Чудинова Елена

МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО

Елена Чудинова

•

МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО

О положительной дискриминации

Минувшей весной в Москве случилось две трагедии. Один юноша убит, а другой избит, избит зверски, до тяжелейшей черепно-мозговой травмы. Знакомы они меж собою не были, пострадали в разных местах и в разные дни, так что вроде бы ничего и не объединяет эти две судьбы. Разве что одно совпадение… ах, прошу прощения, этого совпадения-то как раз и не существует: национальность преступников в протокол отныне не заносится. Что же, будем законопослушны, выразимся так: преступники в обоих случаях — граждане РФ, прибывшие в столицу из города Грозного. Надеюсь, эта формулировка достаточно толерантна?

История гибели Евгения Кузнецова, не вызвавшая, кстати, никакого резонанса в СМИ, на самом деле отдает какой-то инфернальщиной, она абсолютно неправдоподобна. Это и заставляет думать и думать над ней в поисках хоть какого-то объяснения: ну как же такое могло произойти? Пьяной драки не было, не было даже пьяной ссоры. Не было выяснения отношений. Вообще ничего не было, кроме убийства. Напомню, Евгений, в компании друзей, зашел в тот день в кафе на Большой Дмитровке. Кажется, они отмечали какое-то футбольное достижение любимой команды. Ребята сдвинули два стола, начали рассаживаться. Одного стула не хватило. Евгений заметил свободный — рядом сидело двое… граждан РФ из города Грозный, а третий стул за их столиком пустовал. Евгений подошел и взял этот стул. Возможно, он даже забыл сказать: «Извините, многоуважаемые, не будете ли вы против, если я позаимствую…». А дальше уязвленный подобной бесцеремонностью гость столицы выхватил травмирующий пистолет и в упор выстрелил в юношу. В шею, в сонную артерию. Смерть наступила прежде, чем 28-летний уроженец Грозного перестал стрелять. Прежде, чем скрыться, он успел еще тяжело ранить одну из девушек.

Убийство совершено из-за стула. Совершено взрослым человеком, не состоявшим на учете в психдиспансере и относительно трезвым. (Невменяемо пьяные не уносят столь резво ноги с места преступления). Так не бывает, но если это все же так — должен быть какой-то скрытый смысл! Он есть, этот смысл, и еще как есть. Он и связывает убийство Евгения Кузнецова и черепно-мозговую травму второго юноши, Юрия (фамилия покуда не называется), воедино. Этот смысл объединяет также инициированную недавно гостями столицы большую драку и множество других, крупных и мелких эпизодов нашего сегодняшнего дня.

Один мой хороший знакомый, оказавшись в студенческие годы в Париже, первым делом захотел побывать в Сен-Дени, усыпальнице королей. Любовь к культурно-историческим символам чудом не обошлась ему слишком дорого. За пять остановок до Сен-Дени из вагона вышел последний белый. За три остановки до Сен-Дени из вагона вышел последний цветной, не имеющий вопиюще криминального вида. Величественные надгробия не произвели сильного впечатления. Осмотреть-то он их осмотрел, но думал при этом только о том, доберется ли живым до дому. Полиции на улицах не было вообще, вместо нее открыто царили продавцы и потребители наркотиков, резвилась шпана. Много занятных уличных сценок мой знакомый успел повидать средь бела дня (оставим за скобками, что же творилось ночью). Это было более десяти лет назад, надо сказать. Сегодня он едва ли отделался бы легким испугом.

История каждого большого города помнит, как спокойные и достойные районы превращались в «дно». Даже лондонский Минт, печально известная в XVIII веке вотчина висельников, место продажной любви и беспробудного пьянства, столетье эдак в XVI радовал глаз веселыми палисадниками, мимо которых поспешали на базар почтенные матери семейств. Дно — паразит большого города, — всегда ждет, куда б ему еще разлиться, в каком направлении увеличиться. И вот уже фасады домов грязны, и страшно зайти в подъезд, и Закон отступает, нет, не перед произволом, перед другим законом, законом дна. Дно современного европейского мегаполиса отличается от дна прежних столетий только одним, зато чрезвычайно важным признаком: этнорелигиозным. Закон, который дно хочет устанавливать на «своей» территории — теперь не «закон» уголовников, а закон шариата. С одной стороны — в новостных сводках постоянно проходят факты вроде волеизъявления немецкой уммы или шуры, или как ее там еще, жить по шариату внутри демократичнейшей Германии, одним законом внутри другого, варварством внутри цивилизации. С другой стороны — малейшее предположение, что нечто подобное возможно и у нас, моментально провоцирует наши власти на неадекватно жесткие высказывания против мифической «ксенофобии».

Да чем же мы так отличаемся от германцев и французов, что обязаны закрывать глаза на очевидное? Сен-Дени является районом, откуда целенаправленно выдавливаются представители государственного закона. Подростки делают ложные телефонные вызовы, а когда полиция приезжает, нападают из засад: им ничего не грозит, они — несовершеннолетние, и на смену им рождаются все новые юные беспредельщики. Все продумано и просчитано: прежде, чем ехать по такому вызову, полицейский должен хорошенько вспомнить о том, что у него есть семья. У нас представителя нижнего яруса исполнительной власти проще купить, чем запугать. Но что меняют мелочи подобной специфики? Почему мы не вправе видеть объективных процессов? Почему у них — формирование шариатских зон, а у нас — нехорошие националисты- хулиганы то и дело нападают на мирных и скромных дворников и торговцев фруктами?

Меня спросят, а в каких районах, в таком случае, в Москве формируются шариатские зоны? Хороший вопрос. Евгений Кузнецов убит на Большой Дмитровке. Шестнадцатилетний Юра N, напротив, искалечен на Пронской улице, в собственном дворе, в котором, по мнению гостей столицы, он не должен был гулять. (Кроме того, им не понравилось, что мальчик носит очки). Это Жулебино. Другие гости столицы побуянили недавно на Славянской площади. Ну и где же инородное дно — внеправовое московское пространство близкого будущего?

Помнится, на одной со мной лестничной площадке жил мой одноклассник Сережка Котельников. Я бывала у него часто, и хорошо помню, каким крохотным было однокомнатное жилище их семьи. В пятом классе мы перестали быть соседями: Сережкины родители получили нормальную квартиру, кажется, в Чертанове. Оно и понятно, семья из трех человек и так слишком долго терпела пятиметровую кухню и почти полное отсутствие прихожей. В бывшую квартиру Котельниковых въехала одинокая пенсионерка. А сейчас там, в той самой квартире живут человек десять разнополых гостей столицы. И это уже не Пронская улица и не Большая Дмитровка, а Ленинский проспект. Мы еще не поняли? Зона установления шариатского закона, зона выдавливания коренного населения — не Ленинский проспект и не Славянская площадь. Это — вся Москва.

Москва — сердце всех финансовых артерий страны, станок, денно и нощно печатающий огромные деньги — успевай подбирать, лакомый объект экспансии. Конечно, Москва — не Сен-Дени, физически выдавить из нее всех нынешних жителей и всю милицию невозможно, да и не нужно. Достаточно, чтобы жители осознали, что выведены из правового поля. Достаточно, чтобы милиция была куплена. Достаточно, чтобы любой конфликт между русским (т. е. любым русскоговорящим и русскокультурным) и представителем иного языка и иной религии автоматически решался властями в пользу последнего. А еще лучше, чтобы в стычках между двумя иными находился виноватый русский, иначе с чего бы двум сынам гор схватиться за ножи? Не деньги же они делят, в самом-то деле.

Вот новые правила нашей юриспруденции:

1) В любом столкновении, случившемся между представителями этнических меньшинств, надлежит искать руку «националистов», провокацию и т. д. и т. п. Аксиомой является то, что без провокаций «националистов» ни один кавказский гость оружия не вынимает, да и вообще его не имеет.

2) Если кавказский гость напал на русского, это является бытовым хулиганством (в худшем для кавказского гостя случае).

3) Если русский напал на кавказского гостя, это является проявлением межнациональной розни, что служит отягчающим обстоятельством. Бытовой подоплеки тут быть не может.

4) Если суд присяжных вынес оправдательный приговор русскому, а потерпевшим проходил кавказец, решение такого суда надлежит оспорить и передать в суд иного образца, от которого можно с уверенностью ожидать правильного приговора, т. е. обвинительного. Присяжные при таком раскладе должны быть ошельмованы как граждански несознательные ксенофобы, не доросшие до настоящего правового мышления.

Не знаю, какие еще были разработаны основные параметры для периода, что является, конечно, переходным в курсе на полный демонтаж закона. Но думаю, что вполне достаточно запомнить эти, дабы понимать, в каком положении мы находимся.

Скрытый же смысл бредовых на первый взгляд проявлений жестокости вполне укладывается в понятие «психологический террор». Среди бела дня, в кафе, при куче свидетелей: а ты не бери стула, который стоит рядом с кавказским гостем столицы. А лучше, коль скоро ты все равно не можешь заранее угадать, какая именно мелочь может стоить тебе жизни, лучше вообще не заходи в кафе, где гости столицы изволят отдыхать. А коль скоро ты не можешь знать, какое кафе гости столицы выберут для своего отдыха, лучше не ходи ни в какие кафе вообще. Вот если ты по собственному двору станешь пробегать пугливой рысцой — с тобой, быть может, ничего не случится.

Нас запугивают? Да.

Особо эффективным подобный террор может оказаться в силу сочетания двух факторов. Первый — коррумпированность нижних звеньев в правоохранительных органах, второй — загадочная истерика против «ксенофобов» наверху. С любым одним еще можно было бы сладить, но факторов два. Первый не несет в себе никакой новизны — коррумпированность милиции сделалась притчей во языцех еще при Ельцине. А вот откуда взялся второй — очень хотелось бы понять. Речи об «антирусском режиме» и «кровавой диктатуре» оставим демагогам из оппозиции. Путин, конечно, никакой не диктатор. Однако если в первый свой срок он приобрел популярность в народе на борьбе с терроризмом, то на излете второго срока основная борьба внутри страны, кажется, пошла с «ксенофобами». Сводки о раскрываемых то там, то здесь подготовках террористических актов проходят как-то мимоходом, без эмоций и комментариев. Еще немного, и виновниками всех террористических актов окажутся не исламские экстремисты, а все те же «ксенофобы».

Ну откуда, словно по команде, сильные мира сего начали выговаривать это нелепое слово — «ксенофобия»? К русскому народу оно нейдет никак. В массе своей русский человек безалаберен, склонен впустую распылять свои душевные и интеллектуальные силы, бранить всех и вся в пустых разговорах, но вместе с тем — он доверчив, отходчив, отзывчив на чужую беду и долготерпелив. По сути, у нас и антисемитизма-то не было никогда («космополитические» кампании шли от власти, не снизу). Мы — не поляки, в конце-то концов, вот они, да, могли бы рассказать о своем антисемитизме немало интересного, если бы, конечно, захотели. Но антисемитизм это конкретика, а вот ксенофобия — абстракция, платоновский плод, падающий на прилавки, когда не хочется уточнений, ибо уточнения выявили бы нежелательные факты.

То и дело на карте России вспыхивают тревожные огоньки, болевые точки: Кондопога, Сальск, Ставрополь, Омск… Во всех случаях власть откликается стандартно — начинает бороться с «ксенофобией» и искать «провокаторов». Сколько это будет продолжаться? Сколько можно игнорировать и сдерживать народные волнения? В деле Ульмана власть откровенно чихнула на суд присяжных, перед которым обязана была склонить голову, ибо суд присяжных — суд того самого народа, которому эта самая власть служит. С делом Ульмана, впрочем, все относительно понятно. Ни для кого не секрет, что так называемое «мирное население» в Чечне энергически сотрудничало с боевиками. Мягкими способами отучить его от этой привычки не представлялось возможным. Из двух зол приходилось выбирать меньшее. Но теперь, в обмен на лояльность Кадыровых, власть посылает армии «меседж»: поменьше заботься о собственной жизни, а то угодишь под суд. Ошибка Ульмана в условиях партизанской войны трагична, но вполне естественна. Поняли это и присяжные, чего тут не понять. Власть же сигналит: кто-то все равно должен погибнуть, так пусть этим кем-то в следующий раз окажется наш военный. Чтобы военный в следующий раз не принял мирных жителей за партизан, его обязали принимать всех партизан за мирных жителей. Не очень дальновидно в отношении той самой армии, благодаря которой Чечня вышла из-под дикости шариата, но хотя бы объяснимо.

Но трудно сразу увидеть причины всей генеральной линии. Борьба с «ксенофобией» ведется не только в интересах кавказцев — граждан РФ, но и в интересах кавказцев и азиатов с совсем иным подданством. Весной же в Киреевске умер подросток Вячеслав Герасимов, избитый азербайджанцем — торговцем фруктами. Тот торгует и по сю пору. Мальчик же сам себя, как выяснилось, ударил палкой по голове, притом был ксенофобом и метил в азербайджанца. Вот что это такое? Издержки ориенталисткого курса, тени, брошенные поездкой нашего гаранта конституции по Среднему Востоку? Или напротив — демонстрация «толерантности» перед Западной Европой? То и другое одновременно?

В Западной Европе давно вошел в оборот термин «положительная дискриминация». Если на собеседование приходят цветная женщина и белый мужчина, работодатель, при прочих равных, отдает предпочтение цветной женщине. Но это их, западноевропейские погремушки, пусть до поры играют. Русскую же нацию, подавляющее большинство в стране, кажется, начали подвергать «положительной дискриминации» без спросу: а хотим ли мы ей подвергаться?

Долг общественных сил, партий — понять причины столь странной внутренней политики, а затем попытаться вразумить власть, начать с нею диалог, не позволить отбиться клишированной скороговоркой о ксенофобии и толерантности. А мы, то общество, до которого нет дела Общественной Палате, не должны также позволить втоптать патриотические организации в маргинальную нишу.

Что будет со страной, позволь мы власти окончательно искоренить всю «ксенофобию»? Если завтра начнется война, если российские границы пересекут танковые колонны… Замечательно, скажет толерантная русская молодежь. Эти люди хотят жить в России и брать в ней все, что им понравится. Мы не будем препятствовать этому, мы же не ксенофобы!

Необходимо встать под ружье? Да вы с ума посходили: зачем?

Панацея миграции

(Полемика со статьей Л. Борусяк «Депопуляция и общественное сознание»,

НГ, 18.04.2006)

Осенние арабские бунты во Франции так и не помогли нашим интеллектуалам от аналитики осознать безусловный факт: на приютившую страну трудится только первое поколение мигрантов.[1] Второе и третье неизбежно создают новые социальные проблемы, да такие, что предыдущие (те самые, для решения которых мигранты и призывались) предстают сущим пустяком.

