийную убийцу.

Руфина вскочила:

– Да ты послушай! Люба жила с Бутровым, надеялась, что он уйдет от жены, но Галина забеременела, и профессор элегантно бортанул любовницу. Как поступит в таком случае покинутая баба? Устроит скандал, набьет морду мужику, начнет изводить его законную супругу или будет тихо рыдать в уголке. Но Любка-то кремень! У нее все рассчитано-посчитано-спланировано. Еще на студенческой скамье Казакова будущее распланировала и мне об этом рассказала. Диплом с отличием, аспирантура, кандидатская, работа в музее. Чем ее музей привлек? Там не очень большие оклады. Но девчонка на сто лет вперед смотрела. Местные сотрудники иностранными языками не владели, а у Любки два в совершенстве – английский и французский. Значит, во все заграницы ее пошлют, чтобы на переводчике сэкономить. Бутров – мировая величина, если с ним скорефаниться, можно с иностранными коллегами контакт наладить, получить возможность стажироваться в Париже или Лондоне. Вот она свой бизнес-план и выполняла. Думаю, роман с Алексеем Николаевичем – тоже спланированная акция. Да только осечка вышла. У Бутрова трагедия случилась, жена ребенка до родов не доносила, горе часто разъединяет пару, но семью профессора оно сплотило.

Представь, какую злобу затаила Любка! Это не вишневый компот на платье! Ее план рушился! Казакова хотела стать законной супругой Бутрова, брак открыл бы перед ней все двери. Галина была дама без амбиций – кухня-уборка-стирка. А Люба мечтала преподавать в Колумбийском университете, Сорбонне, Оксфорде, куда приглашают иностранных ученых. Казакова задумала стать мадам Бутровой и заставить Алексея Николаевича штурмовать Запад. Но вышел облом: археолог выбрал тихую жизнь с мямлей Галиной.

Люба затаилась, вышла замуж за Ваню. Сейчас-то я понимаю: она торопилась из-за беременности.

Я не выдержала и перебила обличительную речь:

– Доброва уверяла меня, что искренне считала Надю дочерью Ивана. Правда открылась ей случайно.

Руфина стукнула ладонью по столу:

– Ха! В особенности кстати тут слово «искренне». Люба никогда никому не говорила правду. Зачем спешить с браком? Иван ей не нравился, она ему несколько раз отказывала, а тут влюбилась? Чушь! Она торопилась, чтобы обмануть Ваньку, внушить ему, что ребенка зачала сразу после свадьбы.

– Нелогично получается, – не согласилась я. – Зачем ей девочка? Могла бы спокойно сделать аборт и жить, не заморачиваясь со свадьбой.

– Бутров хотел ребенка, – растолковала Руфа хитрый замысел бывшей подруги. – Любовница решила получить пульт управления профессором. Специально молчала, чтобы в подходящий момент козырь из рукава достать. Просто поверьте мне. Люба, с одной стороны, хотела использовать Алексея Николаевича, с другой – не теряла надежды возобновить с ним отношения. Этому мешала Галина. Ну и что Любка придумала? Если жена профессора умрет, а она спустя некоторое время расскажет Алексею Николаевичу правду, как поступит Бутров? А?

– Предложит бывшей любовнице развестись и оформит с нею брак, – вздохнула я.

– Во! – подпрыгнула Руфина. – В яблочко! Любка хитрая, вот и придумала историю с «желудочной волчицей». В среде археологов ходит масса баек, ученые – суеверные люди. Когда дед заблажил перед всеми, народ откровенно перепугался. Алексей Николаевич еле-еле всех уговорил раскопки продолжить.

– Ладно, – сдалась я. – Пусть вы правы и Люба затеяла масштабную акцию, убила Галину, замаскировав ее смерть под прободение язвы, но…

– Точно, – кивнула Руфина, – в отделе пользуются разными ядами, она отсыпала нужный препарат и добавила его заклятой подружке в кофе.

– Почему в кофе? – удивилась я.

Файфман понизила голос:

– Средство дихлофозол[23] имеет горький привкус, лучше всего замаскировать его кофе, спиртным нельзя, может подействовать недолжным образом. Дихлофозол оседает на слизистой желудка. Примерно через двенадцать часов начинается кровотечение. Время действия может варьироваться, но в принципе ограничено сутками. При желании легко рассчитать день, когда жертва покинет этот мир.

– И патологоанатом ничего не заподозрит? – удивилась я.

Руфина пожала плечами:

– Язва. Она порой протекает бессимптомно. Многие люди жалуются на дискомфорт, а сами к доктору не спешат. Галину привезли к хирургу Аверину, он был приятелем Бутрова. Люба знала Вениамина Михайловича и предполагала, что больную доставят именно к нему. В голову Аверину не пришло даже намека на мысль о преступлении. Он сам делал операцию и потерял Галю на столе. Вскрытие не проводили, тело кремировали. Доброва в это время находилась рядом с Алексеем Николаевичем. Профессор плохо понимал, что ему следует делать, и бывшая любовница взяла все в свои руки. Никто не усомнился в решении Любы отправить тело в крематорий, все посчитали, что Доброва выполняет желание Алексея Николаевича.

Майя Матвиенко – девушка из провинции, близких у нее в Москве нет, она мечтала попасть в аспирантки к Алексею Николаевичу и ходила хвостом за профессором, превратилась в его бесплатную рьяную помощницу. Рылась в библиотеке в поисках нужных Бутрову книг, перепечатывала его труды. У Бутрова слабое зрение, долго смотреть на экран компьютера ему тяжело. Майя работала у него личной Сивкой-Буркой. Стоило Алексею Николаевичу высказать какое-либо желание, как Матвиенко бросалась его выполнять. Слишком старательная девчонка вызывала ревность Любы. Майя откровенно пыталась стать для Бутрова незаменимой. А еще она была на редкость хорошенькой, веселой, профессор всегда улыбался студентке. Доброва решила избавиться от потенциальной соперницы. Когда Майе стало плохо, ее отправили в самую обычную больницу, куда свозят для бесплатного обслуживания всех, включая подобранных бомжей. Врачебный коллектив там обычный, страданий от смерти пациента никто не испытывает. Тело Матвиенко из морга забирала опять-таки Люба. Алексей Николаевич, потрясенный внезапной кончиной студентки, решил, что музей, в котором подрабатывала девушка, должен заняться похоронами. Больше просто было некому это сделать. В прозекторском отделении муниципальной скоропомощной больницы всегда полно работы, и если родственники просят не вскрывать тело да еще подкрепляют свои слова конвертом, в котором приятно шуршат купюры, то патологоанатом не станет соблюдать правила. Не хочу сказать, что во всех бесплатных клиниках подобная практика, но в больнице, где скончалась Майя, она была таковой.

Владимир Каминский считал себя шутником. Дня не проходило, чтобы он не устраивал какого-нибудь прикола или розыгрыша. И основным объектом своих упражнений в остроумии он выбрал Любу. Один раз он подпилил ножки у ее стула, и, когда Доброва села, они подломились. Во второй переставил на ее столе банки с реактивами и хохотал во весь голос, когда Доброва завизжала от того, что у нее из пробирки повалил дым. Потом купил несколько пластиковых мух и подбросил их Любане в чай. Владимиру исполнилось почти сорок лет, но он вел себя как девятилетний школьник. Приводя Любу в оцепенение, радовался и приговаривал:

– Опять ты попалась!

Володя обожал компьютерные игрушки, ездил на мопеде, висел часами в Интернете, мечтал о навороченном мобильном телефоне. Короче, пятый десяток ему шел лишь по паспорту, реальный возраст Каминского был значительно меньше. Ему собственные шутки казались смешными – очевидно, он полагал, что и Любе они тоже нравятся. Вот только Владимир практически ничего не знал о Добровой. Он и предположить не мог, на что способна интеллигентная, вечно всем улыбающаяся женщина. Из-за своей инфантильности Каминский лишился семьи, его бросила жена, ушла, прихватив с собой ребенка, не разрешала Владимиру встречаться с сыном, не хотела, чтобы тот набрался от отца глупых шуток. Каминский не переживал разрыв, после развода жил в коммуналке, где его дружно ненавидели соседи, питался в основном фастфудом. Пищевые пристрастия у отвязного хохмача тоже были детскими. Лапша быстрого приготовления, гамбургеры, хот-доги, чипсы, картошка фри, добавьте в «меню» сладкие газированные напитки, бесконечные сигареты, жвачки, конфеты.

Вас еще удивляет, что Володя попал в больницу с желудочным кровотечением?

Руфина перевела дух и начала жадно пить холодный чай из темно-синей чашки, на которой было золотой краской написано ее имя.

– Вы участвовали в экспедиции, когда дед Назар объявил о «желудочной волчице»? – спросила я.

Файфман поставила посуду на стол.

– Нет, я в это время купалась в море, отгуливала отпуск. Едва вернулась в отдел, как услышала захватывающую историю в разных вариантах.

– А почему вы разорвали отношения с Любой и поменяли место работы? – не успокаивалась я.

Руфину передернуло:

– Испугалась. Пару раз поймала на себе ее взгляд. Я ведь Доброву отлично знаю и сообразила: она затаила на меня злобу.

– За что? – поинтересовалась я.

Руфина заглянула в пустую чашку.

– Люба была не совсем здорова психически. Множество причин для неприязненного отношения ей не требовалось. Очевидно, я чем-то задела ее. Но, поверьте, разбираться в ее закидонах мне не хотелось. Я просто поняла: Люба включила меня в расстрельный список – и поспешила уйти из музея.

– Учитывая злопамятность Добровой, ее редкостное умение, затаясь, поджидать удобного момента, чтобы лишить жертву жизни, странно, что вы сейчас в порядке, – пробормотала я.

Руфина начала хрустеть пальцами.

– Ну, мне просто повезло, я оформила увольнение, пока Люба отгуливала отпуск. И… наверное… ошиблась. Тот ее взгляд… она не собиралась меня убивать…

Файфман прикрыла глаза рукой.

– Есть вопрос, который ставит меня в тупик, – призналась я. – Откуда вы знаете мельчайшие подробности убийств? Сейчас так четко объяснили мотивацию Любы, настолько полно описали ее душевное состояние, что мне стало жутко. Доброва – психически нездоровый человек. Ее мать сообразила, что у девочки проблемы, и отвела ее к психотерапевту Олегу Евгеньевичу.

– Алику Матвеевичу, – быстро поправила Руфина.

– Извините, мне послышалось, что ранее вы назвали врача Олегом, – сказала я.

– Олег-Алик, звучит похоже, – кивнула Руфина, – но не в имени суть. Да, Люба в юности посещала психолога.

– Доброва, несмотря на внешнюю приветливость, была внутренне застегнута на все пуговицы. Откуда вам известно, как и по какой причине она убивала людей? – спокойно спросила я.

Руфина встала и молча вышла из кухни. Отсутствовала она минут пять. Вернулась с несколькими толстыми общими тетрадями, положила их на стол и горько сказала:

– Я оказалась некудышным психологом, испугалась взгляда Любы, она меня так оценивающе ощупывала, словно примерялась. У страха глаза велики, и я убежала. Но выяснилось, что Доброва хотела другого. Я на самом деле была ее лучшим другом! Неделю назад она внезапно приехала ко мне домой. Представляете, как я перетрусила? Открываю дверь, а на лестнице Люба. На секунду я решила: конец, сейчас она меня убьет! Но Доброва протянула мне пакет и сказала:

– Руфа, ты единственный человек, который способен меня понять. Я приняла решение. Господи, как тяжело, когда нет рядом ни одной близкой души. Я даже хотела исповедаться, пойти в церковь, но какой смысл обращаться к священнику, если не веришь в бога? Извини, роль батюшки придется исполнить тебе. Здесь мои откровенные записи, почитай их, мне нужно непременно поделиться своим состоянием. Я хочу быть понятой другими.

Файфан потерла виски.

– Голова раскалывается, – призналась она.

– Климат меняется, – пробормотала я, глядя на стопку тетрадей, – в этом году зима наступила слишком рано, в сентябре уже холод.

– Я не завишу от погоды, не верю в магнитные бури, – возразила Руфина. – Всякие там солнечные вихри и выбросы энергии придуманы, чтобы с людей побольше денег за лекарства содрать. Мозг у меня свело после того, как я дневники Любы прочитала. Вижу ее почерк и слышу, как она фразы произносит! Ее лексика, построение предложений, любимые словечки. Умом понимаю – автор текста Любаша, но не могу поверить, как она с этим жила! Каждый день планомерно описывала кошмар, неделю за неделей планировала убийства, потом смаковала результат. Когда я закончила чтение, мне показалось, что я сама сошла с ума. Никак не могла понять, зачем Доброва мне эти записи принесла? Чего хотела? Понимала, что безумна? Не могла остановиться? Полагала, что я помчусь в милицию, отдам страшный документ и убийцу арестуют? Я лишилась сна, боялась позвонить Любе и уж тем более сообщить Ване, кем на самом деле является его жена. Добров с трудом пережил кончину Сережи, сейчас он пытается вырвать у смерти Надю. Иван Сергеевич не подозревает, кто родной отец девочки, он вообще ничего не знает. И тут я ему говорю:

– Твоя жена убила много народу, включая Анну Егоровну!

Руфина обхватила голову руками:

– Зачем я встретилась с Любой? Кто придумал мне это наказание? Большинство людей напрочь забывают друзей детства! Как зовут демона, который посоветовал мне поступить в институт, куда сдала экзамены и Люба?

Файфман замерла, а потом очень тихо договорила:

– Но сейчас, когда вы появились в моем доме, мне стало понятно – Доброва меня, как это ни странно звучит, любила, я ухитрилась стать лучшей подругой оборотня. Люба больше не хотела жить, она на последней странице откровенно об этом пишет, но не могла уйти, не покаявшись. На мою долю выпала честь стать тем, кто должен был отпустить ей грехи.

Глава 27

До вечера мы с Димоном и Приходько изучали тетради. Почерк у Любы был аккуратный, каждую буковку она выписывала отдельно, соблюдала все правила орфографии и пунктуации. Содержание дневника поразило даже Коробка, а Димон никогда ничему не удивляется.

– Она реально сумасшедшая, – вздыхал хакер, – нормальному человеку подобное в голову не придет. Вот, послушайте. «Двенадцатое мая. Майя опять бегает к Алеше с чаем. Бутров обронил, что хочет сливового варенья, так подлиза полетела в супермаркет и притащила три банки. Девочка хочет влезть к Алеше и в постель, и в душу. Да кто она такая! Ей предстоит умереть. Надо выбрать хороший солнечный день. Уходить на тот свет в сумраке и слякоти не так обидно, а каково покидать землю ясным днем? Светит солнце, поют птицы, люди спешат гулять, а ты корчишься в муках на постели, ощущая, как желудок царапает острыми когтями боль».

– Интересная дамочка, – пробормотал Приходько, – в десять вечера приедет Добров. В связи с неординарностью ситуации показывать ему дневники Любы будем все вместе.

– Вот бедный мужик, – сочувственно воскликнула я. – Сначала несколько лет сох по бабе, потом она наконец-то согласилась выйти за него замуж и была примерной супругой, а сейчас мы окончательно его добьем, сообщим, что Люба мечтала уйти к Бутрову, убила его мать, лишила жизни своих коллег по работе. Может, лучше позвать еще и психолога?

– Сами обойдемся, – отрезал Приходько и ушел.

– Если у человека сильно болит спина, ему частенько советуют носить корсет, – вдруг сказал Коробок.

– И что? – не поняла я.

Димон почесал подбородок.

– Если не хочешь испытывать проблем с позвоночником, надо ходить в спортзал, наращивать мышцы, которые держат позвоночный столб. Утомительное, нудное занятие. Намного легче застегнуть корсет, но как только ты его нацепишь – все. Таскать тебе его всю жизнь. Мускулы окончательно ослабеют, превратятся в тряпки.

Я пожала плечами:

– Не совсем понятно, к чему сия поучительная история.

Коробок аккуратно сложил тетради стопкой.

– Психотерапевт сродни корсету. Человек подсаживается на консультации, теряет умение принимать самостоятельные решения, по каждому, даже пустяковому, поводу топчет дорожку к душеведу. Мышцы тренируют в спортзале, и они в конечном итоге делают твою осанку красивой, а тело здоровым. Душа развивается в борьбе с проблемами, неприятности, трудности закаляют дух. Необходимо самому противостоять пинкам и оплеухам, которые раздает судьба, а не прятаться за спину специалиста. Приходько прав, мы сами справимся, без мозгокопателя.

– Речь не о нас, а об Иване Сергеевиче, – уточнила я. – Он может сорваться, когда начнет читать дневники. Слушай, мне пришла в голову интересная мысль.

– Вот она прибежала, и нету, – заерничал Коробок. – Влетела в одно ухо, через нос вылетела, лови, пока не удрапала.

– Можешь найти психотерапевта по имени Олег Евгеньевич? – перебила я хакера.

– Фамилии нет? – деловито уточнил он.

– Нет, – сказала я.

Димон продолжил расспросы:

– Откуда ты его взяла?

– Во время нашей беседы Руфина один раз произнесла фразу насчет того, что измениться Любе помог психотерапевт Олег Евгеньевич, – сказала я, – мне в тот момент показалось, что Файфман ляпнула про врача и испугалась. Ну, знаешь, как бывает: скажешь что-то в запале, а потом соображаешь – выдала секретную информацию.

– Навряд ли имя психолога, который пользовал ее подругу, является самой страшной тайной Руфины, – улыбнулся Коробок. – Извини, эсэмэска!

Димон достал мобильный и уставился на экран. Его лицо приняло изумленное выражение.

– Хорошее известие? – предположила я. – Или плохое? Ты напоминаешь кошку Клепу, которая вместо любимого тунца обнаружила в миске сухой корм с запахом банана.

Коробок повернул ко мне трубку, и я прочитала сообщение: «У нас будет мальчик».

– Поздравляю, – воскликнула я. – А кто будущая мама твоего ребенка?

Димон положил телефон на стол.

– Номер, с которого пришло послание, скрыт, понятия не имею, от кого оно. У Лапули всегда определяется, да и у всех остальных тоже.

– Действительно, трудно догадаться, – ухмыльнулась я. – Наверное, от твоей любимой женщины. Вообще-то я думала, вы с Лапулей пара, спите в одной кровати, ведете, как говорится, совместное хозяйство.

Димон взял телефон.

– Ну, да. Лапа хорошая девочка, не напряжная, всегда веселая, легкая на подъем, готовит замечательно, любит кошек, нашла общий язык с тобой и подружилась с Анфисой и Маргошей. Мне пока с ней хорошо.

Я подняла брови:

– Пока?

Коробок облокотился о стул.

– Не способен я прожить с одним человеком всю жизнь. От души завидую людям, которые полюбили друг друга в студенческие, а то и в школьные годы, поженились и через пятьдесят лет отмечают золотую свадьбу. Наверное, здорово иметь рядом совершенно родного человека. Но мне спустя год-другой после начала отношений делается скучно. Мне нравится непредсказуемость, рутина убивает чувство. Я не человек привычки.

– Ты просто бабник, – уточнила я. – Амур-террорист.

– Поздно меняться, – ощетинился Димон, – не вижу причин для ломки характера. Кто прислал эсэмэску про мальчика? Вообще-то была у меня пара встреч, но речь о серьезных отношениях не шла.

– Может, тебе позвонить тем, несерьезным? – посоветовала я.

– И что спросить? – обозлился Коробок. – «Здрассти, простите, мы тут разок того самого, не ты ли ждешь ребенка?» Тебе понравится подобное заявление?

– Нет, – откровенно ответила я. – Но я не стану посылать сообщение с таким текстом, да еще без подписи. Некоторые новости нужно сообщать, глядя человеку в глаза.

– Угу, – буркнул Коробок.

Я решила увести Димона в сторону от личных проблем:

– Забудь. Вероятно, известие адресовано не тебе. Кто-то просто ошибся, набрал не тот номер.

– У меня сейчас постоянная партнерша одна Лапуля, – неожиданно признался Коробок. – Никого, кроме нее, нет, ну, если не считать случайных встреч, их было… э… три… нет, пять. Я даже всех имен не помню! И телефон никому не давал! Лапа бы мне лично новость сообщила, но она никогда не забывает выпить утром нужную пилюлю.

Я вспомнила щуплую, спицеобразную фигурку Барби.

– Совсем не похоже, чтобы Лапа готовилась к поездке в роддом. Давай вернемся к работе. Я говорила, что Файфман брякнула: «Олег Евгеньевич», осеклась и попыталась внушить мне, что психолог носит имя Алик Михайлович. Олег-Алик, ну, не расслышала я, уши мне заложило. В конце беседы я намеренно назвала врача по имени, сказав: «Олег Евгеньевич». И снова суетливая реакция. Файфман перебила меня, воскликнула:

– Он Алик Матвеевич!

Сменила душеведу отчество, ранее говорила «Михайлович».

Руфина понятия не имела, что я всегда сохраняю беседы на диктофоне. Я прилетела в офис, включила запись и отчетливо услышала, как она восклицает: «Олег Евгеньевич», а уж потом, словно кролик из шляпы, возник Алик Матвеевич, которого она прежде назвала Михайловичем.

Димон, косясь на свой телефон, куда опять, судя по звуковому сигналу, пришло сообщение, раздраженно заявил:

– Ерунда. Какая причина скрывать имя психотерапевта?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Но задала себе тот же вопрос.

– Олег Евгеньевич, Алик Матвеевич, Фиг Иванович, Черт Сергеевич, Бубен Барабанович. Смысл какой его прятать? – фыркнул Коробок. – Ну какая разница, куда ходила Люба?

Я кивнула:

– Согласна! Я настораживаюсь, когда понимаю, что собеседник затаптывает, уничтожает следы. Почему честно не рассказать об Олеге Евгеньевиче? Руфина мне выложила все тайны Любы. Попробуй его найти. Психолог появился в жизни Любы, когда той исполнилось то ли девять, то ли десять лет. Думаю, в те годы лица, которые занимались психотерапией, были наперечет.

– Ну, раз ты так просишь, – милостиво кивнул Димон, – тогда да, пороюсь. Интересно, кто прислал мне эсэмэску?

– Можешь успокоиться, – улыбнулась я. – Это чья-то шутка. Некто, необязательно женщина, послал известие и ждет, какова будет первая реакция мужчины, который увидел на дисплее: «У нас будет мальчик». К гадалке не ходи, он занервничает, но ничего не узнает, потому что номер скрыт. Встряхнись и займись Олегом Евгеньевичем!

– Можно попытаться узнать закрытые цифры, – ажитировался Димон и быстро захлопнул рот.

В комнату вошли Приходько и Иван Сергеевич.

Добров выглядел не лучшим образом. Воспаленные глаза, взъерошенные волосы, а у костюма такой вид, словно Иван в нем спал.

– Я виноват, – сказал он, приближаясь к столу, – не уделял жене внимания, не поддерживал ее, искренне думал, что у нас в семье полный ажур, меня беспокоила лишь материальная сторона вопроса. А Любочка мучилась! Ей, честному, кристальному человеку, было тяжело! Я все понял! Любаша не изменяла мне! Она совершила ошибку до нашей свадьбы! Не предполагала, что Надюша не от меня! Люба, солнце, прости! Я ничего не понял! Ничего!

Иван заплакал, Димон опустил глаза, Приходько смутился. Коллеги явно испытывали неудобство. Мне тоже было не по себе. Через пару минут, когда Иван успокоится, нам придется отдать ему тетради. Я откашлялась и тихо начала:

– Да, ваша жена покончила с собой. На последних страницах ее дневника есть текст, из которого вы поймете, что Люба приняла решение уйти из жизни. Она пишет: «Я не могу остановиться. Чем больше думаю о преступлении, тем сильнее мучаюсь желанием его совершить. Все подчиняю одной лишь мысли – убить, уничтожить того, кто обижает, унижает меня. Месяцы подготовки очень сладки, планирование меня захватывает, я хорошо сплю, могу бегать, работать. А когда все закончено, продумано, отшлифовано, я опустошена, тьма окутывает меня коконом, давит, душит, ее необходимо разорвать, иначе задохнешься. Но едва в сознании зарождается идея нового отмщения, мой ум проясняется, приходит энергия, я снова готова к жизни. К какой жизни? Я больше не могу так жить! Мне говорят: это не страшно, многие сталкиваются с проблемами, надо понять, что без них ты мертва. Но я знаю, что лучше умереть, чем так жить. Мне говорят, надо нести свой крест до конца, лишь высший разум способен назначить время ухода, самоубийцы попадают в ад. Но я не боюсь ада, я знаю, что это такое, я в нем живу постоянно. Простите меня все, пожалуйста».

Это последняя запись. Думаю, ее можно считать еще одной предсмертной запиской.

Иван Сергеевич поднял голову:

– О каких преступлениях идет речь? Я последние дни растерян, даже можно сказать, дезориентирован. В одну неделю на голову свалилось и тяжелое горе, и великая радость. Сегодня утром Надюша дала мощную положительную реакцию на новое лекарство. Иначе как чудом врачи это не называют. Девочка оживает на глазах. И тут самоубийство Любы! Это я виноват! Любаша боялась сдавать костный мозг, она понимала, что у меня возникнут подозрения, желала сохранить семью! Ну почему она раньше не пошла ко мне? Я бы все понял!

Я замолчала и выразительно посмотрела на Приходько. Кто из нас мужчина? Почему наиболее тяжелая часть беседы возложена на мои плечи?

Шеф правильно меня понял, сгорбился и залопотал:

– Уважаемый Иван Сергеевич, иногда мы плохо знаем даже самых близких людей, они тщательно скрывают свои…

У Приходько закончились слова.

Нет, наш нынешний босс в подметки не годится своему предшественнику. Чеслав нашел бы что сказать!

Из кармана Приходько донесся короткий сигнал принятой эсэмэски. Как правило, начальник никогда не отвлекается во время совещаний на просмотр сообщений, но сейчас он был рад любой возможности прекратить объяснение с Иваном. Бормотнув: «Прошу меня простить…» – Приходько вытащил мобильный, глянул на экран и уронил телефон.

Я машинально нагнулась, подняла трубку и тут же разозлилась на себя. Ну, ты молодец, Танечка! Следующий этап: ты, любезная, чистишь шефу ботинки. Что за глупость – подбирать его телефон! Ладно, не стану больше ругать себя, просто положу аппарат на стол. Но что содержится в сообщении, если оно буквально парализовало Приходько?

Понимаю, что вы осудите меня за любопытство, ведь я, наплевав на приличия, залезла в чужую переписку. Но я это сделала. Эсэмэска, превратившая Приходько в столб, была мне знакома. Совсем недавно аналогичная прилетела на адрес Димона: «У нас будет мальчик».

Глава 28

Часа через два я повезла морально сломленного Доброва домой. Иван Сергеевич прижимал к груди тетради и повторял:

– Вы же никому не расскажете про Любу? Ее уже нельзя наказать. Бессмысленно отдавать под суд мертвого человека, он умер, его невозможно посадить!

Я молча жала на педали и злилась на Димона с Приходько, у которых неожиданно возникли невероятно важные дела именно в тот отрезок времени, когда потребовалось сопроводить Доброва до его квартиры.

– Завтра с утра приедут практиканты, – сообщил Приходько. – Я должен подготовиться к разговору!

Я сразу почуяла, куда ветер дует, и сказала:

– Сообщение о новых сотрудниках я слышу не первый день. И где они?

– Быстро только блохи ловятся, – возразил Приходько. – Все-все, сегодня я очень занят. Таня, отвези Ивана Сергеевича домой, ему нельзя самому садиться за руль.

– Почему бы Диме не отправиться с бизнесменом? – возмутилась я.

– Он умчался в ветеринарную клинику, – сказал Приходько. – Полетел за прививками от клещей, сказал, надо срочно, прямо сегодня ночью, уколы кошкам поставить, иначе они могут погибнуть от укусов!

– У тебя, наверное, нет животных? – вздохнула я.

– Не-а, – помотал головой Приходько. – А что?

– Ничего, – сквозь зубы процедила я и покинула кабинет босса.

На улице стоит на редкость промозглая, холодная погода, по календарю осень, но, по сути, ранняя зима. Приходько не в курсе, что опасные клещи великолепно чувствуют себя летом, но с наступлением дождливого сезона ни один из паразитов носа из своего гнезда не высунет. Впрочем, не знаю, вьют ли кровососы гнезда, строят дома или роют норы, я еще тот биолог. Но, в отличие от шефа, великолепно поняла, что Димон отчаянно не хотел очутиться с Добровым наедине, вот и придумал первую пришедшую на ум отмазку. Я люблю Коробка и не собираюсь говорить правду шефу, но Димону, вернувшись домой, я сообщу все, что думаю по поводу клещей и любителей прогулок по замерзающему под ледяным ветром мегаполису.

– Любочку нельзя наказать, – на одной ноте повторял Иван. – Но если правда о том, что она совершила, станет известна, что станет с Надей? Каково ей будет жить, зная, что в ее теле течет кровь больной, психически неуравновешенной мамы? Дурная, черная кровь заразна. Понимаете?

Я посмотрела на Ивана, он сидел, отвернувшись от меня, смотрел в боковое окно и повторял:

– Дурная, черная кровь заразна.

Слава богу, именно в этот момент я свернула во двор Доброва и притормозила у подъезда.

В квартире Ивана стоял пронизывающий холод.

– Похоже, вы забыли закрыть окно, – предположила я.

– Вероятно, – равнодушно сказал хозяин, сел на диванчик у входа и застыл, словно изваяние.

Я скинула ненавистные туфли, куртку и побежала по комнатам, захлопывая стеклопакеты. Потом вернулась в прихожую, обнаружила Доброва на том же месте, в той же позе и поспешила на кухню.

В большом холодильнике было много свежей еды. Правда, в основном это оказалась гастрономия – сыр, колбаса, ветчина, банка красной икры, сливочное масло. В деревянной хлебнице лежал батон, завернутый в мешок с надписью «Булочная «Оболенский».

Я поставила чай, стала делать бутерброды, развернула пакет с багетом и увидела чек. Хлеб оказался совсем свежим, Иван приобрел его сегодня вечером – очевидно, купил перед тем, как отправиться к нам в офис.

Из носика чайника повалил пар, я открыла шкафчик, там стояло много кружек, в основном белых с цветочным рисунком. Среди общей массы выделялся синий фарфоровый бокал с затейливой надписью золотом «Иван». Он стоял в сушке вверх дном, на оборотной стороне донышка я прочла надпись на немецком языке «Ich liebe dich».

Накрыв на стол, я вышла в прихожую и сказала:

– Пойдемте, вам надо попить горячего.

– Да, – покорно отозвался хозяин, отправился на кухню, сел за стол и замер с напряженно вытянутой спиной.

Я завела обычный бытовой разговор:

– Сколько вам сахара положить?

– Лучше мед, – попросил Иван. – Сахар вреден для здоровья, и коричневый не лучше. Если вас не затруднит, возьмите банку на подоконнике. И примите мой совет: не употребляйте сахар, никакой, ни из свеклы, ни из тростника.

– С моим весом лучше даже не смотреть на сахарницу, – улыбнулась я.

Иван неожиданно оживился:

– Вы не пробовали зубную пасту «Фрутто»?

Я схватила банку, на крышке которой было изображение нереально большой пчелы и, пытаясь ее открыть, переспросила:

– «Фрутто»? Это что? Про «Нокко» я знаю, покупала, хорошая паста, но, простите, вкус у нее не ахти.

Иван Сергеевич оживился:

– Я выпускаю народную косметику. Дела идут, может, не так хорошо, как хочется, но все-таки. К сожалению, моя фирма не способна противостоять мировым брендам, вроде «Диора», «Шанели», «Живанши» и прочих. Но все прекрасные зарубежные кремы, сыворотки, эмульсии стоят огромных денег. Поверьте, в основном покупатель оплачивает рекламу и красоту упаковки, цена содержимого не так уж и велика. А я помещаю замечательную маску «Мед и яйцо» в простые баночки, не прикладываю к ней лопаточку, не упаковываю в картонную коробочку, не кладу в фирменный пакет. Зато в состав средства входит натуральный мед и отличный яичный порошок. Никаких многочисленных посторонних добавок. Я не скрываю, что использую кое-какую химию, не обманываю женщин. Кстати, если вы видите на рекламной листовке текст: «Наш гель состоит исключительно из растительного сырья, и больше в нем ничего нет», – не верьте. Вам дурят голову. Без консервантов косметика не выдержит даже короткой транспортировки. Вопрос: сколько всяких «Е» напихано в баночку? У меня минимум. В Москве на мою продукцию малый спрос, столичные штучки избалованны, им необходимы хрустальные флаконы с позолоченными пробками. Учтите еще момент престижа. Для некоторых дам очень важно произвести впечатление на подруг, они не поставят в ванной скромную коробочку российского производства. Будут сидеть месяц впроголодь, но приобретут крем всемирно известного бренда. Таков наш российский менталитет. С одной стороны, мы ненавидим богатых, завидуем им, с другой – боимся показаться нищими. Я распространяю продукцию по провинции, там она неплохо идет. Но надо постоянно совершенствоваться, предлагать новинки. Нашими специалистами разработана зубная паста «Фрутто». Из названия понятно, что она имеет ярко выраженный вкус сладких плодов. Так вот, во «Фрутто» добавлена одна трава – название ее не сообщу, это коммерческая тайна. Растение распространено в России, обладает свойством отбивать аппетит. Понимаете? Чистите зубы и не хотите есть. Могу дать вам тюбик.

– Здорово, непременно попробую, – восхитилась я и уронила банку.

Послышался хлопок, емкость развалилась на несколько осколков, темно-желтая густая масса стала растекаться по плитке.

– Вот неуклюжая! – разозлилась я. – Где у вас половая тряпка?

– В ванной, в стенном шкафу, – пробормотал Иван Сергеевич.

Оживление хозяина словно рукой сняло, он вновь стал напоминать статую.

Я пошла в санузел, очень быстро нашла там швабру и не удержалась от взгляда на полочки у раковины. Странное дело, но в семье производителя косметики не пользовались никакими средствами для лица. У любой женщины, даже у той, которой капитально наплевать на свою внешность, найдется или крем, или лосьон, или гель для умывания. Но тут стоял одеколон из мужской линии, лежала бритва, а в стаканчике торчала одна зубная щетка и паста под названием «Дантин» – ее производят в Италии. Один раз я купила такую и была не в восторге от сильного мятного вкуса. Иван Сергеевич не пользовался «Фрутто», предпочитал продукцию конкурентов. Хотя Доброву нет необходимости худеть, у него подтянутая фигура человека, который следит за собой. Но и «Нокко» здесь не нашлось.

Я вернулась на кухню, живо все убрала, заставила Ивана Сергеевича поесть, потом сказала:

– Ложитесь спать, примите успокоительное, утро вечера мудренее.

Добров поежился, мне показалось, что он боится остаться один, но не хочет в этом признаваться, поэтому предложила:

– Я посижу, пока вы не уснете, посмотрю телевизор, а затем уеду домой.

– Не стоит! – слишком бодро воскликнул Добров.

Но я повторила:

– Лучше я подожду, а потом уйду.

Иван Сергеевич сгорбился и направился в спальню, я переместилась в небольшую комнату, поняла, что это детская, и увидела телевизор и DVD-проигрыватель, точь-в-точь такие, как те, что есть у нас в гостиной, и, сев в кресло, нажала на пульт.

Через короткое время стало понятно: телик здесь использовали лишь в качестве экрана для видика, к нему не подвели систему. Я решила порыться в подборке дисков Надюши. Меня вполне устроит добрый мультик. Но никаких ярких коробочек не нашлось, лишь в самом DVD-проигрывателе лежал диск без названия. Я зевнула и снова взялась за пульт. На экране появились круги, сначала серые, потом они побелели, начали багроветь, зеленеть, синеть. Цвет постоянно менялся. Форма геометрических фигур тоже. Из кругов образовывались квадраты, ромбы, овалы, они выстраивались цепочкой, принимали вид конуса, рассыпались и снова собирались, из динамика медленно просачивалась заунывная музыка, похожая на плач.