Статья Л. Борусяк «Депопуляция и общественное сознание» продолжает уже сложившуюся традицию печального непонимания этого факта. Основные положения статьи также уже сделались традиционными: население России умаляется, поднять его с помощью мер по увеличению рождаемости невозможно (невозможность эта ничем не аргументируется), чтобы восполнить население, нужно увеличить на порядок число прибывающих в страну мигрантов, причем мигрантов из исламского мира, поскольку родственные мигранты также имеют невысокую рождаемость. Альтернативы нет, загвоздка лишь в том, что общество, в том числе в лице некоторых писателей, «не готово» к принятию мер, от которых ему же, обществу, станет хорошо.

«Единственный реальный фактор приостановления депопуляции — это иммиграция, приток людей из других стран», — пишет автор статьи. Хочется спросить — неужто все мыслимые способы поднять в стране рождаемость действительно уже испробованы? Были разработаны и внедрены различные программы пропаганды деторождения, и не только внедрены, но уже все до единой признаны несостоятельными? Всерьез функционирует действительно эффективный механизм обеспечения молодых семей жильем? Идет борьба с чрезмерной концентрацией населения в городах — и тоже не дает обнадеживающих результатов? Или, может быть, Церковь уже объявила о своем поражении в войне с абортами?

На время написания данной статьи я готова условно поверить, что дело именно так и обстоит. Проблема рождаемости требует отдельного спора, не увязанного в единый пакет с проблемой иммиграции. А я хочу сейчас говорить о последней.

Соглашусь и еще с одним утверждением Л. Борусяк — в нашем сегодняшнем обществе «мигрант-мусульманин воспринимается как явление крайне нежелательное,[2] причем если китайцы — это опасность будущих десятилетий, то кавказцы, жители азиатских республик — угроза сегодняшнего дня». Воистину, так наше общество и думает. Но, по Борусяк, оно должно перестать так думать, широко распахнуть двери прежде всего для мигрантов-мусульман, коль скоро остальные желающие пополнить нашу численность «проблему депопуляции не решат». А нам надо, нам позарез необходимо ее решить, поскольку, здесь вступает следующий знакомый аргумент — у России слишком большая территория. Когда население ощутимо умалится, она не сможет всю ее эксплуатировать. Да, не сможет. И с этим я даже спорить не стану. Только хочу спросить: а нам действительно нужно эксплуатировать ее всю?

Земли, территория — это такое же богатство страны, как нефть, как газ, как золото. Меня слегка ошарашило высказывание Л.Борусяк, что «для традиционного общества первичны территория, земля, для общества современного — люди».[3] То-то эстонцам спать не дают Печоры, что земля в современном мире — вопрос второстепенный. То-то так труден наш многолетний диалог с Японией о праве на острова. Перечислять все военные территориальные конфликты XX века даже как-то и неловко. Чем дальше, тем ценнее на нашей планете земля, в особенности — неосвоенная, полная лесов и залежей полезных ископаемых. Если же нечто имеется в избытке, лишнее откладывают на черный день. Уж, небось, нас как-нибудь достанет на то, чтоб расселиться по периметру своей территории. Ну и вдоль железнодорожных артерий. Большего ядерной державе и не надо. А излишки пустим под тайгу, пускай зарастает на радость грядущих поколений. Другие же страны пусть нам спасибо скажут за содержание общих «зеленых легких».

Продолжая свою партию в поддавки, я готова также допустить, что приведенный выше прожект абсолютно утопичен, что по таким и сяким причинам нам все же в самом деле не обойтись без человеческого импорта.

Но сей импорт из исламского мира может устроить только того, кто согласен, чтобы Василий Блаженный действительно поменял свой религиозный статус. И сколь бы ни депопулировало и вообще плохо себя вело население нынешней России — это ему решать, желает ли оно увидеть в Василии Блаженном мечеть, что явится прямым и неизбежным следствием подобного решения проблемы. И вот решить проблему подобной ценой — ценой того, чтобы Россия сделалась через пятьдесят лет иной страной для иного народа — оно не согласно. Так что да, «общество не готово».

Кстати, обличая мою книгу в качестве «ксенофобской», Л.Борусяк не привела ни одной причины, по коей Василий Блаженный, при многократном увеличении миграции из исламского мира, вдруг избежит превращения в мечеть. Ну, хоть один довод, плиз! Притом, что наше-то собственное мусульманское меньшинство не столь давно всерьез требовало снять крест с герба?! А что же будет, если меньшинством станем мы?

Что же до возможности приращения населения за счет родственных миграций, так она значительно шире, чем представляется сторонникам приоритетной иммиграции из исламского мира. А главное, оно не может вызвать напряжений. Найдите хоть одного москвича, который бы возразил против проживания на одной лестничной площадке с белорусом или украинцем! А уж о русских из этих республик речи просто не идет: общество готово.

А русские из Молдавии? Из Грузии? Они рады к нам ехать, а общество опять-таки готово их принять.

Русские не хотят ехать к нам из Прибалтики? Удивительного мало — унижение унижением, но многим из них есть что терять материально. Трудно прыгнуть в нищету из благополучия, вместе со своими детьми и стариками.

Но если я не запамятовала, у нас есть стабилизационный фонд. Ребенку ясно, что наше обращение с ним самое косое-кривое-неумное. Ну и пустить бы часть на дело — дать людям «подъемные», адекватные тому, что они теряют. Кое-кому обидно давать приличные деньги прибалтийским русским, когда мусульмане приедут бесплатно. Ничего не поделаешь, это все тот же бесплатный сыр. Опять же не забудем, что в фашиствующих Латвии и Эстонии русские — наши заложники. Если нам, допустим, захочется слегка отучить членов их правительств официально маршировать под свастиками, мы можем сделать это только с помощью экономических мер. Но кто первым попадет под удар, устрой мы какие-нибудь экономические санкции? Трудно догадаться? Так что по всему — должны мы суметь привлечь прибалтийских русских в Россию.

Еще нам мало населения? Приглашаем сербов из Косово. В разоренной стране не достает места и работы для собственных беженцев. Как говорится, милости просим! Стоит вспомнить хотя бы массовую реакцию русских на натовские бомбежки рубежа веков, и сразу станет ясно: общество готово.

Хорошо, все это мы сделали — и опять нам мало. Тогда я за — давайте примем мигрантов из исламских республик. Но! При непременном условии жесткой ассимиляции по культурному, языковому и религиозному параметрам. И я сейчас говорю отнюдь не об Истине в высшем смысле этого слова. Я всего лишь о том, что только человек, политкорректно говоря, не очень далекий, может вычитать из политического фактора фактор религиозный. Это очень дурная арифметика.

Здесь предвижу возражение: Россия страна секулярная, кто вправе ассимилировать мигрантов именно по христианскому образцу, когда всем религиям закон дает равные права? Минуточку! Закон дает равные права гражданам РФ. А вот применительно к тем, кто всего лишь хочет стать гражданами РФ, мы вполне вправе выдвигать свои пожелания, как это начали недавно делать немцы. А формировать такие пожелания нам целесообразно с оглядкой на то, чтобы сохранить существующий в стране баланс, ибо баланс является гарантией стабильности. Никакого ущемления прав наших граждан иных вероисповеданий в том нет, если они, конечно, не лелеют замыслов сменить титульную религию и ввергнуть страну в смуту.

Учет религиозного фактора необходим для сохранения России. Поэтому, не препятствуя собственным гражданам иметь любое вероиповедание или вовсе не иметь никакого, мигрантов мусульман мы должны ассимилировать по титульной религии. Никакого особенного мракобесия в этом нет. Япония, дорожа своей идентичностью, идет путем полной ассимиляции новых граждан, и ничего, пользуется всеобщим уважением. Кстати, о Японии. Две побежденные во Второй Мировой войне страны пошли противоположными экономическими дорогами. Япония — путем переоснащения производства, Германия — путем привлечения извне дешевой рабочей силы. Ну, и какая из этих двух расплатилась за свою ошибку дремучей стагнацией?

Да, к принятию таких вот «новых русских», жестко ассимилированных мигрантов азиатской наружности, общество готово действительно не совсем. Не всяк сразу примет то, что крещенный сегодня и перешедший на русский язык узбек тем не менее явится отцом завтрашнего русского. Ничего. Когда поставленная проблема реальна — ее можно решать. Вот когда некоторые ревнители отвлеченных благих принципов желают перевоспитать целый народ, чтобы он «не боялся» перспективы перехода собственной страны в чужие руки — это постановка проблемы не реальной, а фантастической. А так, что же: вспомним еще раз сверху донизу, что Пушкин был правнуком «арапа». Глядишь, и подготовимся.

Господи, да что ж мы за люди такие? Подняли шум о необходимости тотальной толерантности как раз когда западноевропейцы от своей взвыли! С убийства Ван Гога — через парижские поджоги — до карикатурных погромов — старая Европа двинулась тяжелым путем переосмысления ценностей. И не таким уж ругательством звучит теперь слово «националист», как года четыре назад. Слишком много французов проголосовало за Ле Пена, чтобы всех их можно было запросто взять и записать в мракобесы и изверги рода человеческого. Оглядываясь на сограждан, которых сами вчера всячески третировали, социально взрослеющие французы начинают понимать: да они же хотят всего-навсего, чтобы на Елисейских полях преобладала французская речь! Батюшки мои, да ведь это же совершенно нормально, если вдуматься. Все громче звучит робкий поначалу призыв: если хотите жить у нас, живите по-нашему!

Пресловутая «ксенофобия» должна быть не страшилкой, а индикатором. Если она выливается в противоправные, преступные, наконец, просто безобразные формы, это говорит лишь о наличии проблемы, которую власть либо не хочет решать, либо решает неверно.

PS. Эта статья, предоставленная в «Независимую», была без объяснений снята, когда номер готовился в печать.

О деле Ани Бешновой

Первую статью, наэлектризованную эмоциями, я уже прихлопнула делетом. Эмоции мало чем помогут. Сколь ни тягостно, а надо попытаться ответить на вопрос — какие проблемы обнажило громкое убийство пятнадцатилетней московской школьницы?

СМИ, как всегда, наступили на грабли двойного стандарта. Волнение общества все же вызвало к жизни кое-какие отклики в газетах, хотя и не на второй и даже не на третий день после убийства. Мы в этом абсолютно не оригинальны: в любой европейской стране всякое преступление, предположительно совершенное представителем любого «меньшинства» против обычного гражданина, всячески замалчивается из страха обвинений в «дискриминации» — этнической, религиозной и далее по списку.

Вот и у нас сегодня всякий, кто пытается привлечь внимание к гибели школьницы, разумеется, «делает себе пиар на крови». (Попадаются выражения и похуже, начисто лишенные элементарного человеческого сострадания к погибшей девочке — «националисты размахивают маленьким трупиком»). Но только возникает вопрос: почему при значительно большем шуме вокруг убийства таджикской девочки никого в самопиаре не обвиняли? Почему в одном случае возможен только «праведный гнев», а в другом — исключительно «пиар»? Ответа тут по определению не может быть. Если конечно, мы не сочтем за ответ: «потому, что это толерантно».

Рекорд толерантности, на взгляд автора данных строк, побил «Московский комсомолец». Некая Л. Панченко выразительно назвала встревоженных жителей Можайского района «злобными аборигенами». Не удержусь от цитаты: «Несмотря на то, что мероприятие это оказалось несанкционированным, милиция побоялась применить к собравшимся силу, а чиновникам пришлось выслушать людей». Ах она, нерешительная милиция! Нет, чтобы сразу аборигенов этих да дубинками по головам! А то ведь какой ужас произошел: чиновникам пришлось выслушивать людей, тех самых людей, о которых они должны печься денно и нощно, ради которых поставлены на свои посты!

Восхитила и промелькнувшая в другой статье формулировка: милиции «удалось задержать» участников несанкционированного схода. Извините, а они что, скрывались? Оказывали вооруженное сопротивление?

И, кстати, почему на сход не было этой самой «санкции»? Почему власти добровольно не выбежали к людям, не успокоили: разыщем, изверг никуда не денется!

Акценты расставлены незаметно, но умело. По словам «Комсомольской правды», Аня, «невзирая на свой юный возраст, сожительствовала с»… К подростковым романам сей довольно мерзкий глагол, обозначающий совместное ведение хозяйства незарегистрированной парой, никакого отношения, конечно, не имеет. Но зато весьма выразительно звучит. Подтекст так и лезет: ну и зачем-де столько шума из-за какой-то малолетней потаскушки?

Конечно, мама Ани могла бы получше приглядывать за дочерью. Могла ли? Измотанная разведенная женщина, разрывающаяся между работой, хозяйством и парализованной бабушкой… Пожалуй, ее только на то и хватало, чтоб отправить сердитое сообщение: а ну быстро домой! В Москве десятки тысяч таких мам. И десятки тысяч таких подростков. Не то, чтоб «неблагополучных», но, вне сомнения, недостаточно контролируемых старшими. Именно этот обобщающий фактор и будоражит сегодня горожан. Вне зависимости от того, кто убил Аню Бешнову, москвичи встревожены миграционной политикой. Неподалеку от места гибели девочки уже несколько лет обитает в бытовках около двух сотен нелегалов. Жители безрезультатно жаловались во все мыслимые инстанции, о чем и говорилось на сходе. На том самом, на несанкционированном.

Миграционная квота на 2009 год увеличена в сравнении с 2008 годом почти в два раза. Она составит почти четыре миллиона человек. Самое меньшее два из них осядут в столицах. Помножим эту цифру на нелегалов.

Сколько слез прекраснодушных правозащитников пролито о «несчастных добытчиках, разлученных с семьями», по полгода и по году живущих в Москве на заработках. А хоть кто-нибудь выстроил простейшую логическую цепочку? Такую: они разлучены с семьями, в том числе с женами. Пока не понятно? Ладно, выскажемся еще конкретнее. Эти самые добытчики месяцами находятся в состоянии сексуального голода. Как раз для гастарбайтера при этом достаточно сложно завязать легкую интрижку к удовольствию двух сторон. Препятствует, по меньшей мере, языковой барьер. К Аспазиям и Фринам они тоже едва ли обращаются: как неоднократно повествовали нам толерантные общественные деятели, «все свои мизерные заработки они отправляют семье, оставляя сущие копейки на проживание». Добавлю еще — чернорабочими на стройку редко идут люди высококультурные, скорее предположим, что основная масса — темные, необразованные, с пониженным, следовательно, самоконтролем. Господа толерантные общественные деятели, возмущайтесь сколько хотите, но при одном условии: четко и внятно объясните сначала, где я ошиблась, предположив, что места компактного проживания гастарбайтеров — это не такие места, мимо которых можно ходить московским школьницам?

Идея толерантности (тут судьба ее схожа с многими другими идеями, припомним поговорку о добрых намереньях, мостящих дорогу в известное место) в начале своем несла здравое зерно. Хорошо и нравственно защищать мелкие группы иноязычных и инаковерующих, беспомощных и слабых, волею судеб занесенных в чужие страны. Но, единожды налепив ярлыки, толерантность оказалась идеологией, негибкой в свете глобальных общественных изменений. И если в на 90 % чернокожем городе Бирмингеме возникает конфликт между негром и белым, виновен, толерантным образом, окажется белый — как представитель «большинства». Поди докажи, что ты теперь в этом городе давно «меньшинство». Европейская толерантность приняла абсурдные и суицидальные для коренных народов формы. Идет передел континента, чтобы не сказать — «бархатная оккупация». Может статься, кто-нибудь еще не знает, что — невзирая на огромный скандал — в Великобритании с сего года частично введено судопроизводство по шариату?

Хотим ли мы того же у себя? Мы позже вошли в эти общие процессы, мы меньше сделали шагов в сторону разрушения привычного нам уклада жизни, наших цивилизационных норм. Но процесс идет семимильными шагами. Ради нашего блага в страну завозятся миллионы — миллионы людей, бытово и культурно нам чуждых, а если мы не хотим такого блага, собственная пресса призывает лупить нас дубинками по головам.

Любое государство должно прежде всего думать о собственных гражданах. Неслыханная же квота на мигрантов нужна не народу, а предпринимателям (прежде всего, в строительстве), наживающимся на дешевой (в ущерб качеству) рабочей силе. Видимо, они умеют лоббировать свои интересы. И не надо говорить, что дешевый привозной труд — единственно возможный путь развития нашей экономики. Экономисты — не толерантные, а профессиональные — легко изыщут другие варианты.

И последнее. Две сотни нелегалов, проживающих в Можайском районе — они что, умеют превращаться при появлении милиции в невидимок? Москвичи не доверяют правоохранительным органам. Вот это уже наша, российская, специфическая проблема. Если виновником страшной гибели Ани окажется не «иностранец» — поверят ли в такое те, кто помнит тучных «барашков в бумажках», вручаемых другими «иностранцами» милиционерам?

Единственное, что может успокоить сейчас москвичей, — контроль общества над расследованием. Правозащитники могут испугаться, что «националисты» в свою очередь окажут давление? О чем речь, пусть тоже подключаются. Чем больше самых разных общественных организаций станет следить за ходом дела — тем лучше. Только не надо отмахиваться от случая с погибшей девочкой, как от осенней мухи. И не надо эмоционировать о том, кто себе «делает пиар», а кто не делает. Это сейчас — не конструктивно.

О фантоме в красных шнурках

Что же, хоть в чем-то мы, жители Москвы, на своем настояли. Убийцу Ани Бешновой искали и нашли. Можно предположить, что дело раскрыто. Будь хоть какие-то нестыковки, хоть какие-то лазейки, лица, по странной иронии называемые у нас правозащитниками, уже сделали бы из задержанного гражданина республики Узбекистан нового Бейлиса. Уже предоставили бы в его распоряжение телевизор в камере, черную икру в передачах и персонального секретаря по связям с мировой общественностью. Уже отсняли бы кучу роликов о том, какой он хороший сын и заботливый папаша. Коль скоро ничего подобного не происходит, мы, пожалуй, можем поверить своей милиции.

Можно сколь угодно громко кричать о саморекламе, которой-де занимались все, требовавшие взять расследование под особый контроль. Но результат-то достигнут: убийство, которым никто сначала не хотел заниматься всерьез, раскрыто. И тут вдруг (не из властного, а из либерально-оппозиционного лагеря) был сделан исключительный по своему цинизму ход, преследовавший одну-единственную цель: отвлечь внимание общества от дела Ани Бешновой.

Предыдущий ход — очернение образа погибшего ребенка — не сработал. Хотя старания были приложены немалые. Но не прокатило. Общество почему-то не приняло предложенный постулат, что несовершеннолетняя жертва убийцы и насильника должна (если, конечно не относится к разряду каких-либо «меньшинств») посмертно проходить суровый экзамен по поводу своего морального облика, биографии и даже внешности, а потом уж претендовать на расследование обстоятельств своей гибели. (Экзаменаторы при этом самоназначаются без нашего спроса).

И тогда информационное пространство в одночасье наполнили сообщения о гибели иркутской школьницы-«антифашистки» Оли Рукосыла. Написали о трагедии многие… Написали? Нет, пожалуй, это не называется «написать», это на сетевом жаргоне будет «перепостить». Одна и та же корявая версия текста обежала не только порталы, но газеты и радиостанции. «Как рассказывают очевидцы, к ней подошли двое молодых людей, одетых по наци-скинхед моде, задали какой-то вопрос, дернули за руку. В ответ Ольга что-то резко ответила. После этого ее повалили на землю и в течение нескольких минут избивали ногами. Прохожие вызвали „скорую“, которая отвезла девушку в больницу, но в ту же ночь она скончалась». Вот сей текст, предоставленный сайтом «Индимедиа», все разом и подхватили.

И понеслось. Кто-то спешил, слишком спешил, чтобы тратить время на пустяки вроде написания других статей. Зато блоги наполнились разнообразными комментариями доверху. Никто не выжидал, чтобы общество самое сопоставило две смерти двух девочек — к вящему «моральному превосходству» последней. Сравнение стали навязывать сразу. Убийство Оли было провозглашено «более страшным», поскольку Аня погибла «просто так», а Оля — «за убеждения». Выражались и попроще: «шлюшку Бешнову — не жаль, а эту девочку с чудесными глазами — ОЧЕНЬ».

Куда так торопились — сделалось ясным весьма быстро, когда начало потихоньку проясняться, что никакой девочки Рукосылы никогда не существовало, что об ее убийстве решительно ничего не известно правоохранительным органам г. Иркутска. Никто с ней не учился, не дружил, не соседствовал. Никто ее не хоронил.

Впрочем, сомнительное качество сообщения бросалось в глаза и до журналистских расследований. Опять же: «Первыми подозреваемыми в убийстве Ольги стали иркутские неонацисты Бумер и Деф. Оба они проходят в качестве обвиняемых по делу о нападении на экологический лагерь в Ангарске. Бумер широко известен своей крайней неадекватностью и агрессивностью, а также сотрудничеством с милицией».

Всякое, что уж греха таить, доводилось мне слышать о нашей милиции. Не всегда она, родимая, спешит по вызову, зато берет оброк с сутенеров, «крышует» легальных и нелегальных гостей столицы. Последнее слышится особенно часто. Но вот отчего-то я знать не знала, что наша милиция сотрудничает со скинхедами. Ладно бы — внедрить в их среду своего человека, это еще понятно. Такое, впрочем, делается в секрете. Но вообразим только — неадекватный скинхед, разгуливая по улицам, избивает направо и налево несчастных антифашистов, выкрикивая: «А мне ничего не будет, я внештатный сотрудник милиции!» При этом тот же скинхед-внештатник проходит в качестве обвиняемого по делу о хулиганстве в отношении ангарских экологов. Что же тогда милиция не отмазала «своего»? Причудлив местный колорит в граде Иркутске!

Почему нестыковок не заметили информационные порталы и прочие СМИ, поспешившие разместить материал об убиенной Оле в красных шнурках? Почему ничего не проверили? Если говорить о каких-нибудь полумаргинальных «Гранях. Ру», тут как раз все понятно. Зачем и что проверять, если текст идеально подходит для целевой аудитории! Западно-европейские либеральные массы именно так и представляют себе нашу страну: полицейско-фашистским государством, полуофициально забивающим сапогами всех мыслимых инородцев. (Фамилия девочки-призрака не случайно украинская). Поэтому стены нашего посольства в Берлине завалили букетиками в память загубленной в России девицы. О чем-то эдаком отманифестировали и в Дюссельдорфе.

А где эти либеральные массы черпают фактуру для своих антироссийских парадов? Из своих либеральных СМИ. А их либеральные СМИ добывают ее у наших. Еще бы тут не ухватится за любую «утку»! В отличие от моих оппонентов, я чужие доходы считать не люблю. Однако тут все уж слишком очевидно. Если немецкий обыватель в один прекрасный момент поймет, что фашиста в России надо долго искать днём с огнём, что реальная проблема в России та же, что и в Германии — инокультурный наплыв, который власть не желает или уже не может контролировать, — тогда жила, разрабатываемая пропитания ради нашими «борцами с режимом», тут же иссякнет.

Но боюсь, произойдет такое еще не скоро. Для начала немцам надо осознать хотя бы собственную проблему. Покуда же одни немцы — «антифашисты» — лупят на улицах смертным боем других немцев — «фашистов», посмевших пикнуть, что постройка огромной мечети нарушит архитектурный облик Кёльна.

Противопоставление двух девочек действительно вполне символично. Вот только выглядит эта символика иначе, чем хотят ее представить те, кто обслуживает миф о русском — частично государственном — «фашизме».

Всё на самом деле очень и очень просто.

Аня Бешнова — была. Проблемы, связанные с ее убийством, реальны.

Оли Рукосыла — не было. Проблемы, связанные с ее «убийством», высосаны из пальца.

Реальную проблему пытались вытеснить мифической.

И делали это те, кому выгоден негативный образ России.

Что ж. Зато, по крайней мере, общечеловеки обогатили нашу общественную жизнь выразительным термином «рукосыла». Мы теперь так и станем называть ложную информацию, выпускаемую на политическую сцену со спекулятивными целями. Спасибо за словцо. Оно, право, ничуть не хуже знаменитого «тоунипэнди» Джозефины Тей!

И еще — завершая, надеюсь, эту тему. После моей статьи «О деле Ани Бешновой» один знакомец мрачно пошутил: «Глядите, как бы из Ваших слов не сделали вывода, что налогоплательщик должен оплачивать проституток для гастарбайтеров». То есть тогда я сочла его слова шуткой. Но вчера прочла в Интернет-газете Гарри Каспарова (есть, оказывается, такая) статью некоего Н.Храмова, в которой последний на полном серьезе обсуждает возможность «помочь узбекским гастарбайтерам» посредством легализации и удешевления проституции.

А вам не кажется иногда, что мы давно уже живем в сумасшедшем доме?

И еще раз о миграционной политике

Толпа юнцов и юниц пикетировала здание ФМС. Скандировался лозунг «Наши деньги — нашим людям!», звучали требования о снижении миграционной квоты и обещания патрулировать стройки в поисках нелегалов. Что сие? Очередное мероприятие ДПНИ? Отнюдь. Митинговала организация «Молодая гвардия» «Единой России», МГЕР. Ну да, молодая поросль той самой «Единой России», стараниями которой и достигнута нынешняя катастрофическая миграционная ситуация. Кто бы предрек такое этим самым молодогвардейцам года два назад? Да ребятки бы в обморок попадали — ровным кегельным строем.

Что ж такое происходит, люди добрые? Неужто власти уже не так загипнотизированы шаманским словцом «ксенофобия»? (Почему речь о властях, думаю, всем понятно: примерные эти детки шагу бы не сделали без разрешения).

Что-то да, происходит. Тема привозного труда прошлой осенью несомненно вошла в моду. Только в октябре я была на двух эфирах по миграционной политике, а завтра приглашена на третий. (Для сравнения — обычно подобные теле- и радиопередачи затеваются раз в квартал).

Но посмотрим получше, в каком событийном контексте протекают такие изменения.

Когда в начале осени было вынесено беспрецедентное решение увеличить миграционную квоту на 2009 год до 3.9 миллиона человек, предполагалось, что никакого кризиса у нас не будет. Это у них там, на гнилом Западе, кризис, а у нас — динамичное созидание, которое никак не может обойтись без немереного количества рабочих рук. Нужны ли в динамичном созидании руки, растущие отнюдь не из плечевых суставов, мы сейчас обсуждать не станем. (Всю осень я любуюсь из окна видом новых современных гаражей. Ни одна стена не идет прямо. Пьяные стены. Кто не верит, могу пригласить в гости, пусть убедится своими глазами: с 12-го этажа зрелище весьма впечатляет). Однако поверим на слово, что для динамичного развития как раз такие руки и нужны. Главное — строить все больше и больше, ведь кризиса-то нет.

Но на фоне отсутствия кризиса газеты заговорили с октября о начале массовых увольнений гастарбайтеров и об усиливающейся в связи с этим социальной напряженности. Народ, впрочем, заговорил раньше газет. Заговорил en masse — пожалуй, впервые. Причем на очень разные голоса.

Блоги на днях обежал неизъяснимый по своей политкорректности совет обдумывающим наше безкризисное житье. Не могу его не процитировать:

«Во-первых, каждому москвичу иметь при себе, как в Нью-Йорке, где-то около тридцати долларов, чтобы отдать их по первому требованию оказавшемуся на его пути уволенному гастарбайтеру». (В Нью-Йорке, впрочем, подобную заначку берегут не для гастарбайтеров, а для социально опасных сограждан).

Продолжая эту умопомрачительную логику, при сексуальных поползновениях со стороны безработного гастарбайтера надлежит, «чтобы снизить уровень агрессии», отдаться добровольно.

«Во-вторых, срочно создать в рамках бюджета города Москвы специальный фонд, из которого выплачивать каждому уволенному гастарбайтеру компенсацию в виде его прежней ежемесячной зарплаты до того времени, пока он не найдет новую работу».

Это баснословно. Даже не только потому, что тут содержится ценное предложение возместить из кармана налогоплательщиков невыплаты, в которых повинны строительные — прежде всего — компании. К подобному нам не привыкать стать. Капитализм, как известно, у нас бывает только тогда, когда олигархам надо делить прибыль. А при необходимости покрытия их убытков у нас очень даже государственный социализм. Но, кроме того, нам предлагается закрепление хаотического status quo в качестве новой социальной нормы. Посудим сами — зачем приезжий будет бегать по вакансиям, если он даром получит столько же, сколько получал за труды, «пока не найдет новую работу». Дурак он, что ли, на таких условиях ее искать? У него и другое занятие найдется — облегчать нас от тридцати долларов, если мы припозднимся. Таким образом, гость столицы получит двойной «оклад», — и обе его составляющих будут из нашего кармана.

Я не стала бы столь подробно останавливаться на высказываниях данного блоггера, когда бы оные не явили собой своего рода квинтэссенцию идеологии толерантности. Ощущение было такое, будто я читаю доклад с официальными инициативами партии «Яблоко».

И все же господ-товарищей, подобных процитированному выше, стало в блогах много меньше, чем те же два года назад. По большей части народ очень даже рассержен. А дело Ани Бешновой, которое не удалось положить под сукно, сняло табу с темы ухудшения криминогенной обстановки в мегаполисах из-за наплыва мигрантов.

Но все же, откуда вдруг столь нежданный со стороны единороссов кульбит? И как вообще к нему отнестись?

Ну, для начала поглядим, едина ли Единая Россия в неожиданном стремлении заботиться прежде всего о своих гражданах. Вроде как бы и не очень едина. Глава пресс-службы ФМС осудил инициативу как «политиканство», присовокупив, что местные не будут делать ту работу, за которую берутся приезжие. Забыл только прибавить: «не будут за такие деньги». Я не нашла, впрочем, состоит ли чин из ФМС в ЕР, но и некоторые важные партийные деятели высказались в адрес своей молодежи вполне осуждающе. Особенно понравилось, что-де «большинство из этих граждан родились в Советском Союзе, то есть в стране, которая культивировала и воспитывала очень важное ощущение — ощущение себя единым народом». Превосходно-замечательно, вот только СССР давно уже не существует, и как раз по той причине, что «эти граждане» очень захотели свободы. Они ее получили. В чем проблема? Сколько нам еще расплачиваться за СССР?