Зрелище оказало на меня парализующее воздействие. Я сидела, уставясь на экран, словно белый пушистый кролик на королевскую кобру. Мне было жарко, руки-ноги превратились в желе, голова с трудом держалась на шее, исчезли все мысли, желания, возникло чувство покоя, но не приятного, расслабляющего, а какого-то безнадежного. Наверное, так ощущал себя Наполеон после Ватерлоо. Сражение проиграно, поделать уже ничего нельзя, история не имеет обратного летосчисления, остается лишь впасть в нирвану и попытаться пережить поражение в состоянии амебы.

Музыка резко оборвалась.

– Смерть! – крикнул резкий мужской голос. – Она придет! Не важно, сколько тебе лет! Она здесь! Сын…

Звук оборвался, экран погас, я моргнула и увидела Ивана Сергеевича, который в ярости топтал вынутый из проигрывателя диск.

– Мерзость, мерзость, мерзость, – твердил он.

Туман в моей голове растворился, липкая паутина, обмотавшая тело, пропала.

– Что вы делаете? – испугалась я.

Иван смотрел на осколки диска.

– Люба слушала эту дрянь! Психоделическую! Успокаивалась! Ненавижу!

– Ваша жена посещала психотерапевта, и он дал ей этот диск? – сообразила я. – Подскажите его адрес!

Реакция Доброва на простой вопрос была невероятной. Добров схватил меня за плечи, легко, словно нашкодившего котенка, протащил по коридору, вытолкал на лестницу и со словами: «Пошла вон!» – захлопнул дверь.

Я оказалась на площадке у лифта в чужих домашних тапочках и без куртки.

В первую секунду меня охватила растерянность. За окном проливной дождь, джип припаркован на достаточном удалении от подъезда, придется бежать по лужам, этак легко простудиться! Потом пришло удивление. Что я совершила бестактного? Включила видеоаппаратуру хозяина? Почему просмотр мною диска вызвал у Доброва припадок бешенства?

Дверь в квартиру, из которой меня грубо вышвырнули, распахнулась, в зоне видимости появился Иван Сергеевич.

– Танечка, дорогая, – воскликнул он, – бога ради, простите. Не знаю, что с моими нервами! Заходите скорей, вы еще, не дай бог, заболеете. Извините дурака! Бросился на вас волком! Боже, как стыдно!

– Ничего, – пробормотала я и поспешила в прихожую, чтобы надеть туфли и куртку, – вы пережили тяжелый стресс.

– Он не оправдывает хамства, – затряс головой Иван, – ни в коей мере! Понимаете, Люба принесла этот диск и стала его слушать! Отвратительно! Какая-то дикая лекция по психологии! Я спросил: «Солнышко, где ты взяла эту дурь?» А жена устроила скандал, кричала что-то про самосовершенствование. И в конце концов призналась, что приобрела товар в метро, его там какой-то коробейник предлагал. Пообещал Любе, что после десятикратного просмотра у нее будет прекрасное настроение. Обычный мошенник, таких в подземке толпы. Но Любаша ему поверила.

– Значит, диск не получен вашей женой от ее психотерапевта? – осторожно уточнила я и на всякий случай быстро вышла из квартиры.

Иван замер на пороге и нервно засмеялся:

– Нет! Любаша никогда не посещала психолога. У нас в последнее время было не очень свободно со средствами, а сеансы очень дорогие.

– Может, она рассказывала вам о враче, который пользовал ее в подростковом возрасте? – рискнула я задать еще один вопрос.

– Ну что вы, – отмахнулся Добров, – ее мать, Мария Николаевна, была женщиной безответственной, обожала танцульки, дочерью не занималась. Моей покойной теще и в голову не могла прийти мысль о психотерапевте. Сомневаюсь, что она вообще слышала о таком враче. А почему вы задали столь странный вопрос?

Я пожала плечами:

– Когда человек мучается душевно, как ваша жена, он рано или поздно попытается поделиться с кем-то своими мыслями. Маловероятно, что подобную информацию доверят подруге или мужу. Логично было бы предположить специалиста.

– Думаю, в качестве последнего ей служил дневник, – воскликнул Иван. – Она изливала душу на его страницах. Знаете, каждый вечер Люба что-то писала.

– И вы никогда не интересовались, чем она так увлечена? – удивилась я.

– Спрашивал, конечно, – кивнул Добров. – А Любаша безо всякой агрессии отвечала: «Набрасываю план статьи» или «Составляю конспект лекции».

– Странно, однако, – протянула я, – ваша супруга свободно пользовалась компьютером и…

– Да, – перебил меня бизнесмен, – в отличие от меня, который чурается научно-технического прогресса и является интернет-идиотом, Любочка ловко управлялась с ноутбуком и посмеивалась надо мной: «Тебе триста лет, ты выполз из пещеры. Если сам не можешь научиться, запишись на курсы и попытайся понять хотя бы, как получить или отправить имейл!» Но зачем мне Интернет? Есть секретарша, которая ведет деловую переписку, надиктую ей письмо и забуду. И, главное, глаза. Они сразу начинают слезиться, голова болит от яркого экрана. Честно говоря, я даже эсэмэски-то не посылаю, ну разве в самых крайних случаях. Нет уж! Жил без компьютера и великолепно дальше проживу. Вам смешно?

– Нет, – ответила я, – я сама не слишком умелый пользователь. Но у меня возник вопрос. Почему Люба писала дневники по старинке, при помощи ручки? Отчего не вбивала свои откровения в ноутбук?

– Не знаю, – растерялся Добров, – я о ее тетрадях лишь сегодня от вас услышал.

Глава 29

На следующий день около полудня Димон принес мне хорошую новость.

– Психотерапевт Олег Евгеньевич Медов – вот кто тебе нужен.

– Каким образом ты на него вышел? – обрадовалась я.

Коробок почесал макушку:

– Ну какая тебе разница?

– Интересно, – уперлась я.

Дедушка российского Интернета зевнул.

– Я надеялся, что Мария Николаевна не потащит дочь к шарлатану, а воспользуется грамотным специалистом. Вспомнил, что она сама работала в поликлинике, и просмотрел список ее коллег. Среди врачей нашел невропатолога Олега Евгеньевича Медова. Дальше совсем просто. Я проверил доктора, узнал, что он имел еще и диплом психолога. Дальше продолжать?

Из кармана Коробка донеслось попискивание.

– Сообщение пришло, – сказала я.

– Ну и фиг с ним, – легкомысленно отмахнулся Коробок.

Я удивилась:

– Не хочешь прочитать?

– Нет, – буркнул хакер.

– Опять эсэмэска «У нас будет мальчик»? – догадалась я.

– Вот дура, – вскипел Димон. – Без подписи, номер не определяется, что человек себе думает? Как я отвечу?

– Женщины наивны, – улыбнулась я. – Таинственная незнакомка полагает, что она в твоей жизни занимает особое положение, является единственной, неповторимой, поэтому не называет свое имя. Думает, ты увидишь фразу: «У нас будет мальчик» – и сразу поймешь, кто автор.

Коробок заморгал, он явно пребывал в растерянности, а я подлила масла в огонь:

– Ну не теряйся в догадках. Не пройдет и года, как ты точно установишь паспортные данные таинственной особы.

– Полагаешь? – с надеждой спросил Димон.

– Конечно, – сказала я. – Более девяти месяцев беременность у человека не длится, новорожденному понадобятся пеленки-распашонки-памперсы-соски-кроватка. Меня всегда удивляло, сколько всего нужно существу весом чуть более трех килограммов! Едва речь зайдет о деньгах, которые предстоит потратить, мать младенца мигом вспомнит про тебя и примчится, держа в руках вашего сына.

Коробок ойкнул. Он не выглядел человеком, которого затопила бескрайняя радость.

– Приедет? Ко мне? С ребенком?

– Естественно, – улыбнулась я. – Или ты полагаешь, что женщина будет присылать тебе по одной эсэмэске в год, сообщая: «Нашему мальчику исполнился год»? Два, три, четыре, пять?

– Я не знаю, кто она! – чуть не заплакал хакер.

– Тайна раскроется, – пообещала я. – Слушай, мне пришла в голову отличная идея! Ты же расплачиваешься карточкой? Насколько я знаю, ты практически не носишь при себе наличку?

– В моем бумажнике только маленькая сумма, – подтвердил Димон.

Я погладила его по плечу.

– Зайди в банковский онлайн-сервис и тщательно изучи свои расходы.

– Зачем? – выдохнул Коробок, и я поняла, до какой степени он ошеломлен. Обычно Димон быстро соображает, что к чему. Я не успевала договорить фразу, а он уже догадывался, куда я клоню.

– Затем, чтобы увидеть свои расходы. Прочитаешь, допустим, про потраченные рубли на кафе-кино и вспомнишь, с кем ходил по развлекательным местам.

– Неплохая мысль, – одобрил Коробков и резво убежал.

Я осталась в кабинете одна и погрузилась в раздумья, из которых меня вытолкнул голос Приходько.

– Тань! Что-то случилось? Сидишь со странным видом!

Я очнулась:

– Я думаю.

– И какова тема? – заинтересовался шеф.

– Что-то мне во всей нашей истории не нравится, – после небольшого колебания ответила я.

– Что? – насел босс. – Конкретизируй!

– Не могу, – вздохнула я, – просто…

– …спиной чую, – неожиданно засмеялся начальник.

Я решила поддержать шутку:

– Да, именно так! Или, если хочешь, мне в уши шепчет тихий внутренний голос.

– Всегда знал про твою редкостную интуицию, – внезапно сказал Приходько. – Чеслав, рассказывая о сотрудниках, сказал: «Дима и Фатима профессионалы высокого полета, для них нет неразрешимых задач. Но Татьяна совершенно особенный человек. Она видит мельчайшие детали, на которые не обращают внимания другие». И рассказал мне про таблетки, ну, про тумбочку и воду!

Я пожала плечами:

– Ничего особенного. Я просто сообразила: человек, который проглотил чуть ли не сто капсул, должен был их непременно запивать. Ну, не пролезет в горло большое количество пилюль, так сказать, на сухую. А около кровати, где лежало тело, находилась только пустая упаковка снотворного, ни чашки, ни стакана, ни бутылки…

Внезапно мне показалось, что я сказала нечто важное. Ни чашки, ни стакана, ни бутылки… Почему эта фраза меня насторожила? Ни чашки, ни стакана, ни бутылки…

– Однако никто из членов бригады не подумал об этом, – продолжал Приходько.

Я покосилась на него.

– Это дело времени. До меня дошло сразу, а Коробок, Марта, Гри или Чеслав скумекали бы при просмотре фотографий места преступления.

– Но ты была первой, – настаивал Приходько. – Как догадалась?

– Понятия не имею, – призналась я. – Поглядела на тумбочку – внутри щелкнуло: что-то здесь не так. Потом – бац! – возник вопрос: где вода?

– Вот это и называется интуицией, – засмеялся шеф. – У тебя она гениальная. Чеслав советовал мне всегда прислушиваться, если ты восклицаешь: «Что-то здесь не так!» Он очень тебя ценил, уважал и говорил: «Повезло. Откопали Сергееву. Редкий случай – бриллиант на тротуаре. Удивительная одаренность от природы». Иногда, когда нам удавалось вместе поужинать, брат о тебе говорил. Чеслав очень закрытый человек, у него никогда не было любимчиков, но ты особенная.

Я пару раз моргнула, потом переспросила:

– Брат? В смысле… э… брат по оружию?

Приходько сел в кресло.

– Нет. У нас один отец, а матери разные.

Я чуть не свалилась на пол.

– Вы с Чеславом? Эти, ну, как их…

– Сводные братья, – уточнил Приходько.

– Но у вас разные фамилии! – воскликнула я.

Шеф оперся о стол локтем.

– Моя мама официально не оформляла брака, потому записала меня как Приходько. А отец не возражал, он был официально женат на Ядвиге, матери Чеслава. Я незаконнорожденный.

– Офигеть! – ляпнула я.

Шеф встал.

– Ядвига была уникальной женщиной. После смерти моей мамы она взяла в свой дом ребенка любовницы мужа и воспитывала, как родного. Чес намного старше, но он никогда меня не обижал. Я старался во всем брать с него пример. Пошли.

– Куда? – оторопело спросила я.

– Посмотришь на Лизу, – спокойно ответил босс, вставая. – Она сидит в переговорной. Оценишь внешний вид своей подчиненной.

С трудом переваривая услышанную новость про родство Чеслава и Приходько, я пошла за начальником в небольшую комнату, которая у нас примыкает к уютному помещению. Интерьер там напоминает не офис, а кабинет профессора университета: повсюду дубовые книжные шкафы, массивный стол, кресла, уютный диван, ковер, есть даже камин. Любой человек, очутившись в нашей переговорной, расслабляется. Он не знает, что здесь спрятаны камеры, транслирующие изображение на компьютеры в соседней крохотной комнатушке.

– Ну, и как она по виду? – поинтересовался Приходько.

Я воззрилась на экран и второй раз за сегодняшний день была потрясена:

– Марта! Карц!

В одном из кресел, положив стройную длинную ногу на другую, сидела симпатичная худенькая блондинка в ярко-красном узком платье. На шее у нее болтались бусы из жемчуга, на ногах были те самые сапожки-угги, которые я безуспешно пытаюсь найти в магазине, в ушах красавицы сверкали бриллиантовые серьги, на пальцах с безукоризненным маникюром – кольца, на полу у кресла небрежно валялась сумка. Благодаря Карц я теперь отлично умею определять стоимость шмоток с аксессуарами и сейчас поняла, сколько килограммов денег отдано за небольшую торбочку из кожи с цепочкой.

– Марта! – второй раз вырвалось из моей груди.

– Приглядись, – попросил Приходько.

Я перевела дух и внезапно поняла: незнакомка одета в стиле Карц, она из так называемых «гламурных девиц», или, как их называет пресса, «it girl». Вероятно, Лиза желанный гость на тусовках и разных светских мероприятиях. Сходство с Мартой ей придают цвет волос, прическа и макияж. Но новая сотрудница моложе Марты, и у нее не голубые, а карие глаза.

– Это не Карц, – выдохнула я. – И чем хороша девушка? По какой причине ее взяли в бригаду?

Приходько сказал:

– Правильный вопрос. Опыта нет. Придется тебе ее обучать. Но талант есть.

– Отлично, – кивнула я, – и какой?

Босс прищурился:

– Если у тебя появится желание поболтать в неформальной обстановке с кем угодно, только ей прикажи. Лизе понадобится максимум день, чтобы найти подход к этому человеку, устроить вам свидание и упросить его рассказать тебе о своих мечтах и планах.

– Ценное качество, – согласилась я. – Можно проверить Елизавету в действии?

– Пожалуйста, она вся твоя, – дурашливо поклонился шеф.

Я пошла к двери.

– Таня, – окликнул меня босс, и я обернулась.

– Почему ты никогда не называешь меня по имени? – внезапно спросил он.

– Тебе показалось, – быстро ответила я.

– Нет, – возразил Приходько. – Я подумал, может, ты забыла, что я Федор.

– У тебя возникли сомнения в остроте моей памяти? – поинтересовалась я. – Отлично знаю, как следует к тебе обращаться.

– Ну и как? – улыбнулся начальник.

– Босс, шеф, – ответила я, – ты отдаешь приказы, сотрудница подчиняется.

– Я похож на сатрапа? – помрачнел Приходько. – Да, я старший в бригаде, но никогда не давлю на вас с Димоном, всегда учитываю ваше мнение. И мне хочется придать нашим отношениям намек на теплоту. Ладно?

– Ладно, – пожала я плечами.

– Ладно, Федор, – поправил Приходько. – Ну хоть попытайся!

Я поджала губы, а потом сказала:

– Хорошо. Несмотря на то что мы находимся в офисе, поговорим, так сказать, неформально. Прости, но я не могу считать тебя своим другом.

– Почему? – тихо спросил Приходько. – Если ты до сих пор злишься на ситуацию с практикантом[24], то не я ее придумал.

– Дело в другом, – вздохнула я. – Друг – это друг. Доверительные отношения в один день не завязываются. Я ценю тебя как шефа, уважаю…

– …но не люблю, – довершил Приходько.

– При чем тут любовь! – рассердилась я. – Извини, если обижала тебя безличностными обращениями. С этой минуты, Федор, я очень постараюсь, чтобы… – Я перевела дух. – Очень постараюсь, чтобы… ну… в общем и целом… короче… Очень постараюсь, Федор.

– Короче, пошли к Елизавете, – завершил тягостную беседу Приходько.

Мы вошли в переговорную, и шеф сказал:

– Знакомьтесь, Елизавета. Ваша непосредственная начальница Татьяна.

Девушка встала и протянула мне руку. Я пожала узкую ладошку. Нет, это не Марта. Карц осталась бы сидеть в кресле, положив ногу на ногу. Ну, посмотрим, так ли уж умела девица. Я посмотрела Лизе прямо в глаза:

– Вы слышали о врачебной тайне?

– Да, – кивнула та.

– Доктор не имеет права рассказывать о проблемах своего пациента, – на всякий случай уточнила я, – если только его не обяжет закон. В особенности тщательно соблюдают сие правило психотерапевты, которые сродни священникам. Так вот, мне необходимо, чтобы душевед Олег Евгеньевич Медов пооткровенничал об одной своей клиентке. Можете устроить такую беседу?

– Да, – коротко ответила Лиза, – если вы дадите некоторые уточнения. Сколько ему лет?

– Сорок восьмой год рождения, – сказала я.

– Профессиональный врач или переквалифицировался в психотерапевты из водопроводчиков? – без тени улыбки осведомилась новая сотрудница. – Получил свидетельство, разрешающее практику, окончив трехнедельные курсы?

– Он работал невропатологом в больнице, – уточнила я.

– Можно идти? – спросила Лиза.

– Куда? – удивилась я.

– Нужно сделать пару звонков.

– Начинайте, – приказал Приходько. – Прямо тут, при нас.

Елизавета нагнулась, вытащила из сумки розовый, похожий на леденец сотовый, украшенный многочисленными наклейками с изображениями героев мультиков и, набрав номер, спросила:

– Дядя Коля, это я! Подскажи, пожалуйста, где отыскать тетю Таню! О! Очень срочно!

Мы с Приходько молча слушали девушку. Лиза соединилась с тетей Таней, от нее получила мобильный Ивана Петровича, затем добралась до Валечки, следующий звонок сделала Гарику, побеседовала с Карелией Львовной, Инессой, Петей, бабой Галей, и в конце концов я услышала:

– Алло! Олег Евгеньевич? О, как я рада вас слышать! Вам привет от Чубукова. Да, да, от Гены!

Беседа с Медовым продолжалась около десяти минут, затем Лиза спрятала «леденец» и отрапортовала:

– Психотерапевт ждет вас в пятнадцать ноль-ноль. Когда придете, скажите, что вас отправил Гена Чубуков.

– Гена Чубуков, – кивнула я, стараясь сохранить на лице невозмутимость. – И кто это такой?

– Геннадий, просто Гена, в свое время здорово помог Олегу Евгеньевичу, Медов ему многим обязан. Если психотерапевт начнет кочевряжиться, заведет нудятину про врачебную тайну, вы ему скажите: «Ладно, я ухожу, но Гена Чубуков обидится». Дальше все покатит как по маслу!

Олег Евгеньевич не стал, как выразилась Лиза, «кочевряжиться». Он провел меня в просторную светлую комнату, усадил в кресло и густым басом произнес:

– Спрашивайте.

– Любовь Доброва, – сказала я, – мне интересны любые сведения о ней.

Медов собрал брови у переносицы.

– Доброва? Не из постоянных подопечных. Вероятно, заглядывала пару раз, мне надо порыться в записях.

– Вы занимались Любой с подросткового возраста, – уточнила я, – и когда-то служили вместе с ее мамой Марией Николаевной Казаковой.

– Любашенька! – воскликнул Олег Евгеньевич. – Ну да! Она же сменила фамилию, но я ее продолжаю считать Казаковой, отсюда и путаница. Погодите, где Люба? Что случилось?

– Она покончила с собой, – ответила я.

Медов вскочил:

– Кто? Любаша?

Я кивнула, врач забегал по комнате.

– Это невозможно!

– Почему? – тут же спросила я.

Олег Евгеньевич замер у окна.

– Ну как я вам объясню? Потому. У Любы не было суицидальных наклонностей. Никогда.

– Вы уверены? – уточнила я.

Психотерапевт молча подошел к креслу и сел.

– Я веду Любашу с подросткового возраста и в курсе всех ее метаний. Поверьте, она не тот человек, который мог лишить себя жизни, скорее уж…

Медов примолк.

– Что? – переспросила я. – Скорее уж она сама кого-нибудь убьет? Вы в курсе, да?

– Чего? – поразился Олег Евгеньевич.

– Не могу похвастаться, что назубок знаю законы, – вздохнула я. – Что обязан предпринять психотерапевт, если клиент во время сеанса в деталях живописует, каким образом лишил жизни коллег по работе и жену своего любовника? Добавьте сюда до кучи изнасилование Галины Бутровой, смерть Геннадия Васькина, кончину деда Назара – и станет ясно: вы покрывали серийную убийцу.

– Как правило, преступники подобного толка мужского пола, – бормотнул Олег Евгеньевич.

– Встречаются исключения, – не сдалась я, – мне необходимо знать про Любу все.

Медов молчал. Я вспомнила совет Лизы:

– Боюсь, Чубуков обидится, когда до него дойдет, что вы не захотели мне помочь.

Психотерапевт поднял руку:

– Я всегда выполняю свои обязательства. Сейчас просто пытаюсь сообразить, как лучше вам растолковать суть проблемы, объяснить простым, ясным языком, без употребления заумных терминов. Психологи обожают говорить на собственной «мове», это делает их отличными от простых людей.

– Давайте поговорим об этом, – усмехнулась я.

Олег Евгеньевич оперся ладонями о свои колени.

– Хорошо, начнем от печки.

Глава 30

Когда Мария Николаевна попросила коллегу по работе проконсультировать ее дочь, опытный невропатолог и начинающий психотерапевт Медов не подозревал, с проблемой какого масштаба он столкнется. Люба была озлобленным, мрачным, неадекватным подростком. Девочка внешне не демонстрировала агрессивности, но внутри у нее бушевал вулкан. Любу обижали все, например одноклассники, которые подшучивали над ней. Ну над кем из нас не посмеивался сосед по парте? Кнопки, насыпанные на стул, спрятанный портфель, обидные прозвища, жвачка, засунутая в волосы, – все это мелочи. Любу не травили, не издевались над ней, но любое проявление, как ей казалось, неуважения вызывало у Казаковой горькую обиду. У нее начисто отсутствовало такое качество, как самоирония, и всегда было плохо с чувством юмора. Как правило, дети разбираются с обидчиками просто: затевают драку. Выяснив отношения в бою, школьники напрочь забывают об обиде и на следующей перемене бегут с недругом вместе в буфет.

Люба была иной. Она замыкалась, делалась мрачной, старательно обходила стороной того, кто наступил ей на мозоль, держалась букой. Казакова никогда никого не прощала, обиду запоминала на всю жизнь, обдумывала планы, как накажет человека, мечтала о неприятностях, которые рухнут на голову одноклассника или учителя. Рано или поздно Любочке предоставлялся шанс – и, будьте уверены, она им пользовалась. Самую большую радость Казакова получала в тот момент, когда, свершив возмездие, говорила:

– Помнишь, как ты обидел меня?

– Нет, – лепетала жертва.

– Когда нам было восемь лет, ты на празднике, посвященном Новому году, отнял у меня подарок, – объявляла Казакова.

– Это было во втором классе, а сейчас мы в десятом! – поражался поверженный враг.

– И что? – прищуривалась Люба. – Значит, все забыть?

Наверное, очень трудно дружить с таким человеком, как Люба. Но и самой девочке приходилось совсем не просто. Ей казалось, что мир ополчился против нее, все стараются ущемить ее. Представьте, что не способны забыть тетку, которая двадцать пять лет назад наступила вам в трамвае на ногу и брякнула:

– Встала в проходе, дура!

Думаю, в биографии любого человека есть не одна подобная встреча. Любочка постоянно помнила даже о таких мелочах. Согласитесь, это ужасно.

Олегу Евгеньевичу пришлось потрудиться, прежде чем он нашел подход к Любаше. Психотерапевт понял, что акт мести для его подопечной сравним с физиологическими отправлениями. Если вы до дрожи хотите пить, есть или испытываете необходимость посетить туалет, бесполезно выслушивать от людей советы вроде: «Не следует пить воду, она не из фильтра, не бросайся на гамбургеры, они вредны, не ходи в уличный сортир, там грязно». Человек кинется к крану, схватит бутерброд с котлетой и наплюет на чистоту в туалете. На то они и физиологические отправления. Жажда наказать обидчика была у Любочки именно такого сорта. Ее толкало в спину чувство, напоминающее голод. Утолив его, Люба перечеркивала страницу, становилась равнодушной к тому, кто получил по заслугам. Она никогда не преследовала жертву – образно говоря, наедалась и относила пустую тарелку на кухню.

Путем долгой работы Олегу Евгеньевичу удалось избавить подопечную от разрушительной мстительности. Как он этого добился? Ответ покажется вам слишком простым: Медов посоветовал Любе завести дневник и тщательно планировать в нем акт возмездия. Не мстить на самом деле, а фантазировать на эту тему. Пришлось потратить немало усилий, чтобы девушка освоила методику и поняла, что ей от сочинительства делается легче. Люба вошла во вкус. Каких только смертей она не изобретала для обидчиков! Сначала просто вешала их, четвертовала, топила, травила, душила, расстреливала. Затем начала придумывать изощренные пытки. В конце концов из-под пера Любы стали выходить настоящие романы. Она сообразила, что не интересно просто сбросить врагу на голову кирпич. Все завершится слишком быстро. А вот если сначала убить у обидчика жену, детей, родителей, устроить ему скандал на работе, лишить его самого дорогого, вот тогда можно оставить объект в покое. Пусть живет и мучается каждый день воспоминаниями о тех, кого лишился.

Поймите правильно: Любочка никогда не воплощала фантазии в жизнь, они оставались на бумаге. Внешне девушка похорошела, стала стройной, потому что прекратила заедать злобу пирожными, изменила прическу и научилась улыбаться. Большинство людей считало Любочку милой, даже очаровательной, о темных демонах не знал никто, кроме Олега Евгеньевича.

– Даже Мария Николаевна? – уточнила я.

– Она в первую очередь. Чем роднее человек, тем менее вероятно, что личность, подобная Любе, перед ним откроется, – пояснил Медов.

Когда Казакова успешно поступила в институт, психотерапевт посчитал свою миссию выполненной, распрощался с подопечной, сказав ей:

– Всегда готов тебя выслушать и помочь, если понадоблюсь, звони и приходи без стеснения, но сейчас тебе следует жить без костылей, чью роль исполняю я.

– Спасибо, – поблагодарила Любочка. – Я теперь научилась сама с собой справляться.

Довольно долго Олег Евгеньевич не слышал о Любаше. Вновь на пороге его кабинета пациентка возникла не так давно.

– Мне очень-очень-очень плохо, – сказала она и вывалила на терапевта информацию, которая заставила Медова разволноваться.

Для начала Люба честно призналась, она наняла уголовника со стажем, чтобы тот хорошенько избил забеременевшую жену ее любовника. Тот взял деньги и перестарался: не только поколотил жертву, он изнасиловал Галину.

– Поверьте, – каялась Люба, – я вела речь исключительно о легких побоях, хотела добиться выкидыша, а мерзавец натворил ужасных дел.

Олег Евгеньевич кивал в такт словам Любаши, а та все сыпала словами, и к концу сеанса врач узнал все – про дочь, рожденную от Бутрова, про невероятную обиду, которую Люба затаила на Алексея Николаевича, про непростые отношения с Иваном, который ей не нравился.

– Я сразу поняла, что от профессора ребенок, – плакала молодая женщина. – И куда было деваться? Вы знаете мою маму, представляете ее реакцию, когда она услышит про внебрачного младенца!

– Есть разные пути решения проблемы, – обтекаемо сказал Медов.

– Аборт исключался, – отрезала Люба.

Олегу Евгеньевичу ее категоричность показалась странной. Он продолжал разговор и вскоре сообразил – честолюбивая без меры Люба мечтала о яркой карьере. В достижении цели ей мог помочь профессор Бутров, который очень хотел наследника. Любаша решила родить малыша, чтобы при случае использовать его для управления ученым, ради своего ребенка академик проторит дорогу его матери. Люба проявила хитрость, она изо всех сил старалась подружиться с Галиной, проникла в дом Бутрова, стала там чуть ли не родственницей и в результате получила поездки за рубеж, монографии, статьи. Авторитет Алексея Николаевича как ученого был непререкаем, широко известно и о привычке археолога бескорыстно поддерживать своих воспитанников. Любаша стала правой рукой Бутрова, в некотором смысле она была ему более близка, чем жена, но вот спихнуть Галину с пьедестала законной супруги Любочке так и не удалось. Потом случилась беда. Анна Егоровна, мать Ивана, узнала про Надю и пригрозила рассказать сыну. Люба испугалась. Она не хотела разрыва с супругом, Любу вполне устраивало ее семейное положение. Анна Егоровна орала на невестку, топала ногами, а потом противной старухе стало плохо.

Когда Иван Сергеевич вернулся домой, Анна Егоровна спала в своей комнате. Люба сказала, что свекровь жаловалась на головную боль. Сын не пошел к матери, но потом все же решил заглянуть туда и нашел ее мертвой…

Олег Евгеньевич вздрогнул и напрямую задал вопрос:

– От чего скончалась старшая Доброва?

Люба ответила:

– У нее желудок побаливал, но Анна Егоровна к врачу не шла. Иван не раз говорил: «Мама, я запишу тебя к гастроэнтерологу», – а та: «Нет. Вдруг он что страшное найдет». Оказывается, у нее была язва, о которой никто не знал. Анна Егоровна скончалась от собственной злости, не следовало ей огнем плеваться и на метле летать.

Медов прищурился:

– Язва? У меня тоже язва, надо следить за здоровьем, пить лекарства.

Люба кивнула:

– Да. Только Анна о ней не знала, к врачу не ходила. Очень я хотела, чтобы она подохла, и когда Анна Егоровна спать пошла, начала в дневнике ее смерть планировать. Но по-всамделишному я на такое не способна! Вы же знаете! Дальше фантазий дело не идет.

– А Галина? – напомнил психотерапевт. – Изнасилование – не самая светлая идея.

Люба сжала кулаки:

– Она не моя! Геннадию в голову взбрела! И я его наказала.

Олегу Евгеньевичу вновь стало не по себе.

– Наказала?

Любаша кивнула:

– Разве можно оставить в покое человека, который так поступил с несчастной Галей? Я просила слегка ее побить, скорей, даже напугать, но никак не насиловать.

– М-м-м, – протянул Олег Евгеньевич, – и что же случилось с Васькиным?

Люба опустила глаза:

– Я ужасно расстроилась, когда поняла, как он поступил с Бутровой, но решила это забыть. И вроде все быльем поросло! А недавно отвратительный Васькин меня нашел, ей-богу, не понимаю как, и заявил невероятную глупость!

Доброва заломила руки:

– Ни одному человеку в голову такое не взбредет! Знаете, чего он хотел?

– Денег за молчание? – предположил Медов.

– Если бы! – подпрыгнула Люба. – Он сказал, что смертельно болен, физически страдает, не сегодня-завтра умрет, просил адрес Галины, хотел перед ней покаяться. Пришлось его избавить от мучений.

– Избавить от мучений, – повторил Медов. – Каким образом?

Любочка понизила голос:

– Мы в работе используем разные препараты, в том числе дихлофозол. Если принять его, то примерно через сутки скончаешься. Когда я приехала к Геннадию, у меня в сумке лежал порошок.

– Он там случайно оказался? – задал наводящий вопрос психотерапевт. – Ты его ненароком со стола в музее вместе с кошельком взяла и в сумку положила?

Люба выпрямилась:

– Вы меня знаете. Я вам никогда не лгала. Нет. Специально его прихватила. Васькин от цирроза погибал, его следовало избавить от мук.

– И больше никакой мотивации? – дожимал терапевт клиентку.

– Он мог по глупости найти Галину, поехать к ней, – говорила Доброва. – Разрушил бы весь мой мир. Это было не убийство, а самозащита. Попроси он денег, я бы его не тронула, но Геннадий решил поиграть в покаяние. Вот его дочь, Ольга, та с меня ежемесячно двести евро имеет.

– Ты платишь шантажистке? – ахнул Медов. – Вот ведь глупость! Надеюсь, ты не собираешься угостить и девушку ядом.

Любаша нахмурилась.

– Вы мой врач и знаете, что я на убийство не способна. Геннадию я помогла покинуть этот мир из гуманных соображений. Он грозился поехать к Галине, а Ольга просто хочет денег. Я пока справляюсь! Мне Алексей Николаевич нашел приработок, я помогаю одному старому профессору с монографией, пишу за него книгу. Получаю пятьсот евро в месяц за работу над рукописью, и еще мне причитается часть гонорара, когда она появится в продаже. Ивану я сказала, что получаю триста. Все тип-топ. В мою бухгалтерию он нос не засунет, Ваня с компьютером не в ладах. Если от мужа что спрятать надо, лучше всего в электронном виде секрет хранить.

– Но дневники ты ведешь от руки, – пробормотал врач.

– Конечно, – не стала спорить Люба, – мне так удобнее. Записи для души, я вывожу буквы на бумаге и ощущаю невероятный подъем. С компом ничего подобного не получится. Он для работы. Тетради – моя радость, и сейчас я пришла из-за них.

– Рассказывай, – велел Медов и получил новую порцию сведений.

Любочка дружила с Галей, частенько заглядывала к ней в дом, пила чай, ела фирменные блинчики хозяйки, но в ее душе бушевала ненависть. Супруга Бутрова лишила Любочку счастья находиться рядом с Алексеем Николаевичем на правах законной жены.

На этой фазе нашей беседы Олег Евгеньевич закашлялся, справился с приступом и продолжал:

– Мне очень сложно объяснить вам, не специалисту, как работала психика Любаши. Понимаете, она не убийца!

– Интересное заключение, – не выдержала я.

Медов горько вздохнул:

– Вот поэтому я и говорю, непросто иметь дело с дилетантом. В общепринятом понимании Люба преступница. Она отравила Геннадия.

– Но сначала наняла его, чтобы он избил жену любовника, – напомнила я.

Олег Евгеньевич потер руки:

– Я веду речь не о драках и изнасиловании, которое произошло помимо воли Любаши, а про насильственное лишение жизни. Моя пациентка считает свои действия защитой! Обратите внимание, она не тронула Ольгу, вот это было бы в ее понимании убийством. Я ясно выражаюсь?

– Более чем, – протянула я.

Терапевт приободрился:

– К Галине у Любы было особое отношение. С одной стороны, ненависть, с другой – зависть, с третьей…

– За глаза хватит первых двух, – хмыкнула я.

– Надо всегда выслушать человека до конца, – недовольно пробурчал Олег Евгеньевич, – не обрывая его рассказа. С третьей – она не могла причинить Гале вред, потому что всю жизнь любила Алексея Николаевича, а тот, несмотря на давний роман с Добровой, обожал супругу. Люба чувствовала свою вину перед Бутровым: у него так и не родились дети.

– Вы всерьез? – изумилась я. – Она же сама подстроила нападение Васькина.

– Люди меняются, – зачастил Олег Евгеньевич, – у них появляются другие мысли. Став матерью, Любаша поняла, какое это счастье.

– Ну-ну, – снова не удержалась я.

Медов встал.

– Любовь не могла убить Галину. Вся ее агрессия вылилась, как обычно, в дневник. Туда же попало и недовольство аспиранткой Майей Матвиенко, которая приставала к Бутрову, и раздражение на глупого шутника Владимира Каминского.

Я навострила уши, а терапевт продолжал рассказ.

Когда Алексей Николаевич объявил сотрудникам о летних раскопках, Люба вдохновилась на создание очередной истории. Весь долгий январь и февраль она буйно фантазировала, и в результате в дневнике появились записи о том, как к археологам, раскинувшим лагерь, явился местный колдун, старик, который пообещал ученым и членам их семей смерть. Дед назвал даты, когда погибнут люди, и исчез. Его карканье сбылось – сначала скончалась от «желудочной волчицы» Бутрова.