Хотелось бы наверное знать, о чем приведенный выше факт говорит. О нестроениях ли в ЕР либо же просто о перераспределении репертуара внутри труппы? Я так склоняюсь ко второму варианту. Как-то очень сложно доверять мгеровцам, которые еще недавно втаптывали ДПНИ в грязь ровно за те лозунги, которые сегодня подняли сами.

Будущее принадлежит партиям национального интереса. Не только в России — во всех европейских странах. Быть может, кто-то просто понял, что этого не избежать. И решил назначить в «националисты» своих. Очень может быть.

Но огорчаться ли сейчас подобными предположениями? Право, не стоит. Из лучших или не очень побуждений все делается, а есть шанс, что криминогенная обстановка станет улучшаться, а экономика — хоть чуть-чуть оздоровится.

Если, конечно, решится самый важный на сей момент вопрос: будет ли (в свете того, что никакого кризиса у нас, конечно же, нет) пересмотрена миграционная квота на 2009 год?

И предпочтителен, конечно, пересмотр квоты в сторону ее полной ликвидации.

Хватит играть с мусульманским миром в поддавки!

Меня в очередной раз удивил глава Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин, который заявил, что «концепция русской нации является искусственным и надуманным образованием, не имеющим опоры в реальности» и, заметьте, господа, «в реальной истории». Оказывается, российская нация теперь является всего лишь «концепцией». Получается, Бородинская битва, в ходе которой полег весь цвет нации, была либо пустой концепцией, либо исламо-православной атакой на враждебный Запад. Именно так, видимо, хочется преподнести ситуацию муфтию Гайнутдину.

Надо сказать, у таких кощунственных заявлений довольно долгая предыстория. Я давно слежу за той мышиной возней, которая была поднята всё теми же господами вокруг российского герба. На самом деле та дискуссия до сих пор имеет очень большое значение. Дело в том, что Гайнутдин позиционирует мусульман как граждан секулярной страны. И это действительно правильно. У нас на самом деле секулярное государство. И вы посмотрите, как они на него «жмут». Раз у нас светское государство — значит, уберите крест и святого с герба, потому что они, дескать, оскорбляют наши секулярные европейские политкорректные чувства.

Европа от умиления должна, по идее, рыдать. Наверное, она так и делает — у нее ведь в этом вопросе есть свой интерес. Но, неужели мы, дураки, тоже будем рыдать?! Ведь не трудно понять, что такая светскость и политкорректность лишь до поры до времени. То есть до того момента, когда ислам под маской секулярности замнет и затопчет все: и православие, и атеистов, и всех остальных. А вот тогда мусульмане скажут: да какая же мы секулярная страна, почему вдруг у нас нейтральный герб?! Давайте, поместим на нем «знамя пророка», ведь нас же большинство в стране! И поставят вопрос таким образом, что всем желающим проявлять политкорректность мало не покажется…

К сожалению, мы не считаем нужным что-либо доказывать европейцам, а продолжаем разыгрывать азиатскую карту. Это, конечно, само по себе было бы неплохо (в контексте ШОС, например), если бы наши отношения с Востоком основывались на сотрудничестве с Японией, Китаем и Индией. То есть надо заниматься укреплением отношений с действительно быстро развивающимися в экономическом отношении странами. Что, безусловно, усилило бы Россию. И, напротив, совсем не стоило бы принимать в ШОС тот же Пакистан. О чем покорнейше просили нашего президента, и он высказался в духе «почему бы нет». Делать же в рамках ШОС заявления о борьбе с терроризмом (в тот день, когда еще идут бои в Назрани) — на самом деле означает продолжать играть с мусульманским миром в поддавки.

Или еще один пример: когда надо поддержать Иран — мы с Европой жесткие враги, а вот когда по отношению к ней следует проявить жесткость и отказаться отдавать Гаагскому трибуналу сербов, Россия становится необъяснимо уступчивой. Выкапываем братьев сербов откуда-то из Ханты-Мансийского автономного округа и бросаем их на скамью подсудимых в Гааге, чтобы им там «подлечили сердечко», как Милошевичу. На мой взгляд, это, по меньшей мере, еще и безнравственно (конечно, если в политике вообще уместны моральные соображения)…

Вместо того, чтобы тратить деньги на контрпропаганду «в мире джихада», гораздо лучше отдавать их русским, которые могли бы выехать на постоянное место жительства в Россию…

Все миграционные потоки следует четко дифференцировать, выделяя «естественные» (то есть русское или, шире, славянское население) и «враждебные». Расширение первых надо всячески приветствовать. И, напротив, стараться максимально сузить те, которые могут нас элементарно поглотить. И мы такие потоки должны отфильтровывать. Это абсолютно нормально.

Если же Россия когда-либо одержит геополитическую победу над Соединенными Штатами с одним маленьким «но» — это будет не Россия, а некий «Русистан», — то лично мне как русскому писателю такая «победа» не нужна.

«Интерес ашировых к либералам понятен…»

Недавно вышла книга миссионера о. Д. Сысоева «Брак с мусульманином», небольшая книга, скорее даже брошюра. И едва успела она выйти, как Нафигулла Аширов, председатель ДУМ АЧР (духовного управления мусульман азиатской части России) и сопредседатель Совета муфтиев России, побежал подавать на эту книгу в суд. Чувства верующего мусульманина опять оскорбили, межрелигиозную рознь опять разожгли, устои светского мультиконфессионального государства опять подорвали.

Можно было бы, конечно, поспорить по существу вопроса, то есть по тексту книги. Чем, например, муфтия столь возмутило предупреждение, что вступившая в брак с мусульманином женщина должна быть готова к обращению с собою, «как с животным», если совсем недавно другой муфтий, из Австралии, обозвал женщину без хиджаба «неприкрытым куском мяса»? И обозвал не просто так, а оправдывая самое омерзительное из преступлений — изнасилование. Но не сомневаюсь, что Нафигулла Аширов сумел бы пространно объяснить нам, чем отношение к женщине как к «куску мяса» (прикрытому или неприкрытому, это уже детали) отличается от отношения к ней, как «к животному», и отчего при факте первого второе все равно будет «клеветой». Поэтому спорить мы не станем, а понадеемся на компетентность суда, если дело все же будет возбуждено. Не о религии тут спор, никак не о религии, а о политике. Вспомним заодно, что совсем недавно гражданин истец сам явился объектом немалого интереса прокуратуры города Москвы.

В очередном скандале вокруг фигуры Аширова оказалось тогда замешано общество «Мемориал», выступившее вместе с муфтием с пропагандой экстремистской деятельности организации «Хизб ут-Тахрир». Для высказываний о белой и пушистой природе организации «Хизб ут-Тахрир» «Мемориал» предоставил Аширову свой официальный сайт, с которого по мечетям разлетелись листовки. Напомним, что «Хизб ут-Тахрир» — организация не просто экстремистская, а откровенно террористическая. Дело закончилось официальным предупреждением, сделанным и Аширову, и «Мемориалу».

Не странно, что Аширов, религиозный экстремист, ищет себе союзников среди таких организаций, как «Мемориал» — защитников светских демократических ценностей. Для того чтобы как следует врасти в тело старого Европейского континента, исламисты вновь и вновь ставят на карту его нынешней секулярности. Два года назад, прикрываясь доводом, что государство наше светское, Аширов выступал с требованием устранения государственной христианской символики. Трудно, действительно трудно не заметить, что комбинация эта — в два хода: чистка пространства от символов одной религии, и последующее заполнение его символами религии совсем другой. Однако же правозащитники такой комбинации никак не замечают, и оказывают экстремисту всяческую информационную поддержку. Но и это странно только на первый взгляд. Дружба Нафигуллы Аширова с «Мемориалом», дружба, чуть не обернувшаяся составом преступления, не случайна.

Вроде бы противоестественный союз правозащитников с исламистами — дело давнее, он возник еще со времен «Ичкерии». Ковалевы-Бабицкие расшибались в лепешку, защищая от нашей «имперской тирании» любезные им «права человека», в том числе право устраивать публичные расстрелы и отрубать руку голодному ребенку, укравшему кусок хлеба. Да, тогда не США, а Средний Восток финансировал Басаевых и Масхадовых, зато США финансировали тех, кто делал из них героев. Бандитская «Ичкерия» была ножом в спину ельцинской России, и без того трещавшей по швам. Все средства хороши, чтоб окончательно развалить «эту страну», а там трава не расти, и не важно, если на самом деле не ты использовал «повстанцев» для своих целей, а вовсе даже наоборот.

Попутчики до ближайшего поворота, они объединены общей ненавистью к Православию, но не как к религии, а как к необходимому условию выживания русского народа. Вот Аширов при поддержке всяческих «яблок» и борется с «ползучей христианизацией» общества. То он закатывает скандал из-за того, что наши дипломаты на Кубе захотели, чтобы их детям преподавались основы православной культуры (ОПК), то подает в суд на духовных лиц. Интерес ашировых к либералам понятен, понятен также интерес либералов к ашировым, но, во имя всего святого, как могут люди патриотических взглядов «вестись» на антиамериканскую риторику исламистов, необходимых США в нашем тылу не в меньшей степени, чем политковские и бабицкие?

Конечно, исламисты хотят (и тем отличаются от бабицких) воевать с США, но только нашими руками, хотят, чтобы две империи побольше ослабили и измотали друг друга, и тогда Хаосу будет легко поглотить все и вся. Но «патриотом России» никакой Аширов быть не может. Он патриот большого-пребольшого халифата, включающего в себя в будущем российскую территорию.

Помнится, на одной из телепередач Аширов пытался обосновать свои наскоки на РПЦ МП в том числе недовольством моими книгами. Опять же неувязочка. Будучи литератором, я высказываю в книгах свою точку зрения — свою и ничью больше. Между тем, покуда Аширов является сопредседателем Совета муфтиев России и председателем ДУМ азиатской части России, все его заявления — заявления официального лица. Следовательно, мы вправе сделать следующий вывод: все мусульмане азиатской части России (и часть мусульман европейской ее части) с восторгом вспоминают варварское уничтожение талибами скальных статуй в Афганистане, а также разделяют идеи и цели террористической организации «Хизб ут-Тахрир». И мы будем так считать, покуда Аширов является официальным лицом. А если мусульман азиатской части России действительно огорчает такое наше о них мнение, пусть лишают Аширова официальных полномочий. «За базар», как говорят в местах, где прошла молодость благочестивого муфтия, «надо отвечать».

Каждая наша ошибка, каждая наша слабость оборачивается очередным козырем ненавистников нашей страны. Отнюдь не случайно Аширов все время манипулирует ассоциациями с карикатурным скандалом. Сравнил он с «датскими карикатурами» и выход книги священника Сысоева. Как не сравнить! Ведь мы, как страна, неправильно на этот скандал отреагировали. Надо обладать феерической наивностью правозащитника, чтобы усмотреть в нем «стихийное выражение гнева оскорбленных верующих». Между публикацией карикатур и волной «стихийных возмущений» прошло довольно много времени, а, кроме того, большинство из «стихийно возмущавшихся» вообще понятия не имели о том, что такое «карикатуры»: едят их или носят в холодную погоду.

В устах Аширова кивки на скандал — элемент шантажа: не позволите мне быть в России цензором, так как бы оно того, не полыхнуло. Ислам давно уже не религиозная, а политическая сила, поэтому неправомочно рассуждать о его взаимодействии с православием. Спор между православным священником и муфтием, во всяком случае, таким муфтием, как Аширов, не имеет никакого смысла. Одного из оппонентов интересует теология, другого — захват власти. Ну и о чем тут дебатировать, спор-то — на разных языках и без переводчика. И написана книга «Брак с мусульманином» не для того, чтобы оскорбить чьи-либо чувства, а чтобы предостеречь молодых девушек, ведь недооценка ими мировоззренческих различий между православием и исламом уже поломала не одну судьбу. Да и Аширов, конечно, не возмущался, а просто ухватился за книгу как за повод для очередного скандального демарша.

Автор данных строк не без удовольствия посмотрела в свое время первый фильм проекта Михаила Леонтьева «Большая игра». Экая конспирология, чистые шахматы! Соперничество двух великих империй на мировой доске — России и Великобритании. И США, как жалкий наследник Британии, и ненависть к России, как британское наследство. И роль Афганистана, и Кавказ, и великая битва за Царьград. Даже и спорить не хотелось: ну да, и шпионов британцы к нам засылали под видом всяких невинных географов, и персидскую чернь, как знать, кто науськал на Грибоедова… Все это так, а чего мы хотели, коли были действительно великой Империей?

Но все наше величие — в прошлом. Сегодняшний день — не проекция вчерашнего. Он совсем иной, и главное отличие «сегодня» от «вчера» в том, что вчерашний материал большой игры сегодня попал в игроки. Объект стал субъектом. Не видеть этого — значит быть слепым. Не учитывать этого в разработке концепции безопасности страны — политическое преступление.

Раздвоение ВВП

Любители отечественной истории знают о концепции «двух Иванов», разводящей противоречия личности и дел Иоанна Грозного на два хронологических периода. Был-де «ранний» Иван, который делал одно, а был «поздний», который делал совсем другое. Нужды нет, «двух Иванов» никогда не было, но вспомнились мне оба в связи с тем, что события наиновейшей истории наводят на вопрос: а не наблюдается ли зато у нас «два Путиных»?

Если они есть, то условно их можно поделить на «Путина первого срока» и на «Путина второго срока». Первый пришел к власти с баснословным обещанием «мочить» террористов «даже в сортире», второй, если вы помните, исполнил танец с саблями под дудку доброжелательных саудитов.

Полноте, может ли это быть один человек? Когда же взял он назад собственные свои обвинения в том, что эти-то гостеприимные страны и финансировали бандформирования в Чечне? Или не в Катаре укрывался от правосудия преступник Яндарбиев? Или больше не деятельности «благотворительного» фонда «Катар» Дагестан обязан вторжением ваххабитов? Или прежние проблемы радикально устранены? Что-то поменялось внутри данных «реакционных арабских режимов»? Тогда отчего нам ничегошеньки не известно о столь отрадных переменах?

Между тем нечто действительно переменилось, только это нечто не Средний Восток. Он-то как раз остался тем же, что и семь лет назад. Не изменился, надо думать, и президент. Быть может, он просто сдался?