Впрочем, не стоит повторять историю, вы ее великолепно знаете. Тут следует уточнить: писанина Любы – не совсем дневник, как правило, человек делает заметки о прошедших событиях. Люба поступала иначе. Она являлась в некотором роде литератором, вдохновлялась идеей и начинала работу. Ставила на странице число, например десятое мая. Но это не означает, что она накропала текст именно в этот день. Любочка состряпала «рассказ» в феврале, но по ее замыслу события десятого мая разворачиваются именно так. Фантастический роман, триллер, детектив, в некотором роде художественное произведение. Что увидит человек, не знакомый с кривым душевным миром Любы? Он прочитает: «Пятое июня. Разбили лагерь. Восьмое июня. Пришел местный житель, ужасный дед, он сделал предсказание». Ну и так далее. Перед самым отъездом в экспедицию Любаша завершила «роман». Его действие заканчивалось в марте будущего года смертью Каминского.

Доброва тщательно спрятала дневник и уехала. Она не взяла с собой в Ведьмино тетрадь. Во-первых, ситуация была изжита, Люба освободилась от тяжелых раздумий. Во-вторых, новой темы для записей не возникло. Вдохновение посещало Любу нерегулярно, порой ей приходилось несколько месяцев ждать, пока в голове выстраивалась нужная цепочка. В-третьих, жить на раскопках Любочке предстояло в общей женской палатке, неразумно вести дневник при посторонних.

Олег Евгеньевич вскочил, добежал до окна, открыл его. В комнату проникла осенняя сырость.

– Представляете, как себя почувствовала Люба, когда восьмого июня, словно прочитав ее дневник, в лагерь заявился дед и стал вещать о проклятии?

Глава 31

Настал мой черед вскакивать из кресла:

– Вы хотите меня уверить, что Люба не имеет никакого отношения к череде смертей?

– Ни малейшего, – отрезал Олег Евгеньевич.

– Но она в деталях описала… – начала я.

Медов тут же поднял руку:

– Стоп! Каким местом вы слушали? Любовь заполнила дневник до отъезда в лагерь!

– И откуда вам сие известно? – засмеялась я.

– От Любы, – серьезно ответил он.

– Нечего сказать, надежный источник, – съязвила я.

Олег Евгеньевич вернулся к дивану.

– Здесь снова встает вопрос о вашем непрофессионализме. Я знал о Любаше все, мне она не могла врать.

– Правда? – усомнилась я. – В честность Добровой мне верится с трудом. Она всю жизнь всех обманывала: мужа, Бутрова, Галину. Прикидывалась одним человеком – являлась, по сути, другим.

– Именно по этой причине она никогда не лгала мне, – торжественно заявил Олег Евгеньевич. – Сейчас придется объяснять вам то, что знает каждый студент третьего курса психфака. Поверьте, мне Любаша сообщала исключительно правду, одну правду и ничего, кроме правды. Любочка придумала историю в дневнике, а некая таинственная сила начала воплощать ее замысел. Как это могло случиться?

– Напрашивается один ответ, – без задержки отреагировала я. – Некто прочитал записи и решил помочь Добровой, исполнил ее заветные мечты. Теперь я понимаю!

– Что? – вздохнул Олег Евгеньевич.

– Закройте, пожалуйста, окошко, – попросила я, – холодно.

Медов выполнил мою просьбу, а я тем временем ответила на его вопрос:

– Руфина, передавая мне тетради, сказала, что это дневник. Мы с коллегами, изучая записи Добровой, обратили внимание на странность композиции. Каждая тетрадь содержит рассказ о некой истории. Нападение на Галину. Смерть Васькина. Предсказание колдуна. Но в них не было ничего про шантаж Ольги. Странно, что автор, весьма откровенно сообщавший о совершенных им преступлениях, умолчал о дочери Васькина. И в дневнике нет ни слова о болезни детей, проблемах с мужем, ситуации на работе. В этом плане более информативен ее компьютер, из расходных записей легко понять, какую жизнь ведут Добровы.

– Правильно! – обрадовался Медов. – Ее дневники – не дневники в общем понимании слова, они психотерапевтический инструмент, позволяющий Любаше справляться с темной стороной личности. Причем это достаточно часто используется специалистами. Самый простой, но действенный метод: в случае дискомфорта сядьте в тишине и опишите случившуюся с вами неприятную ситуацию, изложите ее на бумаге. Вам полегчает. Люба же предпочитала фантазировать на тему несовершенных преступлений.

– Секундочку! А избиение Гали? Убийство Васькина? – напомнила я.

Олег Евгеньевич осекся:

– Ну… тут, очевидно, есть объяснение. Поверьте, Люба пришла сюда в крайнем испуге. Она не понимала, что происходит.

– И что вы ей посоветовали? – хмыкнула я.

– Психотерапевт не должен давать советов, – поморщился Медов. – Ваш вопрос снова свидетельствует о профессиональной неподготовленности.

– Ладно, забудем про сеансы, – рассердилась я. – Неужели, как друг, вы не помогли Добровой!

– Я ей не друг, – отрезал Олег Евгеньевич. – Предложил ей пройти курс, потому что понял – Любе не очень-то хорошо.

Я не смогла сдержать ехидства:

– Христианский поступок, в особенности если учесть, что у Добровой тяжело больна девочка и в семье нет лишних денег на оплату дорогого психотерапевта.

Олег Евгеньевич развел руками:

– Нельзя якшаться с пациентом. И я как раз думал о несчастной Надюше. Люба не хотела сдавать костный мозг для девочки, мотивация была интересная: ее дурная кровь погубит Надю, малышка станет такой же, как ее мать, будет мучиться от своего характера.

– Странно, что подобные мысли не помешали ей пойти на операцию ради Сережи, – сказала я.

Медов поерзал в кресле.

– Я задал ей тот же вопрос и получил ответ: «Сергей мальчик, на него костный мозг матери не может пагубно повлиять. А вот девочка непременно станет несчастной. Лучше Наде сейчас умереть, чем мучиться потом, как мне». Это ее точные слова.

– Бред! – фыркнула я.

– Согласен, – кивнул Олег Евгеньевич, – и мне показалось, что этот бред ей кто-то вкладывает в голову. Слова «дурная кровь» были ей не свойственны, рассуждения о генетике тоже. Я ее спросил: «Любочка, где ты нахваталась этих сведений?» А она ответила…

Резкий звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Медов, бросив мне «извините», взял трубку.

– Слушаю! Очень рад. Как дела? Сейчас? Прямо сию секунду? Так срочно? Ну… право… Я не готов! Ладно, ладно, хорошо, когда вы приедете? Ага! Понял.

Олег Евгеньевич положил телефон на стол.

– Татьяна, с одной из моих прежних клиенток случился форс-мажор. Она лечилась от любовной зависимости, пыталась побороть тягу к человеку, которого обожала чуть ли не с детства. А он… Совсем я с ума сошел! Начал обсуждать с вами еще и эту пациентку! Сегодня выдался на редкость нервный день. У вас все вопросы исчерпаны?

– Нет, – решительно заявила я. – И Чубуков останется недоволен, если вы сейчас выгоните меня.

Медов сложил ладони домиком:

– Продолжу беседу с вами, ну, допустим, часа через два. Здесь неподалеку есть большой торговый центр, не желаете туда прогуляться?

– Ваша клиентка не может приехать позднее? – уперлась я.

– У нее стряслась беда, – занервничал Олег Евгеньевич. – В том, что у Любы не было суицидальных наклонностей, я уверен абсолютно, а в этой пациентке сомневаюсь. Она давно ко мне не обращалась, и вдруг такой звонок. Пожалуйста, вам же не трудно походить по магазинам, выпить чаю?

– Хорошо, – кивнула я, – и последний вопрос. Если вы не находили у Любы тяги к самоубийству, то почему она в своей тетради пишет о тоске, тяжести на душе?

Олег Евгеньевич начал активно подталкивать меня в сторону прихожей.

– Она писала не о самоубийстве, а о всепоглощающей усталости и опустошении, которые испытывала, закончив составлять очередной сюжет для дневника. Поговорите с любым творческим человеком, писателем, композитором, художником, все вам скажут: «Когда я работаю над произведением, испытываю то восторг, то муку, сомневаюсь в своих способностях, по большей части уверен, что наваял непотребство, никому не нужное, неинтересное. Потом работа завершается, наступает короткий период удовлетворения, довольства собой, а затем приходит тоска. Что делать дальше? Как жить без мольберта, рояля, рукописи? И пока не появится новый замысел, вы будете несчастны. Потом – вот оно: озарение, муза, называйте это, как хотите. Начинается новый этап. Самое страшное – остаться без очередного сюжета. Любе это ощущение было отлично знакомо, отсюда и записи, которые вы сочли суицидальными. А еще она в конце каждой тетради всегда вкладывала листок, на котором писала: «Простите, простите, простите, иначе я не могла. Все простите. Все прощайте и простите. Люба».

Я выронила туфлю, которая так и не успела высохнуть.

– Предсмертная записка!

– Весьма похоже, – кивнул Олег Евгеньевич, – но нет, это раскаяние, которое чувствовала Любаша, – она имела сложную душевную организацию, металась от плюса к минусу, мучилась. У нее было много проблем. Например, патологическая аккуратность, Люба постоянно все мыла, чистила. Мне не удалось с этим справиться; единственное, чего я добился, – она перестала тереть все мочалкой, просто держала предмет под водой, уже легче! Бога ради, поторопитесь. Мы продолжим разговор часа через два, только не возвращайтесь без предварительного звонка, пациентка должна успеть уйти до вашего прихода.

Я спустилась во двор, села в джип и поехала по проспекту. Не люблю просто так шляться по лавкам, а если зайду в кафе, то не удержусь и непременно слопаю либо пирожное, либо булочку. Лучше мне поехать домой, благо квартира расположена в паре кварталов от места, где принимал пациентов Олег Евгеньевич.

Ни Маргоши, ни Анфисы в родных пенатах не было, на кухне с шумовкой в руках стояла у плиты Лапуля.

– Где все? – спросила я.

– Маргоша на йоге, а Анфиса репетирует демонстрацию к седьмому ноября, – уныло сказала она.

– Голова болит? – заботливо поинтересовалась я.

– Нет, у меня дырок в зубах нет, – по-прежнему печально сообщила Лапа.

Я постаралась скрыть усмешку. Лапуля счастливый человек! Однако надо выяснить, почему наша всегда веселая Барби похожа на хмурый вечер.

– Что случилось? Суп не получился? – начала я допрос.

Лапуля всхлипнула:

– Нет! Я готовлю поперделли со шпинатом и лососем.

Меня смутило слово «поперделли», оно не очень аппетитно звучало, поэтому я подошла к плите и без стеснения засунула нос в кастрюльку. Таинственные поперделли оказались макаронными изделиями.

– Пахнет восхитительно! – облизнулась я. – Их уже можно есть?

– Через восемь минут, – всхлипнула Лапуля. – Лучше мне умереть! Навсегда! И все закончится.

– Немедленно рассказывай, что происходит, – затрясла я Барби.

Лапуля разрыдалась, однако не перестала помешивать макароны.

– Если человек потерял любовь, умирать пора!

– Ты поругалась с Димоном! – обрадовалась я. – Ерунда, помиритесь! Кто виноват?

Лапуля застонала:

– Я старалась ему объяснить. Говорила: «Котик, хочешь зайчика?» А он: «Выражайся конкретнее». Но ведь я совсем конкретно спросила: «Котик, хочешь зайчика?» Как конкретнее? Как? Объясни мне, Танюша! Я вся в нервах трясусь! Колочусь! Дергаюсь, словно вата на морозе!

Некоторые обороты речи Лапы вызывают у меня искреннее восхищение и столь же глубокое недоумение. Что сейчас наша кулинарка имеет в виду?

– Вата на морозе? – повторила я.

Лапуля отложила ложку и выключила огонь.

– Ну, люди ее в рамы на зиму запихивают. Насуют в щели вату, потом ее выдувает, приходит зима, вата трясется, так ее жаль! Ужасно!

Лапуля заревела, я обняла ее и стала утешать:

– Сейчас у всех стеклопакеты. Где ты могла увидеть вату? Народ давно использует полоски из поролона или резины, специальную пену.

– В кино, – всхлипнула Лапа, – про фашистов. Они ее ели.

– Вату? – усомнилась я.

Лапуля успокоилась.

– Нет, картошку вареную, отнимали ее у партизан. Бедненькие.

Я перестала гладить повариху по спине. Беседовать с Лапулей непросто. Очень часто она озвучивает лишь обрывок своей мысли. Каким образом вата, которую люди раньше засовывали в щели рам, превратилась в картошку? И кто эти «бедненькие»? Гитлеровцы или партизаны, у которых отняли еду? Ну и дурацкие же фильмы снимают некоторые режиссеры! На что угодно готова спорить: эпизод с фашистскими захватчиками, отобравшими у народных мстителей клубни, Лапуля узрела намедни в одной из лент, которые щедро демонстрирует телевизор. Или съездила на «Горбушку», где пообщалась с пиратом Димой? Есть у Лапы замечательный дружок, снабжающий ее нелицензионными дисками. Раз в два-три месяца Лапа ездит в Фили и возвращается назад с полной сумкой дисков. Похоже, Дима не лишен чувства юмора, потому что, войдя в дом, Лапа объявляет:

– Димочка-котик-зайчик-рыбонька сказал: «Дал тебе интеллектуальное зрелище, философски-размышлительное, про любовь, дружбу и предательство. Больше двух кинушек за раз не смотри, белочка моя, а то мозг взорвется».

И вынимает из пакета мультики про Шрэка, Ледниковый период, Мадагаскар или вытаскивает сериал «Элен и ребята». Я не знакома с Димой, но он мне заочно нравится, потому что в подарок своей постоянной покупательнице дает честно скачанные из Интернета выпуски программ «Кулинарный поединок» и «Жизнь есть». Лапуля пристально изучает шоу и готовит нам изыски.

– Будешь есть поперделли? – всхлипнула Лапа.

– Клади, не стесняйся, – велела я, – и рассказывай.

Макароны имели волшебный вкус, я заставила себя жевать их медленно, а не глотать, словно голодная гиена.

Лапуля продолжала изливать свое горе:

– Я спросила: «Котик, хочешь зайчика?»

– У вас сексуальные проблемы? – смутилась я.

Лапа заморгала:

– Ой! Нет! Димочка-котик-зайчик-рыбка! Почему ты спросила?

– Ну… такой вопрос… «Котик, хочешь зайчика»… – промямлила я.

– Нет, хочешь, будто просто хочешь, – завздыхала Лапа. – Я ему предложила не себя, а малюпусенького зайчика! Крохотного! В голубой шапочке! А он!

Я посмотрела на пустую тарелку. Попросить добавки? Лучше не надо. Ограничусь одной порцией пасты с восхитительным сливочным соусом.

– Голубой зайчик, – страдала Лапуля. – А он!

– Названный цвет не самый любимый у мужчин, – воскликнула я. – Ты решила купить плюшевую игрушку?

– Живого зайчика! – услышала я. – Уже приготовила ему одежду! А он!

– Только кролика нам не хватает! – вырвалось у меня. – И потом, длинноухому будет неудобно в шапке.

– Она голубая, – возразила Лапа.

– Да хоть оранжевая в стразах, – фыркнула я, – нельзя никого мучить! Куда зайцу уши деть? Они у него длинные.

– Нет! – испугалась Лапуля. – Это ужасно! Длинные уши! Уродство! О! Никогда! Мой котик-зайчик будет красивенький-любименький, беленький с васильковыми глазоньками.

– Глухой, – резюмировала я.

– Вау! – подпрыгнула Лапуля. – Не смей каркать!

– Просто объясняю тебе, – пожала я плечами. – Голубоглазые кролики глухие. А с красной радужкой альбиносы.

– Он не эскимос, – попятилась Лапуля.

Я сделала глубокий вдох и потом выдох – не стоит терять время, растолковывая Лапе разницу между эскимосом и альбиносом, – и попросила:

– Положи мне еще макарошек.

Лапуля кинулась к плите, причитая по дороге:

– Одна у меня радость. Твой аппетит. Ты ешь, как старый пони!

Я уронила ложку и спросила:

– Почему старый?

И тут же разозлилась. Ну, Танечка, умница, тебя не обидело сравнение с пони, тебе не понравилось упоминание о возрасте клячи-недомерка!

– Молодой поничка-кошечка-мурзенька плохо кушает, – запела Лапуля, – у него идей много. А старый уже свое оттанцевал, все проблемы решил, поэтому хавает себе и хавает, хавает себе и хавает, хрумкает и чавкает, чавкает и жрет. Такому всегда готовить приятно. Не то что молодому, тому все плохо. И я эсэмэску ему послала.

Я, успев переварить сравнение с прожорливым коняшкой, опять испытала недоумение.

– Сообщение? Пони?

– Ну, Танечка-кошечка, – пропела Лапуля, – всем известно, что у поняшек нет телефона! У них только клизма!

– Клизма? – повторила я. – И где?

Хотя, конечно, дурацкий вопрос, и так ясно где.

– На личике, – захлопала накрашенными ресницами Барби.

Я притихла. К сожалению, у меня от рождения буйное воображение. Тотчас перед моими глазами возник пони с мордой, засунутой в кружку Эсмарха. Что имеет в виду Лапа? Быть может, уздечку?

– Димочке эсэмэсочку натюкала! По твоему совету, – заявила Лапуля, – а он ничего не ответил. Не хочет зайчика! Вот!

Глава 32

Я заморгала.

– Лапа! Сообщение «У нас будет мальчик» от тебя?

– Да, – зарделась кулинарка. – Он тебе показал? Ой! Что Дима сказал? Ругался? Кричал? Ответь честно!

Я попыталась спокойно оценить ситуацию. Честно рассказать про реакцию Димона? Поведать Лапуле о том, как Коробок тщетно пытался сообразить, от кого пришло шокирующее известие? Ну уж нет! Вполне вероятно, что фраза «У нас будет мальчик» не имеет ни малейшего отношения к деторождению. Сами знаете, какими кривыми путями бродят мысли Лапы!

– Ты в этом уверена? – спросила я.

– У нас будет мальчик, – всхлипнула собеседница. – Настоящий зайчик! Я купила ему голубую шапочку! Сейчас покажу!

Лапа стремглав кинулась в коридор, а я стала есть макароны непосредственно из кастрюльки. Каюсь, если я нервничаю, у меня возникает раблезианский аппетит.

– Смотри, какая малюпусенькая, хорошенькая, – застрекотала Лапа, врываясь на кухню. – Это панамушечка, еще пижамочка, ботиночки, пиджачок! Очень хотела купить велосипедик! Но денежек не осталось!

Я уставилась на вещи. Капор из трикотажа не налезет на мой кулак, зато пижама подойдет третьекласснику, туфли лаковые, почему-то красные, смахивают на штиблеты старика Хоттабыча, а пиджак с золотым шитьем.

– Ты к врачу ходила? – ошарашенно поинтересовалась я.

– Тест пробовала, – взвизгнула Лапа. – Там три полоски!

– Должно быть две! – изумилась я.

– А у меня три, – стояла на своем Лапуля, – сейчас объясню!

Целый час понадобился мне, чтобы досконально разобраться в сообщении Барби. Вкратце дело было так. Лапа принимает противозачаточные таблетки. Как она выразилась, «зелененькие». Пару месяцев назад ей в аптеке посоветовали заменить их на другие, более качественные. Давайте не будем возмущаться девушкой, которая не обратилась за советом к врачу, а послушала провизора, который вообще-то не имеет права ничего прописывать и обязан отпускать медикаменты по рецепту. Лапуля у нас человек мгновенных решений, поэтому, не особенно мучаясь, Барби приобрела «розовенькие» таблеточки и начала их глотать.

То ли фармацевт хотела улучшить демографическую ситуацию в России, то ли организм Лапули не отреагировал должным образом на новое лекарство, но спустя энное время Лапа забеспокоилась и снова пошла в аптеку, на сей раз за тестом на беременность.

Я кивала в такт речам любимой девушки Димона. Вот что она имела в виду, повторяя в нашем предыдущем разговоре «розовенькие не зеленые»! И понятно, почему она задавала Димону вопрос:

– Котик, хочешь зайчика?

Коробок скоро станет папой. Вот это новость!

– А он сердится-злится, – хныкала Лапа, – ничегошеньки плохого я не сделала!

– Почему ты просто не подошла и не сказала ему: «Дима, я беременна»? – со вздохом спросила я.

Лапуля прижала ладошки к раскрасневшимся щекам.

– Ой! Так нельзя! Мужчинки пугливые! Некоторые от радости совсем ума лишаются. Я видела кино! Там главный герой от счастья при известии про зайчика перепутал дверь с окном и с сорок восьмого этажа свалился, хорошо не разбился, встал и пошел, чтобы своей любимой подарок купить, а если б он ногу сломал? А? Я хотела Димочке аккуратненько сообщить! Намекала ему, намекала, а он не намекивается. Спасибо, ты посоветовала мне эсэмэсочку отправить, но Димочка-котик обиделся!

Личико Лапули страдальчески сморщилось.

– Значит, мальчик, – протянула я. – Если ты не хочешь сообщать новость прямо, положи Коробку на подушку снимок узи.

– Где его взять? – деловито спросила Лапа.

– Разве врач его тебе не дал? – удивилась я. – Обычно снимок вручают со словами «Получите первое фото малыша».

– Я не ходила к доктору, – заморгала Лапуля. – К нему надо всей семьей направляться! Не одной же! Так не принято.

– Ага, – растерялась я, – но почему ты решила, что родишь мальчика? Вдруг у тебя не мальчик?

– Не мальчик? – поразилась Лапуля. – А кто? Ой, Танечка! Опять ты подшучиваешь, да? На тесте-то полосочки голубые!

Я не нашла слов, а Лапа продолжала:

– Говоришь, положить Диме на кровать фото?

Я встряхнулась:

– Слушай, а с какого телефона ты отправила эсэмэску? У тебя ведь номер не скрыт!

Лапуля отошла к мойке.

– Надо было срочно-срочно написать сообщеньице, пока я не забыла! А мой миленький беленький звонилка разрядился! Я поискала его, не нашла и туточки вспомнила! У Димочки-котика в тумбочке всегда лежит телефончик! Рыбонька его аккуратненько заправляет. Ну зачем ему один аппаратик с собой, а другой дома на полочке?

– Ясно! – воскликнула я. – Ты взяла запасной сотовый Коробка и отправила эсэмэску.

– Танечка, какая ты умненькая, – восхитилась Лапа, – точненько! Его аппаратик смешной, кнопочек нет, надо в экранчик пальчиком тыкать. У меня не сразу получилось! Страненько выходило! Прижимаю ноготочек, а эсэмэсочка на месте. Тюк, тюк, не уходит, я нашла кругляк с книжечкой, тюк-тюк.

– Тюк-тюк, – повторила я. – Лапуля, ты случайно использовала функцию «рассылка».

– Посылка? – заморгала Лапа. – Я ничего не клала в ящик. И разве ящичек в телефон можно впихнуть? Танечка, ну подумай!

Я включила чайник. Ну вот, теперь все окончательно прояснилось. Лапуля, не желая того, отправила сугубо личное сообщение всем, кто находится в телефонной книжке Коробкова. Номер сотового скрыт, подписаться Барби забыла. Интересно, какое количество мужчин заработало инфаркт, прочитав: «У нас будет мальчик»? И сколько излишне любопытных женщин, из тех, кто не преминет засунуть нос в переписку мужа, закатили ему скандал? Надеюсь, теперь вам ясно, почему не следует проявлять повышенный интерес к чужому мобильнику? Прочитаете сообщение от кого-нибудь вроде Лапы – и будете летать на реактивной метле. Кстати, Приходько-то совсем не обрадовался, обнаружив ее сообщение.

– Фото… – задумчиво протянула Лапуля. – Побегу скоренько! Танечка, дожевывай макарончики, зачем капелюшечку оставила? Или невкусно?

Я окинула взглядом почти опустевшую кастрюлю.

– Замечательные! Но я сижу на жесткой диете, могу себе позволить в день лишь три килограмма пасты с соусом.

К дому Олега Евгеньевича я вернулась через два с половиной часа и начала ему названивать. Медов не брал трубку. Я поднялась на его этаж и бесцеремонно нажала на звонок. Протяжное «динь-динь-динь» не привлекло хозяина в прихожую. Я пнула дверь ногой. Но она даже не пошевельнулась. Внезапно меня охватила тревога. Олег Евгеньевич обещал никуда не уходить, на улице отвратительная погода, хлещет дождь, стоит пронизывающий холод, да и время подходит к позднему вечеру. Почему Медов не открывает? Занят с клиенткой? Но нельзя же беседовать с ней до бесконечности!

Чем больше я пыталась успокоиться, тем сильнее нервничала и в конце концов приняла решение. Сейчас войду в квартиру Медова и, если наткнусь там на женщину, которую он лечил от любовной зависимости, извинюсь. Некрасиво вламываться на чужую территорию без спроса, но тревога моя растет.

Я вытащила из сумочки губную помаду и прижала золотой футляр к замочной скважине. Прошли идиллические времена, когда домушники и спецслужбы использовали пластиковые карточки, шпильки, всякие изогнутые железки, дабы открыть запор. Теперь у нас есть электронные отмычки. Предмет, который я держу в руках, лишь внешне похож на самый распространенный аксессуар из косметички. Внутри тубы спрятано хитрое устройство, которое за считаные секунды вскрывает любой замок. Поэтому, дорогие мои, не тратьте деньги на всякие запоры типа «Форта неприступности». Кому надо, беспрепятственно переступит ваш порог. Лучше поставьте охранную систему, желательно ту, что подключена на пульт милиции. Вот Медов не подумал об этом, и сейчас я стою у него в прихожей.

– Олег Евгеньевич, вы где? – крикнула я.

Ответа не последовало. Мне стало совсем нехорошо. Я начала медленно обходить квартиру. Хозяина нашла в туалете – он лежал около унитаза, скрючившись. Я присела около психотерапевта и приложила палец к его шее. Пульс не прощупывался. С другой стороны, я не врач и не могу точно определить, жив человек или мертв. Но Медов, похоже, не дышит.

Я вынула мобильный, соединилась с Димоном, потом пошла на кухню.

Если к Олегу Евгеньевичу и приходила женщина с проблемой, то чай она вместе с врачом не пила. Посуды на столе не было, в раковине и посудомойке тоже. Банка с растворимым кофе, коробка с чайными пакетиками, сахарница и солонка выстроились в центре стола. Неизвестно, зачем я раскрыла холодильник. Медов, очевидно, жил один. На полках нашлись не очень свежая колбасная нарезка, яйца и пачка творога. А еще Олег Евгеньевич держал здесь хлеб. Меня всегда удивляют люди, которые запихивают батон в холодильник.

Я захлопнула дверку. Если у мужчины нет заботливой жены, любовницы или мамы, он обречен питаться всухомятку. Мне до сих пор не попадались парни, которые готовили бы себе борщ, бефстроганов и кашу. Апофеоз кулинарных изысков моих знакомых мужчин – яичница-болтунья, многие ленятся даже покупать хлеб, обходятся крекерами. Забивают ими ящик и живут спокойно. Ну зачем простому парню тратить время на ерунду? Он занят решением важных задач, собирается объяснить тренеру сборной страны по футболу, как тренировать команду, чтобы она наконец-то дошла до одной тысячной четвертьфинала, готов изложить правительству свое мнение по поводу экономических программ или собирается объяснить руководству МВД, как искоренить взяточничество и навести порядок в системе ГИБДД. Ну некогда мужику заморачиваться ерундой вроде хлеба!

Я замерла посреди кухни. Хлеб. Нарезной, который лежал в мешочке. В нем еще был чек! Иван Сергеевич Добров, переживший стресс, сидел в коридоре, а я пошла в кухню приготовить чай и нашла в холодильнике свежую еду, а в хлебнице батон, который хозяин, судя по чеку, купил как раз перед поездкой к нам в офис…

Я сделала шаг в сторону. На полу в ярком свете люстры что-то сверкнуло. Я села на корточки и через некоторое время приметила у одного из стульев крохотный поблескивающий камушек. Отлично знаю, что на месте преступления нельзя ничего трогать, но смотреть никто не запрещает. Я встала на колени и, почти уткнувшись носом в плитку, начала изучать яркую точку.

Пару лет назад Москву захлестнула мода на нейл-дизайн. Женщины рисовали на ногтях цветочки, птичек, бабочек, вдевали в отверстия цепочки, наклеивали стразы. Самые богатые приделывали микроскопические бриллиантики, основная масса дам обходилась стразами. Клей, на котором держались украшения, иногда подводил, камушки терялись. Потом бум утих, но кое-кто остался верен нейл-дизайну. Я сейчас вижу страз, которым украшают ногти.

– Таняша, тебе плохо? – спросил Димон, входя в кухню.

– Нет, очень хорошо, – ответила я, – а ты быстро доехал!

– Не поверишь, на улице нет машин, – с изумлением ответил Коробок.

– Может, по телевизору транслируют хоккейный матч Россия – Канада? – предположила я. – Видишь стекляшку?

Хакер присел около меня.

– Ну и что? Блестка, наверное, оторвалась от чьей-то кофты! Ерунда.

– Любая чепухня на месте преступления может оказаться уликой, – сказал бойкий тенорок.

Я обернулась. В кухне, кроме нас с Димоном, неожиданно появился парень, смахивающий на ворону: черноволосый, с большим носом и круглыми глазами.

– Знакомься, – вздохнул Коробок. – Стас. Отныне моя левая рука, правая нога, третий глаз и запасная печень. Эксперт по всем проблемам!

– Здрассти, – заулыбался Станислав и наклонился над стразом: – Нет, это не пайетка! Украшение для ногтя.

– Чего? – не понял Димон.

– Маникюр с ними делают, – пустился в объяснения Стас. – Тут была баба. Жена, любовница, сестра. Если, конечно, он не у Тани отвалился!

Я покосилась на новое приобретение для бригады.

– Я похожа на человека, который разукрашивает ногти?

– Почему нет? Это прикольно, – ответил новый эксперт и выудил из своего чемоданчика-сундука небольшой пакетик и длинный пинцет.

Я постаралась как можно более грациозно подняться:

– Знаю, кто сюда приходил.

Глава 33

Если вам предстоит заниматься оперативно-следственной деятельностью, то сразу приготовьтесь к ненормированному рабочему дню, отсутствию четко определенного перерыва на обед и к ужину, который одновременно станет завтраком. Когда в наш офис привезли нужного человека, часы показывали полночь, и мы моментально услышали негодующие речи:

– Вы с ума сошли? Ночь на улице! Что за спешка? Я хочу спать! Не имеете права тащить меня по холоду невесть куда!

Димон и Приходько сидели с каменными лицами, а я сказала:

– Теперь замолчите и выслушайте меня. Мне совсем не хочется тратить драгоценное время на пустое бла-бла. Как вы совершенно правильно высказались, на улице ночь, а это время суток лучше проводить в теплой постельке. Поэтому давайте перестанем заниматься глупостями. Итак, вам не повезло. Вернее, вы неправильно оценили членов бригады. Думали, что мы медлительны и несообразительны. Не следует считать людей идиотами – на мой взгляд, лучше думать, что они очень умны, тогда избежишь неприятностей. Когда вы звонили Олегу Евгеньевичу, я находилась в его квартире. Психотерапевт сказал, что к нему рвется на прием старая клиентка, которая некогда лечилась от любовной зависимости.

Приходько непонимающе кашлянул. Я решила дать пояснение для начальника:

– По мнению психологов, любовь длится два, максимум три года. Потом в крови резко падает количество гормона, из-за которого мы испытываем нежное чувство, и Джульетта начинает понимать: Ромео ничуть не лучше мужа соседки, а может, даже и хуже, потому что никак не способен обеспечить семье нормальный уровень жизни. Далее возможны варианты. Пара разбегается, желая найти настоящую любовь, или бредет дальше по жизни. Кто-то пытается стать друзьями, и такой брак называют счастливым, кто-то постоянно ругается, но боится разорвать союз из-за квартиры или счета в банке. Но есть особая человеческая порода. У таких людей нарушен гормональный баланс, и влюбленность не исчезает – наоборот, с годами становится сильнее.

– Везет, – отпустил замечание Димон.

– Нет, – не согласилась я, – в комплекте с яркой страстью идет ревность. Хорошо, если ваш объект свободен, а если у него семья, тогда как? Среди патологически влюбленных людей мало мужчин, в основном этим страдают женщины. Кое-кто пытается справиться с чувством, обращается к психотерапевту. Олег Евгеньевич вскользь сказал мне про проблему клиентки, я ушла, а когда вернулась, увидела в туалете труп терапевта, а на кухне крохотный стразик. И неожиданно разрозненные части головоломки сложились в единое целое.

Кто передает мне тетради Любы, в которых детально описаны все убийства? Руфина. Кто безапелляционно говорит: «Доброва покончила жизнь самоубийством»? Файфман. Кто рассказывает истории из детства, вспоминает про испорченное платье и повествует о непростом характере подруги? Руфина. Кто многократно повторял во время нашего разговора: «Мы с Ваней всего лишь верные друзья»? Эту фразу, словно молитву, твердит дочь Эсфири Мироновны. Да, она хотела убедить меня, что не испытывает к Доброву ни малейшей любви. Но у меня создалось обратное впечатление, я подумала: «Наверное, Руфа с детства обожала Ванечку, а тот считал ее сестрой и ни разу даже не попытался поцеловать». Руфина, вы были в квартире у Медова и убили его. Я готова спорить на что угодно: у Олега Евгеньевича найдут прободную язву!

Файфман вскинула голову:

– Чушь! Я никогда не слышала об этом… э… как его там… Пчелкине!

– Медове, – спокойно поправила я, – у вас отличные актерские задатки.

– И с Ваней меня связывала только дружба, – не успокаивалась Руфа.

– А когда она переросла в страстную любовь? – прищурилась я. – Вас выдала кружка.

– Кружка? – с искренним изумлением спросила Файфман. – Не понимаю.

– Когда мы сели пить чай на вашей кухне, – продолжила я, – вы достали красивый темно-синий бокал с золотой надписью «Руфина». Имя у вас редкое, поэтому я акцентировала на ней свое внимание, а вы сказали, что кружка сделана на заказ.

– Подумаешь, – пожала плечами Файфман, – сейчас только плати деньги и получишь любой сувенир.

– Верно, – улыбнулась я. – Но, когда я привезла Ивана Сергеевича домой и решила напоить его чаем, нашла в шкафчике у Доброва однотипную чашку со словом «Ваня», она резко выделялась на фоне белых чашек с цветочным рисунком, которые, по-видимому, приобретала Люба. Бокал Ивана Сергеевича – явная пара с вашей кружкой. Я перевернула чашку Доброва вверх дном и обнаружила надпись: «Ich liebe dich». В переводе с немецкого это значит: «Я люблю тебя».

Спорю, на вашей такие же слова! Милый романтический жест. И снова я готова поспорить на крупную сумму, это ваша идея. Вы приобрели чашечки и преподнесли одну Ване со словами: «Будем пить чай и думать друг о друге».

– Глупости, – без особой уверенности возразила Руфа, – мы с Ваней друзья. И я не ходила к Олегу Евгеньевичу.

– Просила же вас, давайте не будем тянуть время, – вздохнула я, – у госпожи Файфман ногти украшены стразами. Один из камушков отвалился на кухне и остался на полу. По-нашему это называется уликой. Если вы положите руки на стол, я сразу увижу, где был стразик.

Файфман сжала пальцы в кулаки:

– Нет.

– Право, смешно, – горько сказала я, – есть такая штука, как экспертиза. Она докажет, что страз, найденный в квартире Олега Евгеньевича, идентичен тем, что продолжают украшать ваши руки. Камушки из одной партии. Совпадет и клей. Ну, Руфа, очень опрометчиво было бросаться к Медову. Хотя я вас понимаю! Случайно в запале вы обронили имя терапевта, а я уцепилась за вашу оплошность и давай задавать вопросы. Неужели я похожа на дуру, которую можно убедить, что я услышала «Олег», когда вы на самом деле сказали «Алик»? Вам следовало небрежно заметить: «Любочка в подростковом возрасте посещала психотерапевта, вроде его звали Олег Евгеньевич. Хороший специалист, он сделал из буки приятную девушку».

И все. Я бы не зациклилась на этом, но вы начали выкручиваться и вызвали у меня подозрение. Любой человек подумает: наверное, доктор важная фигура во всей этой истории, раз Файфман так старается его спрятать. Кстати, Иван тоже совершил ошибку. Придя к нам впервые, он весьма подробно рассказал о своей матери, Анне Егоровне, о том, как она и Мария Николаевна посватали детей, но ни словом не обмолвился о своей подруге детства Руфине. Когда я, услышав, что Доброва отказывается сдавать костный мозг, посоветовала Ивану Сергеевичу отвести супругу к психотерапевту, он воскликнул: «Все мозгоправы шарлатаны, дают тупые советы, а дурочки вроде Любы ведутся и давай их указания в жизнь воплощать». Я тогда не обратила внимания на его замечание, но сейчас трактую его как признание того, что Люба посещала доктора.

– Чушь! – фыркнула Руфина.

– Олег Евгеньевич успел рассказал мне о Любе, – продолжила я. – Она пришла к нему в испуге, не понимая, что происходит! Откуда у вас тетради Добровой?

Руфа вздернула подбородок:

– Я уже говорила, она мне их сама принесла! Задумала самоубийство и решила покаяться!

– Ладно, – кивнула я, – сейчас озвучу свою версию событий. Руфина всю жизнь любит Ивана, мечтает выйти за него замуж, но не судьба. Для Ванечки дочь Эсфири Мироновны – «свой парень», на таких не женятся, это все равно что лечь в постель с родной сестрой. Но Руфина не теряет надежды. И вдруг – бац! – Ваня влюбился в Любу, которая из хмурого подростка превратилась в очаровательную девушку.

Добров пытается ухаживать за дочкой Марии Николаевны, но та обожает Бутрова и отвергает любые попытки Ивана сблизиться с ней. На некоторое время ситуация замораживается, но потом Любочка беременеет и спешит прикрыть грех. Понимаю ваши чувства: заклятая подружка захватила того, кто должен был принадлежать вам. Руфина, почему вы поменяли работу?

– Нашла лучшую, – незамедлительно ответила Файфман.

– С таким же окладом в однотипном музее, – уточнила я, – по странному совпадению после вашего ухода начинается чертовщина. Умирает Галина, затем под Новый год лишается жизни Майя, в марте хоронят Каминского. Думается, вы каким-то образом обнаружили дневники Любы и поняли – вот он, шанс заполучить в свое распоряжение Ивана Сергеевича. Надо воплотить в жизнь фантазии Добровой, а потом объявить:

«Любовь убийца, она спала с Алексеем Николаевичем, родила от него Надю, а потом решила убить Галину, чтобы занять ее место. Майя и Владимир случайные жертвы, их она уничтожила, чтобы всех запутать».

В качестве доказательства вы могли указать на тайник, где хранятся записи Любы. Легко сделать генетическую экспертизу, и специалисты выяснят, кто биологический отец Наденьки. Ваши слова подтвердятся, и никого не удивит, когда Люба покончит жизнь самоубийством. Так и получилось! Я знаю, где вы раздобыли «предсмертную записку». Она часть дневника. Вы хотели остаться вне подозрений, поэтому и поменяли место работы до начала спектакля.

– Вам это могло сойти с рук, – подал голос Приходько. – Но вы не знали, до какой степени Иван любит детей и жену.

– Он ее не выносил, – покраснела Руфа.

– Обожал, – засмеялся босс, – до потери пульса.

– Нет! – повысила голос Файфман. – Ошибаетесь!

– Вы зря теряете время, – плеснула я масла в пожар ревности. – Иван просто сох по Любе!

Руфина улыбнулась:

– Нет.

– Почему же? – с подкупающей искренностью осведомился Коробок. – Мужу следует обожать супругу!

– Страстно обожать, – сгустил краски Приходько.

– Невероятно любить, – вкрадчиво произнесла я.

Глаза Руфы забегали из стороны в сторону.

– Но он не уйдет в монастырь от горя! – предположил босс.

– Точно, – закивала я, – мужчины быстро утешаются.

В сумке Файфман зазвонил телефон. Ну кто может побеспокоить вас после часа ночи? Только очень близкий человек. Та же мысль явно пришла в голову Приходько, поэтому он сказал:

– Ответьте, вдруг что-то экстраординарное случилось.

Руфина, чье лицо сейчас напоминало красную подушку, сцапала мобильный и поднесла его к уху.

– Нет, не сплю! Ну… а… да…

Димон, Приходько и я уставились на Руфу, а та лишь изредка выдавливала:

– Э… ага… да…

Она замолчала секунд на сорок, затем вновь промямлила:

– Ну… давай поговорим позднее, пожалуйста, умоляю, милый, дорогой, все только ради тебя… ты врешь… ты не можешь так со мной поступить, а… а… а…

Руфина изо всей силы отшвырнула сотовый, хотела разбить его о стену, но телефон не долетел, упал на диван. Файфман зарыдала горько и отчаянно. Мне, несмотря на все, что я знала об этой женщине, стало ее жаль. Димон встал, взял телефон и присвистнул.

– Вам звонил Иван Сергеевич. Чем это он вас так обрадовал?

Руфа стиснула кулаки, прижала их к груди и замерла.

– Он пользовался вашей любовью, – с удрученным видом произнес Приходько.

– Думаю, Иван сказал вам: «Давай останемся друзьями», – предположила я. – Вы ради него сделали все, а он оказался неблагодарным.

Коробок сел за стол и погладил ладонью ноутбук.

– Не хотел вам давать слушать запись, но сейчас вижу, какой стресс вы испытываете, поэтому включу.

Димон сделал движение указательным пальцем. По комнате полетел треск.

– Мы прослушивали телефонные разговоры Доброва, – грустно произнес Федор, – обычная практика, и наткнулись на эту беседу. Внимание.

Сквозь шум прорвался женский голос:

– Алло! Ваня, ты где?

– В машине, солнышко, – ответил Добров, – стою в пробке.

– Отвратительно слышно, – возмутилась собеседница.

– И не говори. Деньги за связь дерут, а о качестве не думают.

– Мы сегодня встретимся?

– Нет, не получится.

– Ваня!!! Я соскучилась!

– Леночка, я еду в больницу.

– Ну и что? Давай после поедем поужинать!

– Никак не выйдет!

– Ваня, зарулим в наш обожаемый «Мур», ты закажешь осетрину, а потом, о! Могу рассказать, что потом! Хочешь?

– Ленуся, не дразни. А то я поверну и поеду к тебе.

– Давай, дорогой, разворачивайся!

Иван издал то ли смешок, то ли кашель.

– Пожалей меня. Наде совсем плохо, Любка окончательно сошла с ума.

– Ваня! Она и до болезни девочки была психованной! Что ты нового узнал?

– Твоя правда, любимая, – вздохнул Добров. – Как она мне надоела!

– Так уходи, – сказала Леночка.

– Не могу ее бросить, – прозвучало в ответ, – Люба больна. Но скоро все прекратится.

– Скорей бы, – капризно протянула Лена, – а Руфина? Липучка для мух!

– Руфа со мной с детства, – устало ответил Иван. – Я многократно давал ей понять, что у нас ничего не получится, но она словно не слышит.

– Любка больна, поэтому ты о ней заботишься, а Руфина прилипла, словно жвачка, но ее нельзя послать, она в тебя втюрилась А мне что делать? – хмыкнула Лена.

– Ты моя любовь, – ответил Иван, – а они ошибки молодости, за которые я расплачиваюсь! Обещаю, скоро мы будем вместе навсегда.

– А они куда денутся? – зачастила Лена. – Не хочу быть третьей, жить в компании!

– Ты первая, – заверил Иван, – и единственная. А они никто, поверь, я люблю исключительно тебя. Подожди немного. О черт!

– Солнышко, все в порядке? – защебетала Лена.

– Знак повесили, – с досадой воскликнул Добров, – поворот налево запрещен. Вчера его тут не было, а сегодня – получите. Ну, конечно, здесь же гаишник торчит. Собирает таких, как я. Перезвоню чуть позднее.

– Ваши права, документы на машину, страховку, – послышался фоном командный мужской голос. – Почему нарушаем?

– Сейчас, – буркнул Иван, и связь прервалась.

Руфина закрыла глаза. Я обрадовалась, что она не заорала, не бросилась отнимать у Димона ноутбук. Сидит тихо. Лично мне не нравятся такие приемы. Коробок – мастер технических разводов, он способен подстроить при помощи компьютера что угодно. Будете слушать свой разговор, который никогда не вели, впав в глубочайшее изумление: когда это было? Голос стопроцентно ваш. Спустя короткое время вы решите, что просто забыли о беседе.

Справедливости ради надо отметить, что шокирующую запись Коробок с Приходько приберегли на крайний случай. Вы, наверное, уже сообразили, что никакой Лены в природе не существует, Иван о ней даже не слышал. Это компьютерный фокус. Не спрашивайте, каким образом Димон его проделал, я не знаю. Зато вижу результат. Руфина в шоке. Конечно, никто из членов бригады и предположить не мог, что Иван позвонит безоглядно влюбленной в него женщине и предложит ей «остаться друзьями». Беседа с Леной – последняя капля. Сейчас Руфина выложит все. Она сохнет по Ивану и ни за что не сдаст его, но ревность – страшная сила. Еще страшнее, когда приправлена горькой обидой.

– Только женщина способна на самоотверженные чувства, – проникновенно произнес Приходько. – Вы отдали Ивану всю себя, а он?

Я посмотрела на Руфину:

– Идея воплотить в жизнь дневник Любы принадлежит Ивану? Супруг обнаружил тайник с тетрадями и решил действовать? Но не хотел пачкать свои чистые руки! Добров предпочел использовать для грязной работы любящую его женщину. Не могу назвать его поведение джентльменским. А теперь оценим, что получилось. Вы до того, как экспедиция приехала в Ведьмино, договорились с Назаром о спектакле. Он получил деньги, исполнил свою роль, а потом решил, что продешевил, и принялся вас шантажировать. Как он узнал, кто вы?

– Он за мной проследил, – неожиданно прошептала Руфа, – шел тайком до моего дома, по адресу выяснил имя, фамилию.

– Ай да Назар, ай да молодец, – потер руки Димон.

– Ну и что вышло? – спросила я. – Вам пришлось избавиться от деда! Вы приехали тайком в деревню, обменяли банку с его любимым кофе на такую же, но с наполнителем – ядом. Вы были осторожны, небось уговорились с Назаром о встрече в Москве, а сами рванули в село, пришли в его дом не по Центральной улице, прокрались из леса, надели толстовку, надвинули капюшон на голову. Вот только вы не знали, что у Назара есть соседка Варя, которая через секретную дверь в сарае подглядывает за стариком. А еще она слышала ваш голос. Дальше просто: одеваем вас в ту толстовку, просим произвести тот же текст – и Варя вас опознает. Повторю. Вас! Руфину! Получается, вы одна виноваты. Ивана в Ведьмине никогда не было, на него Варвара не укажет. Добров молодец, подставил под удар вас.

Потом вы увольняетесь из музея. На первый взгляд невероятно глупый поступок: лишаетесь поддержки Алексея Николаевича, стопорите научную карьеру, устраиваетесь в аналогичный музей, где придется заново завоевывать авторитет и подыскивать покровителя среди начальства. Но идиотским ваше поведение кажется тем, кто не знает истинного положения вещей. Вам плевать на научную деятельность, вы хотите стать женой Ивана, а для этого надо доиграть пьесу до финальной сцены. Вас нет в отделе Бутрова, Галина, Майя и Владимир умирают после вашего увольнения, вы вне подозрений. Но кто мешал вам встретиться с жертвами вне стен хранилища? Вы отлично всех знали! Никто из обреченных не заподозрил ничего плохого, когда милейшая Руфина звонила им и предлагала выпить кофе. Думаю, вы находили очень важный повод для встреч.

Файфман неожиданно кивнула и шепнула:

– Да. Верно.

Я приободрилась. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели». Сейчас Руфина во всем признается.

Глава 34

Но она замолчала и отвернулась к окну. Я спросила:

– Почему Иван вдруг возненавидел Любу? Знаю, что слишком пылкая любовь частенько переходит в ненависть. Но что послужило катализатором?

– Известие о том, что не он отец Нади, – сказал Приходько. – Добров решил отомстить.

Руфина вздернула подбородок:

– Я люблю его всю жизнь. Сколько себя помню. И один раз, очень-очень давно, когда его мать уехала отдыхать, мы… стали близки. Роман длился неделю, Анна Егоровна вернулась, Ваня сказал:

– Ты несовершеннолетняя, нехорошо получается. Давай останемся друзьями.

И потом еще было, и еще. У нас несколько раз начинался роман, и Ваня всегда его прекращал. Пунктирная линия: есть любовь – нету – есть любовь – нету.

– Амур в истерике, он потерял лук со стрелами, обзавелся топором, – определил Приходько. – Неужели вы не сообразили: Иван вас использовал в промежутках между другими романами? Вы его запасной аэродром. Сейчас он с вашей помощью отомстил неверной жене и остался в тени. Его не посадят, за решетку сядете вы.

Руфина застучала кулаком по столу:

– Вы ничегошеньки не знаете! Вообще!

– Так расскажите, – сказала я.

– Разве правильно оставить безнаказанным человека, который втянул вас в преступление? – подлил масла в огонь Приходько. – А сейчас небось пьет вино с другой бабой.

Файфман привстала, снова села и заговорила.

Анна Егоровна успела сообщить сыну о своих подозрениях насчет внучки и умерла. Ей на самом деле стало плохо, она скончалась в одночасье. Иван привык в тяжелые моменты бежать к Руфине. Возобновление любовных отношений у них случалось тогда, когда Добров попадал в непростую ситуацию. Несмотря на любовь к Любе, у Ивана не сложились с ней доверительные отношения. Супруга всегда держала его на расстоянии, Ваня переживал из-за эмоциональной холодности Любы, он знал, что она непростой человек, но и предположить не мог, что его дочь от Бутрова.

Некоторое время Иван пребывал в растерянности, потом сказал Руфине:

– Выйдешь за меня замуж?

– Ты разведешься с Любкой? – не скрыла радости Руфина.

– Нет, – решительно ответил Ваня. – У меня иной план. Как ты думаешь, если Бутров смертельно заболеет и на пороге смерти узнает, что у него есть дочь, кому он оставит свое богатство? Квартиру на Тверской? Дачу? Коллекции?

– Некому, – развела руками Файфман.

– Хорошо, – кивнул Добров, – а если Алексей узнает о дочери?

– Стопроцентно имущество отойдет Наде, – насупилась Руфина. – Эй, ты почему спрашиваешь?

– У Надьки есть неплохой шанс стать богатой, – улыбнулся Добров.

– Я рада за Любку, – обозлилась Руфина. – Деньги-то в ее распоряжении окажутся.

– А если и Люба нас покинет? – прищурился Иван. – Кто получит капитал? Надя несовершеннолетняя, я ее отец по документам, с этим не поспорить.

Руфина обомлела, а Добров продолжал:

– Люба умрет, покончив с собой из-за угрызений совести, потому что убила Галину и еще нескольких людей, которые ей не нравились. Алексей Николаевич тяжело заболеет. Деньги он завещает Наде. Но та тоже нездорова и вскоре отправится на небеса к родному папочке. Итог. Я избавляюсь от еле живого бизнеса, продаю квартиру, уезжаю с тобой на берег моря в Грецию, на Кипр. На земном шаре полно мест, где можно вполне недорого купить домик на берегу и жить счастливо на проценты от банковских вкладов. Здорово?

– Но неосуществимо, – пролепетала Руфа. – Все названные тобой люди здоровы, никто в могилу не собирается.

Иван притянул к себе любовницу:

– Если ты поможешь мне, то года через полтора мы будем сидеть в самолете, который возьмет курс на острова.

– Черт побери! – подскочила я. – Мне следовало догадаться, что Иван Сергеевич по уши увяз в этой истории! Он очень хитро вел себя! Давайте вспомним, кто попросил меня сообщить Бутрову о его отцовстве? Иван. Он настаивал, чтобы я пошла к Алексею Николаевичу и открыла ему правду, дескать, тот должен все узнать. Сам Иван не мог общаться с профессором, он использовал меня! А я, как послушная обезьянка, плясала под его дудку! Мало того что провела разговор с Бутровым, так еще потом и отчиталась перед Добровым, сообщила о приходе нотариуса. И как поступил Иван Сергеевич, узнав новость о том, что Надя теперь наследница профессора? Он деловито интересуется:

– Документы оформлены официально?

Я подтверждаю, что лично засвидетельствовала его подпись, и Добров изображает негодование, возмущение, кричит что-то вроде:

– Не нужны нам его деньги, – и бросает фразу: – Не хочу получить его дурацкую шкатулку с ангелом!

Откуда Добров знает про семейную реликвию Бутрова? Иван Сергеевич не дружен с профессором, бизнесмен несколько раз подчеркивал, что он ни разу не бывал дома у начальника жены, понятия не имеет, как тот живет и чем владеет. Но оговорка про шкатулку свидетельствует о другом. Милейший Ваня изучал имущество Бутрова, думаю, ему о нем в подробностях рассказала Руфина, которая захаживала к профессору и видела шкатулку с портретом его матери. Есть еще пара моментов.

Я посмотрела на Приходько:

– Федор! Я дура.

– Конечно нет, – быстро сказал начальник.

– Дура, – повторила я, – ну-ка, вспомним неприятную сцену в офисе, когда Иван Сергеевич «узнал» про дневники жены, о том, что Люба убийца. Как он себя вел? Добров приезжает к нам в состоянии депрессии, он плачет, понимает, что супруга не изменяла ему, она имела связь до брака, он обвиняет себя в ее самоубийстве. Потом мы показываем ему тетради, и Ивану делается совсем плохо, теперь уже физически, и я отвожу его домой.

Иван Сергеевич идеально сыграл роль убитого горем, кающегося супруга. Но ему не следовало впускать меня в свою квартиру. Я открыла холодильник и нашла на полках массу свежих деликатесов. В хлебнице – свежайший батон, а в пакетике обнаружился чек. Получалась странная картина: мужчина в депрессии, из-за чувства вины перед покончившей с собой супругой не спит, не ест… но покупает в дом хорошую еду, а вечером, прежде чем отправиться в наш офис, он озаботился приобрести свежий хлебушек. Ваня сильно переживает за супругу, но не забыл про красную икорку, сливочное масло и мягонький хлеб. Конечно, это мелочи, но они о многом говорят. С самого начала Иван руководил нами, манипулируя не только патологически влюбленной в него Руфиной, но и членами бригады.

Приходько крякнул. Меня охватило злорадство.

– Неприятно, Федор? Но надо быть объективным. Иван пришел в наш офис с просьбой уговорить жену сдать костный мозг. Зачем он нас впутал в эту историю? Ну кто-то же должен был сообщить ему, что Надя – дочь Бутрова! Иван гениально изображает озабоченного отца, он кричит от отчаяния, но я обратила внимание на его глаза, которые всегда оставались пустыми. Очи – зеркало души. Русская пословица не врет. Ваня отличный актер, но самое сложное – заставить врать глаза. Мне бы следовало тогда еще насторожиться. Но нет, я просто подумала: «Его глаза напоминают пуговицы» – и все.

Иван, очевидно, думал, что я сразу дожму Любу, применю к ней методику допроса, вытащу правду наружу и потом сообщу ему, что он не родной отец Нади. Но Люба держится стойко. Мой приход ее удивляет, и она не находит ничего лучшего, как соврать про «желудочную волчицу». Дескать, она больна и боится заразить дочь. Очень глупое поведение, но я буквально свалилась Добровой на голову, прикинувшись бывшей одноклассницей. Мы рассчитывали, что Люба разоткровенничается с некогда лучшей подругой, у которой тоже болела лейкозом дочь. Жена Ивана вроде ничего не утаивает, она разбалтывает про свою болезнь. Пришлось прийти к ней второй раз, и тогда мне удается докопаться до правды. Но мне становится жаль Любу, я не хочу рушить ее брак и Ивану Сергеевичу озвучиваю версию про… психическое заболевание жены. Как реагирует любящий муж? Он не пугается, не спешит вызвать к супруге психиатра. Иван обозлен, сейчас понятно, по какой причине мужик впал в раж. Добров приготовился услышать про Бутрова и его отцовство, а бригада ему сообщает другую версию.

Иван Сергеевич буквально бесится, он кричит: «Силой заставлю ее сдать костный мозг!»

С одной стороны, его оправдывает тревога за смертельно больную дочь, с другой – он вновь совершает ошибку. Ну разве любящий супруг не испугается за жену? Вот только я снова не обращаю внимания на эту нестыковку. Тут Иван буквально вынуждает Федора сказать ему правду о том, от кого рождена Надя. Дальше спектакль развивается по написанному Добровым сценарию. Что не исключает его ошибок. Руфина упоминает про Олега Евгеньевича, и я спрашиваю у бизнесмена про психотерапевта. Добров понимает, что Файфман сглупила, и живо приказывает ей разобраться. Послушная марионетка звонит психотерапевту и напрашивается к нему на встречу. Ни Добров, ни Руфина не предполагают, что мы в наикратчайший срок найдем в Москве человека, зная лишь, что он Олег Евгеньевич. Файфман уверена, что она весьма удачно обманула меня, жонглируя именами Олег-Алик. И конечно, преступники не подумали о стразе, который отскочит от ногтя той, что пришла убить психотерапевта. Способ тот же, дихлофозол в кофе. Обычно человек, откушав напиток с наполнителем, умирает в течение суток, но у Медова настоящая язва, поэтому он не прожил и пары часов.

Еще косяк с дневниками. Люба никак не могла передать их Руфине. Скорей уж Доброва пошла бы голой по Тверской улице, чем обнажилась душевно.

– Во всей этой истории есть ситуации, которые являются для меня необъяснимыми. Иван Сергеевич переплюнул по тщательности и умению планировать события свою супругу, которую Димон метко назвал женщиной-электричкой. В связи с этим возникают вопросы. Откуда Иван Сергеевич узнал, что у Нади будет лейкоз и ей понадобится костный мозг, который Люба откажется сдавать, а он придет к нам и сможет уверенно руководить спектаклем? Он ближайший родственник гениальной предсказательницы Ванги? – спросил Приходько.

Руфина вздрогнула.

– Нет! Он… ну… он… Сережа умирал на глазах у сестры. Девочка была страшно напугана, она считала брата своим близнецом, у них разница в год. Когда Иван узнал, что Надежда не имеет к нему никакого отношения, он начал психическую атаку на дочку. Постоянно обнимал ее, целовал и приговаривал:

– Господи, как страшно! Лейкоз – семейная болезнь. Если у брата случился, то и у сестры будет. Я боюсь за тебя! Доченька, только не покинь нас.

– Мерзавец, – процедил Димон, – даже взрослый человек в подобном случае не сможет рассуждать здраво. Чего уж хотеть от маленькой девочки!

– Иван начал таскать Надю по врачам, – звонким речитативом продолжила Руфина, – его поведение выглядело как гиперзабота, он заставлял малышку сдавать анализы, относил бумаги онкологу и требовал: «Скажите Наде, что она пока здорова».

Приходько вскинул брови:

– «Пока здорова»? Вот сволочь! Он буквально внушал Наде: ты непременно получишь лейкоз.

Файфман кивнула:

– Еще отец купил дочери диски с программой «Семь шагов к смерти».

– Точно! – подпрыгнула я. – Один остался в проигрывателе, я включила его у девочки в спальне и превратилась почти в зомби. Потом Иван влетел в комнату, растоптал диск и выгнал меня. Но скорехонько опомнился, позвал назад, принялся извиняться. Говорил о своих расшатанных нервах.

Руфина опустила голову:

– Он выбросил весь курс, а про диск в дивидюшнике забыл. Когда вы его обнаружили, Ваня испугался и потерял над собой контроль, но потом взял себя в руки.

– Что такое «Семь шагов к смерти»? – не понял Федор.

– Американское ноу-хау, – пояснил Димон. – Пару лет назад о нем активно дискутировали. Некий психолог разработал курс лекций с элементами гипнотического воздействия, основанного на зрительных образах. Пособие предназначено для несчастных, от которых в связи с тяжестью их состояния отказались врачи, они признали их лечение бессмысленным. Психолог поставил перед собой цель облегчить моральное состояние бедняг, помочь им примириться с неизбежностью ухода, объяснить, что смерть не страшна. Ее не надо бояться, наоборот, лучше позвать к себе.

– Жуть! – вздрогнул Приходько. – И это продается?

– Ажиотаж уже прошел, – пожал плечами Коробок, – была пора скандалов, на ученого подавали в суд, потому что случилось несколько самоубийств. Но американец выкрутился, его адвокат заявил: «На упаковке есть предупреждение: «Исключительно для прослушивания тяжело больными». Если кто-то из здоровых решил побаловаться, мы за него не в ответе и не можем нести наказание за нарушение психики, которое человек сам себе устроил».

– Ну и ну! – продолжал возмущаться Федор. – Небось им торгуют на «Горбушке» из-под полы.

– Там можно купить все, – согласился Коробок. – Только «Семь шагов» не запрещены, они находятся в легальной продаже. У нас свободное государство, каждый должен иметь выбор, что ему слушать и смотреть.

Приходько насупился, а я постаралась уйти от ненужных споров.

– Психологическое воздействие способно сломить психику, внушение – сильный метод, в особенности если его применяет такой значимый для Нади человек, как папа. Но неужели он может изменить анализ крови?

– Психика таит в себе много тайн, – обтекаемо ответил Димон.

Я вцепилась пальцами в стол.

– Нет. И Алексей Николаевич очень кстати заболел, а ведь он не вел беседы с Иваном. Руфина, вы навещали Бутрова?

– Несколько раз, – неохотно призналась Файфман.

– Приносили ему зубную пасту «Нокко»? – не останавливалась я.

– Ну да, – промямлила Руфина. – Иван ее дал, сказал: «Это мое производство, лучшее средство от болезней десен, поставь у него в ванной».

– Трогательная забота, – протянул Димон.

Я скрестила руки на груди.

– Во время нашего разговора с Иваном он продемонстрировал нам, как жена засовывает под струю горячей воды градусник, симулирует грипп, чтобы не идти в лабораторию сдавать тест на совместимость с Надей. Но в разговоре со мной Медов бросил фразу: «У Любочки была куча разнообразных проблем, например патологическая аккуратность. Мне удалось добиться, чтобы она перестала тереть предметы губкой с мылом, теперь она их просто держит под водой». Муж знал о привычке жены и использовал ее в своих низменных целях. Люба просто мыла градусник, но тогда я решила, что Доброва обманывает супруга. В поле видимости камеры попали стаканчик со щетками и пастой «Нокко». Я сама пользовалась ею одно время. Надо сказать, средство хорошее, но очень невкусное, и я удивилась, спросила что-то типа:

– Неужели Надя пользуется «Нокко»? Она горькая.

Иван Сергеевич с возмущением отозвался о детских средствах, дескать, все эти апельсиновые отдушки портят зубы, а в «Нокко» он уверен.

Ничего не значащий разговор был мною забыт. Потом Люба в беседе сказала:

– Иван отличный отец, он, с одной стороны, балует Надю, с другой – держит ее в строгости, в особенности если речь заходит о здоровье. Стоит над ней в ванной и твердит: «Только «Нокко», иначе начнутся проблемы с зубами». Надя кривится, но ослушаться отца боится. Я сама один раз попыталась «Нокко» использовать, но у меня аллергия на ромашку, а ее в пасте мужа много, но не обижать же Ивана! Вот я и завела себе «Дантин», прятала его в шкафчике под рукомойником. Удивительно быстро тюбик у меня заканчивался. Один раз я подумала: «Ох, похоже, Ваня сам «Дантином» пользуется. Очень уж «Нокко» противная.

Я перевела дыхание и закончила:

– Я не дословно вспомнила разговор, но суть до вас донесла. И что интересно! Когда я привезла Ивана Сергеевича домой, он не хотел, чтобы я осталась. Но я настояла на своем, приготовила чай, разбила банку с медом, поторопилась в ванную за шваброй и увидела в стакане «Дантин». Почему убрали «Нокко»?

– Да, почему? – повторил как эхо Федор.

– В пасте яд, – ответила я, – он вызывает отравление, которое врач может принять за симптомы лейкоза. В случае с Надей, если вспомнить про смерть Сережи, доктора не станут сомневаться. Иван травил девочку и Бутрова. Его с помощью Руфы. Но когда Бутров составил завещание, Добров перестал подмешивать отраву в пасту для ребенка. Вот почему врачи увидели, как они сказали, «мощный положительный эффект на новейшее средство, которое поможет девочке». Ивану надо, чтобы Надя сейчас «выздоровела», она должна дожить до кончины Бутрова и наследовать его состояние. Ну а потом, через некоторое время, у девочки снова «проснется» лейкоз, и уж тогда заботливый папочка дотравит ее до смерти и станет обладателем немалых материальных благ. И я теперь отлично понимаю, почему Люба боялась сдавать костный мозг для Надюши. Сомневаюсь, что она тайно делала анализ в лаборатории, думаю, мать могла стать донором, но Люба знала, что больна. С подросткового возраста она борется со своим непростым недугом, пытается справиться с собой, но ничего не получается. Болезненные фантазии, злопамятность, мнительность, обидчивость, зацикленность на обстоятельствах – все это может быть симптомами душевной болезни. По-хорошему, Марии Николаевне следовало отвести дочь не к психотерапевту, а к психиатру, но старшая Казакова небось побоялась: а ну как Любу сочтут сумасшедшей и запрут в клинике? Поэтому девушка посещала сеансы Олега Евгеньевича, а я не уверена, что он мог справиться со столь глобальной проблемой без специальных лекарств.

Может, Люба и была отвратительной женой, но из нее получилась хорошая мать. И я подозреваю, что Иван психологически давил не только на Надю, но и на свою супругу. «Дурная кровь заразна! Ох, как страшно делается, когда про черную кровь думаю» – это слова Добровой, которые она сказала мне, услышав историю о выздоровевшей дочке своей бывшей одноклассницы. Чуть позднее Люба повторила: «Дурная кровь! Мне страшно, я боюсь за Надюшу!» При нашей второй беседе она была более откровенна, прямо сказала: «Вернись к Ивану и скажи ему: «Любаша от переживаний лишилась рассудка, ее надо положить в больницу и лечить у психиатра. Дурная кровь заразна! Ну никак нельзя ее ребенку переливать». В этом заявлении вся правда, Доброва боялась заразить Надюшу своим психическим состоянием.

– Сумасшествие через кровь не передается, – встрял Димон.

– Кто знает, – хмыкнула я, – двести лет назад считалось, что у всех людей течет одинаковая кровь в сосудах. А потом открыли группы, резус-фактор, вирусы. Люба считала себя умалишенной, потому отказывалась стать донором. Надеялась, что дочь выздоровеет и не повторит судьбу матери. Страшно сказать, но, по мнению Любаши, лучше умереть, чем постоянно бороться с демонами в своей душе. И эту убежденность в ней поселили, развили и поддерживали. Кто? Ответ готов – Иван. Когда я везла его домой, Добров мастерски изображал убитого горем супруга, прижимал к себе пакет с тетрадями и причитал:

– Нельзя Любу наказывать. Ее надо лечить. Она не виновата. Это все кровь. Дурная, черная! Дурная кровь заразна!

Знакомый текст, не так ли? Иван Сергеевич знатный кукловод! Он точно все рассчитал, спланировал, продумал, но не избежал ошибок.

Федор посмотрел на Руфину.

– Угу. Не следовало ему так мгновенно рвать с вами! Потерпел бы еще пару месяцев.

Я наступила под столом шефу на ногу и разозлилась – сначала на Приходько за его беспардонность, потом на себя за реакцию на слова шефа. Ну зачем отдавливать боссу ботинок! Руфина помогала Доброву, она пособница убийцы и получит по заслугам. Но в некотором роде Файфман тоже жертва, надо проявить по отношению к ней хоть каплю сострадания. Или не надо? Я растерялась и посмотрела на Димона. Тот уставился в компьютер, Федор смущенно кашлянул.

Руфина неожиданно вскочила:

– Ненавижу, ненавижу, пусть он за все ответит. Вы правы, я любила Карабаса-Барабаса, чудовище, оборотня! Где найти Амура, который выстрелил в меня и ранил в сердце?

Слишком витиеватая фраза про Амура заставила меня поморщиться, а Димон, не отрываясь от ноутбука, протянул:

– Купидон-террорист и Амур с топором – отчаянные ребята, сладкая парочка.

Эпилог

Руфину увезли к месту предварительного заключения. Остаток ночи мы провели на диванах в кабинетах, а потом снова собрались в большой переговорной.

– Выпить бы кофе, – сказал Федор.

– Я пас, – зевнул Димон, – надо съездить домой, переодеться.

– Отправимся на моей машине, – предложила я.

– А кофе? – расстроился Приходько.

Я набрала полную грудь воздуха и выпалила:

– Спасибо, Федя, непременно позже сходим в кафе, пообедаем вместе, но не сегодня!

Шеф обрадовался:

– Супер. Заметано! Ловлю тебя на слове. Тань! Пришлю тебе название книги, непременно ее почитай!

– Федя? – с непередаваемым выражением лица произнес Димон, когда мой джип полетел по шоссе. – Федя?

– Я решила последовать твоему совету. Надо налаживать с начальником отношения, – буркнула я. – Хоть шеф не Чеслав и не совсем мне по душе, но неправильно превращать работу в арену битвы. Худой мир лучше доброй ссоры. Буду называть его по имени, авось рано или поздно переступлю через неприязнь. Первый шаг самый трудный, и мне он удался, я произнесла почти спокойно «Федя». Как ты думаешь, что будет с Руфиной?

– Не нам это решать, – охотно сменил тему Димон. – Надеюсь, она получит по заслугам, мне ее совсем не жаль, как, впрочем, и Ивана Сергеевича. Подожди секунду!

Коробок вынул телефон:

– Да, Фатима. Спасибо, я передам. А когда будет известно точно?

Димон положил сотовый в карман.

– Ты, как всегда, оказалась права. Фатя работает с зубной пастой из ванной Алексея Николаевича. Она просила тебе сообщить предварительный результат: в тюбике не обычное средство с заявленным на упаковке составом. В нем содержится яд, который в малых дозах вызывает симптомы, сходные с теми, что присущи лейкозу. Отменишь прием отравы – выздоровеешь, продолжишь ее употреблять – рано или поздно умрешь. Анализы пока не закончены, у Фатимы было мало времени на исследования. Но ты знаешь Фатю, ее предварительные выводы чаще всего потом подтверждаются. Как ты это проделываешь?

Я свернула в переулок.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, зубная паста, – вздохнул Димон, – я о ней не подумал, вообще в расчет не принял. А ты сообразила. Остается лишь спросить: «Ну как ты догадалась?»

Я вспомнила, как стояла в магазине, любуясь игрушечным замком, в котором было все-все, включая крохотный тюбик с надписью «Мятная», и, ощутив тоску, слишком бодро ответила:

– Спиной почуяла. И вовсе я не такая умная. У меня остались вопросы.

– Например? – хмыкнул Димон.

– Где Люба прятала дневники? Тайник был, по ее мнению, очень надежным, – вздохнула я.

– Значит, не очень, – парировал Коробок. – Иван-то обнаружил захоронку. Думаю, она держала тетради дома, писала в них регулярно, и муж что-то приметил.

– Так где она хранила свои «фантастические романы»? – не успокаивалась я.

– Это неважно, – отмахнулся Димон, – впрочем, если тебе интересно, можно спросить у Ивана. На мой взгляд, без разницы, где складировались тетради – в матрасе, под полом, в шкафу или в чемоданах на антресолях. Главное, Иван их обнаружил, прочел и понял, как действовать!