Визит на Средний Восток — отнюдь не демонстрация смены правительственного курса, скорее это некое логическое завершение определенного этапа, веха. Курс же, по мнению многих, сменился где-то между октябрем 2002 и сентябрем 2004. С осени 2004 года мы не пережили ни одного масштабного террористического акта. Но радоваться рано: источник терроризма не иссяк, и находится он не в Чечне. Задумаемся о том, что организация такого акта — вербовка и обучение шахидов, гонорары прочих участников, материал, оружие, транспорт, содержание баз и т. д. и т. п. стоит огромных денег. Денежные деревья в горах Чечни не растут. Это не я, это В. В. Путин говорил о том, что деньги в Чечню поступали из «реакционных арабских» стран, прошу прощения, от их «реакционных» режимов. А теперь вот не поступают. Терроризм ослаб, потому что не финансируется, во всяком случае, в прежнем объеме. Потому и члены бандформирований вдруг осознали необходимость вернуться к мирному и созидательному труду.

Русла денежных потоков между тем переместились. Экспансия не остановилась, она приняла «мирные» формы. А что если этот мир получен в обмен — на широко распахнутые перед всевозможными организациями ворота в Россию? Всевозможные исламские университеты, благотворительные фонды, культурные центры растут как грибы после дождя, причем растут бесконтрольно. Что на самом деле происходит в их стенах, мы знаем? Или мы просто полагаемся на благородство и добрую волю тех, для кого не предосудительно спланировать нападение на родильный дом? Я не спорю, да и глупо было бы спорить, что в деятельности (точнее — в официальной ее части) всего перечисленного в самом деле участвуют законопослушные и искренние люди, и хорошо бы судить по ним. Нет, не хорошо. Почему все эти достойные российские мусульмане позволяют говорить от своего лица экстремистам Идрисову, Аширову, Гайнутдину, Каландарову? Гайнутдин — глава Совета муфтиев России, Идрисов — председатель ДУМ Нижегородской области, Аширов — сопредседатель того же Совета муфтиев, Каландаров — член ОП, Султанов — депутат ГД, словом, все — люди в своем кругу не последние. Покажите мне хоть одного мусульманина, из тех, во всяком случае, кто на виду, который бы призвал того же Аширова уважать герб России? В Австралии, между прочим, недавно мусульмане сами окоротили своего собрата, заявившего, что эта превосходная страна должна принадлежать мусульманам, а не каким-то там потомкам английских каторжников. У нас же высказывания подобных «духовных лидеров» звучат без помех.

Хотя упомянутый визит президента и не особенно нас удивил, нельзя не отметить усиления экспансивной агрессии российских исламистов, явившейся безусловным откликом на него. К. Каландаров продолжает настаивать на открытии молельных пунктов — они же, надо думать, по совместительству вербовочные, — на московских рынках. (Сторонникам необходимости мигрантского труда стоило бы тут задуматься, почему же духовный лидер не призывает обустраивать такие пункты на заводах?) Ему вторит Идрисов:

«Это практикуется во всем исламском мире, когда во всех общественных местах есть молельные комнаты. Например, в Египте, Иордании, Саудовской Аравии. Почему же у нас им не быть, если мы обращаемся к исламскому миру, считая себя частью его».

Вот так вот, нас без нас женили. Высказывание прямо-таки подкупает нетипичной для азиата прямотой.

Правда с ним слегка спорит, кажется Р. Гайнутдин: не нужны-де нам сараюшки для приезжих, а нужны нам большие шикарные мечети для тех, кто здесь уже прочно обосновался.

Но милые бранятся — только тешатся. Надо думать, все сестры получат по серьгам. Тем паче, у Гайнутдина есть и иные заботы. Он желает переписывания школьных учебников истории.

«Нас не могут не беспокоить попытки придать новые оценки российской истории, связанные с возвеличиванием одного народа и принижением роли других», — заявляет он. Хотелось бы обратить внимание уважаемого муфтия на то, что во всей своей многовековой истории Россия никогда не являлась конфедерацией гипергельвецианского образца. Пройденный страной путь со всеми вехами свершений был до XX века путем развития в русле доминирующей религии. Нам любят напоминать о том, сколь замечательным было в дореволюционной России мирное сосуществование православия и ислама. Вот только те, кто о тогдашнем мире ностальгирует, должны хорошенько вспомнить, что его гарантом являлось естественное доминирование православия и русской нации.

«Не принижайте нашей роли! Не записывайте нас в „младшие братья!“» Эти крики надлежит понимать в одном смысле. «Хорошие» учебники по русской истории должны выглядеть, по Гайнутдину, примерно так: «татарско-русская армия, победившая Наполеона под руководством этнического татарина Кутузова…» Смешно? А разве мы уже не слышали об «этническом татарине Минине»? Под этим натиском приходится вновь и вновь повторять очевидное: русский народ, как всякий великий народ, исторически многокровен, и «русскость» определялась во все времена языком и верой. Наряду с теми, кто был, говоря модным словцом, в мейнстриме, в России всегда жили религиозные и национальные меньшинства, сохранявшие свою идентичность. Но они были именно меньшинствами и потому действительно влияли на ход русской истории в значительно меньшей степени, нежели титульная нация. Это объективный факт, который «принизить» никого не может.

Трюизмы, ясные, казалось бы, школьнику? Друзья мои, сегодняшний трюизм завтра может стать государственным преступлением под названием «исламофобия». К этому все идет.

Мне уже доводилось говорить: только доминирование титульной нации является в нашей стране гарантией мира и стабильности для всех ее составляющих! Выбить эту основу из российской жизни, — и страна погрузится в хаос и смуту. А кому выгоден «демонтаж» русской нации и православия? Да всем. США — потому что они, в слепоте своей, хотят расшатать Россию до хаоса и распада. Исламскому миру — потому что он претендует сделаться наследником наших территорий, вписать нынешнюю РФ во всемирный халифат. Понимая, что оба не могут быть удовлетворены одновременно, они, тем не менее, часто выступают попутчиками. Покуда их цели общие. Так, против ОПК высказываются и Познер и Гайнутдин. Случается и вовсе странное совмещение гения и злодейства. Так, некоторые доктора наук и трудятся в американском центре Карнеги, и всячески содействуют исламским экстремистам.

Некоторое время назад большинство православных и русских, ведомых ложной идеей, дружно осудило датчан с их карикатурами. Изначально искуственным было противопоставление любой, лишь бы «религиозной» духовности и «бездуховно-светского» западного общества. Среди представителей духовенства тогда сделались модны рассуждения о совместном «авраамическом» противостоянии секуляризму. Ну и какое «спасибо» мы сегодня слышим? Правильно, демонстративный наглый наскок на ОПК.

Вдохновленный наведением «мостов с Востоком», Н. Аширов окончательно сорвал маску со своей искаженной ненавистью ко всему русскому физиономии, сравнив ОПК с… «Майн Кампф». Напомним, повод-то ничтожен: родители учеников школы при нашем посольстве на Кубе захотели введения этого предмета. Очень, кстати, разумно: детям, растущим в другой стране, необходимо энергичнее прививать чувство патриотизма, чем их сверстникам на родине. Но Аширов грозит этой школе судебным преследованием, шантажирует власти немедленным «расколом страны» в случае неудовлетворения требований экстремистов. Тон его заявления брызжет слюной, ненависть к тем, кто еще занимает эту превосходную страну, нетерпение захватчика демонстрируются уже неприкрыто.

Н. Аширов, как и год назад, продолжает разыгрывать карту «секулярности». Надо страдать идиотией, чтобы не видеть: игра эта состоит из двух частей, хотя покуда нам предъявлена только первая. Выглядит она так:

«У нас светское общество, необходимо удалить из общественной жизни все, связанное с христианством».

Эта часть игры рассчитана не столько на внутреннюю, сколько на внешнюю аудиторию, на политкорректных «лохов» из Евросоюза, искренне готовых видеть в парижских бунтах «социальное явление», а в экстремистах, наподобие Аширова, — борцов за достижения демократии.

Спустя некоторое время после достижения первой цели, нам предъявят и вторую часть плана. (Тем паче, что с толерантными дурачками из Евросоюза тогда можно будет не считаться). Вот тогда нам скажут:

«У нас в стране столько верующих людей — мусульман. Почему государство остается светским? Такая форма уже не соответствует потребностям общества! А ну-ка демократию на помойку, а равнение — на симпатичный Средний Восток!»

Понимает ли кто-нибудь, что ОПК нужны сейчас не только верующим, но и всем, заинтересованным видеть Россию завтрашнего дня Россией? Как принижены были русские перед Великой Отечественной войной, кто-нибудь помнит? Всякое проявление «русского духа» и православия было жестоко преследуемо. Вот только в свете германского нашествия пришлось срочно открывать церкви и снимать фильмы об Александре Невском и Суворове. Потому что без русского патриотизма России не жить.

Так кто говорил, что все хотят, чтобы она жила? Претензия на официальное объявление России страной двух равных религий является, так сказать, промежуточной претензией. Всем, кто не дурак, ясно, что остальным религиям и конфессиям, на которые энергично кивают экстремисты, отводится малопочетная роль фигового листочка для исламской экспансии. Поэтому что-то и не видно, чтобы католики, протестанты, ламаисты и иудеи восторженно приветствовали такую борьбу мусульман за равноправие. Им явно предпочтительнее жить в православной стране, чем в халифате.

Пожалуй, никогда в нашей общественной жизни все акценты не были расставлены так ясно, как сегодня. Сказано, собственно, все. «От этого (от взаимодействия со Средним Востоком. — Прим. Е. Ч.) будет огромная польза российским мусульманам, мусульмане обретут уже достаточно высокий статус в нашем обществе, ибо смогут уже однозначно сказать: „Мы являемся наблюдателями в Организации Исламской Конференции — значит, наша страна не является лишь православной, монорелигиозной страной, но также и мусульманской страной“».

Имеющий уши хорошо бы все-таки это услышал.

Также в действиях всей этой команды прослеживается постоянное манипулирование странной цифрой «20», которая обозначает то 20 % мусульман от общего населения России, то 20 миллионов мусульман, проживающих в ней же, что не совсем одно и то же, но, надо думать, они еще не выбрали, какое из заявлений внушительнее звучит. И то, и другое равно фантастично, так что выбирать можно спокойно, без пошлой привязки к статистике. Риторический вопрос: что же будет, когда, благодаря деятельности некоторых «общественных палаточников», миграционная политика канализирует в Россию недостающие 10–15 миллионов?

Возможны, впрочем, и другие сценарии, которых не ждут ни капитулировавшая власть, ни экстремисты. Гитлер Аширову вспомнился не столь уж случайно. Хорошо бы, чтобы муфтий вспомнил заодно, что чудовище нацизма было вскормлено унижением германской нации. Кондопога показала, что терпение русских не беспредельно. Уроков из карельских событий власть не извлекла. Что же, пока их еще возможно, при желании, не извлечь. Но договориться с властью — еще не значит договориться с народом. А если Кондопог будет сто? Что, если в ответ на принятие российской властью коллаборационной роли, вспыхнет русский бунт, бессмысленный и беспощадный? Пострадают, конечно, не Аширов и не Каландаров. Пострадают невинные, как бывает всегда. Спрашивается, на кого же ляжет тогда ответственность?

В целом средне-восточное турне, воспоследовавшее за речью в Мюнхене, проведено строго по логике старой народной поговорки: выколю себе глаз, пусть у тещи будет зять кривой! Что толку нам в правоте мюнхенских высказываний, если отстаивающая свои интересы Россия отстаивает их не для русских?

Средне-восточный курс сулит России возможные тактические выгоды и несомненное стратегическое поражение.

«Энтузиазм» новых опричников

А в стране у нас, между прочим, официально разрешена организация, намеревающаяся (в случае своего прихода к власти) практиковать человеческие жертвоприношения. Лидер же и духовный наставник этой организации всем нам хорошо известен. Он частый, почти непременный гость самых рейтинговых телевизионных программ. Трудно поверить? К сожалению, придется. В сегодняшнем дне возможно действительно все.

Александр Гельевич Дугин выглядит на телеэкране весьма благопристойно и даже политкорректно. Речи его гладки и бойки, они не очень запоминаются, но никого и не шокируют. Перед публикой Дугина позиционируют как «православного философа» — невзирая на то, что среди богословов довольно трудно сыскать такого, который бы согласился считать философские труды Дугина полностью соответствующими учению Церкви. Среднестатистический же телезритель воспринимает Дугина примерно так: серьезный мужчина, философ, значит умный, к тому же православный, патриот, болеет душою за Русь-матушку. Позитивный образ. Таким манером каждое публичное выступление Дугина пропагандирует политическую организацию, главою которой он является. Организация эта называется ЕСМ (Евразийский Союз Молодежи). Некий программный документ этой организации недавно и попал мне в руки.

Корни неосталинизма

Впрочем, маленькое отступление. Большой ошибкой было бы считать, что наблюдающийся ныне «красный ренессанс» выражает чаянья народных масс. Был момент, когда История действительно могла повернуть вспять. Это было, когда в президенты чуть-чуть не проскочил Зюганов. Голосовал за лидера КПРФ народ, совершенно обезумевший от перестроечной нищеты и беспредела ельцинской эпохи. За Зюганова агитировал не Сталин, а пустой холодильник. Едва лишь наметилась путинская стабилизация, как коммунисты потеряли большую часть электората.

Но как раз в относительно благополучные 2000-е «красный ренессанс» и расцвел. Он был смоделирован искусственно, став игрушкою взрослых мальчиков. Детство этих мальчиков пришлось на сытые (по крайней мере, в Москве) 60-е годы, юность — на спокойные 70-е, в годы перестройки их вынесло наверх. Ни репрессий, ни крови, ни голода — ничего этого они вблизи не повидали, поэтому и забыли повзрослеть. И вот, уже слегка припорошенные сединою, превосходно ухоженные и упитанные, решили, наконец, поиграть в отцов нации. В идеологов. Сталин? Почему бы и не Сталин, если факты человекоубийства воспринимаются на невсамделишном уровне, а так — поводом для риторических экзерсисов. Автор настоящих строк превосходно помнит, как начинались такие игрища. Но тогда, несколько лет назад, все теоретики неосталинизма в той или иной форме произносили следующую оговорку: да, Ленин с комиссарами были плохие-нехорошие, церкви взрывали и русский народ ненавидели, но Сталин взял над ними верх и стал чрезвычайно положительным, душою русским, и вообще «облетел Москву на самолете с иконой в руках», чем и остановил Гитлера.

На самом деле, невзирая на столь трогательные оговорки, уже тогда было ясно — раз пошла гальванизация Сталина, значит, и дедушка Ленин выглядывает из-за угла.

Новейшим теоретикам «красного ренессанса» уже вообще нет дела ни до расстрелянных священников, ни до взорванных храмов, ни до «раскулаченного» крестьянства. На сегодняшний день эти «теоретики» — ЕСМ. Книгу «Энтузиазм» лидера названной организации — П. Зарифуллина я далее намереваюсь цитировать весьма изобильно.