– Еще одна странность, – протянула я. – Иван не упоминал при нас про Руфину, но отдал ей тетрадки. Ну откуда Добров мог знать, что мы найдем Руфу и получим дневники?

Коробок засмеялся:

– А он и не знал. Руфине предписывалось через некоторое время самой позвонить нам и сказать: «У меня есть информация. Мне доверили тайну. Она очень страшная. Не могу молчать». Ну и в таком духе. Мы просто оказались излишне расторопными и вышли на Файфман раньше. Полагаю, что не ошибаюсь. Надо будет спросить об этом у Ивана. Думаю, он подтвердит, что план был именно таков – в бригаду обращается старинная подруга Любы, она больше не в силах хранить тайну Добровой и приносит ее дневник.

Я кивнула, притормозила у «зебры», пропустила женщину с коляской и вкрадчиво сказала:

– Слушай, у меня для тебя есть новость. Но лучше будет, если ее сообщит Лапуля.

– Что случилось? – насторожился Димон. – Немедленно говори!

Но я уже припарковалась, выскочила из машины и побежала в подъезд. Нет уж, пусть Лапуля сама обрадует Коробка. Надо постараться первой уехать в лифте, а то хакер из меня вытянет правду. Димон – мастер допроса.

Первое, на что наткнулся в прихожей мой взгляд, были розовые угги и Лапа с картонной коробкой в руках.

– Прикольненькие, миленькие? – защебетала она.

– Где взяла? – с завистью спросила я.

Лапа округлила глаза:

– В магазине. Купила всем! Тебе, Анфисе, Маргоше, себе и Димусечке. Разноцветненькие! Димочке, конечно, голубые, он у нас мальчик. А нам розовенькие, красненькие, серебряные и золотые. Будешь мерить?

Я скинула ненавистные туфли, влезла в сапожки и простонала:

– М-м-м! Лапа! Так мило с твоей стороны обо всех позаботиться!

– Анфиса взяла себе красные, революционные, – хихикнула Лапуля, – Маргоше золотые достались, а мне серебряные. Тебе нравится?

– Очень! – от души воскликнула я. – Надеюсь, эти славные угги сшиты не из сумчатой зебры.

– Они же не полосатенькие! – резонно возразила Лапуля. – А к нам тут только что мужчина приходил. Принес большенькую коробку, сказал, что ты в магазине заказала! Она стоит в спальне. Очень милый дядечка, в очках! Сейчас такие курьеры интеллигентные! Из магазина интерьеров! Ты мне потом покажешь, что купила, Танюсенька? Курьер сказал, что он распаковал вещицу! Но я не пошла глазеть, неприличненько без приглашеньица.

Я не успела удивиться. В прихожую ввалился Димон.

– Фу! Лифт сломался! Тебе повезло, уехала наверх в кабине, а я пешком топал.

– Прикольные сапожки, котик? – защебетала Лапа.

– Хорошие, – одобрил Коробок.

Лапуля быстро вытащила из коробки голубые.

– Носи на здоровье!

Коробок икнул:

– Кто, я? Это? Лучше умереть!

– Котик-зайчик-рыбонька, – зачастила Лапуля, – померяй уггоньки!

– Чтобы я рассекал в голубых валенках? – взвился Димон.

Я отступила на шаг и внимательно оглядела Коробка. Сегодня хакер начесал на голове нечто, смахивающее на гнездо вороны, в ушах у него с десяток сережек, на шее собачий ошейник, украшенный шипами. Вернее, это, конечно, аксессуар не для пса, а украшение рокера или металлиста, я не очень-то разбираюсь в деталях. Прибавьте сюда кольца с черепами, браслет в виде змеи – и поймете: голубые чуни – последнее, что наш дедушка рон-н-ролла на себя нацепит. Лучше он побежит по снегу босиком, чем примерит угги цвета летнего неба. На мой взгляд, это глупо, но Коробка не переделать.

Глаза Лапули подозрительно заблестели, уголки намазанных коралловым блеском губ поползли вниз.

– Лапа, – быстро сказала я, – Димон хочет услышать головокружительную новость.

Лапуля снова заулыбалась:

– Котик, хочешь зайчика?

– Выражайся конкретнее, – велел Коробок.

Лапа растерянно посмотрела на меня, я ободрительно кивнула:

– Ничего, начни еще раз! И говори так, как мы с тобой репетировали. Помнишь слова?

Лапуля обняла Димона:

– Милый, у нас скоро будет малыш! Собственный! Маленький мальчик!

Коробок разинул рот:

– Живой?

Мне захотелось сказать: «Нет! Пластмассовый», – но, к счастью, в эту минуту на сотовый прилетела эсэмэска.

Я пошла в сторону своей спальни, оставив Димона с Лапулей вдвоем. Сообщение было от Приходько. «Книга называется «Рука переворачивает папу». Я прочитала короткую фразу раз пять, потом решила, что шеф тронулся умом. Ну с какой стати мне изучать произведение неизвестного автора, да еще с таким идиотским заголовком: «Рука переворачивает папу»! Интересно, нет ли у него второго тома, на обложке которого написано «Нога пинает маму»? Приходько определенно заработался.

Я вошла в комнату и обомлела. На столе высился трехэтажный игрушечный домик. Комнат двадцать, не меньше, и все они были обставлены крохотной мебелью. В спальнях на кроватях лежали подушечки и одеяльца, в столовой стоял буфет, забитый посудой, и длинный-длинный стол, на кухне обнаружилось невероятное количество утвари, пакеты с крупами, корзинки с овощами, а в холодильнике лежали колбаса, сыр, яблоки, стояли бутылки с кефиром и молоком. На всех окнах висели занавески, на полу разноцветными лоскутками раскинулись паласы, были не забыты даже вазы с цветами.

У меня перевернулось сердце. Вот она, детская мечта Танечки, материализовалась из воздуха и неведомыми путями очутилась в спальне. Если бы я сама решилась купить замок, обставила бы его точно так же.

Ноги предательски затряслись, я опустилась на стул и продолжила изучение домика. Судя по количеству комнат, в нем живет большая семья, но сейчас все ее члены разбежались кто куда. Можно предположить, что они на работе, учебе или отправились в театр-кино. В просторной гостиной находится лишь милая пара: он и она.

К горлу подкатил комок. Я попыталась проглотить его и не смогла. Пальцы похолодели, желудок сжался, стало трудно дышать, я втянула носом воздух. И замерла. В замке жили не маленькие человечки, а игрушечные мыши. Мама Мышка, слегка, на мой взгляд, полноватая, одета в темно-синее платье, а на ногах у нее, несмотря на то что она отдыхает у телевизора, оказались сапожки-дугги, точь-в-точь такие, какие мне пришлось выбросить. Папа Мыш носил джинсы и клетчатую рубашку, на носу очки в дурацкой круглой оправе. Мыш сидел в соседнем с женой кресле, на коленях у него стоял ноутбук. Малышка наслаждается сериалом, муж счастлив находиться около любимой жены, но его не интересует сериал, он влез в Интернет. Дети, бабушки-дедушки, или кто там еще живет в домике, отправились по своим делам. Мышка и Мыш тихо проводят вечер. Вот оно, настоящее счастье.

Воздух из моих легких наконец вырвался наружу. Память услужливо развернула картину. Вот я, только что лишившись уютных сапожек-дугги, стою у витрины игрушечного магазина и, стараясь не заплакать, смотрю на игрушечный домик. Продавщица бойко мне рассказывает, какую семью можно поселить в комнатах: на выбор предлагаются бурундуки, зайчики, собачки, кошечки и мыши. Я разворачиваюсь и натыкаюсь на мужчину в очках, который говорит какую-то грубость. До моего носа долетает запах его одеколона: нотки сандала, бергамота и шипра. Мне делается совсем тоскливо. Такой одеколон любил Гри. Гри. Гри!

Я снова посмотрела на маму-мышку, оценила ее дугги и почувствовала головокружение. В магазин я вошла после посещения ветеринарной клиники, где оставила теплые сапожки. Тот мужчина видел меня в туфлях, но мама-мышка сидит в дугги. Домик, моя мечта… Сообщение Приходько: «Рука переворачивает папу»…

Словно сомнамбула, я подняла руку, взяла фигурку в джинсах и клетчатой рубашке, опустила ее вниз головой и увидела на оборотной стороне подставки крохотные буквы «Л.М.». Только мы с Гри знали, что означает это сокращение «Люблю. Мыш.». Это наш секрет.

Я села в кресло, держа в руках фигурку. Гри не умер, он где-то неподалеку, может, в Москве. С кем я столкнулась у торгового центра? Это был мой муж. Почему он изменил внешность? Или Гри рискнул послать кого-то, предварительно щедро полив парня своим любимым одеколоном? Мужчина-грубиян на самом деле – письмо, которое сообщало: «Танечка, я жив». Гри знает о моей особенности чувствовать во много раз острее, чем обычные люди. У меня талант «нюхача». Гри надеялся, что я догадаюсь и расшифрую послание. Он следил за мной, видел меня в новых сапожках, а теперь прислал домик. Приходько в курсе, что Гри не умер, но он не имеет права даже намекнуть на свое знание, он обязан докладывать вышестоящему начальству о всех, кто интересуется личностью Гри, даже обо мне. Вот почему босс столь быстро раздобыл информацию о несчастье с Мартой и Гри: ему велели дезориентировать сотрудницу.

Я прижала фигурку к груди. Как бы поступил Чеслав? О, здесь нет сомнений, мой любимый начальник никогда бы не послал эсэмэску «Книга называется «Рука переворачивает папу». Чес – профессионал наивысшей категории, и он не пытался вступить со мной в неформальные отношения. А Федор рискнул своей карьерой, в кабинете озвучил то, что приказали, но потом решил дать мне надежду. Значит ли это, что Федя мой друг?

Я осторожно вернула Мыша на место. Спасибо, Федя. К сожалению, я не смогу произнести эти слова вслух, но, думаю, ты поймешь меру моей благодарности. У человека всегда должна быть надежда на лучшее, и я сейчас благодаря шефу обрела ее. Пройдет время, и мы с Гри непременно будем вместе. Мыш и Мышка в своем домике. Это обязательно случится, не сегодня, не завтра, не через год, но ведь будет, будет и на моей улице праздник!

Комок из горла свалился в желудок, я вдохнула полной грудью. Надо поставить домик на небольшой столик, в гостевой спальне как раз есть такой, сейчас притащу его.

Дверь в мою комнату распахнулась.

– Танечка-кошечка-рыбонька, – зачастила Лапуля, потом примолкла и взвизгнула: – Вау! Домик! Малюпусенький! Прикольненький! Суперский! Дашь мне в него поиграть? Обожаю такие домушечки!

– Нет, – решительно возразила я, – собираю коллекционные здания. Хобби таким обзавелась! Буду изменять интерьер, покупать посуду, вешать новые занавески.

Лапуля забила в ладоши:

– Шикарненько! Хочу такой же! У тебя мышки? А у меня поселятся зайчики! О! Они станут ходить друг к другу в гости! Заиньки-мышеньки!

Я решила прекратить этот разговор и спросила:

– Ну, и как отреагировал Димон на сообщение, что он скоро станет папой?

Лапуля округлила небесно-голубые глаза:

– Куда-то быстро убежал! Мне не сказал зачем. Но я догадалась! Димочка-котик помчался в ювелирный магазин! Так во всех кино показывают! Она ему рассказывает, что у них будет зайчик, а он плачет от радости и кидается приобретать ей колье! С брильянтами!

Я вздохнула. Сильно сомневаюсь, что Коробок рванул за драгоценностями, но надеюсь, что он все же поторопился в магазин. Причем не в цветочную лавку за букетом для Лапы, а в винную точку, чтобы купить горячительное и залить им тот ужас, что испытывает большинство мужчин, узнав счастливую весть. Нет, потом те, кто не убегает прочь навсегда, радуются, находят теплые слова, начинают заботиться о маме своего будущего ребенка. Но первое чувство, которое испытывает представитель сильного пола, услышав: «Милый, ты скоро станешь папой», – это глобальный ужас. Папой? Я? За что? Я не готов к этой роли!

– Такой смешной, – чирикала Лапуля, – ужасно счастливым голосом спросил: «Ты уверена, что оно будет мальчиком? Надо пойти на узи!» А я его заверила: «Не сомневайся! Видишь на тесте голубые полосочки? Если девочке предстояло родиться, то на бумажке должны были нарисоваться розовенькие. Всем известно, мальчуковый цвет голубой, девчачий – розовый».

Я уставилась на Лапулю, не веря своим ушам. Однако это заявление как-то слишком даже для нашей Барби. Я очень люблю Лапу, она добрая, веселая, позитивная, отлично готовит, ласковая, заботливая, но все-таки стопроцентная дурочка! Хотя такой ли уж это порок? Принято считать, что глупость сопутствует молодости, а мудрыми бывают только старики.

Из прихожей послышался стук двери.

– Димочка-котик пришел! – взвизгнула Лапуля и бросилась в коридор.

Я решила на всякий случай пойти за Лапой, вдруг Димон не принес цветов, нужно, чтобы кто-то сразу объяснил Барби: букета нет, потому что Коробок просто не нашел подходящий из миллиона, миллиона алых роз.

– О! Это мой подарочек! – закричала Лапуля. – Какой большой!

Я насторожилась и на крейсерской скорости вылетела в холл.

Димон держал в руках плоскую коробку размером с блюдо для торта.

– Такое огромное колечко? – с сомнением спросила Лапа. – Или бусики? О! Там комплектик! Сережечки, колечко, ожерельице, диадемка, поясок! С брюликами, да?

– Это айпад, – объявил Димон. – Отличная вещь.

– Ай кто? – попятилась Лапуля. – Где его носят? На шее?

Коробок рассмеялся и начал распаковывать подарок. Вскоре мы увидели плоский экран без всяких признаков клавиатуры и мышки. На мой взгляд, электронное чудо походило на темное зеркало.

– Я научу тебя им пользоваться, – частил Димон, – великая вещь. Ты сможешь посещать музеи мира, не выходя из дома.

Лапуля скуксилась:

– А зачем мне посещать музеи?

– Женщине в положении необходимо любоваться прекрасным, – заявил Коробок. – Слушать классическую музыку, глядеть на произведения Тициана, Рафаэля, читать стихи.

Мордочка Лапули стала откровенно несчастной.

– А мое колечко?

– Колечко? – переспросил Димон. – Какое?

– С брильянтиком, – прошептала Лапа, – его всегда в кино котик дарит, когда про зайчика узнает! И я не хочу все время сидеть дома и пялиться на картинки…

Так и не договорив, Лапуля зарыдала и кинулась в спальню. Димон повернулся ко мне:

– Что с ней?

Я тяжело вздохнула. Ох уж эти умные мужчины! Все им надо растолковывать. Правда и Лапуля хороша! Ей-богу, они с Димоном достойны друг друга. Компьютерщик преподнес матери своего будущего ребенка абсолютно ненужный ей айпад, а она купила любимому рваные валенки мадам Помпадур. То есть они новые, но я после посещения ветеринарной клиники дугги-угги по-другому называть не могу. Не надо радовать другого тем, что по сердцу тебе! Но Лапуле никогда не объяснить, почему Димон не наденет рваные валенки мадам Помпадур, а вот с хакером можно попытаться провести воспитательную работу.

Я посмотрела на Димона.

– Лапуля ждала кольцо. Она надеялась получить от тебя его в подарок за будущего зайчика. В ее любимых романтических комедиях главный герой, услышав о беременности подруги, всегда рыдает от счастья, а потом скачет за бриллиантами, сказав кучу ласковых слов любимой.

– Но я принес айпад, – возмутился Димон, – он намного лучше золота с камнями!

– Лапуля думает иначе, – попыталась я вразумить Коробка. – Ты хоть сказал ей про свою любовь до гроба?

Димон засопел.

– По-твоему, надо было пообещать ей достать звезду с небес?

– Не нужно обещать девушке звезду, лучше отведи ее в ювелирный магазин, – улыбнулась я, – иди и попытайся утешить Лапулю. Ну, попробуй взглянуть на ситуацию ее глазами!

Коробок ничего не ответил, но в спальню пошел. Я посмотрела ему вслед. Глупость – признак молодости, а мудрость – спутница зрелого возраста? Вовсе нет. Иногда молодость проходит, а глупость остается.

Развесистая клюква Голливуда

(Главы из романа)

Глава 16

Доли секунды мне хватило для того, чтобы сообразить: мишка, конечно, выглядит жутко. Но на самом деле это всего лишь костюм косолапого. Его спрятал здесь один из актеров, привезенных наглыми шоурелами. Я зажала рот ладонью и уставилась на гризли. Впервые я поняла, что испытывают гости, когда на них в темном углу выпадает из ниши пират с деревянной ногой и попугаем, который, разинув клюв, издает совершенно не свойственное попкам: «Кар-кар-кар».

У нас в коридоре однажды описался человек, теперь со мной едва не случился тот же конфуз.

Я проглотила тугой ком, возникший в горле, и поняла, что гризли – это не мягкий комбинезон, а каркас, на который натянута шкура. Чтобы изобразить медведя, надо войти в него, всунуть руки в лапы и как-то застегнуть запор. Но как? «Гризли» давно живет в бутафорском цеху, однако я не обращала на него внимания.

Меня охватило любопытство. Я быстро влезла в одеяние и обнаружила, что оно элементарно закрывается на здоровенную железную молнию. Сначала вы застегиваете ее до упора, потом впихиваете руки в ужасающие когтистые лапищи, затем ваша голова оказывается внутри медвежьей, и опля! Была Степа, а появился кровожадный Михайло Потапыч. Что это за шнурочек висит прямо перед моим ртом? Очевидно, если потянуть за него, будет некий эффект!

Я не удержалась и дернула за веревочку. Раздался короткий рык. Я испугалась, что сейчас сюда прибегут люди, пошатнулась и упала вперед. Хорошо, что я застегнула молнию, мягкая шкура смягчила падение.

Полежав несколько секунд, я попыталась встать и поняла, что самостоятельно проделать этот фокус невозможно. Костюм был тяжелым и неповоротливым. Я поелозила руками и ногами, стукнулась пару раз медвежьей мордой о пол и призадумалась. Что делать? Позвать на помощь? Увидев на полу гризли, гости впадут в панику, потом, вероятно, сообразят, что мишутка не настоящий, и достанут меня из шкуры. А теперь представьте, как все возмутятся! Никто не станет слушать оправданий типа: «Я же сидела под столом в тот момент, когда гризли крушил комнату».

Нет, все набросятся на меня, захотят отомстить за нервное потрясение. И заодно уверятся: труп девушки и медведь-хулиган – наших с Белкой рук дело. Остается лишь одно: ползти по коридору до комнаты бабули, без ее помощи мне не освободиться от шкуры.

Вы когда-нибудь передвигались по-пластунски? Елозить на животе, отталкиваясь от пола руками-ногами, не очень-то удобно. А теперь представьте, что проделываете этот маневр, будучи в шкуре медведя!

Обозревать мир мне предстояло через крохотные щели-глазки, дышать – сквозь малюсенькие отверстия. Хорошо хоть внутри не воняло ничем противным, пахло апельсиновой жвачкой. Человек, надевавший до меня костюм, любит цитрусовый вкус.

Проклиная собственное любопытство, я со скоростью беременного ленивца продвинулась немного вперед и чуть не задохнулась. В шкуре было жарко, душно, здоровенную морду постоянно силой тяжести прибивало к ковровой дорожке. Горничную Катерину нельзя назвать аккуратисткой, пылесосит она спустя рукава. Внешне палас выглядит чистым, но когда бьешься в него медвежьей башкой, из ворса вылетает пыль и попадает в нос. А еще у меня нестерпимо чесалась шея, но вытащить руку из лапы не получалось. Поверьте, на целом свете не было более несчастного человека, чем я, решившая сдуру примерить карнавальный костюмчик! Ну почему мне в тот момент отказала пресловутая предусмотрительность? Отчего это похвальное качество всегда оживает тогда, когда меня зовут в ночной клуб или в гости, и отсутствует в других ситуациях? Неужели я никогда не встречу своего любимого брюнета-мачо, сироту-олигарха, не пьющего, не курящего интеллигента?

– Немедленно прекрати, – донесся издалека женский голос.

Я испугалась и прикинулась муляжом. Авось наша гостья (кто она, пока не могу понять) не станет орать. Подумает, что в коридоре валяется очередной прикол «Кошмара», и уйдет.

Но у постоялицы были другие намерения. Она довольно сильно пнула гризли и зашипела:

– Я отлично знаю, что это ты! Вычислила по кроссовкам! Дурак! Немедленно уходи!

Мой бок вновь ощутил тычок. Я возмутилась: разве можно бить своих ближних? Что за садистские наклонности у некоторых людей!

– Идиот! – продолжала баба. – Кретин! Тебе велено было не вмешиваться. Ты погубишь весь план! Как ты сюда попал? Где прячешься? Короче, можешь не отвечать. Мне это не интересно! Но имей в виду, если тебя обнаружат, конец всем нашим надеждам! Я тебя просила, умоляла, но нет! Ты вбил себе в голову очередную глупость. Что молчишь?

– Лучше помоги мне встать, – попросила я.

Тетка только сильнее разозлилась.

– Не бубни, скажи четко! Пообещай не дурить!

– Дай руку, – простонала я.

– Вот дрянь, – буркнула незнакомка и опять пнула меня, – пользуешься тем, что я тебя люблю! Вставай и вали отсюда!

Тут только я сообразила, что медвежья морда гасит звуки и до ушей злобной бабы доносится лишь невнятное бурчание. С другой стороны, мохнатая башка изолирует и мой слух, поэтому я не могу сообразить, кто сейчас так возмущен некорректным поведением гризли.

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть незнакомку, но в поле зрения попала только ее ступня в белой баретке с бантиком на мыске, он был округлой формы и крепился при помощи большой кнопки.

Затем нога исчезла, я почувствовала удар по морде, и все звуки стихли.

Не спрашивайте, сколько времени я добиралась до комнаты Белки. Вечность. Две вечности. Три. Может, месяц или год. Но любая дорога рано или поздно заканчивается, я долбанула башкой дверь, вползла в спальню Белки и в изнеможении замерла посередине комнаты. Сейчас бабуля придет мне на помощь. Она непременно догадается, что в медведе заключена ее любимая внучка.

– Ах ты, безобразник! – долетело до меня, как сквозь вату. – Наглость какая! Сюда приперся!

Бум! В голове загудело, перед глазами засверкали яркие елочные гирлянды. «Новый год в августе?» – вяло удивилась я, а затем наступила тишина.

– …Степашечка, солнышко, дорогушечка, прости бабку-дуру, – прозвучало из мглы.

Поверьте, меньше всего мне хотелось вставать, садиться на велик и торопиться в ненавидимую всеми фибрами души школу.

– Бусечка, я сегодня не пойду на занятия, – прошептала я, – вчера уроки не сделала, голова болит, насморк начинается, в горле кошки скребут.

Я ныла безо всякой надежды на успех. Белка обожает меня, но в отношении учебы она кремень. Меня отправят в школу, даже если с неба посыпятся камни или живые скорпионы. Ребенок обязан посещать занятия и набивать голову ненужными в его дальнейшей жизни знаниями. Тут Белка беспощадна!

Но вместо обычной фразы: «Лень не болезнь, немедленно иди умываться», – бабуля неожиданно простонала:

– Я ее убила? Она поправится?

Мне стало смешно. Белка, как всегда, не логична. Если человек мертв, ему никогда не стать здоровым. Затем душу затопила волна счастья. Я подцепила инфекцию! Чуму, холеру, черную оспу! Все остальные недуги Белка сочтет за ерунду – помнится, я училась, даже болея скарлатиной. Правда, бабуля не поняла, как мне плохо: сыпь на теле появилась уже после того, как я пришла на занятия. Вот она, радость! Больная бубонной чумой девочка заслужила счастье остаться дома! Ура!

– Нормально, – прогудел мужчина, – сейчас очнется.

Я открыла глаза, реально оценила происходящее и вздохнула. Степа, ты уже студентка, школа осталась в прошлом. На дворе август, успокойся и отдыхай всласть.

– Степашечка. – всхлипнула Белка, – я не поняла, что гризли – это ты!

В моем мозгу разом вспыхнуло воспоминание о тяжелом костюме и медвежьей морде, постоянно бившей о пол.

– Я решила, что наглец меня пугает, – частила бабуля, – ну и долбанула его по башке вот этой штучкой.

Я обозрела «штучку». Бейсбольная бита. Бабуля держит ее в своей спальне на всякий форс-мажорный случай. Однако у меня голова сделана из титанового сплава, раз она не распалась на части.

– Жива! – бурно радовалась Белка.

– Странно, да? – хихикнула я и села. – Может, меня, как Буратино, вырезали из полена? Ни малейшего головокружения!

– Морда-маска самортизировала удар, – сказал мужчина.

– Кто там? – спросила я.

В поле зрения появился Геннадий Петрович.

– Добрый день, – сказал он.

– Бабуся! Зачем ты его позвала? – недовольно спросила я.

– Степашечка! – зачастила Белка. – Когда я сняла с тебя костюм, поняла, кого охреначила!!! Ты молчала, не отвечала на мои вопросы, даже чаю с вареньем не захотела!

Ага, интересно, какой реакции ожидала бабуля от человека, которого огрели бейсбольной битой? Неужели думала, что он бойко вскочит и исполнит половецкие пляски?

– Геннадий Петрович врач, – оправдывалась Белка, – он давал клятву Гиппократа, умеет хранить тайны.

Я села. Уж сколько раз я говорила о наивности бабули! Но у Белки есть еще одно восхитительное качество. Она считает всех людей хорошими и очень переживает, когда выясняется, что у милого ей человека не так уж много положительных качеств.

– Геннадий Петрович нас не выдаст, – заговорщически шептала бабуля, – я ему все рассказала! Про Мишу и Ивана!

– Отлично, – язвительно сказала я.

– Одобряешь меня? – обрадовалась Белка. – Меня волновала твоя реакция. Комаров теперь наш помощник. Его тоже возмутил факт подпольной съемки фильма.

– Мерзавцы! – с гневом произнес дерматолог. – Нужно найти их камеру и сжечь! Разбить! Раздробить! Чтобы ничего не попало в Интернет!

Я кивала. Ну конечно! Педофилу, приехавшему на отдых с малолеткой, которую он выдает за свою дочурку, огласка ни к чему.

– Приятно встретить единомышленника, – радовалась бабуля, – может, Степашке лекарство дать? Выпиши ей хорошее средство.

Геннадий Петрович взглянул в окно, за которым лил ливень.

– До аптеки не добраться.

– Дома всего полно! – заверила его Белка.

Комаров почесал щеку, потом лоб, шею. Глядя на него, я тоже начала скрести ногтями кожу в разных частях тела.

– Можно выпить валерьянки, этак капель сорок, – задумчиво произнес Комаров, – простое, но отличное средство, мигом снимает стресс. Потом таблетку анальгина от боли и аспирина просто так, для профилактики.

– Ужин готов! – заорали снизу. – Идите есть!

– Геннадий Петрович, мы рассчитываем на вас, – воскликнула Белка, – хотим отомстить безобразникам, не надо, чтобы мерзавцы поняли, что мы их раскусили.

– Я буду нем как рыба и готов вам содействовать, – ответил Комаров, выходя за дверь.

Я посмотрела ему вслед, затем еще раз выслушала извинения бабули, заверила ее, что мой мозг высечен из камня, поэтому встреча с бейсбольной битой не нанесла ему ни малейшего вреда, и вообще, я очень люблю ползать по коридору в каркасе, на который натянута шкура синтетического Топтыгина, и пошла в библиотеку.

Мне срочно понадобилась книга, которая стояла в разделе словарей и справочников. Чтобы не привлекать интереса к своей персоне, я решила не зажигать большую люстру, подумав, что хватит настольной лампы. Взяла необходимый том, села в кресло и машинально попыталась подсунуть под спину подушку. Рука не нащупала знакомого предмета. Я удивилась: куда подевалась лисичка?

Несмотря на прожитые годы, Белка не растеряла романтических иллюзий. В столовой-гостиной у нас развешаны ужасные картины, которые ее мужу Алексею Варбакасу в далеком 1945 году подарил благодарный за спасение немец, в спальне у Белки бережно хранятся все подарки супруга, а еще у нее есть «мемориальный» шкаф. Там на полках полно всякой ерунды, которая для бабули ценнее уранового месторождения. Ну, например, два использованных билета в кино на первый сеанс, который Изабелла и Алеша посетили вдвоем, засушенные цветы, останки букета (его держал Алексей Николаевич в момент предложения невесте руки и сердца), крошечный слоник из дерева (муж подарил ей безо всякого повода, увидел на прилавке милую безделицу и приобрел). Письма, телеграммы, пачка календарей, на листах которых отмечены семейные даты, – короче, история любви бабушки и деда. Для Белки муж жив, поэтому бабуля не любит посещать погост. Она убедила себя в том, что любимый уехал в длительную командировку, когда-нибудь он непременно вернется.

Есть вещи, которые не являются подарками Алексея Николаевича, но косвенно с ним связаны. Выбросить их бабуля не может, хотя держать в своей комнате не хочет. Вот, допустим, подушка в виде лисы: голова, лапы, длинный хвост, а посередине мешок, набитый ватой. Напомню, Алексей Варбакас был портной, лису он использовал в качестве хранилища для булавок. Сейчас она – естественно, без иголок – доживает свой век в библиотеке, спит в кресле, служа читателям валиком под спину.

Вот только сегодня подушки на месте не было. Ну и кому могла понадобиться старая потрепанная вещь? Ни малейшей ценности бывший портновский аксессуар не представляет. Зачем его уносить?

Так и не найдя подходящего ответа, я внимательно прочитала нужные статьи в словаре и спустилась в столовую в глубокой задумчивости.

Ужин тек своим чередом. Котлеты съели быстро, выпили много компота. Оказалось, что простой отвар любят все. Не обошлось и без приключений. Когда Олеся установила на столе два кувшина с ярко-красной жидкостью, Аня взвизгнула:

– У вас мыши!

– Где? – в один голос воскликнули Юля и Маша.

– Там! – заорала Анна, указывая под стол. – О! Одна коснулась моей ноги!

Юлечка, Маша и… Миша бросились вон из столовой. Остальные полезли под стол.

– Нет там никого! – заржал Никита.

– Ой-ой-ой, – стонала Аня.

– Дорогая, ты слишком эмоциональна, – прокряхтел Кузьма, садясь на свое место.

– Эй, идите назад! – закричал Бурундуков. – У Ани глюки! Это случается с новобрачными от остроты чувств!

– Извините, – пролепетала Аня, когда все вернулись, – это погода виновата! Я нервничаю.

– Олеся, налей всем компот, – велела Белка, – сладкое успокаивает.

Все принялись бойко опустошать стаканы с красной жидкостью, сильно пахнувшей вишней.

Я посмотрела на присутствующих. Ну, дамы, кто из вас пинал несчастного поверженного гризли и приказывал ему поживее сматывать удочки? Белка отпадает, а вот остальные под большим подозрением.

Глава 17

Вкушать чай компания устроилась в гостиной. Гости сели кто в кресло, кто на диван, и мне хорошо были видны их ноги. Юлечка щеголяла в ярко-розовых туфельках, Аня в недорогих черных лодочках, Маша носила темно-зеленые босоножки из переплетенных кожаных полосок. Олеся и Катя разгуливали по дому в замшевых коричневых тапочках.

Но ведь у женщин, как правило, не одна пара туфель. Значит, мне следует обшарить шкафы и найти белые баретки с прикрепленным к мыску бантиком, а заодно и обнаружить актеришек. Сейчас самый подходящий момент: Белка достала из комода игру «Монополия», предложит сразиться, а для тех, кто откажется, есть домино, карты, лото.

Я встала и тихонечко посеменила к двери. Не тут-то было!

– Ты куда? – спросил Миша.

Я схватилась пальцами за виски:

– Голова заболела!

– Погода давит, – кивнула Аня, – Кузьма Сергеевич тоже жалуется. А еще у него аллергия разыгралась. Степочка, вы с моим мужем очень похожи.

Понимаю, что Анна влюблена в бизнесмена и испытывает к нему глубочайшую благодарность за избавление от роли официантки в дешевом кафе, но давайте будем хоть чуть-чуть объективны! Я смахиваю на толстого, лысого старого скрягу, как ромашка на чемодан!

– Олег совсем разболелся, – подхватила Маша, – я мажу его от аллергии, мажу, а толку нет. Даже к ужину спуститься не смог.

– Проглочу лекарство и вернусь, – кислым тоном протянула я и, держась ладонью за лоб, пошла к лестнице, не забывая по дороге демонстративно постанывать.

В номере у Ивана царил армейский порядок. Небольшой запас одежды висел на вешалках, бритвенные принадлежности в ванной стояли по ранжиру, а махровую простыню режиссер аккуратно развесил на полотенцесушителе. Никаких следов пребывания женщины здесь не было. Если незнакомка и пряталась от всех, то не в этой комнате. Я даже заглянула в корзинку для бумаг, но увидела там лишь несколько оберток от конфет. Исходя из найденных улик, Ваню можно обвинить лишь в излишнем внимании к сладкому. Ни белых туфель с бантиком, ни видеокамеры, ни незарегистрированных гостей в номере я не обнаружила. Испытывая разочарование, я переместилась в спальню к Юле. В противовес режиссеру менеджер по организации культурного досуга оказалась вдохновенной неряхой. Как и во время моего первого посещения ее номера, кровать была не заправлена. Пара скомканных футболок валялась на столе, там же лежали колготки, халат в ванной был брошен на пол, небольшой столик возле «Мойдодыра» превратился в склад косметики. Юлия старательно поддерживала образ школьницы. Может, в фирме, где служит девушка, есть стилист и костюмер? Если бы я не знала, сколько лет доченьке, ни на секунду бы не усомнилась, что нахожусь в обиталище избалованного подростка. Нижнее белье Юлечки было новым, но простым, девчачьим. Никаких стрингов с кружевами и кокетливо-сексуальных лифчиков, только трикотажные белые, классической формы трусики с принтами из мультфильмов, а бюстгальтера она, похоже, вовсе не носит. На тумбочке у кровати высилась стопка модных журналов за август месяц: «Вог», «Базар», «Офисьель», «Эль», «Космополитен», «Грация», «Гламур», «Шопинг-гид», «Инстал» и еще парочка изданий, о которых я не слышала. Геннадий Петрович был щедр. Глянец не дешев, на прессу, по моим подсчетам, потрачена половина месячного содержания среднестатистического российского пенсионера. Кроме того, повсюду лежала и висела бижутерия: бусы, браслеты, сережки, колечки, ободки для волос, махрушки со стразами, ремни с пряжками, щедро усыпанными яркими стекляшками. Обувь громоздилась возле двери в ванную. Юля явно не любит путешествовать налегке, она прихватила на отдых три чемодана с нарядами, а для перевозки ботинок и сумок ей следовало нанять контейнер. Сандалии трех видов, четыре пары кроссовок, ботильоны на платформе, лаковые полусапожки, замшевые ботиночки, клетчатые кеды, высокие кожаные сапоги на платформе, босоножки из джинсовой ткани, ярко-красные лодочки и пять штук бареток. Среди них были и белые, но не снежного оттенка, а молочного и без бантов – мысок щетинился брошью из стразов. Решив, что отрицательный результат тоже результат, я мысленно вычеркнула Юлечку из списка подозреваемых, распахнула дверь в номер Леоновых, вошла внутрь, хотела открыть шкаф и услышала хриплый баритон:

– Что надо?

Вот черт! Я совсем забыла про системного администратора, который не спускался к ужину. Однако хорошо быть хозяйкой отеля. Ты всегда можешь объяснить, по какой причине ввалилась в номер без разрешения постояльца.

– Добрый вечер, Олег, – замурлыкала я, обшаривая комнату взглядом, – как вы себя чувствуете?

Леонов отложил тетрис и натянул одеяло до подбородка.

– Плохо.

– Вижу, Маша исправно мажет вас зеленкой и фукарцидом, – продолжила я. – Помогает?

– Не очень, – буркнул Олег.

– Я хотела узнать, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь еще? – Я изображала из себя настырно заботливую хозяйку отеля.

– Мне нужен покой, – откровенно намекнул на нежелание меня видеть Олег, – я хочу спать.

– Спокойной ночи, – откланялась я, – отдыхайте!

Он промолчал, и я, отметив, что он не читает в постели, а играет в тетрис, некогда популярную, но сейчас подзабытую электронную забаву, вышла в коридор. Увы, изучить обувь Маши мне не удалось.

Следующий номер, куда я засунула нос, принадлежал Мише. Один раз я уже рылась в его комнате, но повторение, как любят говорить наши преподы, мать учения. И снова ничего интересного, минимум одежды, электробритва. Ванной явно пользовался только один человек, ничто не намекало на присутствие здесь женщины, в помещении не пахло духами, нигде не было ни одной девичьей мелочи, зубная щетка стояла в стакане в гордом одиночестве. Белых бареток с бантиком я не нашла, зато в самом дальнем углу шкафа лежала… подушка-лиса из библиотеки. Та самая, что в лохматые годы служила моему деду Алексею Николаевичу булавочницей.

Я удивилась: неужели Миша клептоман? Люди, страдающие этим видом психического расстройства, тащат что ни попадя, очень часто они не могут устоять перед копеечной ерундой: ластиками, пластиковыми мисками, носовыми платками, керамическими свинками, дешевыми ручками. Мне непонятно, отчего воровство, пусть даже чепухи, считается болезнью и оправдывает того, кто схватил чужое. Какая разница, сцапал вор бриллиантовое колье или старый тапок? Он взял не свое без спроса. Для Белки потрепанная лиса намного дороже, чем перстень с алмазом в пять карат.

Моя неприязнь к Мише возросла в геометрической прогрессии. Я схватила лису. Абсолютно наплевать, что подумает парень по поводу того, куда подевалась его добыча. Сейчас унесу подушку на свою половину и хорошенько спрячу. Как только ураган утихнет, я вытолкаю взашей мерзких шоурелов и, когда за их автомобилем уляжется дорожная пыль, устрою подушку на ее привычное место в кресле около книжных шкафов.

Из потертого плюшевого мешочка посыпалась желто-серая набивочная вата. Я обомлела. Миша раскромсал подушку, отрезал лисичке хвост, лапки, выпотрошил булавочницу, а потом снова набил ее, но не зашил. Вероятно, продюсер не смог найти в отеле иголки с нитками: я уже говорила, что коробка со швейными принадлежностями живет в гостевой ванной на батарее. Но, по моим наблюдениям, постояльцы не любят заглядывать в общий санузел, которым наравне со всеми пользуется и прислуга. Гости предпочитают сбегать в свой номер. У Миши серьезные проблемы с психикой, он не просто мелкий воришка, а убийца плюшевых лисичек, садист-маньяк, издевающийся над игрушками.

Я присела и начала сгребать останки погибшей в муках булавочницы. На лекциях по психологии нам подробно объясняли, что большинство извращенцев не получали в детстве от родителей ни любви, ни ласки. Над многими преступниками издевались, их мучили физически и морально. Какие тяжелые воспоминания связаны у Михаила с лисами? Его запирали в одной клетке с этими животными? Или мальчика напугала мамина горжетка? Одно время было модно носить на шее целую шкуру с головой и лапами. На мой взгляд, идея обматываться останками убитой зверушки совершенно чудовищна, но некоторые от нее в восторге.

Я подхватила булавочницу и поспешила к себе. Ночью непременно зашью подушку и никогда не расскажу Белке, что перенесла несчастная!

Добежав до спальни, я открыла тумбочку, где храню свой талисман, плюшевого пуделька Фукса, и перевела дух. Бог знает, что взбредет в воспаленный мозг Михаила, не хочу, чтобы Фукс стал следующей жертвой убийцы игрушек. Я слишком нежно отношусь к талисману, не желаю, чтобы ему навредили чужие липкие лапы. Поэтому сейчас запру ночной столик, а ключ спрячу в карман. Да и лисичке лучше до отъезда парней находиться в компании с Фуксом за закрытой дверцей.

Я присела на кровать. Отлично помню, как, подбивая гостей и хозяев сыграть в царя и вора, Миша воскликнул: «Я обожаю лис». И рассказал сентиментальную историю из своего детства, что-то там про любимую лисичку из оранжевого бархата. Наверное, он уже тогда замыслил похищение булавочницы. Мы все писали на белых бумажках свои имена, Михаил сбросил рулончики в шапку, а сам думал о лисе из библиотеки?

Я встала. Степа, успокойся. Михаил противный тип. Вероятно, он разорвал несчастную лисичку в порыве злости, а не строил хитроумных планов. Минуточку!

Я снова села на постель. Михаилу было нужно, чтобы Микки-Мауса прятал Иван. Вернее, сделал вид, что прячет. Иначе мышонка могли быстро найти и лишить парней возможности бегать по чужим номерам. Но как он это подстроил? Жребий тянули при всех. Я закрыла глаза. Вот мы свернули белые бумажки, бросили в шапку. Миша потряс головной убор, сунул туда руку, вынул серый рулончик… Стоп! Вот оно! Наши записки были белые!

Я чуть не задохнулась от негодования, я попалась, как детсадовка, на старый трюк! Михаил заранее приготовил бумажонку со словом «Иван», опуская в шапку руку, он прятал «жребий» в кулаке. Ясное дело, царем стал Ваня!

От возмущения у меня перехватило дыхание. Вот подлецы! Они пойдут на все, чтобы снять ролик, а потом стричь деньги с пользователей. Ладно, пока счет не в нашу с Белкой пользу, но ведь еще не вечер!

Отдышавшись, я снова вышла в коридор, прислушалась к голосам, доносившимся из гостиной, убедилась, что все с упоением играют в «Монополию», и без малейших угрызений совести вошла в номер Геннадия Петровича. Да уж, дерматологи, видно, отлично зарабатывают. Стоит только посмотреть на чемодан Комарова, кожаный, с личной монограммой, как становится понятно, что моей стипендии за пять лет обучения хватит лишь на оплату одной ручки.

– Ты что-то ищешь? – прозвучало в тишине.

Я уронила кашемировый свитер дерматолога, который только что взяла с полки.

Геннадий Петрович вышел из ванной и стоял в паре шагов от меня.

– Здрассте, сегодня замечательная погода, – от растерянности сказала я.

Комаров посмотрел в окно, за которым лупил дождь, и повторил:

– Ты что-то ищешь?

– Ну… проверяла, как вы устроились, – проблеяла я, – не сыро ли в гардеробе? Может, надо проветрить одежду?

Доктор сел в кресло и закинул ногу на ногу.

– Разве бабушка никогда не говорила тебе, что рыться в чужих вещах неприлично? Ты уже большая девочка и должна понимать: это очень некрасиво. Я удивлен. Ты казалась мне положительной девушкой, и вдруг такой поворот. Давно ты шуруешь в багаже постояльцев? Что тебя в нем привлекает? Крадешь мелкие суммы? Видишь, что у человека в кошельке десять тысяч, и выуживаешь одну купюру в надежде, что гость не заметит пропажи?

Я возмутилась:

– Никогда не беру чужого!

– Однако ты без спроса влезла в мою комнату, – покачал головой доктор. – Девочка, ты плохо себя ведешь.

– Неужели? – усмехнулась я. – А вы, значит, образец порядочности?

Комаров зацокал языком.

– Ай-ай-ай! Лучшая защита – нападение, но не в случае со мной. Выслушай внимательно совет взрослого умного человека. Никогда…

– Спасибо, – перебила я педофила, – лучше вы послушайте меня. Не надо щелкать зажигалкой на бензоколонке.

Геннадий Петрович сложил брови домиком:

– Прости? Я плохо понял твою мысль.

– Проще некуда, – улыбнулась я, усаживаясь напротив врача. – Опасно баловаться огнем там, где есть пары топлива, и не следует бросаться камнями, если живешь в стеклянном доме.

– Современная молодежь обожает загадки, – усмехнулся дерматолог, – но я не из тех, кто даст себя сбить с толку.

Мое терпение лопнуло.

– Я тоже. Давайте говорить всерьез. Вы ведь не врач!

– А кто? – деланно удивился Геннадий Петрович.

– Значит, вы сдаетесь? – спросила я. – Тогда почему вы не поняли, что в коридоре был не труп, а живой человек? И почему отказались приблизиться к несчастной? Обычные люди боятся мертвецов, но врачи-то не должны. Потом девушка ожила и убежала из холодильника. Конечно, я не имею за плечами медвуза, но внутренний голос мне подсказывает: мертвецы не бегают кросс. Возникает вопрос. Если доктор, глядя на тело, пусть даже и с расстояния в метр, посчитал его неживым, значит, либо он в сговоре с «покойницей», либо не врач. Какой вариант вам более по душе?

Геннадий Петрович растерялся, но на лице его ничего не отразилось, руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, ноги не дрожали, но я приметила, как у моего собеседника несколько раз дернулся кадык, Комаров сделал пару глотательных движений – верный признак сильного волнения.

Занервничал! Надо надавить на него основательнее.

– Думаю, в вашем случае справедливо второе утверждение. Господин Комаров не имеет никакого отношения к медицине. Могу обосновать свои предположения. Зачем дипломированному кожнику читать медицинский словарь, да еще изучать статьи про дерматит? Неужели он не знает эту весьма распространенную человеческую проблему во всех ее проявлениях? Добро бы вы смотрели нечто, связанное с гинекологией или сердечно-сосудистой системой. Но дерматит? Ну что можно подумать о преподавателе высшей математики, который не знает таблицу умножения? Я понимаю, почему вы залезли в справочник.

Геннадий Петрович сидел не шевелясь, а я продолжала:

– Вы решили скрыть свою настоящую профессию и назвались доктором. Подумали, что дерматолог – наилучший вариант. Люди-то очень странно устроены. Если узнают, что рядом с ними кардиолог, стоматолог, отоларинголог и прочие «ологи», моментально начинают рассказывать о своих болячках, вспомнят о проблемах друзей, будут напрашиваться на бесплатную консультацию. А вот о псориазе они промолчат. Основная масса людей стесняется проблем с кожей, дерматолог в России прочно слился с понятием «венеролог». Только скажи, что ходил на прием к кожнику, и вокруг тебя образуется свободное пространство. Коллега сбегал на консультацию? Лучше на всякий случай держаться от него подальше, у парня точно сифилис, гонорея и прочие «прелести». Вы полагали, что никто не решится прилюдно демонстрировать вам язвы со струпьями, но вы фатально ошиблись. У Олега внезапно началась аллергия, присутствующие заговорили о проблемах с кожей, начали вас расспрашивать, но вы-то не в материале. Вот и пришлось вам спешить в библиотеку, чтобы почерпнуть хоть какую-то информацию. Еще меня смутили лекарства, которые вы прописали мне от плохого самочувствия, вызванного ударом по голове. Поправьте, если я ошибаюсь, но вроде вы сказали: выпей сорок капель валерьянки, она мигом снимет стресс, проглоти таблетку анальгина и аспирина.

– Что не так-то? – буркнул Гиппократ-самозванец.

– Да все! – радостно выпалила я. – Врачи отлично знают: корень валерьяны не скоропомощное средство, он должен накопиться в организме, настойку нужно пить две-три недели, лишь тогда наступит ожидаемый эффект. Если вы желаете быстро успокоить больного, дайте ему спиртовой раствор пустырника или корня пиона, в конце концов, валокордин. Ни один нормальный врач никогда не пропишет одновременный прием анальгина и аспирина. Уже давно известно: эти препараты несовместимы. И, кстати, об анальгине. Из-за того, что он вызывает проблемы с кровью, его запретили во многих европейских странах, да и российские терапевты теперь не очень-то его назначают.

– Уж больно ты умна, такие дети долго не живут, – процедил Геннадий Петрович.

– Не совсем точная цитата из пьесы Шекспира, – заявила я, – насколько помню, король обращался к мальчику, а я-то девочка!

– Читаешь на досуге справочник лекарственных средств? – оскалился Комаров.

Я мило улыбнулась. Три года назад за мной пытался ухаживать Игорь Морошкин, студент медвуза. Наши отношения длились пару месяцев, начались в марте, а в июле я, поняв, что Гарик совсем не мачо, не брюнет, не умный, не богатый и прочие «не», велела ему не приближаться ко мне ближе чем на километр. Кстати, Морошкин быстро утешился в объятиях однокурсницы, а мне на память о нем остались обрывки знаний по фармакологии. Именно сей предмет мой временный мачо зазубривал перед летней сессией. Но не следует откровенничать с малознакомым Комаровым.

– Да, – кивнула я, – я очень умна, поэтому дам вам совет. В следующий раз, когда вы захотите развлечься с девочкой, выдавая себя за ее отца, называйтесь психотерапевтом. Вот тут нет ни малейшей опасности. Запомните пару постулатов: все проблемы человека происходят от секса, девочка подсознательно любит отца, а мальчик ненавидит его, так как жаждет обладать матерью. Еще рекомендую затвердить несколько фамилий – Фрейд, Юнг, Адлер – и можете сойти за дипломированного душеведа.

Глава 18

Можно как угодно относиться к Комарову, но проигрывать он умел. Геннадий Петрович не сделал попытки возмутиться, не притворился разгневанным или оскорбленным, он сухо спросил:

– Чего ты хочешь? Денег? Надеюсь, ты понимаешь, что шантажистам не платят, это лишь стимулирует их на новые подвиги.

– Оставьте деньги при себе, – с достоинством ответила я, – у нас с бабушкой успешный бизнес, мы не нуждаемся.

– Врешь, киса, – мерзко усмехнулся любитель зеленых персиков, – дела «Кошмара» отнюдь не блестящи. Изабелле Константиновне кое-как удается держать отель на плаву, но особых успехов старуха не добилась. Ей мешают глупость, отсутствие рекламы и неумение жестко вести дела. При желании гостиницу можно раскрутить, сюда поедут богатые и знаменитые, за ними потянется и средний класс, который делает кассу. Сейчас же к вам прикатывают те, кто нашел упоминание о «Кошмаре» в Сети. Кстати, кто делал ваш сайт? Непрофессиональная работа.

Я проглотила обиду. Геннадий озлоблен, поэтому пытается оскорбить меня. Сайт нормальный, не хуже и не лучше других. И о нас показывали сюжет по телевидению! Я стиснула кулаки.

– Вы поэтому приехали с Юлей в «Кошмар»? Знали, что здесь не встретите знакомых, которые удивятся наличию у вас дочери? Давайте заключим сделку. Раз вы объявили живую девушку трупом и действуете заодно с Иваном и Мишей, вы мне рассказываете, где прячется оживший труп, кто исполняет роль привидения в белых кроссовках с фонариками на задниках, а я молчу о ваших несуществующих родственных связях с Юлей. Идет?

Я демонстративно достала из кармана мобильный, навела камеру на лицо Комарова и щелкнула кнопкой.

Геннадий Петрович засмеялся.

– Ты мне нравишься! Отчаянно храбрая мышь! Тебе все равно придется держать язык за зубами. Владельцы гостиницы, слишком много болтающие о гостях, быстро разоряются. Если ты держишь отель, умей ничего не замечать вокруг. Делаю тебе встречное предложение: вы с Изабеллой сидите тихо, и тогда сюда не заявятся налоговая инспекция, пожарные, санэпидемстанция, наркоконтроль… Кто еще остался? Ладно, хватит и тех, кого я назвал, чтобы сделать вашу жизнь невыносимой. О’кей, киса? И при чем здесь Иван с Михаилом?

Мне отчаянно захотелось ткнуть кулаком в нос доброму папочке, но рукоприкладство не решит проблемы.

В третьем классе Белка отправила меня на занятия в секцию самбо. Меня там обучили разным приемам, с тех пор я спокойно могу победить хулигана. Наш тренер Сергей Леонидович постоянно повторял: «Ребята, никогда не показывайте противнику свой страх. Как только соперник увидит хоть тень растерянности в ваших глазах – все, он победил. Тот, кто засомневался в собственной победе и допустил мысль о том, что другой спортсмен сильнее его, стопроцентный лузер. Даже если вас прижали к полу и не дают возможности пошевелиться, считайте, что вы применяете особый тактический прием. Вспомните Кутузова, который сдал Москву, чтобы наголову разбить Наполеона, поймите, маленькое отступление часто ведет к полнейшей победе. Повторяйте про себя: я лежу на лопатках, потому что заманиваю врага. Сейчас он расслабится, и я вывернусь и сделаю из него фарш для пельменей!»

– Отлично, – кивнула я, – санэпидемстанция неплохой ход, вы бросили на стол десятку. Мой ответ. Я имею любовника, который служит в МВД. Вашей фотографии ему хватит, чтобы узнать, кто такой Геннадий Петрович Комаров. Еще у меня есть бывший любовник, который не потерял надежды вернуть себе статус грелки моей кровати. Он, на вашу беду, журналист из «Желтухи». Вы засылаете сюда проверку и получаете серию статей про педофила.

– Не хочешь попробовать себя на политическом поприще? – спросил Комаров. – Одному моему приятелю, депутату, нужна помощница. Зарплата невелика, зато есть возможность обзавестись связями. Ты определенно подойдешь, у тебя талант.

– А вы патологический врун, – вырвалось у меня помимо воли. – Лжете, как дышите. И я подозреваю, что Миша и Иван ваши друзья! Вы помогли парням, объявили, что девушка в коридоре – труп, сбили всех с толку! Значит, так! Немедленно рассказываете, где прячутся актеры, и я молчу о Юле и ваших забавах. В противном случае открою рот, и вам придется туго. Плохо, когда тобой интересуется налоговая, но намного хуже, когда все узнают, что ты педофил!

– Да я понятия о них не имею! – с досадой воскликнул Комаров. – Ты права, я не врач. Ну сглупил, назвался кожником! Мой отец всю жизнь проработал дерматологом, я подумал, что ничего хитрого в этом нет. Хорошо знаю, что про неполадки с кожей люди помалкивают, а тут Олег со своими язвами! Да у меня самого все тело чешется.

Я поскребла пальцами шею, но ничего не сказала.

– В подростковом возрасте мне хотелось стать хирургом, – каялся Комаров, – я увлекся чтением специальной литературы, имел романтическое представление о профессии врача. Но мой отец Петр Геннадиевич отлично знал, что эта ноша не для меня, он не стал отговаривать сына, понимал: тот из детского упрямства не послушает отца. Он поступил умно, начал меня поощрять, записал в кружок «юный медик», который функционировал при медвузе. Нам год читали лекции, а потом отвели в морг.

Геннадий Петрович примолк.

– Понравилось? – с изрядной долей ехидства осведомилась я.

Комаров почесал щеку.

– Я патологически боюсь крови, упал в обморок и больше ни разу не заговаривал о медицине, пошел в МГУ на экономический факультет и сейчас очень благодарен отцу. Не будь он мудрым человеком, сидеть бы мне полжизни в больнице и делать за ничтожный оклад тяжелую работу. Я заведую одной конторой с большим количеством служащих и счастлив.

Я спокойно слушала Комарова, а тот был весьма откровенен, да и понятно почему. Мало кому доставит удовольствие увидеть свое фото в «Желтухе» в сопровождении шапки: «Педофил на отдыхе». Комаров большой начальник на своем поле, он абсолютно не хочет, чтобы подчиненные и пресса узнали о его пристрастии к малолетним девочкам.

– Нельзя называть меня педофилом, – внушал мне добрый «папаша», – я не животное, которое нападает на детей и мучает их. Юля профессиональная проститутка, это всего-навсего ролевая игра. Кстати, она не девочка, ей давно исполнилось восемнадцать.

– Вы знаете истинный возраст партнерши? – поразилась я.

Комаров улыбнулся.

– Ну конечно. Страсть к юным партнершам я удовлетворяю при помощи тех, кто продает себя за деньги. У меня нет желания очутиться в центре скандала, связанного с детской проституцией, это грозит большими, и не только моральными, проблемами. Я женат и имею двух дочерей: пятнадцати и тринадцати лет. Представляете их реакцию на сообщение о сексуальных пристрастиях отца? Но я так устроен, что не могу получить удовольствие от зрелой женщины. Секс с женой я исполняю исключительно по обязанности, и, слава богу, моя супруга не страстная дама, ее основной инстинкт – шопинг. Юля полагает, что хозяйка меня обманула, выдала ее за подростка, и очень старается, ей хочется получить подарки. Я вполне удовлетворен спектаклем. Это мой способ расслабиться. Вот тебе вся правда. Ивана и Михаила я ранее не встречал, о том, что труп ожил, узнал вместе со всеми. Девочка, рассуди здраво. Я приехал в «Кошмар», чтобы не столкнуться со знакомыми, решил отдохнуть с Юлей, которая филигранно изображает школьницу. Она не знает, что мне известно, сколько ей лет, и играет просто великолепно. М-да. Я назвался врачом, соврал, сама понимаешь почему. Да, я произнес тогда фразу: «Она умерла», но не потому, что помогал Ивану с Михаилом, а потому, что все ждали моего заявления. Зачем мне участвовать в съемке фильма, которую затеяли наглецы? Мне не нужна огласка. Я хочу отобрать у них видеокамеру и раскрошить ее в пыль. Ты намерена отомстить парням за то, что они здесь устроили. Давай действовать сообща. По рукам? Заключим союз! Мы ведь уже один раз договаривались. Разве я тебя выдал? Рассказал всем о костюме гризли и о том, как ты в нем разгуливала?

Если хочешь победить, надо порой вступать в коалицию с малоприятными людьми. Я осторожно пожала протянутую Комаровым руку.

– Иес! Нам с бабулей не помешает ваша помощь.

Комаров потер шею.

– У вас тут море комарья. Похоже, меня искусали.

– Я включила электрические киллеры, – сказала я, – но от них пока мало толку.

– Ты осмотрела все помещения? Первый этаж, второй? – деловито спросил Комаров.

– Еще не успела, – ответила я.

Дверь в спальню распахнулась, влетела Юля.

– Папа! – закричала она с порога, – беги скорее! Кузьме Сергеевичу плохо! Он ваще уже мертвый!

Я вскочила и ринулась вниз.

Бизнесмен лежал на диване в гостиной, глаза полузакрыты, на лице яркие красные пятна, нос и губы увеличились в размере, верхние веки сильно опухли и почти стекли на щеки. Рядом, стоя на коленях, рыдала Аня.

– Солнышко! Не умирай! Милый, посмотри на меня! Дыши, пожалуйста, дыши!

– Наконец-то! – закричала Маша, когда Геннадий Петрович возник на пороге. – Спасите его!

Комаров отступил на шаг.

– Я дерматолог. Извините.

Аня вскочила на ноги и кинулась к лжедоктору.

– Умоляю! Кузьма – это все, что у меня есть! Господь не дал мне ни детей, ни других близких. Спасите мужа!

Я пожалела Геннадия Петровича. Лучше бы он прикинулся кем угодно, но не врачом! Аня бросилась перед Комаровым на колени, протянула к нему руки и сбивчиво заговорила:

– Если муж умрет, я не проживу и дня. Долгие годы искала вторую половинку, и теперь смерть отнимает у меня с таким трудом обретенное счастье! Господи, ну зачем мы затеяли медовый месяц? Ведь поженились не вчера!

Маша зарыдала в голос. Аня, не обращая внимания на Леонову, продолжала:

– Лягу с ним в могилу, и пусть холм над ней растопчут дикие лошади, я не смогу бросить мужа!

Маша начала икать, захлебываясь плачем. Несмотря на нервную обстановку, меня удивило поведение жены Олега. У той настоящая истерика. Слишком бурная реакция для постороннего человека.

– Но я ничего не могу, – испугался Комаров. – Ну, прыщи зеленкой помазать. Ей-богу! Честно!

Кузьма Сергеевич захрипел, я приросла ногами к полу. Никогда не видела, как умирает человек, но сейчас, кажется, Пряников нас покинет.

– Сделайте хоть что-нибудь! – закричал Бурундуков.

– Что? – шепотом спросил Комаров.

– Он практически не дышит, – прошелестел Миша, – в его легкие кислород не поступает.

– Мама! – зарыдала Аня. – Ой, мамочка! Кузенька!

– У вас есть водка? – крикнул Иван. – Желательно, непочатая бутылка?

– С ума сошел? – спросила Олеся. – Нашел время!

Иван быстрым шагом двинулся на кухню и начал тщательно мыть руки, отдавая короткие приказы:

– Нужен нож, острый. И спиртное, не менее сорока градусов! Степанида, будешь мне помогать. Еще трубка.

– Зачем? – промямлила Белка.

– Необходима экстренная трахеотомия, – сказал Ваня. – Операция.

– Ты способен ее сделать? – не поверила я.

– Обрабатывай руки, – приказал Иван, – одному мне не справиться. Так. Отлично. Наливаем водку в кастрюльку, бросаем туда нож и две столовые ложки. Степанида, теперь плесни мне на пальцы спиртное. Где трубка?

Белка услужливо протянула пластиковую трубочку для коктейля.

– Не пойдет, – отверг предложенное Ваня, – в доме есть кружка Эсмарха?

– Все чашки на виду, – быстро сказала Олеся.

– Клизма, – уточнил Иван, – ее медицинское название кружка Эсмарха.

– В ванной висит, – крикнула Белка убегая, – сейчас принесу.

Бабуля слетала за клизмой в рекордно короткий срок.

– Отрежем кусок резиновой трубки, – протянул Иван, – обдадим кипятком, сунем в водку. Так! Полотенца, чистые, и лейкопластырь в рулоне! Степа, бери кастрюлю, пошли к Кузьме, остальные вон из гостиной.

Присутствующие повиновались, только Аня бежала за нами и голосила:

– Я не уйду! Не оставлю любимого!

– Миша, Никита, уберите эту дуру! – гаркнул Иван и начал расстегивать рубашку на бизнесмене. – Степа, надеюсь, ты не упадешь в обморок.

– Постараюсь тебя не подвести, – дрожащим голосом пообещала я.

Люди, как мне страшно! Но альтернативы нет. Маша в истерике, Аня ничего не соображает, Белке нельзя волноваться, Геннадий Петрович деморализован, Юля предпочла убежать на кухню. Правда, есть еще Никита, Миша и Олеся с Катей, но Ваня по каким-то причинам выбрал в помощницы меня. Если я струшу, потом остаток жизни буду ощущать вину за смерть человека.

– Готова? – спросил Ваня.

Я кивнула.

– Сделаю разрез, а ты придерживай края раны при помощи ложек, – велел режиссер, – да не суповой частью, а той, за которую держат прибор. О’кей?

Я опять кивнула.

– Действовать надо быстро, на счет три, – объяснял Иван, – не тяни кожу сильно в стороны, не дави, просто придержи, чтобы края не соединились.

Ваня налил на шею Кузьмы Сергеевича водки, потом воткнул нож в кожу. Показалось что-то желтое, затем потекла кровь.

– Раз, два, три, – скомандовал парень.

Я, преодолевая ужас, живо всунула ложки в разрез и слегка отвела их друг от друга.

– Супер, – одобрил Ваня, орудуя лезвием. Теперь он резал какую-то серо-белую трубку, напоминающую по виду ребристый садовый шланг.

– Держи, – рявкнул режиссер, – не спи! Потом в обморок шлепнешься!

Я изо всей силы сжала ложки. Иван ловко впихнул в образовавшееся в «шланге» отверстие кусок резиновой трубки и сказал:

– Хорош.

Я вытащила ложки и замерла. Ваня, насвистывая себе под нос бравурный мотив, примотал трубку лейкопластырем, швырнул на пол окровавленные полотенца и сказал:

– Операционная медсестра свободна, благодарю за хорошую работу.

Я продолжала стоять, слушая, как в трубку со свистом входит воздух. Лицо Кузьмы Сергеевича мало-помалу теряло синеву. Иван взял мою правую руку, разжал сведенные судорогой пальцы, вынул ложку, затем проделал то же самое с левой и сочувственно спросил:

– Испугалась?

– Очень, – честно призналась я, – прямо очень-очень-очень.

Иван бросил ложки к окровавленным тряпкам и обнял меня:

– Ты молодец! Другая могла бы заистерить.

– А смысл? – спросила я, отчаянно пытаясь не заплакать. – Где ты научился таким штукам? Понимаешь, что ты реально спас Кузьму Сергеевича от смерти?

– В институте, – пояснил Иван, – я учусь на медицинском, на пятом курсе. Че, думала, я гоблин?

Пришлось признаться:

– Вроде того.

Ваня посмотрел мне в лицо. Я удивилась: у него оказались красивые, умные глаза.

– Пусть Олеся тут уберет. Но только после того, как мы с ребятами поднимем больного в номер. В вашей аптеке есть шприцы и антибиотики? Их всегда назначают после оперативного вмешательства, а я ставил трубку в полевых условиях, ни времени, ни возможностей на соблюдение стерильности не было. Очень надеюсь, что у него не разовьется воспаление. Еще больше надеюсь, что ураган наконец-то прекратится и Пряникова увезут в больницу.

– Он умрет? – завизжала незаметно прокравшаяся в гостиную Аня. – Кузенька! Что ты с ним сделал! Что?

– Ваня спас жизнь вашему мужу, – рявкнула я, – лучше скажите ему спасибо.

– Не зови беду, и та не придет, – поморщился Иван. – Пока Кузьма Сергеевич стабилен, хотя, не скрою, лучше бы ему попасть побыстрее в палату реанимации.

– У Степашки весной была ангина, – воскликнула появившаяся Белка, – в аптечке остались одноразовые шприцы и какой-то… э… оксоци… ми… ни…

– Несите, – велел Ваня, – лучше то, что есть, чем вообще ничего. Антибиотик широкого спектра действия хорошая вещь.

– Почему с ним это случилось? – тихо спросил Никита.

Иван сел в кресло.

– Я пока не получил диплом врача и не имею права ставить диагноз, но это может быть что угодно: пищевая аллергия, ларингит, стенозирующий ларинготрахеит, его в народе называют инфекционным или ложным крупом. Учитывая припухлость губ и век, можно предположить отек Квинке, это ангионевротический отек. Не исключена стенокардия, он был синюшный, может, у него ателектаз? Где у вас аптечка? Сам там пороюсь.

Я отвела Ваню в библиотеку.

– Странное место для лекарств, – удивился он, перебирая упаковки.

– Мы с бабулей мастера спорта по странностям, – улыбнулась я. – Нашел что-то подходящее?

– В принципе, да, – кивнул Ваня и поднял голову. – Я тобой горжусь! Ты настоящий герой.

– Женщина-Бэтмен, – усмехнулась я.

– Нет, – серьезно сказал Ваня, – ты сумела победить свой страх, чтобы спасти почти незнакомого человека! За такое дают ордена.

– Главный герой дня – ты, – ответила я.

Сейчас режиссер уже не казался мне ни противным, ни уродливым, ни гадким. Я испытывала к Ване уважение и даже гордилась им.

Глава 19

Я не верю в приметы: сколько раз, торопясь на автобус, встречала в Караваевке теток с пустыми ведрами и ничего плохого со мной не случалось. А еще в селе живет местный священник, отец Иоанн, я атеистка, поэтому зову его Иван Федорович. Отцу Иоанну столько лет, сколько библейским патриархам, он был старым уже в годы моего детства. Так вот, увидев меня на велосипеде, батюшка моментально замирает и кричит:

– Стою, стою, поспешай, отроковица, даже взор свой в твою сторону не поверну.

Один раз я не выдержала, притормозила около старичка и ласково спросила:

– Иван Федорович, почему вы всегда останавливаетесь при виде меня? Я хорошо держусь в седле, никогда на вас не наеду. И смотреть на меня можно сколько угодно, от вашего взгляда во мне дырка не появится.

– И, милая, – хорошо поставленным басом загудел отец Иоанн, – на все милость Божья. Если Ему покажется, что к добру мне под твои колеса угодить, я непременно там окажусь. Не хочу тебя смущать, поелику примету знаю: коли утром тебе священник дорогу перейдет, весь день наперекосяк.

Я обомлела. Ну и ну, если уж милейший батюшка серьезно относится к народным приметам, то чего хотеть от караваевских старух? Короче говоря, порожние ведра, коты всех цветов и размеров, разбитые зеркала, мешок соли, высыпанный на пол, – пусть случится что угодно, я и глазом не моргну. Но у меня есть своя, стопроцентно срабатывающая примета. Стоит мне после какого-нибудь малоприятного происшествия подумать: «Ну вот, все закончилось, теперь можно спокойно посмотреть любимый сериал», как начинается новый раунд неприятностей. Он оказывается намного круче первого. Сколько раз я говорила себе: «Степанида! Не смей радоваться раньше времени!» Но нет! В нужный момент тормоз не срабатывает.

Весной этого года у нас разбилось окно, стекольщика пришлось ждать четыре дня. Как назло, незадача произошла восьмого марта, и мы основательно замерзли, несмотря на то что заткнули проем подушками и заклеили изолентой. Черт дернул меня подумать про благополучное завершение происшествия в тот момент, когда мастер, получив от Белки деньги, укатил прочь. Едва я с облегчением вздохнула, как повалил густой снег и у нас потекла крыша.

И еще пример. Второго июня нашей группе предстояло сдавать экзамен по истории русской философии. Мало того что сам по себе предмет не из легких, надо прочитать кучу книг, запомнить массу фамилий, никого не перепутать, так еще его у нас ведет Ольга Мельникова, старая дева, патологически ненавидящая девушек. Парням Ольга Пантелеевна всегда ставит «отлично». Мне не хочется думать, что старая и страшная карга надеется на роман с кем-нибудь из наших недотеп, но уж как есть. Мальчикам у Мельниковой дорога без ухабов, а девочек она топит в болоте, даже получить тройку у гоблинши им проблематично. Представьте мою радость, когда в десять утра куратор курса объявила: «Преподаватель Мельникова не сможет прийти на экзамен, она заболела».

Тут-то на волне ликования я и подумала: «Ну вот, слава богу! Теперь никаких проблем со сдачей не будет». Не успела эта мысль возникнуть в мозгу, как на пороге аудитории возникла грузная фигура Галины Михайловны Андреевой и раздался ее противно скрипучий голос: «Сидеть молча! Молча, я сказала!»

Я чуть не умерла от страха. Галина Михайловна обладает уникальной способностью засыпать с открытыми глазами. А что вы хотите от бабки, которая начала преподавательскую деятельность в одна тысяча девятьсот фиг знает каком году? Наши говорят, что Андреева дружила с Лениным, но, наверное, это враки, хотя старуха – натуральная мумия на батарейках. Или она зомби? Нормальный человек не проживет триста лет. Галина садится за стол – и, ау, уходит в астрал. Когда студент, ответив на все вопросы, замолкает, бабка зевает и говорит: «Дальше».

Человек, впервые столкнувшийся с человекообразной гиеной, отвечает: «Я уже все рассказал».

Андреева поднимает лоскут кожи там, где у обычной женщины растут брови, и осведомляется: «Рассказал? Вот глупости!»

И бах! В зачетке появляется жирный неуд.

Если же наученный горьким опытом студент проглатывает ее замечание и повторяет ответ, то ему придется это делать во второй, третий, четвертый, пятый и сотый раз, пока в аудитории не появится сторож и не заорет: «Домой пора, я здесь сутками за копейки пахать не нанимался».

У Мельниковой вы имеете шанс получить тройку. Надо надеть платье прабабушки, стоптанные в тысяча восемьсот пятом году баретки, месяц не мыться и не причесываться, скривить рот, пустить слюни, и тогда преподша примет тебя за свою родственницу и осчастливит. У Андреевой невозможно отжать трояк. Одна радость – теща Змея Горыныча всегда берет только одного студента, остальные достаются милейшей, очень красивой Ирочке Какуриной, которой, уж не знаю, за какие грехи, довелось стать аспиранткой Андреевой. Может, Ирина отрабатывает семейную карму? Какурина умная, веселая, у нее отличный муж, наверное, поэтому, а может, благодаря светлому характеру Иришка сыплет пятерками. Они с Галиной Михайловной словно черное и белое, негатив-позитив, пахнущая гнилым мясом карга и фея-блондинка. Ну, а теперь угадайте с трех раз, кого из всей группы выбрала в жертвы ведьма Гингема? Абсолютно верно! Степаниду Козлову…

Я посмотрела на постояльцев, которые пили чай, потом на Ивана, вздохнула и подумала: «Ну вот! Кузьма Сергеевич дышит, нервный день завершается на оптимистической ноте. Сейчас пойду к себе, включу сериал и…»

– Гляньте сюда! – заорала Аня. – Ужас! Ужас-ужас!!!