Немного «сакральной» географии

Очень в общих чертах вспомним, что «евразийская» идея является одной из вариаций более общей идеи «особого пути» России. Быть может, сторонники ее с чрезмерным буквализмом соотносят особый этот путь с географическим положением страны. Раз страна-де расположена на двух континентах, частью — в Европе, частью — в Азии, стало быть, она не Европа и не Азия, а нечто среднее — «Евразия», или же, как любили шутить оппоненты евразийцев еще в 20-х гг. минувшего века, «Азиопа».

Ну, а коль скоро базовая идея столь географична, не приходится удивляться, что молодые евразийцы в лице П. Зарифуллина вообще уделяют немало внимания географии и примыкающим к ней дисциплинам, топонимике, в частности. Очень им по душе, к примеру, названия, навязанные нашим городам коммунистами.

«Большевики были посвящены в знание огненных букв сакральной географии, — восхищается автор книги (П. Зарифуллин. „Энтузиазм“, стр. 23.). — Царицын на Волге получил имя нового русского царя и стал называться Сталинградом».

Сталин считается не только «новым русским царем», но также и «евразийским Прометеем». Этого и следовало ожидать. Но все-таки прочие объекты восхищения немного удивляют.

«Эти Титаны брали себе имена древних евразийских металлургов: Сталин, Молотов, Железный Феликс, железный нарком Каганович». (Там же, стр. 23). «Железным наркомом Кагановичем», кажется, не восхищается даже КПРФ.

Планы опричного путча

Итак, Каганович и Молотов — титаны, демиурги и незнамо что еще. Но это, конечно, не весь сонм положительных образцов, коих активно пропагандируют евразийцы. Положительные персонажи также: Чингизхан, Иван Грозный (о нем, впрочем, особый разговор), Пол Пот. Еще один «Титан» — Ежов. Потому что «любой российский избиратель прекрасно знает, что в 37 году расстреляли тех, „кого надо“ — изменников Родины и врагов народа» (там же, стр. 64)

Вот так. Глава страны возлагает цветы на Соловецкий мемориальный камень, а евразийцы кричат, что под этим камнем слишком мало народу, что слишком многих «не добили». Впрочем, с властью разговор еще впереди. «Евразийский союз молодежи. ЕЖОВ: мы заставим власть работать. Как Сталин в тридцать седьмом» (там же, стр. 65). Как заставят? Ну, например так. «Мы берем поход Степана Разина как проект, организуем за пару лет на Волге и Дону в военно-спортивных лагерях евразийскую молодежь, воспитываем ее на евразийских традиционалистских мастер-классах и ведем в 2010 году этот обновленный полк Степана Разина из Ульяновска в Москву. И восстанавливаем Святую Русь» (стр. 66). Достанется и «никонианским попам».

Кстати, год назад, когда автор данных строк впервые (и безрезультатно) поставила вопрос о каннибализме евразийской идеологии, ее представители еще всячески пытались с властью заигрывать. Провозглашались «наборы в путинские опричники, в штурмовые отряды поддержки реформ и мюнхенской речи Владимира Владимировича». Напрашивается успокоительный вывод, что подобная «поддержка» нашему президенту не потребовалась. Посему, как мы видим, теперь рассматриваются и сценарии путча. Забавно, конечно: что же это за путч такой, о котором заранее публикуют книги? Погодим шутки шутить. Безнаказанность всегда опьяняет, а почему откровенные призывы к государственному перевороту остаются безнаказанны — тоже понятно: никто не воспринимает евразийцев всерьез.

Ох, помнится, мечтателей из Лонжюмо тоже никто всерьез не принимал. Все III Отделение смеялось над донесениями о шокирующих французских обывателей мордобоях, коими развлекались от нечего делать пламенные сыны Ниловны. Досмеялись.

Автору настоящей книги уже тошно до невозможности в очередной раз писать об Иване Грозном, однако небольшое разъяснение необходимо. Каганович, Молотов, Чингизхан и Сталин с Брежневым, конечно, демиурги, но ключевой фигурой для молодых евразийцев является Иоанн Васильевич, или, как они любовно называют оного в своем кругу, «Грозный Царь». Чем он так хорош? Да тем, что до сих пор указывает резвым нашим вьюношам желанное место в обществе: народ надо поделить на «земщину» и «опричнину», при этом дать последним полную власть над жизнью и смертью первых. Тогда все станет просто замечательно (понятное дело, не для «земщины»). Учредительный съезд свой ЕСМ проводил в Александровой слободе — гнезде опричников-предшественников.

«Уже к моменту организации, знакомясь с историческими документами, мы узнали, что Опричнина была организована ровно 440 лет назад. Произошла странная синергия наших планов с планами Иоанна Васильевича Грозного» (стр. 79).

Относительно всей этой «синергии» интересно одно: знают ли евразийцы то, что знает любой историк: позорную недееспособность опричных войск, проявленную, когда их, привыкших к расправам над мирным населением в собственной стране, выставили против вооруженных врагов? В спорах евразийцы всякий раз начинают сей факт отрицать, горячиться, выдвигать версии из альтернативной истории… Но, думается, на самом деле им это превосходно известно. Просто в «сакральных глубинах» своего «ордена» они и планируют зарезервировать за собой роль цензоров, карателей, надсмотрщиков и зонных вертухаев. На войну же с США (до полного уничтожения последних) они погонят нас, непосвященных профанов.

Кровная месть и атомная бомба

Немало интересного о том, что происходит у нас под самым носом, можно почерпнуть из книги «Энтузиазм». Например, эдакое:

«Кровная месть является базовым традиционным обрядом евразийских народов (там же, стр. 44). Сегодня многие забыли об этом, оглупели, утонули в трусости, согнули свои хребты, утратили понятие воинской мужской чести. ЕСМ будет пестовать эти качества в сердцах своих соратников».

Кровная месть, стало быть. Но ведь даже не Россия, а еще Русь со времен Ярослава Мудрого жила по своду писаных законов. Для русского народа кровная месть не просто никогда не была «базовой», она вообще «не была». Следовательно, «базовым» не является, скорее всего, русский народ, долженствующий, видимо, уступить свои города кавказской и среднеазиатской экспансии, наличие которой евразийцы отрицают. Нельзя не вспомнить и возмутительное чествование В. Калоева, поступившего с авиадиспетчером «по адату». В сухом остатке — «небазовые» русские должны подстроиться под варварскую систему ценностей. По этому пункту евразийцы уже добились некоторых успехов, судя по тому, сколь активно к восхвалению Калоева подключились СМИ.

Косвенных подтверждений того, что в случае прихода к власти евразийцы сбросят последние клочки «православных» масок, вообще вагон и маленькая тележка. Неприязненное отношение к славе русского оружия касается самых доблестных сражений: «войны с Османской империей стали навязчивой манией династии Романовых». Не надо, оказывается, было воевать турок. Подумаешь, перерезали бы они всех болгар и прочих православных.

Но возникает такой вопрос — быть может, глава ЕСМ, доверчивый философ Александр Гельевич Дугин, не знает, к примеру, того, что его молодые подчиненные намерены «выполнять карательные функции вместо государства (там же, стр. 42)», и «поддерживать институт кровной мести», прилагая «все усилия к уничтожению бешеных псов»?

Предположив это, мы ошибемся. Книга «Энтузиазм» сопровождена вступительной статьею Александра Гельевича.

«Книга Зарифуллина это и манифест, и поэма, и научный доклад», — утверждает он, напоминая там же о «сталинских паладинах рабочего класса». Этот манифест и эту поэму каждый евразиец должен положить в походный ранец.

Всякому, кто сомневается в сопричастности Дугина планам ЕСМ, надлежит прочесть не тексты Зарифуллина, а тексты самого Александра Гельевича. Православный сей человек непременно хочет ядерной войны.

«Победить это зло можно, только вырвав его с корнем, — пишет он в одной из своих недавних статей, — и я не исключаю, что для этого потребуется стереть с лица земли те духовные и физические земли, которые дали жизнь этой мировой ереси — ереси, настаивающей на том, что „человек есть мера вещей“».

Атомная бомба против еретиков — идея, конечно, смелая и свежая. Хотя, надо уточнить, Александр Гельевич придумал сие не сам. Среди упомянутых выше теоретиков «красного ренессанса» есть и другие ревнители «ядерного православия». Отличье только в том, что они не стоят во главе политических организаций.

Священные печи и полая земля

Ну, и наконец, о том, что было заявлено в начале. По вниманию к «металлическим» псевдонимам большевиков сразу можно было предположить (и не ошибиться притом), что развитие отечественной металлургии не оставляет молодых евразийцев равнодушными. Есть у них и весьма конструктивные разработки по подъему этой отрасти тяжелой промышленности.

«Чтобы вернуть Золотой Век и Тысячелетнее Божественное Царство необходимо человеческое жертвоприношение (там же, стр. 29). Существует магическая связь между человеческим телом и рудами. Для наступления в России евразийского постмодерна и upgrade российской промышленности ЕСМ считает необходимым принести в жертву Священным новокузнецким (сталинским) печам архитекторов перестройки: Михаила Горбачева и Евгения Примакова. <…> Только после их ритуальной смерти в печах НКМК проклятие лежащее над нашей страной рассеется» и т. д. и т. п.

Право же, стоит поднапрячь воображение, вообразить все вживе. Молодчики в черных балахонах и масках (чтобы уточнить фасон, можно ознакомиться с прошлогодним «Пасхальным» маршем евразийцев) влекут убеленных сединами старцев к пышущей домне, между тем как Александр Гельевич произносит приличествующий случаю спич.

Некоторые, ознакомившись с приведенным текстом, говорят: «Ну, все-таки не стоит воспринимать все так буквально. Это аллегория, в смысле метафора. (Как человек с высшим филологическим образованием, замечу уж воистину в скобках, что ни аллегорией, ни метафорой, ни даже гиперболой пожелание в порядке жертвоприношения бросить в домну Горбачева М. С. и Примакова Е. М. не является. Литературоведческая терминология здесь вообще не актуальна. Выбор возможен лишь между терминологией юридической и медицинской). Ну, мало ли, кто чего скажет!»

Действительно, мало ли, кто чего скажет. Мало ли, кто чего напишет. Мало ли, кто что опубликует. Мало ли, кто что утвердит в качестве партийного манифеста. Если мы твердо решим, что сегодня у нас «вся Россия — палата № 6», мы и впрямь можем больше не дергаться из-за подобных пустяков. Есть, правда, одно небольшое «но». Жить в сумасшедшем доме довольно опасно. Не очень-то дальновидно добродушно посмеиваться как над «тронутым» человеком, так и над «тронутой» партией.

Сочли бы мы, например, нормальными группу людей, утверждавших в середине XX столетия, что Земля — полая, что мы бродим по ее внутренней поверхности, между тем как Солнце с Луною, а также маленькие звездочки, расположены в самой серединке? (Полый же земной шар впаян снаружи в скальную толщу). Сочли бы мы этих людей адекватными? Или опять же стали бы считать забавными безобидными чудаками? Между тем упомянутые забавные чудаки залили кровью половину планеты. Теорию «полой Земли» исповедовал Третий Рейх. В 1942 году, в разгар войны с нами, Адольф Гитлер посылал на остров Рюген исследовательскую экспедицию, коей надлежало подтвердить сию теорию «научно».

Некоторая степень сумасшествия никак не гарантия безопасности для общества. Не побоимся предположить, что, напротив, «сумасшедшинка» делает честолюбцев многократно опаснее.

Третий Рейх является ярчайшим примером того, как на почве национального унижения прорастают самые чудовищные, самые безумные идеи. Плоды их кровавы и страшны. Период девяностых годов — этого всенародного хождения по мукам — еще слишком свеж в памяти, достижения годов двухтысячных еще слишком скромны и зыбки, серьезнейших нерешенных проблем еще слишком много. Мы не можем позволить себе жить дальше без здоровой и цельной концепции патриотического воспитания. Свято место пусто не бывает.

Пять пунктиков Гейдара Джемаля

Предъявляя Кремлю свой «ультиматум», Гейдар Джемаль, конечно, превосходно понимал, что это сойдет ему с рук. Все мы читали в детстве дедушку Крылова и помним, что в таких случаях «слон себе идет вперед», отнюдь не обращая внимания на лай. Великий баснописец, правда, не мог предугадать, что в скорбные наши времена модель поведения Моськи станет для многих не предостережением, а инструкцией безопасного получения определенных выгод. Некоторые вполне серьезные порталы в очередной раз записали Джемаля в большие забияки. Ничего сверх того ему вроде бы и не требовалось. Эпизод исчерпан? Да как сказать. Остаются некоторые непроясненные нюансы.

Для тех, кто не отследил сего события, напомним: джемалевский ультиматум состоял из пяти пунктов, каждый из которых, что небезынтересно, значил вовсе не то, что выражал. Так, первым требованием было «допустить мусульман в политическую жизнь». Ну и кто же их в нее не допускает? Во властных структурах есть лица, исповедующие ислам. Впрочем, к данному пункту следовало пояснение, что допустить их надлежит в качестве «самостоятельной группы». По сути, это пожелание сделать для мусульман антиконституционное исключение, поскольку наше государство является все же светским. Второе требование звучит еще причудливее — «свободные выборы в республиках с титульным проживанием традиционных мусульманских этносов». К этому мы еще вернемся. Меня же особенно впечатлил третий пункт, требующий «допуска мусульман к средствам массовой информации». Такого допуска требует Джемаль, у которого сын — известный московский журналист, чье имя не сходит со страниц столичных газет, Джемаль, сам то и дело фигурирующий в популярных телепередачах. Впрочем, если мы заменим слово «допуск» на слово «контроль», пожелание сразу проясняется. В-четвертых, требуется «пересмотр политических дел», по которым «томятся в зонах» невинные страдальцы, о чем речь также впереди. В-пятых же предлагается «прекратить практику запрета на мусульманские книги, которые имеют многовековую практику богослужений». Притом, что ничего, имеющего отношение к мусульманским богослужениям, у нас никогда не запрещалось, речь идет, конечно, об экстремистской литературе ваххабитского толка. В случае невыполнения своих требований Джемаль грозит новой войной на Северном Кавказе.

Все вышеперечисленное было озвучено неким «Исламским комитетом России», состоящим, по мнению известного исламоведа Романа Силантьева, не больше, чем из трех человек. «У него (Джемаля. — Прим. Е.Ч.) нет никакого права выступать от имени мусульман России, и к ситуации на Кавказе он отношения не имеет», — комментирует Силантьев.

При всем немалом уважении к Роману Анатольевичу, позволю себе согласиться только с первой половиной его утверждения.