Я вздрогнула. Степа! Ты сошла с ума! Ну зачем раньше времени обрадовалась?

– Куда глядеть надо? – устало осведомился Бурундуков.

Аня ткнула пальцем в мою сторону.

– У нее вся рожа в красных пятнах, губы в сосиски превратились!

– Действительно, – пробормотал Иван. – Степа, ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – испуганно ответила я, – только чешусь постоянно.

– Давно? – не успокаивался Ваня.

– Наверное, сутки, – ответила я, – может, двое, не помню.

– Смахивает на аллергию, – сказал будущий врач, – съешь кларитин или супрастин.

– Слопала целый блистер, – отмахнулась я, – а толку?

– Мы все умрем! – завизжала Аня.

– Точно, – кивнул Миша, – рано или поздно каждый сыграет в полированный ящик.

– Нет! – пошла вразнос Анна. – Мы здесь сдохнем! Скоро! В доме холера!

Иван попытался воззвать к логике:

– Не похоже. Холера начинается с внезапной тошноты, болей в желудке, поноса, метеоризма.

– Раз Степашка безостановочно не пукает, значит, она здорова, – влез с очередным идиотским замечанием Бурундуков.

– Дурак! – обиделась я.

– Не-ет! – завела Аня. – Оглянитесь! Геннадий тоже в пятнах, и рот у него утеночий.

Слово «утеночий» развеселило меня, но через секунду мне стало не до смеха. Добрый папочка напоминал божью коровку-альбиноску, его лицо было бледным, с множеством мелких красных пятнышек, а губы слегка раздулись.

– Гляньте на Машку, – визжала Пряникова, – и Олеся, и Катя, и Изабелла, – все заболели. И я! Мы умрем! Олег принес заразу! У него рак!

– Онкология не передается воздушно-капельным путем, – сказал Иван, – не пори чушь.

У меня нестерпимо зачесались щеки, лоб, подбородок, шея, спина. Отчаянно царапая ногтями кожу, я только сейчас сообразила, что в последнее время меня преследует зуд. Несильный, но постоянный, я регулярно почесываюсь, иногда шмыгаю носом и изредка чихаю. Правда, после Аниных причитаний эти симптомы резко обострились. Жаль, что у меня всего две руки, их сейчас определенно не хватает. Если кто-то начнет судорожно чесаться, то вскоре вы ощутите желание совершить то же самое. Пару мгновений в комнате стояла тишина, прерываемая лишь сопением. На всех присутствующих напала почесуха.

– Что с нами? – испугалась Юлечка.

– У Машки спросите, она сюда больного чумой приволокла, – заголосила Аня. – Почему Олег в комнате сидит? Отчего к ужину не спустился? А? Может, он умер?

– Муж в полном порядке, – залепетала Леонова, – у него обычная аллергия. Олег ею давно страдает! Может среагировать на продукты, воду, постельное белье!

Мне в заявлении Маши что-то показалось странным. Но вот что? А она продолжала:

– Олег не любит шумных компаний, предпочитает одиночество.

– За хреном вы сюда приперлись? – наскочила на Машу Юля. – Аня права. Я никогда не мучилась прыщами, а сейчас вот они, меленькие-меленькие. Вы инфекцию занесли. Тут эпидемия.

Иван повернулся к Комарову:

– Геннадий Петрович, я студент, а вы врач. Ну скажите им! У холеры другие симптомы.

– Ну… э… нет, – проблеял самозванец.

Я прикусила губу. Надеюсь, в дальнейшем Комаров поостережется называться доктором. Сейчас ему не позавидуешь, признаться в обмане он не осмелится, но и оказать помощь никому из нас не может. Мораль: не ври, Гена!

– Чума! Корь! Ветрянка! Туберкулез, – бушевала Аня, – мой бедный муж! Кузенька умрет!

– Это просто смешно! – воскликнул Иван. – Корь и ветрянка в основном детские болезни.

– Ими может заразиться и взрослый, – поправила студента Белка. – Когда Степашка училась в третьем классе, школу закрыли на карантин по скарлатине. Дети спокойно переболели и вышли на занятия, а вот мама Кати Ивановой умерла. Она подцепила от дочки заразу. Помню, на похоронах отец Кирюши Макеева, врач, говорил: «После тридцати лет организм плохо справляется с болезнями, которые малыш переносит шутя».

Я дернула бабулю за руку:

– Не сей панику. Кому-то сосулька на макушку упала, и ему конец. Но это же не значит, что всех ледяшками поубивает.

– Мы все умрем? – всхлипнула Юля.

– Я видел кино, американское, там людей забросило на необитаемый остров. У них было всего полно: и еды и одежды, но неожиданно началась эпидемия, – не к месту стал рассказывать Миша, – все заболели: вирус на острове разносили мухи. Вот.

– И что с ними случилось? – прошептала Юля, прижимаясь к Геннадию Петровичу.

Сейчас специалист по организации сексуального досуга не прикидывалась испуганной доченькой заботливого папеньки. Юлия на самом деле искала у него защиты. Комаров обнял девушку за плечи и без особого оптимизма пообещал:

– Все будет хорошо.

– На острове не осталось ни одного живого человека, – сказал Миша, – клевый ужастик!

– Кузенька-а! – заорала Аня. – О-о-о!

– Ой-ой-ой, – закудахтала Олеся, – надо маску надеть. Прям сейчас!

– Они у нас есть? – обрадовалась Катя.

– Нет, – всхлипнула повариха, – можно из полотенца сшить. Зачем мы Олега сюда впустили?

Маша закрыла лицо руками.

– Все подохнем! – выла Аня.

Бурундуков подошел к истеричке и отвесил ей пощечину. Супруга Кузьмы Сергеевича захлебнулась воплем и замерла с вытаращенными глазами.

– Никита, – ахнула Белка, – разве можно бить женщину?

– Она дура, – ответил Бурундуков, – а паника заразна и опасна, как пожар на подводной лодке. Мы заперты в доме, на улице ураган, нельзя допускать истерик.

– Ветрянка и корь начинаются как простуда, – подхватил Иван, – насморк, кашель, высокая температура, через некоторое время видна сыпь. Наоборот не бывает. О туберкулезе вообще смешно говорить, при нем ничего не чешется. Ведь так, Геннадий Петрович?

– Ну… э… да, – кивнул Комаров.

– Аллергией можно заразиться? – заканючила Катя.

– Нет, – отрезал Иван, – но, вероятно, все одинаково среагировали на какое-то блюдо. Олеся, может, ты используешь экзотические приправы? Порошок из сушеных мадагаскарских личинок? Сироп из лап австралийской болотной жабы?

– Надеюсь, что нет, – заявил Миша, – иначе меня сразу стошнит. Предупреждаю, я не верю в эпидемию, блевать тянет от брезгливости. Ненавижу тараканов и прочих насекомых! Брр.

Продюсер передернулся, я снова начала чесаться, а Олеся перекрестилась:

– Я не держу на кухне гадости! Лук, перец, чеснок, соль, корица, ванилин – вот мои помощники.

– Компот! – оживилась Маша. – Помните?

Все повернулись к Леоновой.

– Вчера во время обеда мы пили узвар, – затараторила Маша. – Кузьма Сергеевич еще спросил: «Из чего это сварено, не из клубники ли, а то у меня на нее реакция!» Олеся ему ответила: «Из вишни». Потом Аня увидела за окном чудовище, заорала…

– У каждого свое хобби, – провозгласил Миша. – Аня мастер художественной истерики, олимпийская чемпионка по разжиганию скандалов.

Но Машу оказалось трудно сбить с толку.

– Мы пошумели, успокоились, а затем все выпили по стакану. Это компот! У нас на него аллергия! Сейчас все тоже им полакомились! На ужин его пили!

– Олег покрылся пятнами раньше, – вздохнул Бурундуков.

– Да, – согласилась Леонова, – но муж бурно реагирует на все. А мы точно от компотика заболели.

– От вишни? Я ее всю жизнь ем, – хмыкнул Никита.

– Значит, накопилось, – не успокаивалась Маша, – случается такое. Жрал, жрал, потом бац, начал краснеть. Верно, Геннадий Петрович?

– Ну… э… да, – выдал стандартный ответ Комаров.

Белка посмотрела на Олесю.

– Мне в голову пришла интересная мысль. Где ты взяла вишню? Разве мы ее покупали?

– Замороженную в компот пустила, – ответила повариха, – ее в холодильнике полно.

– Тащи сюда упаковку, – приказала бабуля.

Кухарка рванула исполнять приказ. Белка тронула Машу за плечо:

– Почему ты грешишь на вишню?

Леонова ответила:

– Вспомнила, что компот – единственная вещь, которую все охотно и много пили. И я очень скоро после ужина чесаться начала. То же было и в первый раз, но я не обратила внимания.

– И нам нехорошо стало, – хором ответили Никита с Мишей.

Из кухни послышался топот.

– Во, держите, – тяжело дыша, сказала Олеся, протягивая хозяйке полиэтиленовый пакет.

– Нуте-с, почитаем состав, – пробубнила Белка. – Вишня свежезамороженная. Произведено в городе Ныльск[25], полуостров Ямал. Это где находится?

– В Ямало-Ненецком автономном округе, – подсказал Геннадий Петрович, – в области, которая на пятьдесят процентов простирается за Полярным кругом.

– Вау! В холодном краю цветут фруктовые деревья? – удивился Миша.

– Нет, – хмыкнул Бурундуков, – производитель обманщик.

– Вероятно, это особый морозоустойчивый сорт? – предположила я.

Белка подняла руку:

– Тише, тут много интересного. Состав: ягоды пинджамы, краситель, идентичный натуральному, Е семьсот сорок восемь, Е тысяча триста, желирующая основа и…

Маша заморгала:

– Ягоды в пижаме? Впервые про такие слышу.

– Нет. Пинджама, – повторила Белка, – и штук десять разных «Е» в придачу. Взяли какую-то местную клюкву, покрасили, искусственно придали ей другой вкус и продают как вишню!

– Зачем? – наивно спросила Маша.

Ваня почесал шею:

– Чтобы заработать. Если у тебя в огороде исключительно пижама колосится, нужно проявить находчивость, чтобы выгодно сбыть урожай. Кто станет лопать неизвестно что? А вот вишня хорошо пойдет.

– Но это обман! – возмутилась Маша.

– Бизнес! – улыбнулся Миша.

– Олег ни при чем! – обрадовалась Леонова.

– Пинджама! – веско произнесла Белка.

– Мне без разницы, как это дерьмо называется, – заголосила Аня, – вы отравили Кузьму Сергеевича нарочно!

– На фиг он нам сдался? – попятилась Олеся. – Мы гостям рады. Это случайно получилось.

Ваня встал:

– Спокойно. Кузьма Сергеевич говорил о своей острой реакции на некоторые виды продуктов. Полагаю, употребление компота вызвало у Пряникова отек Квинке. Сейчас он получил некоторые лекарства, и я надеюсь, что состояние больного удастся стабилизировать.

– Ему не делается лучше! – завизжала Аня. – Он умирает!

Я решила не напоминать потерявшей голову новобрачной, которая, как выяснилось, отправилась проводить медовый месяц спустя приличный срок после свадьбы, что она не поднималась наверх, не проверяла мужа и не может знать, в каком он сейчас состоянии. Вместо того чтобы сидеть около супруга, Аня истерит в гостиной.

– Отсутствие отрицательной динамики – уже положительная динамика, – вдруг вошел в роль эскулапа Комаров.

– Точно! Наш профессор постоянно так говорит, – улыбнулся Иван. – Сейчас всем надо выпить кларитин и лечь спать.

– Мы не умрем? – прошептала Юля.

– Не сегодня, – оптимистично пообещал Миша.

Глава 20

Посреди ночи я проснулась от резкого чувства голода. У меня иногда случаются припадки обжорства, очнешься в четыре утра и вертишься с боку на бок. Около четверти часа я стоически боролась с желанием пойти на кухню и опустошить холодильник, потом сдалась, накинула халат и покралась вниз по лестнице, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки. Их у нас три – две на втором пролете, одна на первом.

Я не люблю признаваться в чревоугодии, поэтому люстру на кухне зажигать не рискнула, решив, что лампочки в холодильнике вполне хватит для обозрения продуктов.

На полочках нашлись масло, сырые яйца, йогурты, сметана, кефир, молоко, сыр. С голоду в «Кошмаре» не умрешь, но мой желудок жаждал чего-то более существенного. И, вот радость, в самом низу в стеклянных кастрюлях обнаружились три большие курицы приятного темно-желтого цвета. Я не стала размышлять, почему Олеся не подала птичек к ужину, а заныкала. Рот наполнился слюной. Что может быть лучше холодной куриной ножки? Разве только белое мясо и крылышки!

Я вытащила одну посудину, услышала тихий шорох в столовой, быстро прикрыла ногой дверцу и замерла. Кто там бродит в сонный час по дому? Неужели в «Кошмаре» нашлась еще одна ночная обжора?

Пару минут я простояла, не шевелясь, потом подумала, что звук мне послышался, гостиница мирно спит. Однако зажигать люстру я все равно не решилась. Зачем мне свет? Отлично ориентируюсь и без него. Так, сначала поставим кастрюлю на столик и снимем крышку. В нос ударил аромат специй. Вроде шафран, базилик и карри.

Я протянула руку и сняла с крючка ножницы для разделки дичи. Олеся патологически аккуратна, каждая вещь на кухне имеет строго определенное место. Не дай бог повесить половник туда, где надлежит висеть шумовке, или случайно пихнуть шеф-нож в подставку для «овощных» ножей. Повариха тут же исполнит арию зануды из оперы «Моя жизнь у плиты»: «Сколько раз надо говорить? Если все на местах, на готовку тратится меньше времени! Для вырезки и капусты отдельные рубаки, вилки рыбные справа в шкафу, штопор висит последним на держателе. Не лезьте на пищеблок со своими замашками».

Главный враг Олеси – Степа. Я часто путаю крючки, на которых надо развешивать утварь, а один раз сварила яйцо в кастрюле, которая предназначена для каши. По мнению поварихи, за последний поступок меня следовало запереть на соседнем острове, в колонии для пожизненно осужденных. Я осквернила «кашный горшок», сделала его непригодным, испачкала, исцарапала, помяла, погрызла, села на него, растоптала. Если я подхожу к плите или мойке (справедливости ради отмечу, случается это редко: готовить я не умею и не люблю), то Олеся кидается грудью защищать инвентарь, бубня себе под нос: «Некоторым лучше попросить, им подадут, а потом за ними уберут, на место поставят, не швырнут куда ни попадя».

Сейчас скрупулезность кухарки была мне на руку. Несмотря на вздорный характер, Олеся отлично готовит, но сегодня цыпа оказалась странной, вроде мягкой, но какой-то упругой, плохо жевалась, еще хуже откусывалась, но замечательно пахла, а я очень хотела есть, поэтому старательно обгрызала ножку.

В тот момент, когда курочка показалась мне совсем уж несъедобной, из столовой раздалось тихое, но отчетливое: дзинь!

Я затаилась у столика. Дзинь! Дзинь! Ш-ш-ш… Сообразив, что в комнате веселится мышь, я схватила тряпку и кинулась в атаку на грызуна.

Я дернула за шнурок, включающий торшер, желтые блики света разбили темноту.

– Лучше тебе сидеть тихо, – посоветовала я и потрясла старым посудным полотенцем.

Мышь не ответила, я сделала пару шагов и увидела на комоде, где у нас хранятся скатерти, статуэтку лисы. Совершенно не помню, как у нас появилась эта безделушка. Гостиница набита огромным количеством невесть откуда пришедших вещей; фарфоровая лиса, высотой примерно тридцать сантиметров, мирно сидела на комоде не один год. Но сейчас фигурка превратилась в осколки.

Я заморгала. Может ли небольшая скульптура сама собой развалиться на несколько кусков? Похоже, в гостинице некто устроил охоту на лис. Сначала пострадала подушка из библиотеки, теперь – статуэтка. Что происходит? Среди гостей есть лисофил? Или как следует назвать человека, который испытывает ненависть к одному из самых популярных персонажей русских народных сказок? Лисофоб? Лисий маньяк? Кстати, в гостиной на камине стоит еще одна лисичка, она сделана из поролона и является грелкой для чайника. Меня охватило волнение – надо посмотреть, что с ней.

Вот как она появилась в «Кошмаре», я помню отлично. Пару лет назад у нас жила Инна Львовна с двумя дочками, Олей и Настей. Девочкам очень понравилось в гостинице, и они на Новый год прислали нам в подарок собственноручно сшитую поделку: косорылую Лису Патрикеевну в ситцевом сарафане. Понятное дело, людей приводит в восторг и умиление все, созданное руками их детей: горбатые пластилиновые зайцы, рисунки, где изображены круги с палками, увенчанные мочалками и подписанные «Моя мама крОсавиТца», вышитые кривым крестиком цветочки, кухонные доски с выжженными словами «Восьмое марта для женщин», но пожалейте других, не одаривайте их подобными «произведениями искусства». Мало кто из осчастливленных подношением оставит его у себя. Судьба сувенирчика – очутиться на помойке. Но Белка сентиментальна, поэтому страхолюдина в национальном костюме прижилась на каминной доске. Я пересекла комнату и вздрогнула. Грелка пропала. Конечно, плакать о жуткой штуковине никто не собирается, но, согласитесь, наметилась странная тенденция. Подушка в библиотеке, статуэтка, грелка – все это лисы.

Я села в кресло и призадумалась. Пропажу булавочницы я обнаружила случайно, и в библиотеке я давно не была. Она расположена на втором этаже – это нечто вроде холла, и кресло хорошо видно, когда идешь к лестнице. Но если каждый день бегаешь туда-сюда, в конце концов перестаешь обращать внимание на интерьер. Я не могу с точностью сказать, когда исчезла древняя подушка, не следила и за поролоновым уродцем, но вот фарфоровая лиса еще во время ужина была целехонькой. Значит, вандал разбил ее поздним вечером, когда все разошлись по своим комнатам. Но чем провинилась фигурка? Вот уж всем вопросам вопрос! Есть ли у нас в доме еще лисицы?

Из столовой послышалось шуршание, я кинулась на звук. Темная тень метнулась через холл к лестнице. Это никак не могла быть мышь. Мне не встречались грызуны с человека ростом. Из столовой выскочила довольно высокая фигура. Забыв об осторожности, я помчалась за незнакомцем, но тот оказался намного проворнее меня. Когда я очутилась около лестницы, сверху полетело нечто огромное и попало мне в лицо. От неожиданности я шлепнулась на палас, потрясла головой и схватила вещь, которая сбила меня с ног. Это оказался мягкий, наполненный какими-то шариками мешок; взяв его с собой, я пошла наверх.

Наверное, вы видели бесформенные кресла в виде груши, внутри у них круглые катышки. Ножек и подлокотников у такой мебели не предусмотрено, кресло просто валяется на полу, а вы плюхаетесь сверху. Встать без посторонней помощи из него затруднительно, и вообще это крайне неудобно. Но в пятом классе мне, увидавшей впервые сей шедевр легкой промышленности, страстно захотелось его заполучить. Белка не стала со мной спорить, купила монстра и торжественно водрузила его в моей спальне. Около года я была совершенно счастлива, но потом мешок мне надоел, и я решила выселить его на лестничную площадку между первым и вторым этажом. Там он теперь и живет в углу и никому не мешает.

На втором этаже царила тишина, двери всех комнат были закрыты, но я ведь отлично видела человека! Значит, кто-то из гостей не спит, а истребляет лисиц в доме. Очередной прикол Миши с Ваней?

Тяжело дыша, я добралась до своей комнаты, стянула халат и рухнула в кровать. Но сон улетучился. В голове копошились разные мысли. Что происходит в «Кошмаре»? Миша и Ваня окончательно распоясались. Странно, но Иван больше не вызывает у меня негативных эмоций, даже кажется вполне симпатичным. А вот продюсер! Не удивлюсь, если узнаю, что главный заводила всех безобразий Михаил! Ваня производит впечатление положительного человека.

Ухо уловило еле-еле слышный скрип, и я затаила дыхание. Дверь в мою комнату начала медленно приоткрываться. Я схватила здоровенный будильник: сейчас кто-то войдет сюда, и я метну в него часы. Очень надеюсь, что попаду мерзавцу прямо в его тупой лоб. Или лучше применить на практике некогда отточенные до автоматизма приемы самбо? Наш тренер отличался педантичностью, движения юные спортсменки отрабатывали до посинения. «Шевелитесь, девочки, – покрикивал наставник, – наша задача отшлифовать приемы так, чтобы они могли быть выполнены спросонья. Голова еще спит, а тело срабатывает».

Я осторожно откинула одеяло и засопела. Шорох приближался. Иди сюда, милый! Что задумал человек, который тайком прокрался в чужую спальню? Либо он хочет украсть некую вещь, либо собирается нечто подложить. Но и в том и в другом случае мало кто удержится от желания проверить, крепко ли спит хозяйка. Если негодяй наклонится над моей постелью, надо применить прием «захват из позиции лежа», а если он повернет к шкафу и будет шарить на полках, вот тогда…

– Степашка, ты спишь? – прошелестело над головой.

Я вскинула одновременно руки и ноги. Спасибо, тренер, зря я ненавидела вас за изматывающие занятия. Давным-давно покинула спортзал, но столь старательно насаждаемый вами автоматизм сработал. Враг лежит на ковре, а я сижу на нем верхом!

– Степашка, – зашептал незнакомец, – прости! Мне надо с тобой поговорить! Я не хотел ничего плохого.

– Ты кто? – бдительно спросила я.

– Не узнала? Ваня, – представился негодяй.

Я ослабила хватку.

– Иван?

– Ага, – прокряхтел поверженный противник, – ты ваще, борец Карелин! Я и предположить не мог, что ты на такое способна. Ох, спина болит! Как ты меня сшибла?

– Молча, – буркнула я, изогнулась и дотянулась рукой до выключателя.

На тумбочке вспыхнула лампа под светло-бежевым абажуром.

– Слушай, слезь с меня, пожалуйста, – попросил Ваня, – дышать трудно.

Я скатилась с него, он сел и заканючил:

– Ты всегда так реагируешь? Представляю, что терпит Изабелла Константиновна, когда будит тебя на занятия. Наклонится над деточкой, скажет нежно: «Пора вставать», а ангелочек бабульке захват через бедро, подсечку или мельницу!

Я подошла к двери, заперла ее, сунула ключ в карман пижамной куртки и заявила:

– Не выйдешь отсюда, пока не объяснишь, зачем приперся.

– Поговорить, – поморщился Ваня. – Мой затылок! Там точно шишка растет. Еще я копчик отшиб! Ты вообще дружишь с головой? Разве можно человека с высоты его роста опрокидывать?

– Спроси лучше у своих мозгов, позволительно ли швырять с лестницы кресло, – огрызнулась я.

– Швырять кресло? Когда? – удивился Иван. – Я ваще-то в своей комнате был!

Я села на кровать.

– Не лги. Ты раскокал фигурку лисы в столовой, а когда понял, что я могу тебя застукать, кинулся на второй этаж, запулив в меня мешок-кресло. Я, кстати, тоже шлепнулась на попу и не ною.

– У баб на заду жир, – прокряхтел Ваня, – а у мужиков мышцы, нам больнее, чем вам.

– Отлично, после того как ты обозвал меня коровой, покрытой салом, говори правду, – разозлилась я. – Зачем ко мне заявился?

– Не спалось мне, – вздохнул Иван. – Я думал все, думал.

– Лавры Сократа не давали Ване покоя, – хмыкнула я, – ты задавался вопросами, что делать и кто виноват? Не бил статуэтку? Не крал грелку? Не рвал подушку? Не убегал от меня по лестнице?

– Нет, – тихо ответил Ваня.

– Здорово! У нас в отеле полтергейст! – воскликнула я. – Может, злой дух вызвал и ураган?

Но Иван не улыбнулся.

– Не-а! Погода сама собой испортилась.

– Хорошо хоть ты объективно оцениваешь природные катаклизмы, – вздохнула я, – извини, разочарована. Сегодня вечером ты показался мне хорошим человеком, спас жизнь Кузьме Сергеевичу. Но потом белое стало черным.

Ваня потер затылок.

– Я попал в плохую историю. Мы с Мишей родственники, его отец и мой – двоюродные братья.

– Это не прямое родство, – перебила я Ивана.

– Вроде да, но они дружили, нас с Мишкой воспитывали вместе, – пояснил Ваня, – Михась постоянно дела мутит, а я вечно с ним. Иногда не очень его развлекаловка нравится, но выбора-то у меня нет.

– Выбор всегда есть, – не согласилась я, – идти – не идти, делать – не делать, пить – не пить. Все зависит исключительно от человека! Если ты отправился с приятелем грабить банк и попался, ругай не его, а себя, мог ведь отказаться.

– Ты не знаешь Мишку, – вздохнул Иван, – он прилипнет хуже жвачки, не отскрести. Я согласился поехать в «Кошмар», хотя вообще-то воровать нехорошо.

– Спорить не буду, – кивнула я, – кроме того, нехорошо приезжать в гостиницу, врать Изабелле Константиновне, что хотите снять ее в кино, селиться в отеле бесплатно, а в ответ на гостеприимство хозяйки затевать в доме спектакль с привидениями, трупами и распотрошенными подушками.

– Ты о чем? – заморгал Иван.

– Хватит, – поморщилась я, – врать и воровать стыдно.

– Ну, я тоже так подумал, когда Мишка про историю в Мартенбурге рассказал, – кивнул Ваня, – и вы с Изабеллой Константиновной мне при первой встрече совсем не понравились. Две фри! А сегодня что-то меня торкнуло, – продолжал Ваня, – нехорошо мы делаем. Ты мне так смело помогла при операции. Да Мишка упертый. Его с места не сдвинуть. Короче, я решил все тебе рассказать. А сию секунду заколебался. Вдруг Михаил прав? Я плохо в людях разбираюсь. Изабелла Константиновна теперь кажется мне симпатичной, а ты ваще прямо герой. Но вот вопрос: вы знали?

– Что? – не поняла я.

– Про Мартенбург и воровство, – после паузы поинтересовался Ваня, – ответь честно, я измучился, не мог заснуть, извертелся в кровати, поэтому и пришел! Ты оказалась совсем другой, смелой и не дурой. Давай поговорим откровенно.

Глава 21

– Мартенбург? – переспросила я. – Похоже на название города в Германии.

– Точно, – согласился Иван, – после войны он отошел к коммунистам.

– И что? – не поняла я. – Никогда там не была.

– Изабелла Константиновна тебе ничего про Мартенбург не рассказывала? – не успокаивался Ваня.

Я совсем потеряла нить разговора.

– Нет.

– А Алексей Николаевич Варбакас? Может, дед чего натрепал? – спросил Иван.

– Он скончался до моего рождения! Сколько мне, по-твоему, лет? – рассердилась я.

Ваня откинулся в кресле.

– Ты вообще что о старике слышала?

– Дед воевал, вернулся в Москву, стал портным, женился на бабушке, – кратко перечислила я вехи биографии Алексея Николаевича, – умер он давно, был намного старше жены. Да, еще он не хотел, чтобы Белка стала актрисой. Вот и все.

– Они богато жили? – задал следующий вопрос Иван.

– Никогда не задумывалась на эту тему, – опешила я, – бабуля не говорила о материальных трудностях. Алексей Николаевич имел большое количество клиентов, у него заказывала вещи элита советской Москвы: артистки, жены писателей, композиторов, супруги партийных бонз. Дедушка легко мог сшить не только платье, юбку или блузу, но и пальто, куртки. На все руки мастер. Хорошо вязал на машинке, на спицах и крючком, сам делал пуговицы, бусы, браслеты. Сейчас бы его назвали модельером и брали бы у него интервью. Но в советские годы дед считался кем-то вроде прислуги, хотя шикарно шил. Бабуля рассказывала, как к Алексею Николаевичу обратилась актриса, которую пригласили на кинофестиваль во Франции. В советское время это было редкостью, она не хотела ударить в грязь лицом, не желала выглядеть на фоне заграничных див замарашкой, поэтому попросила Варбакаса придумать нечто невероятное. И Алексей Николаевич не подвел. Учти, что в СССР было плохо со всем: с тканями, фурнитурой, нитками, но дед с честью выдержал испытание.

Когда советская актриса появилась на красной дорожке, она не произвела вначале никакого фурора. Толпа фанатов приветствовала исключительно зарубежных исполнителей. Звезда из России мало кого интересовала, да еще на ней было ничем не примечательное, простое черное платье, разве что с модной тогда плиссированной юбкой. Актриса слегка задержалась перед тем, как начать дефиле к лестнице, потом смело пошла вперед. Зрители завыли от восторга, а журналисты схватились за фотоаппараты. Легкая ткань платья зашевелилась, стало видно, что юбка – это большое количество тонких двусторонних, черных снаружи и красных изнутри, полос. При движении они взметались вверх, потом опадали, создавалось впечатление горящего костра. Абсолютно закрытый, под горлышко, лиф, юбка, мелькающие в прорезях ножки в прозрачных чулочках и в красных шпильках на пятнадцатисантиметровых каблуках, – все вместе смотрелось очень сексуально, эпатажно и оригинально. Добили всех серьги: черно-красные, круглые, усыпанные блестящими камушками, они висели на тонких золотых цепочках, двигались, подпрыгивали, казались то ли диковинными цветами, то ли живыми бабочками.

На следующий день почти все газеты Франции опубликовали фото российской актрисы с подписью: «Лучшее платье фестиваля приехало из страны медведей», «Советские кутюрье заткнули за пояс мировую моду», «Теперь никто не верит, что русские носят лапти» – такие заголовки кричали со всех полос. Журналисты пытались выяснить, из чего сделаны потрясающие серьги, но актриса лишь томно вздыхала и отвечала: «Это секрет. Если расскажу, он перестанет быть секретом».

Ну не могла же она открыть правду: «Алексей взял пинг-понговые шарики, обтянул их материей, обмазал клеем, обвалял в битых елочных игрушках и подвесил на два обрывка старой цепочки. А платье смастерил из подкладочной ткани, ее, слава богу, в Москве полно»[26].

После возвращения актрисы домой к деду стал рваться весь бомонд и политическая элита.

– А когда он умер? – не останавливался Ваня. – Изабелла Константиновна ведь не владела искусством кройки и шитья. Как она поднимала дочь, а потом внучку? У нее были богатые любовники?

Я замахала руками:

– Никогда. Бабуля хранила верность мужу даже после того, как тот ушел в могилу.

– Вы голодали? – упорно гнул свою линию Ваня.

– Это допрос? – хмыкнула я. – Что за интерес у тебя к биографии бабули?

Иван потер ладонью лоб:

– Пытаюсь разобраться. Мишка говорил, что вы монстры под стать Варбакасу. Он собрал материал, кучу всего про Юрьеву узнал. Я согласился ему помочь, а сейчас… ты мне нравишься.

До меня со скоростью больной гусеницы доползло понимание:

– Михаил копал компромат на бабулю? Немедленно объясни, что происходит!

Ваня прикрыл ладонью глаза.

– Ты уверена, что хочешь это знать? Иногда лучше не рыться в прошлом родственников – ненароком вытащишь из могилы оборотня. У меня нет желания поссорить тебя с Изабеллой Константиновной.

– Даже если Белка продала врагу все государственные секреты, моя любовь к ней не станет меньше, – твердо произнесла я. – Не льсти себе, у тебя не получится нас расколоть.

На лбу Ивана прорезалась глубокая вертикальная морщина.

– А если ты выяснишь, что Белка всю жизнь тебя обманывала?

– Для тебя хозяйка «Кошмара» – не Белка, – сурово сказала я, – мою бабушку зовут Изабелла Константиновна. Усек?

– Угу, – кивнул Ваня, – понял. Ладно, расскажу, но чур без обид! Не очень-то я хотел вываливать перед тобой некрасивую историю.

– И поэтому приперся посреди ночи в мою спальню? Ты трясешься от желания ее рассказать, – возмутилась я, – вот и начинай!

Иван оперся ладонями о колени.

– Иес, слушай.

Родство Вани и Миши – не из самых близких, они, как уже говорилось, сыновья двоюродных братьев. Но отцы мальчиков дружили и жили в соседних квартирах, на одной лестничной клетке, что сделало их отношения еще более крепкими. Зина и Николай, родители Вани, обожали природу, часто ходили с приятелями в турпоходы, пели песни под гитару, сочиняли стихи. Андрей, отец Михаила, разделял увлечение родственников, никогда не упускал возможности взять рюкзак и поехать, допустим, в Долину гейзеров. Таня, его жена, не испытывала страсти к путешествиям, предпочитала оставаться дома, но никогда не ограничивала мужа. Когда Ване и Мише исполнилось по четыре года, Зина, Николай и Андрей укатили летом в Грузию – их пригласил на свадьбу один из друзей. Мальчики были еще слишком малы, чтобы принимать участие в застолье, а Таня привычно отказалась поехать. Впрочем, в тот раз, кроме нежелания тащиться в поезде в плацкартном вагоне, а потом петь, плясать и веселиться в шумной компании, у нее была веская причина не покидать Москву: ее мать, Кристина Петровна, сломала ногу и требовала постоянного ухода.

Из грузинского села никто в Москву живым не вернулся. С гор сошел селевой поток и похоронил деревушку под слоем грязи. Кристина Петровна и Таня взяли к себе Ваню и стали воспитывать двух мальчиков.

С раннего детства Иван знал: его отец виноват в смерти Андрея и Зины. Бабушка Кристина почти каждый день повторяла: «Умирать мне пора, но как сирот бросить? Погибнут они без присмотра. А все Николай! Он жену научил из дома уезжать, внушал ей: «Человеку нужна свобода, самовыражение в творчестве». И что, досамовыражался, дописался стихов, добренькался на гитаре! Ладно бы один в Грузию подался – его жизнь, он за нее и отвечает! Так нет же! Видишь ли, захотел родственников осчастливить, таскал их с собой по болотам и горам, прихватил Зиночку и Андрюшу. Детей осиротил! Ну почему я его гитару не разбила и самого из нашей семьи не выгнала?»

«Мама, пожалуйста, не надо», – тихо просила Таня.

Но слова дочери лишь злили бабушку, и та налетала на Татьяну с укором: «А ты еще хуже! Разрешала мужу на недели из семьи уезжать! Разве это правильно? Хорошая жена не позволит супругу по полям шастать. Чем он там по ночам у костра занимался? Прояви ты жесткость, не пришлось бы нам сейчас двух мальчишек на горбу тащить!»

Ваня рос под грузом того, что его отец не очень-то хороший человек и когда-нибудь бабе Кристине и тете Тане надоест заботиться о сыне виновника смерти Андрея. Правда, тетя Таня относилась к Ивану, как ко второму сыну, а бабушка, попричитав, шла готовить мальчикам плюшки. Кристина Петровна работала переводчицей, она свободно владела немецким, а вот на русском говорила с легким акцентом. Бабушка была медсестрой, на войне ее ранили в челюсть, отсюда и акцент, в Москву она приехала сразу после окончания Великой Отечественной войны и осела в столице. Что случилось с дедушкой, куда он подевался, Кристина не рассказывала. Таня тоже не распространялась про своего отца, да Миша с Ваней ее и не расспрашивали. У них, несмотря на трагедию, произошедшую с Зиной, Николаем и Андреем, было счастливое детство, о дедушке они никогда не думали.

Кристина Петровна много работала, Таня сидела дома, занималась детьми. Бабушке было трудно одной обеспечивать семью, но она говорила дочери: «Детский сад – зло. Я не позволю сдать мальчиков как чемоданы в камеру хранения. Это люди, а не дорожные сумки. Школа тоже концлагерь, но без аттестата нельзя. За парту Миша и Ваня сядут, а в сад их не отдадим».