Почти одновременно с «ультиматумом» прозвучали и еще некоторые высказывания Гейдара Джемаля, оставшиеся совершенно незамеченными ни информационными агентствами, ни честной публикой. На сайте «Исламского комитета» Джемаль выложил «заявление» под впечатляющим названием «Шейх Саид Бурятский как символ нового поколения в эпопее Кавказской войны». (Строго говоря, это не заявление, а целый доклад, но не станем придираться к жанру). Упомянутый шейх — один из трех «лидеров моджахедов», проще сказать, главарей бандформирований, действующих в Чечне. (Одиозный сайт Кавказ-Центр транслировал недавно их обращение к мусульманскому сообществу). Этим шейхом Саидом Джемаль всячески восхищается сам и изо всех сил тщится навязать свое восхищение единоверцам. Не знаю, впрочем, насколько он преуспевает в последнем: псевдофилософический слог его филиппик уж слишком неуклюж и тяжеловесен. Шейха своего он находит пребывающим в «высшей модальности правильно ориентированного человеческого состояния». Что же это за правильно ориентированное такое состояние? Да самый обыкновенный джихад. Джемаль призывает мусульман «назвать вещи своими именами и указать на то, что джихад есть лучшее из деяний, а власть в исламской общине должна принадлежать моджахедам». Джемаль позиционирует себя в одной упряжке с этими тремя горными орлами. Себя он явственно осознает в качестве своего рода политрука, идеологически подпирающего их преступления. Не от имени законопослушных мусульман России, а по поручению бандитских главарей он и считает себя вправе выдвигать ультиматумы властям. Так что Силантьев ошибается: Джемалю есть кого представлять.

И тут возникает интересный вопрос. Почему политрук северокавказских бандформирований проживает в Хамовниках, а отнюдь не бегает по горам? Не таится в подполье, а посещает информационные агентства, делает заявления, которые агентства эти потом добросовестно размещают. Ведь война в Чечне, приятно нам это признавать или нет, на самом деле не завершена, а лишь перешла в вялотекущую партизанскую фазу. Но люди-то по-прежнему гибнут, кровь по-прежнему льется, теракты по-прежнему совершаются. Мы, конечно, позиционируем себя страной со свободой слова, но ведь не до такой же степени, чтобы открытый и откровенный враг вдохновлял из нашей столицы военные действия, ведомые против нас?

И кстати, о свободе слова. Не правда ли, странновато немножко, когда ярый ненавистник Запада ратует о каких-то там «свободных выборах», пусть даже в «республиках с титульным проживанием традиционных исламских этносов»? Казалось бы, этот чисто демократический институт исламо-коммунисту должен быть глубоко отвратителен. Оно и вправду так, мы можем не сомневаться: в своем кругу выборы для него — одна из «форм сатанизма». (Сатанизмом он именует в целом весь европейский правопорядок). Но, затевая свои карикатурные атаки на Кремль, Гейдар Джемаль все же считает нужным подстраховаться. Чуть что — зубами в пенёк впился, через голову перекувырнулся — и фундаменталист оборачивается лицом к Западу преследуемым правозащитником. Для того и задействован набор штампов, на который так хорошо ведутся за границей. Нужды нет, что «томящиеся в зонах», несомненно, те же «моджахеды» и есть. Джемаль очень хорошо помнит, что даже в дни Беслана их называли не террористами, а «повстанцами».

Ну не верю я в то, что глупости, совершаемые очень хитрыми людьми, являются всего лишь глупостями. Не верю, сколь ни заманчивым было бы просто пожать плечами. Быть может, одно выступление и было произведено для того, чтобы отвлечь внимание от другого. Если так, это почти удалось.

Посмертный суд над академиком Рыбаковым

Сперва подумалось, что это чья-то дурная шутка. Но нет, приходится верить своим глазам: на сайте некоей общественной организации «Ватан», о коей я доселе слыхом не слыхивала, висит следующее объявление:

«Суд над лживыми учебниками истории 10 июня 2008 г. В Мосгорсуде состоится слушание по делу „Учебник истории для 6—7-х классов. Авторы: А. А. Преображенский и А. Б. Рыбаков“. Время 10 часов 20 минут, комната 348».

Постойте, постойте, какой еще «А. Б. Рыбаков»? Автор упомянутого учебника — Б. А. Рыбаков, академик, столп отечественной исторической науки, с чьими трудами должен быть знаком в нашей стране каждый мало-мальски образованный человек. Кто и в чем может его обвинять?!

Оказывается, некая группа граждан, объединившаяся вокруг этого самого «Ватана», умудрилась разглядеть в учебнике «разжигание национальной, расовой и религиозной розни» и требует внести его в Федеральный список экстремистских материалов, а также повсеместно изъять из обращения. Больше того, одно судебное заседание уже состоялось в начале года — в Тверском суде г. Москвы и было истцами проиграно. (Ответчиком в деле выступает Министерство образования РФ). Теперь, стало быть, дело передано в более высокую инстанцию. После следующего проигрыша бодрые эти граждане намерены выдвигаться в сторону Страсбурга. Может статься, и дойдут: там, в Страсбурге, таких ходоков из России любят.

Но чем же так разожгли расово-национально-религиозную рознь профессор Преображенский и академик Рыбаков? Оказывается, историки трактуют монголо-татарское нашествие в ключе, «оскорбительно однобоком для современных граждан РФ татарской национальности»: они, подумать только, полностью принимают сторону русских. И к тому же подробно описывают Куликовскую битву, которой, с точки зрения инициаторов процесса, может быть, и вовсе никакой не было, а если даже и была, то все равно упоминать ее не надо ради блага нашего мультикультурного общества.

«Очень сомнительно, что такой учебник истории сможет воспитать патриота своей страны, скорее дети, уча историю Отечества по таким учебникам, вырастут отъявленными негодяями», — заявляют инициаторы процесса. Кстати сказать, учебник переиздается столь давно, что, по меньшей мере, все, кто моложе сорока, уже по нему выучились. Так что отъявленные негодяи — это мы с вами.

На самом деле, если б не этот базарно-непристойный тон в отношении покойных профессора и академика, можно было бы попытаться понять тревогу представителей «Ватана»: ну да, они татары, но Россия — их родная страна. Не вырастут ли в ней дети с ощущением, что они — второй сорт, потомки виноватых? Нет, не вырастут. История — вещь очень длинная, а страниц в учебнике много. Вчерашний завоеватель и враг может стать соседом и союзником, это сумеет объяснить любой преподаватель. И опять-таки — где они, распри и напряжения между русскими и татарами, посеянные за последние тридцать лет учебником Преображенского-Рыбакова? Напротив, отношения русских и татар отличаются стабильностью и спокойствием. Могли бы они быть и вовсе безмятежными, когда б не деятельность некоторых этноспекулянтов, которым это спокойствие хуже горькой редьки, которые то выступают против символов российской государственности, то требуют положительного Чингизхана?

Очень, очень хотелось бы вообразить, как представляют себе инициаторы всего этого дурного анекдота «правдивые» учебники? Быть может, так: «Рати Батыя были повсеместно встречены цветами и хлебом-солью. Русские превосходно понимали, что монголо-татары полны дружелюбия, а приход их на Русь чрезвычайно русским полезен. Особенно яркими празднованиями была отмечена встреча русских и монголо-татар на реке Калке, а город Козельск от радости даже исчез с лица земли».

Никакого мира внутри страны невозможно выстроить на перекрашивании черного в белое. Вырастают же как-то немецкие дети с пониманием того, что их предки (куда как более близкие, чем рати Батыя — современным татарам) причинили зло многим народам? И ничего, вырастают достойными людьми, добрыми соседями тем, на кого шли войной их деды и прадеды, и вместе с ними строят общий дом-континент.

Пожать бы плечами и забыть, ведь выиграть подобный процесс в нашей стране пока еще никак невозможно. Но что-то скребет сердце, не дает покоя. Полно, Рыбаков ли в самом деле проигрывает от наличия таких, прости Господи, оппонентов, что пишут в кавычках слово «историк» применительно к нему, светилу исторической науки? Охота людям самим себя позорить, так и в добрый час.

Но нет, не все так просто. Кто-то ведь принял к производству такое вот «дело». Карта политкорректности сейчас козырная очень у многих политических шулеров. И если сегодня они дошли до того, что позволяют себе клеить ярлыки «ксенофобов» на лучших представителей нашего общества, значит, мы уже очень многое этим шулерам проиграли. Значит, они чувствуют себя в силе. А они и чувствуют. Они демонстрируют неуважение к тому самому закону, к которому обращаются. Заметим, употребление словосочетания «лживые учебники» на сей день противоправно, так как расходится с решением суда. Но это не смущает истцов, поскольку для им подобных действительно только то судебное решение, что вынесено в их пользу.

Мы и впрямь имеем дело с ярко выраженным проявлением экстремизма — только не «экстремизма» покойных ученых, а с экстремизмом тех, кто насаждает сегодня панмонголистские идеи, напрочь позабыв о том, что мир между русскими и татарами стал возможен только после того, как татарский народ перешел от кочевого образа жизни к созидательному оседлому. Могучая фигура Б. А. Рыбакова сегодня мешает пропагандистам насилия и экспансии, романтизирующим вытоптанные поля и пепелища на месте процветавших городов.

И что самое отвратительное (уж не знаю, случайно ли подобное совпадение) — второе по счету судилище над академиком состоится ровно через неделю после его столетнего юбилея. Борис Александрович Рыбаков родился 3 июня 1908 года. 70 из девяти десятков прожитых им лет отданы служению отечественной науке. Он не нуждается в нашей защите. Это мы нуждаемся в том, чтобы было защищено его славное имя.

О почетном татарине Дмитрии Донском

Вот уже и в нынешнем сентябре миновала годовщина Куликовской битвы. А мне вдруг вспомнилось (в связи с чем — расскажу ниже), как отмечала я этот день в 1980-м юбилейном году…

Несомненное преимущество ранней юности перед более зрелыми летами — способность, не раздумывая, воплощать душевные порывы в поступки. Способность не бояться выглядеть — перед самим собою, прежде всего, — наивным или патетичным. Итак, еще на своем дне рождения (в начале сентября) я объявила, что 600-летие Куликовской битвы непременно встречу на поле брани. Причем на рассвете, когда бой начался. Друзья воодушевились — человек семь-восемь еще вызвалось ехать. Но, как это обычно бывает, большинство накануне передумало — и день был, кажется, учебный, и вообще… Из всех желающих осталось только двое — я да один приятель-хиппи по имени Игорь. А за два дня до юбилея я заболела (как уже после выяснилось — воспалением легких). Но разве какая-то дурацкая болезнь — повод отказаться от столь роскошного замысла?

Мы с Игорем вышли из моей квартиры около полуночи. (Встревоженная мама только и сумела навязать нам в дорогу термос с горячим чаем). На вокзале сговорились с проводником поезда — он усадил нас в служебном купе. В Туле высадились часа в четыре утра, в темноте. Дальше был самый трудный этап пути — автостоп. Не то, чтобы я не замечала, будто не чувствую собственного тела, а как бы наблюдаю за ним со стороны, — замечала, но волевой импульс был сильнее лихорадочного состояния… Я горстями глотала зеленые таблеточки бромгексина, оживала на несколько минут, хлебнув из крышечки крепкий мамин чай… Вперед и вперед, успеть и успеть… Успеть до рассвета.

Мы успели. Рассвет этот запомнился мне на всю жизнь: золотисто-медовый, ясный… Солнечные лучи, как пущенные с неба стрелы, быстро разогнали туман… Туман был и в тот давний день… Полк правой руки, полк левой руки, засадный полк… Я пыталась представить, как и где они стояли, как блестело на доспехах солнце, как трепетал черный стяг с ликом Спасителя… Я опустилась в траву на колени и прочла молитвы — какие знала.

На землю меня вернули блики фотовспышки. «Простите, пожалуйста, — смущенно извинился профессионально экипированный фотограф. — Приехал, вот, виды Куликова поля поснимать… Я никак не мог пройти мимо». — «Тогда, по крайней мере, пришлите потом фотографии!» — веско заметил Игорь, приближаясь с малоромантичным кульком винограда в руках. «Непременно!» — фотограф старательно записал адрес.

Приподнятое душевное состояние растаяло, как тот самый исторический туман. Захотелось домой, в тепло.

А вот обратного пути я не помню. Движущий импульс исчерпал себя, болезнь вступила в права. Сильно подозреваю, что до дому бедняга Игорь тащил меня преимущественно на себе.

Почему вдруг вспомнился эпизод юношеских приключений? Недавно (опять же около даты Куликовской битвы) мне довелось дебатировать в «Библио-Глобусе» с Джемалем: на сей раз не с Джемалем-пэром, а с Джемалем-фисом, Орханом. Но как с первым, так и со вторым, хоть тема дискуссии и была вовсе иной, речь зашла о Мамаевом побоище. Точнее о том, что оное, с точки зрения Джемалей, надлежит переоценить на 180 градусов. Но если бы такое говорилось только в спорах со мной! Они всегда и везде об этом говорят. И не только они: об этом твердит муфтий Гайнутдин, фигура одиозная, но при всей одиозности вхожая во всевозможные двери. Для того чтобы перекроить русскую историю, создаются специальные «общественные организации». О скандальной деятельности одной из них, объединении «Ватан», планомерно оскорбляющем память классика нашей исторической науки академика Б. А. Рыбакова, я уже повествовала, повторяться не хотелось бы.

Прием известный: лги многократно, и тебе поверят. Во что же мы можем поверить? Не поручусь за точность цитат из Джемаля, поэтому процитирую по писаному. Некий С. Баймухаметов на сайте «Татарского исторического общества» утверждает, что «Дмитрий Донской на Куликовом поле сражался не против Орды, а за Орду». Каким же, интересно, образом, святой благоверный князь рубил ордынцев ради их собственного блага? А вот каким: в Орде была «смута». Интриган Мамай влез на трон. «Законный Чингизид» Тохтамыш помчался разруливать ситуацию из Тюмени. «Но он не успевал. И тогда против Мамая выступила объединенная русская рать. Русские разбили Мамая и сохранили трон для законного хана Тохтамыша».

Вот так. Но с какой же радости было святому преподобному Сергию Радонежскому благословлять на ту битву русские войска? И на это у Баймухаметова находится ответ: «Иерархи Церкви во главе с Сергием Радонежским противостояли смуте и раздору, которые нес Мамай. Смута в Золотой Орде аукнется великой распрей на Руси, как в государстве вассальном. Для интересов Руси, — решили князья Церкви и князья уделов, — в Орде нужен Тохтамыш — единый и крепкий хозяин». Так что можем мы друг дружку поздравить, уважаемые читатели — главным русским лозунгом Куликовской битвы, оказывается, было «За Тохтамыша!!!»

Пытается, изо всех сил, Баймухаметов найти объяснение и такому факту: отчего «крепкий хозяин» Тохтамыш в благодарность «вассалу» Дмитрию через два года спалил Москву? Но дальше я пересказывать не стану — вместо логики, хотя бы и бредовой, начинается вовсе уж невразумительный лепет. Лепет смолкает (пока еще) перед другими фактами: через 100 лет после Куликовской битвы Иоанн III топчет ногами ханский ярлык, а еще через 70 Иоанн IV (были и в его биографии достойные страницы!) делает самое Орду нашим вассалом. Но скоро и это нам как-нибудь переобъяснят.