Таня слушалась властную мать, не возражала ей. Кристина Петровна умерла, когда внукам исполнилось по двенадцать лет. Старуха понимала, что ее дни сочтены, и велела привести мальчиков в больницу. Когда они вошли в палату, бабушка сказала дочери: «Оставь нас».

Всегда тихая Татьяна неожиданно возразила: «Мама, не надо!» «Иди!» – решительно велела Кристина Петровна.

Таня покорно направилась к двери, но на пороге притормозила и спросила: «Ты же не собираешься рассказать детям о…»

Кристина Петровна поморщилась: «Держишь мать за дуру? Нет, ты сама им правду откроешь, если захочешь!»

Татьяна выскользнула за дверь, а бабушка сказала подросткам: «Оставляю маму на вашем попечении. Помните, она великолепный человек и ради вас отказалась от личного счастья. Сыновний долг – отплатить матери за заботу любовью. Хорошо учитесь в школе, окончите институт, пусть Таня получит возможность жить в достатке, гордясь вами. Ваня, ты хоть и не родной мне внук, но я тебя люблю. Никогда не бросай Мишу, помогай ему во всем, поддерживай. Миша, не ссорься с Ваней, у тебя никого, кроме него и мамы, больше нет. А теперь поклянитесь, что пойдете по жизни вместе, как братья».

После смерти бабушки наступили тяжелые времена. Тане пришлось пойти на работу. У нее был диплом, но она вышла замуж сразу после окончания института, родила Мишу и никогда не ходила на службу. Устроиться на хорошее место вдове с сыном-подростком, без опыта работы, нереально. Бедная женщина хваталась за любую возможность заработать деньги и в конце концов пошла в домработницы. Кое-как семья выбралась из финансовой ямы, стала жить небогато, но более или менее обеспеченно. Тане даже удавалось откладывать на летний отдых, она накопила на поездку в Египет, о чем радостно объявила детям.

Миша выразил бурный восторг, а Ваня сказал:

– Не поеду!

– Почему? – удивилась Таня.

– Не хочу, – буркнул мальчик и ушел.

Несмотря на тяжелое материальное положение, Таня не продала квартиру Кристины Петровны. Семья жила в четырехкомнатных апартаментах, у мальчиков были собственные комнаты. Поздно вечером Таня вошла в спальню Вани, села к нему на кровать и спросила: «Почему ты отказываешься от поездки? Только честно. Если я тебя обидела или была излишне надоедлива, требуя хороших отметок, то извини!» Ваня заплакал: «Дядя Андрей погиб из-за моего папы. Ты меня содержишь, у чужих людей полы моешь. Я слышу, как ты иногда плачешь в ванной, понимаю, что противные хозяева тебя обижают. Лучше оставь деньги на мой отдых себе, купи новые сапоги и пальто!»

Таня обняла мальчика: «Дурачок. Андрей сам принял решение поехать в Грузию, он не меньше Коли любил путешествия. Бабушка просто хотела найти виноватого, вот и выплескивала на Николая злость. Не суди Кристину строго, у нее была тяжелая жизнь, и она хотела, чтобы я была счастливой, поэтому так переживала из-за смерти зятя».

В Египет отправились втроем. Больше Ваня о своей вине перед тетей Таней и Мишей не заговаривал. Но после школы мальчик поступил в медицинский. Он испытывал желание помогать больным, мечтал стать пластическим хирургом, открыть свою клинику и наконец-то отплатить Тане за ее заботу: купить ей все-все, чего она была лишена, когда кормила лишний рот.

Чуть больше года назад, вернувшись домой после лекций, Ваня обнаружил приемную мать в состоянии крайнего возбуждения. Всегда спокойная Таня бегала по квартире, плакала, потом у нее резко подскочило давление. Испуганные Ваня и Миша положили ее в больницу, а Таня, решив, что умирает, сказала: «Хочу открыть вам семейную тайну. Кристина, уходя на тот свет, велела мне: «Непременно расскажи мальчикам про Алексея. Они должны знать свое происхождение». Так вот, моя мама не была медсестрой, раненной на фронте, она этническая немка по фамилии Теренц.

Мальчики разинули рты, а Таня продолжила рассказ. Петер Теренц был известным германским художником. Его картины висели во многих государственных учреждениях, Петер писал полотна на исторические темы. В начале тридцатых Теренц стал членом национал-социалистической партии. То ли он сделал это из идеологических соображений, то ли понял, что скоро Гитлер вознесется на вершину власти. После того как Адольф Шикльгрубер[27] поднялся на политический Олимп, карьера Теренца резко пошла в гору, его полотна распространились по всей стране, они напоминали живопись советских художников того времени: красивые женщины в спортивной форме, счастливые крестьяне в поле, толпа рабочих у входа на завод, у всех улыбающиеся лица, крепкие, статные фигуры, светлые волосы, голубые глаза. Солнце било на всех полотнах, даже младенцы у Теренца, казалось, говорили: «Эх, хорошо в стране немецкой жить!»

Петер был патологически работоспособен. Он вскакивал в шесть утра, ложился за полночь, весь день проводил в мастерской. Кроме идеологически выверенных полотен, живописец для души рисовал обнаженную натуру. Моделью ему часто служила обожаемая жена Уна. Свою дочку Кристину, родившуюся в тысяча девятьсот двадцать пятом году, Петер тоже писал. Жили Теренцы в собственном доме, в Мартенбурге. Когда началась война, Петер был уверен, что Германия в скором времени победит. Даже когда советские войска вошли в Европу, живописец отказывался верить в падение Третьего рейха, говорил жене и двадцатилетней дочери: «Это всего лишь тактический ход нашей армии. Вот увидите, скоро мы пустим в ход наше новое секретное оружие, и Сталин рухнет на колени».

Все иллюзии рассыпались весной сорок пятого. В дверь дома Теренца позвонили, жена Уна открыла дверь и вскрикнула. На пороге стоял советский офицер.

Глава 22

«Простите, фрау, – сказал он, – я не причиню вам вреда. Не дадите мне воды?»

Варвар, свободно изъяснявшийся на литературном немецком языке, потряс Уну. Вышедший на крик супруги Петер тоже был поражен. А советский офицер оцепенел, узрев Кристину. Дочь Теренца была настоящей арийской красавицей. Пока компания пребывала в шоке, в дом снова позвонили и появилась группа солдат. Офицер резко сказал несколько фраз, и русские быстро ушли. «Они ищут дом под комендатуру, – пояснил офицер, – ваш особняк большой, вполне подходит для администрации, хозяев легко могут отсюда выгнать. Но я позабочусь о вашей семье, если разрешите мне у вас поселиться».

Что оставалось делать Петеру? Он впустил офицера, а тот сдержал свое слово: Теренц остался в особняке, его дом не стал офисом советских властей.

Несколько месяцев Алексей защищал живописца, Уну и Кристину. Петер понял, что офицер, свободно владевший немецким, влюбился в его дочь, а та отвечает ему взаимностью.

Ближе к осени Алексей начал мрачнеть, в конце августа он сказал художнику: «В сентябре мне велено возвращаться в Москву». «Что будет с нами?» – испугался Теренц. «Честно? Не знаю, – ответил Алексей, – я покину город, и вы лишитесь защиты».

«Алекс, спаси Кристи, – взмолился живописец, – увези ее отсюда. Я член НСДАП, на меня пока не доносили в комендатуру, соседи побаиваются гнева советского офицера. Но после твоего отъезда они отомстят за мой успех, известность и богатство». «Непросто вывезти немку в Россию, – протянул Алексей, – это нелегкое дело!» «Я отдам тебе все, что имею, – пообещал Петер. – Если Кристи останется в Германии, ей придется несладко, боюсь, русские пришли надолго. Скоро они закроют границы, установят коммунистический режим, мою семью сошлют в лагерь. Ты же любишь Кристи!» «Я попытаюсь, – пообещал Алексей, – но понадобятся средства, не денежные. Бумаги нынче не в цене. Нужны золото, камни». «Без проблем», – заверил его Теренц.

Алексей не подвел, он достал для Кристины документы. Дочь Теренца стала тяжело раненной медсестрой-москвичкой, якобы сражавшейся с немцами. Каким образом Алексею удалось проделать этот финт, не знал никто, но именно он сопровождал забинтованную девушку в Москву, показывал ее документы проверяющим и говорил: «У нее ранение челюсти и языка, говорить она не может».

Реакция патруля всегда была одинакова. «Вот суки фашисты, их всех перебить надо! – говорили солдаты и сочувственно гладили «медсестричку» по плечу. – Не переживай, тебя вылечат».

Дочь Теренца стала Кристиной Петровной Теренцовой, ей не пришлось привыкать к новому имени, отчество Петровна было почти родным, Петер от Петра почти не отличается, да и фамилия осталась практически прежней, к ней лишь прибавилось новое окончание. Немка не владела русским языком, не знала советских реалий, не понимала, каким образом Алексею удалось поселить ее в небольшом доме, в отдельной квартире.

«Ни о чем не волнуйся, – приказал любимый, – учи русский».

Два года Кристина изображала немую девушку, потерявшую способность говорить и понимать окружающих из-за тяжелого ранения. Потом она заговорила. Акцент легко объяснялся все тем же поврежденным языком. Алексей не бросил немку, он пристроил ее переводчицей в какую-то контору, затем Кристи перешла в издательство.

Петер Теренц дал дочери много дорогих украшений, которые благополучно переехали в Москву. Продавать их сама Кристина опасалась – кольца, колье, браслеты сбывал Алексей. Он жил отдельно от девушки, не женился на ней, но раза два-три в неделю непременно навещал любимую. Кристина вела очень замкнутый образ жизни, подруг не заводила, на мужчин не смотрела, связи с родителями не имела, не знала, живы ли Уна и Петер. Алексей где-то работал, он ни разу не пригласил любовницу к себе домой и вообще ничего о себе не рассказывал. Почему Кристина не догадалась, что у него есть другая женщина, почему не удивлялась его поведению? Она была ему благодарна за вызволение из Германии, где дочь Петера Теренца ждала незавидная судьба, зависела от него, а главное, очень его любила и не теряла надежды когда-нибудь выйти за него замуж.

Потом Кристина забеременела. Сначала она скрывала свое интересное положение от Алексея, но живот начал расти.

Узнав о том, что станет отцом, Алексей не рассердился. Наоборот, он сказал: «Следует подумать об улучшении жилищных условий. Я попытаюсь организовать новую квартиру, и, конечно, мы поженимся. У тебя ведь остались драгоценности? Их придется продать». Кристина принесла чемоданчик. «Здесь все? – усомнился Алексей. – Маловато». «Я жила на них, – начала оправдываться Кристина, – ты же сам продавал вещи. К сожалению, они сильно упали в цене, в России за ювелирные изделия платят копейки. Помнишь колье из бриллиантов с изумрудами в оправе из платины? Оно принадлежало папиной маме. Отец говорил, что это вещь баснословной цены. Продав его в Германии, можно спокойно жить десять лет, в Москве за него дали сто рублей. А браслет из сапфиров? Брошь с рубинами? Все ушло за незначительные суммы».

«Ты обвиняешь меня в неумении торговать побрякушками? – нахмурился Алексей. – Позволь напомнить, что я не могу открыто сдавать ювелирку, ищу тайные пути. Естественно, вещь удешевляется. Если ты недовольна, сама разбирайся!» «Нет, нет, – испугалась Кристина, – просто я хотела объяснить, почему не так уж много осталось. Отправляя меня в Россию, отец сказал: «Теперь я спокоен. Ты на попечении Алексея и имеешь при себе состояние, которого хватит и детям, и внукам». «Петер ничего не знал о России, – вздохнул Алексей, – здесь бриллианты не ценятся. Ладно, забираю остатки твоего приданого. Точно больше ничего нет?» «Папины картины! – воскликнула Кристина, указывая на стены. – Отец говорил: «Продашь в крайнем случае мои работы, с каждым годом они будут дорожать. Живопись со временем лишь прибавляет в цене». «У Петера было слишком большое самомнение, – поморщился Алексей, – ну да можно попробовать, достань полотна из рам. Это все?» «Еще лиса», – пролепетала Кристина. «Лиса? – переспросил Алексей. – Не понял».

«У меня на кровати игрушка, – еле слышно ответила Кристи, – мама вручила ее мне в ночь перед отъездом, сказала: «Доченька! Береги мой подарок. Это самое дорогое, что у тебя есть».

«Ты мне никогда о ней не говорила, – насторожился Алексей, – наверное, Уна зашила в нее камни или жемчуг!» «Не похоже, – не согласилась Кристина, – игрушка внутри мягкая. Я долго думала, что имела в виду мама, но лишь недавно поняла: лиса – это память о ней. В этом ее ценность». «Сейчас поеду решать проблему с жильем, – пообещал Алексей, – а в понедельник двинем в загс». «Ты заберешь картины и драгоценности?» – спросила Кристи.

«Пока нет, – отказался жених, – сначала наведу справки, соображу, сколько надо дать взяток, чтобы получить новую жилплощадь».

Проводив Алексея, Кристина открыла чемоданчик и стала перебирать украшения: браслет в виде змеи, усыпанный бриллиантовой крошкой, с глазами-рубинами, длинная нить из бело-черного жемчуга с золотыми вставками, на которых чернел вензель «u», – эту вещь Петер подарил жене Уне на первую годовщину свадьбы, серьги в виде лягушек, колье с сапфирами-каплями, обычный гарнитур из подвесок и кольца-малинки. Последний набор, хоть и содержал много бриллиантов, не выглядел изысканно. Вообще-то таких комплектов было два. Уна рассказывала дочери, что ее отец и Петер, не сговариваясь, подарили дочке и супруге на Рождество идентичные украшения. Один набор Алексей уже продал за шестьдесят рублей, второй вот-вот уйдет, и у Кристи не останется ничего, что будет напоминать ей о родителях. У нее не было даже фотографий из отчего дома.

На следующее утро Кристи поехала в самый центр Москвы, там, в проезде Художественного театра, в двух шагах от Кремля, работала лучшая в Москве фотостудия. Она дождалась своей очереди, вошла в комнату, надела на себя все украшения и попросила: «Сделайте мой портрет в разных ракурсах. Главное, чтобы моя бижутерия оказалась на виду». Если фотограф и понял, что посетительница обвешана дорогостоящими вещами, то виду не подал, нащелкал кадров и пообещал через две недели выполнить заказ.

Вечером в воскресенье Кристи еще раз достала остатки приданого, разложила на кровати, полюбовалась, сложила «алмазный фонд» в чемоданчик и решила о нем забыть. Не стоит плакать о прежних временах. Начинается новая жизнь, она распишется с Алексеем, родит ребенка, все будет хорошо.

Утром около полудня они подошли к дверям загса.

– Черт! – воскликнул Алексей. – В понедельник у них выходной.

Кристи расстроилась, на глаза навернулись слезы. Всем известно, что это плохая примета, если бракосочетание откладывается, когда вы уже приблизились к дому, где должна свершиться церемония. Хуже только потерять обручальное кольцо. «Спокойно! – сказал Алексей. – Посиди на скамейке в скверике, я решу проблему. Никуда не уходи, даже если я задержусь».

«Ты куда?» – прошептала Кристи.

Жених нежно ее обнял.

– Съезжу домой к заведующей загсом, предложу ей денег, и нас распишут.

Кристи устроилась в парке, просидела там больше трех часов, когда вернулся мрачный жених: «Ничего не получилось! Завтра мы будем первыми. Пошли домой».

Пара вернулась в квартиру Кристи, она отперла дверь и закричала. Крохотная прихожая и небольшая комната оказались перерыты вверх дном. Пока жених и невеста пытались расписаться, в дом залез вор. Преступник прихватил чемоданчик с драгоценностями и картины Петера. «Надо вызвать милицию», – заплакала Кристи.

«С ума сошла!» – испугался Алексей. «Уголовника можно поймать», – упорствовала она. «Дура, да? – неожиданно грубо отреагировал Алексей. – Что ты ответишь на вопрос: «Откуда у вас столько драгоценностей? Где взяли полотна?» Начнут копаться в твоей биографии, и что выяснят? Тебе нельзя рисковать, можешь очутиться в Сибири».

Кристи зарыдала, Алексей напоил будущую жену чаем, та легла на постель и вдруг увидела: лисы нет. Негодяй прихватил и игрушку.

Сначала Кристи впала в истерику, потом спросила у Алексея: «Зачем вору плюшевая лиса?» «Откуда мне знать?» – пожал тот плечами. «Золото, камни, картины, – перечисляла она, – но игрушка?» «Наверное, у мерзавца есть ребенок, – предположил Алексей, – вот он и прихватил для него подарок». «Глупо», – не успокаивалась Кристина. «Преступники дураки! – воскликнул будущий муж. – Умный человек устраивается на работу и честно трудится».

Что-то в голосе Алексея смутило Кристи, и она внезапно выпалила: «Откуда ты знаешь, где живет заведующая загсом?» «Ты о чем?» – поразился он. «Я сидела в парке несколько часов, пока ты ездил, – прошептала Кристи, – кто тебе дал ее адрес? Загс в десяти минутах ходьбы от моей квартиры. Почему ты велел мне сидеть там? Я могла пойти домой и ждать! Вор открыл дверь ключом, он не взломал замок».

Жених пару минут сидел молча, потом сказал: «В загсе есть сторож, за небольшую мзду он написал название улицы и номер дома начальницы. Нет необходимости ломать замок, преступники пользуются отмычками. На скамейке я тебя оставил, потому что думал, что удастся быстро уговорить бабу. Ты заподозрила меня в краже? Решила, что я специально повел тебя расписываться в понедельник, когда загс закрыт, усадил в парке, а сам тебя обокрал? Предположила, что я упер лису, потому что Уна назвала ее самой ценной вещью? Действительно, все говорит не в мою пользу. Но я не имею ни малейшего отношения к ограблению! Кстати, я имел массу возможностей обокрасть тебя раньше, почему не сделал этого, а?» «Прости, прости, – зарыдала Кристи, – я сошла с ума от переживаний, вот и не понимаю, что несу. Слишком много неприятностей в один день. Сначала не состоялась свадьба, а теперь кража! Я люблю тебя!»

«Можно ли испытывать к человеку светлое чувство и одновременно считать его бандитом? – перебил ее жених. – Как бы ты реагировала на это? Испытала восторг? Радость? Или ощущение обиды? Несправедливости? Кто, рискуя жизнью, вывез тебя из Германии? Устроил в Москве? Заботился о нелегальной эмигрантке?» «Прости, прости, прости», – твердила Кристи. «Поеду домой», – сказал Алексей и направился к двери. «Прости, прости, прости», – говорила Кристина, следуя за ним по пятам. «Потом поговорим», – сухо отозвался Алексей и исчез.

Кристина зарыдала и упала на кровать. Когда очередной приступ истерики завершился, бедняжка попыталась заснуть, но ничего не вышло. Кристи вертелась с боку на бок, внезапно почувствовала укол в ногу, увидела на щиколотке каплю крови, встала, встряхнула постель и увидела, как на пол упало бриллиантовое кольцо-малинка.

Похоже, вчера, полюбовавшись на драгоценности, Кристи сгребла их в чемоданчик и случайно оставила перстенек в складках. Украшение скатилось на матрас, ночью не помешало хозяйке, но сейчас оцарапало.

На следующий день Алексей не появился. Да Кристи его и не ждала. Она понимала, как сильно обидела любимого. Оставалось лишь надеяться, что Алеша скоро оттает, вспомнит про беременность подруги и простит ее. Но шли недели, месяцы, Алексей словно в воду канул.

Коллеги в издательстве шушукались, глядя на живот Кристины. В те годы женщину, которая собиралась родить ребенка без мужа, считали проституткой. Неизвестно, как повели бы себя товарищи по работе, но главный редактор издательства, одышливый толстяк Игорь Семенович Брунов неожиданно встал на защиту будущей матери-одиночки.

Кристи ни о чем не догадывалась, она очень удивилась, когда тетки в отделе, презрительно поджимавшие при виде беременной губы, вдруг стали ласковыми. Вера принесла из дома детские вещи, из которых выросла ее дочь, Нина начала угощать ее яблоками из своего сада, а Наташа с сочувствием сказала: «Если хочешь, можешь приходить на службу на час позднее, мы тебя прикроем!» «Спасибо, – выдохнула Кристи, – вы так ко мне добры». Наташа вынула носовой платок и промокнула глаза. «Нам Игорь Семенович по секрету правду рассказал!» «Какую?» – поразилась Кристи, никогда не состоявшая с Бруновым в дружбе. «Понимаю, тебе страшно вспоминать, – зашептала Наташа, – Игорь Семенович приказал не подавать вида, что мы знаем!» «А что вам известно?» – испугалась Кристи.

Наташа окинула взглядом пустой кабинет. «Тебя изнасиловали! Гада не поймали! Надеюсь, он когда-нибудь заплатит за свое преступление. А ты молодец! Решила оставить ребенка! Правильно, нельзя убивать живое существо! Мы тебя поддержим! Игорь Семенович сказал, что после декрета возьмет тебя на прежнее место. В парткоме было завякали: у нее беременность без мужа. А Брунов их осадил: «С ума сошли? Кристина жертва изнасилования, а не морально неустойчивая особа. Мы обязаны протянуть женщине руку помощи, в нашей стране товарища в беде не бросают, мы же не капиталисты!» Вот все и затихли.

Кристина, плохо понимая, что происходит, дождалась окончания работы, подстерегла начальника у лифта, села с ним в кабину и сказала: «Большое спасибо!» Брунов потрепал сотрудницу по плечу: «Ты милый человечек, заглядывай, если что надо!»

Глава 23

Алексей так и не объявился. У Кристины потихоньку стали открываться глаза. Не один год она считала его самым близким человеком, но, оказывается, ничего о нем не знала. Где работает Леша? Вроде он говорил о каком-то НИИ. Когда Кристи попыталась выяснить, чем занимается любимый, тот ответил: «Я инженер на оборонном предприятии, нам запрещено беседовать на служебные темы». В гостях у Алексея Кристи не бывала, свое нежелание приглашать ее к себе он мотивировал просто: «Живу в коммуналке, у меня восемнадцать соседей, одна кухня и ванная. Кругом грязь, гвалт, скандалы, лучше уж я к тебе приеду». На вопросы о родителях, братьях-сестрах бывший офицер сухо отвечал: «Я сирота».

И, похоже, близких друзей у него не было. Во всяком случае, Кристина их не видела. Домашний и рабочий телефоны Алеши были ей неизвестны. «В наш НИИ, в целях безопасности, звонить нельзя, – растолковал Алексей, – в здании только внутренняя связь, городские телефоны есть лишь у директора и секретаря парткома. А дома меня не подзовут, соседи сволочи, еще нагрубят тебе».

И только сейчас Кристина поняла: Алексей не хотел впускать ее в свою жизнь, может, не так уж и сильно он любил спасенную немку. Окончательное прозрение случилось, когда Кристи на последней неделе беременности пошла в ломбард, чтобы продать кольцо-малинку. Как ни жаль, а приходилось расставаться с драгоценностью, требовались деньги.

Отстояв длинную очередь, Кристи положила перед оценщицей перстенек. Тетка взяла лупу, нацарапала сумму на бумажке и протянула сдатчице.

«Согласна?» – равнодушно спросила она. Кристина посмотрела на листок. Вместо цифр там были слова: «Здесь дадут копейки. Жди меня у метро. На вопрос о цене ответь: «Нет». «Нет!» – выпалила Кристи. «Твое дело, – кивнула сотрудница ломбарда, выхватила из ее пальцев бумажку и разорвала, выкрикнув: – Следующий!»

Около часа Кристина топталась в указанном месте. Наконец появилась приемщица. «Тамара, – представилась она, – пошли вниз».

Сев на скамеечку на платформе, Тамара сказала: «Ломбарду плевать на камни и работу, тебе заплатят только за металл, дадут две копейки. Вещь дорогая, у меня есть покупательница на такие штуки, известная актриса. Хочешь, поедем к ней? Можешь смело просить за колечко пятнадцать тысяч рублей»[28]. «Сколько?» – ахнула Кристи, чей месячный заработок составлял в двадцать пять раз меньшую сумму. «Полторашку, – повторила Тома, – моих двадцать процентов. Не боись, актриса богатая, муж у нее академик, денег куры не клюют. Едем?»

Ошалелая Кристина согласилась и была доставлена Тамарой в шикарную квартиру на улице Горького. Дива обитала совсем недалеко от ломбарда и встретила оценщицу как родную. Сделка заняла менее десяти минут. «Беру!» – воскликнула актриса, едва Кристи показала кольцо.

Деньги она вынесла сразу и небрежно сунула их Тамаре. Оценщица начала пересчитывать купюры, а Кристина, с трудом справляясь с волнением, сказала: «Какое у вас ожерелье! Глаз не оторвать». «Красота, да? – кокетливо прищурилась хозяйка. – Есть у меня человек, приносит интересные штуки, правда, пропал что-то! Уже год носа не кажет». «Наверное, оно дорогое», – прошептала Кристи.

Актриса вставила сигарету в мундштук. «Камни исключительной чистоты, работа старинная, подобное за сто рубликов не купишь». «А сколько оно стоило? Пожалуйста, скажите», – взмолилась Кристина. «Купить хотите? – засмеялась дама. – Не продам. И уж, извините, у вас на него кошелька не хватит. Два года назад я отсчитала за колье шестьдесят тысяч, сейчас оно стоит дороже. Бриллианты с каждым годом вырастают в цене».

Получив от Тамары оговоренную сумму, Кристина побрела домой. Пронырливая оценщица оказалась честным человеком: она свела сдатчицу с покупателем, откусила свою часть гонорара и честно отдала остальные деньги Кристи. А вот Алексей, любимый, дорогой, родной, спаситель, оказался подлецом. Кристина сразу узнала свое ожерелье, ранее оно принадлежало матери Уны. Алексей продал его два года назад якобы за… шестьдесят рублей.

Через два месяца после рождения Тани Кристи вышла на работу. В те годы не давали большой декретный отпуск. Татьяну мать сдала в ясли на пятидневку, девочка постоянно болела, Кристине приходилось как-то выкручиваться, но она понимала, долго ей в издательстве не работать. Скоро Брунов уволит проблемную сотрудницу. Поэтому, когда Игорь Семенович позвал Кристину в свой кабинет, она пошла к начальнику в твердой уверенности, что сейчас услышит: «Пиши заявление об уходе по собственному желанию».

Но Брунов произнес иное: «Как ты справляешься?» «Простите, – залепетала переводчица, – девочка постоянно простужается, кашляет». «Ясли, – вздохнул начальник, – нянька не мать, откроет форточку и усвистит, одеялом детку не прикроет. Если ты намерена вырастить здорового ребенка, надо самой за ним следить». «Мне нужно зарабатывать», – вздохнула Кристи.

Игорь Семенович кивнул: «Конечно. У тебя непростая ситуация, но люди должны помогать друг другу. Хочешь перевестись в отдел художественного перевода? Там образовалась вакансия».

Кристи показалось, что она ослышалась. Издательство, где она служила, специализировалось на переводах и состояло из нескольких подразделений. Здесь готовили к печати всякие справочники, учебники, пособия, имелся штат толмачей, которых приглашали на переговоры, конференции, семинары, коих в Москве проводилось немерено. Кристина принадлежала к этой когорте, она просиживала дни в тесной каморке в компании с четырьмя коллегами, расшифровывала записи стенографистки, переводила речи выступавших немцев на русский язык и подготавливала к печати брошюры. В большинстве случаев они назывались «Материалы конференции. Речи и прения». Нудная, неинтересная, правда, прилично оплачиваемая работа.

Но в издательстве был еще один отдел, попасть в который Кристи даже не мечтала. Она знала, что туда берут исключительно по большому блату. Речь идет о секторе художественного перевода, штат которого состоял из пяти людей; они, кроме постоянного оклада, получали еще и гонорар за перевод на русский язык книг зарубежных прозаиков или поэтов. Вот эти переводчики жили словно в раю. Начнем с того, что никто не заставлял их приходить на службу в девять утра и уходить в шесть. Они трудились дома, в издательстве показывались в дни, когда брали или сдавали заказ. Очень часто литературные переводчики становились членами Союза писателей и переходили на другой уровень, получали бордовую книжечку с золотыми буквами «СП СССР» и приникали к роднику материальных благ, покупали по льготной цене путевки в Дома творчества на море и в Подмосковье, могли арендовать служебную дачу, пользовались книжной лавкой и поликлиникой писателей, посещали Дом литераторов, вращались на равных в среде творческого бомонда.

Очутиться среди избранных мог далеко не каждый переводчик, художественный отдел был полностью укомплектован, расширять штатное расписание никто не собирался, и, как понимаете, со сладкого места никогда не увольнялись. Ставка освобождалась лишь после смерти кого-то из избранных, а они жили на удивление долго.

Неделю назад в издательство пришла весть о кончине старейшей «немки», девяностолетней Эммы Густавовны, и в коллективе начались волнения. Сотрудники ринулись в кабинет к Брунову. Пожалуй, лишь одна Кристи не проявляла инициативы, тихо корпела над брошюрами, понимая, что ей, одинокой матери, не примыкающей ни к одной коалиции внутри издательства, ничего не светит.

«Почему ты не пришла, не попросила должность? – ласково улыбался Игорь Семенович, которому явно доставляло удовольствие видеть растерянность Кристины. – Ты отлично владеешь языком, твой немецкий безупречен, и ты бывшая фронтовичка, была тяжело ранена!»

Кристина не отвела взгляда. Несмотря на то что дочь Петера жила в России с 1945 года и освоила русский в полном объеме, у нее сохранился легкий акцент. Не совсем правильное произношение некоторых звуков она объясняла последствиями полученной в бою травмы. Кристина никому не рассказывала о том, как воевала, но в ее документах имелась пометка о ранении в челюсть, поэтому лишних вопросов ей не задавали. Алексей был подлец, вор, но документы он сделал Кристи замечательные. А Петер перед отправкой любимой дочери в Россию привел в дом врача, который разрезал под подбородком девушки кожу, а потом нарочно грубо зашил ее. Получился довольно большой шрам, который был отлично виден, когда Кристи задирала голову. И ни у кого не возникало сомнений, что Кристина Петровна перенесла тяжелое ранение, вот почему в ее речи звук «л» звучит как «в», а «р» и вовсе было странное. «И кого повысить, если не тебя?» – серьезно спросил Брунов. «У меня ребенок без отца, – выпалила Кристина, – партком будет против». Игорь Семенович погладил ее по плечу.

«Времена изменились, члены партбюро теперь другие. Я замолвлю за тебя словечко. Надеюсь, ко мне прислушаются. Ну? Согласна сесть за перевод художественных произведений?» «Почему вы так ко мне добры?» – не выдержала женщина. «Ты мне нравишься, – честно ответил Игорь Семенович, – надеюсь, мы подружимся».

Через месяц Кристина стала одним из элитных сотрудников, она сидела дома и могла заниматься Таней. Примерно через три недели после того, как карьера Кристи резко скакнула вверх, в дверь ее крошечной квартирки позвонили. Хозяйка открыла, на пороге улыбался Брунов. «Пришел отметить твой успех, – сказал он, протягивая белую картонную коробочку, – надеюсь, ты любишь эклеры. Далековато ты живешь, надо бы перебраться поближе к центру».

Кристина давно уже не была наивным ребенком, она знала, что за все хорошее рано или поздно придется заплатить. Женщина посторонилась и воскликнула: «Заходите, пожалуйста, сейчас поставлю чайник».

Кристи не пришлось прикидываться, Брунов ей нравился, она испытывала к нему благодарность.

Дорогие читатели!

Вы познакомились с главами романа «Развесистая клюква Голливуда» Дарьи Донцовой. Теперь пришло время начать игру «Детектив – как я хочу!». Ведь именно вы можете повлиять на ход развития событий, помочь понравившимся вам героям и наказать всех мерзавцев и негодяев.

– Загляните на сайт http://www.dontsova.ru/

– Пройдите оттуда по ссылке «Детектив – как я хочу!»

– Прочитайте подробные условия игры

– Выберите свое продолжение романа! Укажите, каким героям должно улыбнуться счастье, а кого следует размазать по стенке грузовиком.

…А Дарья Донцова станет исполнительницей ваших желаний!

В следующей книге писательницы после нового романа читайте продолжение детектива «Развесистая клюква Голливуда»! Каким оно будет? Это зависит только от ваших пожеланий!

Итак, играем в «Детектив – как я хочу!» Ждем вас на официальном сайте Дарьи Донцовой

http://www.dontsova.ru!

Примечания

1

Изобретение обуви на каблуках приписывают малорослой мадам Помпадур, фаворитке французского короля Людовика XV.

2

История ухода Чеслава из бригады описана в книге Дарьи Донцовой «Агент 013», издательство «Эксмо».

3

Пандора – богиня в Древней Греции, созданная в наказание людям за получение огня от Прометея. Она открыла ящик в доме мужа, который был братом Прометея. В ящике хранились несчастья и беды, они разлетелись по миру.

4

Названия придуманы автором, любые совпадения случайны.

5

Названия придуманы автором, любые совпадения случайны.

6

Название придумано автором.

7

Татьяна не совсем права. Да, часто язву вызывает Helicobacter pylori, но бывает и вариант болезни от неправильного питания, нервного срыва или избыточного приема разных лекарств.

8

Дельфийский оракул – место прорицаний при храме Аполлона в Дельфах. Согласно греческой мифологии, был основан самим Аполлоном на месте его победы над чудовищным змеем Пифоном. Дельфийский оракул, которым заведовала жрица (пифия), был одним из главных в эллинском мире.

9

Название придумано автором. Любые совпадения случайны.

10

Кошка на англ., нем. и фр. языках.

11

История исчезновения Гри рассказана в книге Дарьи Донцовой «Золотое правило Трехпудовочки», издательство «Эксмо».

12

См. книгу Дарьи Донцовой «Старуха Кристи отдыхает», издательство «Эксмо».

13

Макиавелли Никколо (1469–1527 гг.) – итальянский писатель и дипломат. Его имя стало нарицательным для человека коварного и умного (автор).

14

О секретном задании Гри и Марты читайте в книге Дарьи Донцовой «Золотое правило Трехпудовочки», издательство «Эксмо».

15

О том, как главная героиня лишилась квартиры, читайте в книге Дарьи Донцовой «Золотое правило Трехпудовочки», издательство «Эксмо».

16

История появления Лапули рассказана в романе «Агент 013», издательство «Эксмо».

17

Название придумано автором. Любые совпадения случайны.

18

О появлении в доме Коробкова Лапули читайте в книге Дарьи Донцовой «Агент 013», издательство «Эксмо».

19

Название придумано автором, любые совпадения случайны.

20

ВАК – Всероссийская аттестационная комиссия. После удачной защиты сюда передаются все диссертации, их утверждают на специальном Совете. ВАК может завернуть работу, несмотря на то что она успешно защищена.

21

Фамилии придуманы автором, любые совпадения случайны.

22

О появлении в бригаде Приходько рассказано в книге Дарьи Донцовой «Агент 013», издательство «Эксмо».

23

Название придумано. В продаже имеется аналогичное средство, настоящее название которого автор не хочет упоминать из этических соображений.

24

Ситуация с практикантом описана в книге Дарьи Донцовой «Агент 013», издательство «Эксмо».

25

Название города придумано автором.

26

В 60-70-х годах прошлого века в Москве в Дегтярном переулке жил обрусевший француз Эдик Себастьянский. Он был гениальным портным, в швеях у Эдика служила некая Шурочка, дочь белогвардейского офицера. Как Эдик очутился в Москве, не знал никто, но он был модельер от Бога, а Шурочка вдохновенно шила. В коммунальной квартире в Дегтярном переулке, там, где жил Эдик Себастьянский, и родилось то платье вместе с серьгами.

27

Шикльгрубер – настоящая фамилия фюрера. Гитлер – его псевдоним.

28

Сумма дана в ценах 50-х годов, до реформы 1961 года, когда секвестировали рубль.

Content

Дарья Донцова
Рваные валенки мадам Помпадур

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Развесистая клюква Голливуда (Главы из романа)

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Дорогие читатели!

Примечания