Баймухаметов — письменно, Джемаль-сын — устно, оба-два ссылаются на академика Ю. Н. Афанасьева. Раза три по ходу дебатов Джемаль восклицал, что я-де спорю не с ним, а с этим великим научным авторитетом. Что ж, лично для меня Афанасьев, десантировавшийся в памятную Межрегиональную группу прямиком из журнала «Коммунист», едва ли перевесит авторитетом Б. А. Рыбакова, семь десятков лет жизни из прожитых девяти посвятившего не политиканству, а Древней Руси. Но все же я сделала себе труд поискать, где же Афанасьев изрек, что «если бы самому Дмитрию Донскому сказали слова „освобождение от татар“ — он бы с ума сошел. Потому, что царем, которого он признавал, был именно татарский царь». И изыскала-таки. В № 46 газеты «Аргументы и факты» за 1997 год. Честь и место! Ну, полно; не монографию же было писать для издательства «Наука» ради такой безделицы, как ниспровержение всех разом отечественных исторических школ?!

Не единожды мне доводилось наблюдать, как странно сопрягаются в нашем обществе интересы исламистов и либертинцев. Впрочем, удивляться нечему — цель у них на данном этапе общая. Она проста: лишить русского человека исторической гордости за своих предков, не оставить ни одного предмета этой гордости. Либертинцы при этом подберут объедки от исламистов, на манер шакалов или стервятников. Минина и Пожарского, например, Гайнутдин согласен нам оставить, записав, правда, Минина «этническим татарином». Но тут и высунутся общечеловеки: «подумаешь, они спасли Расею, а может, лучше было б не спасать?» Я не преувеличиваю. Ю. Н. Афанасьев ведь утверждал и то, что страна наша «воевала на стороне Гитлера». Разве оставит он нам Минина с Пожарским? Когда русское самосознание будет окончательно затоптано, пути ориенталистов и либертинцев разойдутся — начнется делёжка: кому властвовать над Иванами, родства не помнящими, беззащитными, не способными на подвиг.

Это трюизм, но все-таки: кто возьмет оружие в руки, чтоб защитить страну с вытоптанной историей?

Не зря ватановцы судятся с Министерством образования. «Открытия» Афанасьева были б забавны, когда б он ни курировал столько лет РГГУ. Они желают формировать юные умы. Они успокоятся только, когда уж, наверное, будут знать, что больше ни одна девчонка, начихав на инфлюэнцу, не помчится осенней ночью на Куликово поле.

«Панмонголизм»: имя дико и слух не ласкает

«Монгол» С. Бодрова попал в число фильмов, претендующих на премию «Оскар» в номинации «Лучший иностранный фильм». «Монгол» — уже не первый фильм этого режиссера, посвященный личности и биографии Чингизхана, вождя всех монгол и монгольского бога. И даже не второй.

Кто кого переосмысливает?

Не успела оформиться идея этой статьи, как посыпались возражения. Зачем вообще лезть с моралью в область чистого искусства и эстетики, зачем подступаться к азиатской, далекой и непостижимой, инопланетной почти ментальности с европейскими мерками? Зачем вообще судить и осуждать? Запад он есть Запад, Восток есть Восток, друг друга им не понять, и так далее. И к этим возражениям вполне можно было бы прислушаться, как к вполне справедливым, когда б ознакомление с многочисленными интервью ни убедило, что дело обстоит строго наоборот: режиссер желает пересмотреть нашу систему ценностей, руководствуясь азиатскими понятиями, может статься, и замечательно прекрасными, но решительно для нас в нашей стране чужими. Когда подобное намеренье подпирается мощным бюджетом, его становится сложно воспринять как ненавязчивое чириканье и творческую прихоть.

Режиссер откровенно сетует на то, что в наших учебниках Чингизхан предстает «пугалом» и «великим злодеем», каким-то просто «оккупантом», между тем как мы на самом деле не видали от знаменитого полководца, а особливо от его внука Батыя ничего, кроме добра. Странное добро, если припомнить, что до ига Русь опережала другие европейские страны по ремеслам и технологиям, а после него изрядно от них отстала. Первая домна у нас появилась на сто с лишним лет позже, чем у соседей. Но, право, чувствуешь себя немного глупо, будучи вынуждена к повторению прописных истин, несомненно, с блеском опровергаемых лихими построениями альтернативной науки.

Наши князья — не «собаки»!

«Я много изучил материалов об этом, — говорит режиссер, — со многими учеными общался и убежден, что версия о России, отброшенной назад, неверна. На самом деле Россия была тогда обречена — разрозненное государство, где князья грызлись между собой, как собаки. Худшими врагами русских были сами русские».

Расстановка акцентов впечатляет. Русские князья в усобицах для С. Бодрова «собаки», между тем, как Темуджин (молодой Чингизхан), пошедший против своего «названного брата Джамухи», являет не собачью свару, а высокий эпос. Почему? Потому, что при этом больше народу перебили, что ли?

Похвально, конечно, «изучить много материалов» о России. Но прежде, чем говорить об ее «обреченности», стоило, быть может, изучить также хоть немного материалов и о других европейских странах? Только ли русские князья такие вот «собаки»? В том же XIII веке во Франции не утихали баронские войны, до того основательно не утихали, что по их ведению оформились свои правила и законы, всякий там «мир Господень», запрещающий воевать с пятницы по понедельник и пр. Ну и что, погибла Франция без монголов? Если бы. Раньше нас превосходно оформилась в централизованное государство. Феодальная раздробленность — дело естественное, хоть и неприятное, это нечто вроде переходного возраста у человека. Обычно в этот период действительно ослабляется военная мощь, но зато развивается культура. На Руси в период раздробленности культура не просто развивалась, она взлетала. И мы, между нашими усобицами почитывавшие Гомера и Аристотеля, превосходно бы обошлись без варваров, свалившихся нам на голову для нашего-де блага. Не надо нам такого блага, спасибо.

Труды иноков — на свалку истории?

Помимо расчетов «выгодно-невыгодно», есть же еще такая вещь, как историческая память. Сколь бы давно ни была пролита кровь наших предков, она остается пролитой кровью. Каждый раз, пренебрежительно относясь к страданиям, испытанным предками много столетий назад, мы выражаем готовность к тому, что наши праправнуки чихнут на Великую Отечественную. Так что же думает режиссер С. Бодров о доблестном Козельске, стертом с лица земли и посыпанном солью? Что скажет о наших воинах, которых заживо давили пиршественным помостом? Режиссер разбирается с проблемой на диво просто — все это преувеличения и вообще враньё.

«Когда начинаешь разбираться, понимаешь, что историю делали переписчики — каждый переписчик что-то вставлял, добавлял, убирал, и все это еще в зависимости от времени». В сухом остатке: русским летописцам верить нельзя, а «достоверный источник» — это монгольский фольклор. А кто же эти не заслуживающие доверия «переписчики»? Всего лишь ученые монахи, часами трудившиеся в своих скрипториях. Хорошо, договорились: перестаем рассматривать труды русских монахов качестве источника информации! Вот только незадача, если извлечь монашеские труды-послушания из исторической науки, мы столкнемся с почти полным отсутствием русской истории. Ну не так, конечно, чтобы совсем с нулем, например, «Слово о полку Игореве», вполне возможно, было написано мирянином, так что подробное описание одной незначительной стычки с половцами у нас все-таки будет. Но по части прочих событий, да чтобы с хронологией, станет ой как пустовато. Поэтому не стоит торопиться морщить нос на иноческие труды.

О политкорректности Чингизхана

«Чингизхан был широкий, открытый по тем временам человек, да и по сегодняшним тоже».

Что же это сильно-сильно напоминает? Рассказы о дедушке Ленине, не иначе. Не только стилистикой, но и степенью правдивости.

«Щедр он (Чингизхан. — Прим. Е.Ч.) был, веротерпим, в мире вообще нет другой такой фигуры: император огромной империи, от Тихого океана до Дуная — веротерпим».

А вот это уже большая-пребольшая фактическая ошибка! Чингизхан — отнюдь не единственный амбициозный завоеватель, проявлявший «веротерпимость». Александр Македонский проявлял ее не в меньшей степени, Бонапарт посещал в Египте мечети. Ну и что? От этого они не перестали оба быть личностями маниакального склада, громоздящими горы трупов ради достижения химеры — империи об один день, обреченной пасть во прах вскоре после смерти завоевателя. Чингизхану повезло больше, Бонапарт свою вообще пережил. Но зато Чингиз и хуже Македонского с Бонапартом вместе взятых: македонцы были хотя бы не бескультурней персов, французы хотя бы не безграмотней испанцев. Чингизхан же был цивилизационно ниже всех, кого покорял: смешно даже сравнивать тогдашних монгол с тогдашними же китайцами.

Настоящая Империя растет постепенно и только на дрожжах цивилизационной миссии. Какое же безумие побуждает нынешних пантюркистов вопреки любой логике утверждать, будто победа кочевого народа над оседлым может хоть что-то полезное принести последнему?

Да и не стоит преувеличивать монгольскую веротерпимость. «Знайте же, что уже пять монастырей и две кустодии братьев наших полностью уничтожены», — пишет из Польши францисканец Иордан. «Убитые монахи, монахини, проповедники, принявшие горестную смерть, ставшие мучениками во имя Христа, приобщаются, как мы думаем, к вечному блаженству», — вторит ему монах из венгерского монастыря Святой Марии. «К гробницам святым привязывают они коней своих, мощи святые бросают на съедение зверям», — сетует аббат из Кельна. Но режиссера интересуют несколько иные религиозные аспекты.

«Мы сначала получили благословение шамана, — делится он. — Я уверен, что, имея дело с другой культурой, важно соблюдать ее обычаи и традиции».

Что ж, давайте, запихнем куда подальше наше собственное нравственное мерило и будет «бережны» не только с монголами, боготворящими Чингизхана, но и с французами, боготворящими Бонапарта. (Это не натяжка, быть может, кто-то не знает, что во Франции запрещено называть «Наполеонами» домашних животных? Вопиюще же культовый вид его захоронения бросается в глаза.) Вот только такой «бережностью» мы предаем наших предков, погибших на Калке и на Бородинском поле. Может, стоит уважать прежде всего их, давших нам жизнь?

За всю христианскую историю страны слава русского оружия была исключительно оборонительной или миротворческой.

А давайте поскребем татарина!

Так и слышатся новые возражения. История-де России это не только история русских, защитников и замирителей, но и история, например, татар, когда-то приведенных сюда чингизидами, а теперь давно уже живущих здесь. Так-то оно так, но мирное наше сосуществование с татарами установилось уже после того, как они перестали видеть в нас оседлую добычу. Не мы подстроились под их захватнические принципы, а они под наши — оборонительные. Так что Куликовскую битву еще никто не отменял.

Но есть и другой момент, весьма интересный. С. Бодров, конечно же, вовсю цитирует поговорку про русского, которого надо скрести до татарина. Куда же без нее. Но любой здешний татарин, равняющий себя не по русской истории, а по Чингизхану, должен сделать одну простую вещь: подойти к зеркалу. Что он там увидит? Скулы, тяготеющие к азиатским, но глаза, разрез которых стремится скорее к европейскому. Цвет их может быть карий, а может серый или зеленоватый. Волосы — часто темно каштановые, но редко — совсем черные, иногда и русые. Кожу — безусловно не коричневую. Если увиденное его не вразумит — пусть съездит в Монголию и сравнит себя с местными жителями. Нас победили язычники Батыя, а мы победили уже Казанское и Астраханское ханства с Крымом. Фактически это разные наши противники. Много воды утекло. Сменилась не только религия. Золотая Орда втянула в себя какие-то еще народности, теперь и не разобрать, какие.

Вот ведь как интересно, сколько ни скреби татарина, а монгол выскребается плохо!

Без сантиментов

Но пересмотр ценностей на этом не закончится, а только начинается.

«У монголов действительно была традиция бросать семьи при отступлении, — повествует режиссер, отразивший эту небезынтересную традицию в одном из эпизодов фильма. — Надо спастись мужикам (курсив мой. — Прим. Е.Ч.) — воинам, солдатам. То есть никаких сантиментов не было, все так делали».

Стало быть, наша русская готовность защищать прежде всего женщин и детей, если ты, конечно, претендуешь называться воином или солдатом — это «сантименты». (О неуместности употребления здесь слова «мужик» — слова самого земледельческого и оседлого, не стоило б и упоминать, но так и видится картинка: этот презренный лапотник глупо жертвует собой, спасая семью от бравого кочевника). Да, традиции монголов впрямь не были сентиментальны. Отец автора этих строк, не только исколесивший, но и перекопавший пустыню Гоби вдоль и поперек, немало рассказывал еще о многих несентиментальных монгольских традициях. Видал он, например, такой овражек под названьем Золотая Люлька. Набитый человеческими костями овражек. Если кто-нибудь в семье заболевал либо просто слишком долго дряхлел, его сажали на особую повозочку и спихивали в этот овраг по хорошо накатанному спуску. Без сантиментов. Лишний кусок должен был достаться «воинам и солдатам, все так делали». Сам отец этого несентиментального свычая не застал, но ученые старшего поколения рассказывали о собаках-людоедах в ошейниках с алыми лентами, что кормились сугубо в этой Люльке. То есть примерно в конце 50-х гг. прошлого века собачкам еще было, кого покушать. Впрочем, и отцу довелось повидать немало всякого. Дерьмо по колено вокруг каждой юрты едва ли назовешь сентиментальным зрелищем.

Может быть, Чингизхан и изумительно «владеет умами монголов спустя 800 лет», да только как-то незаметно, чтобы Монголия сделалась благодаря этому культурным авангардом человечества.

От Чингизхана до Калоева

Итак, после этого фильма наши школьники должны усвоить, что защита слабого, забота о старости, неприкосновенность чужого имущества — все это добродетели не абсолютные, как мы не устаем им втолковывать, а вовсе даже относительные.

А ведь нас, и взрослых-то, и так шатает из стороны в сторону. Посмотрим на дело В. Калоева, завершившееся на днях весьма курьезным образом. Для нас естественно сострадать человеку, переступившему от острого горя последнюю черту — ставшего убийцей. Но вот нормально ли встречать убийцу в аэропорту ликующей толпой с лозунгами «Вы — настоящий человек!» и т. п.? Дальше — больше. В. Калоева назначают заместителем министра строительства в Северной Осетии. И газеты всерьез пишут, что надо помочь человеку «встроиться в гражданское общество», да и виноват-то он только в том, что поступил по какому-то там «адату»! Мы что, совсем обезумели? Мы не живем ни по каким адатам со времен Ярослава Мудрого! Будь швейцарский суд хоть десять раз не прав, делать «назло» швейцарцам убийцу государственным чиновником нельзя.

Продемонстрировать Швейцарии свое возмущение Северная Осетия могла бы иным, достойным, образом. Например, можно было выслать из Северной Осетии всех граждан Швейцарии, запретить оным въезд. (Кстати говоря, такие меры стоило предпринимать до того, как отчаявшийся человек решился на убийство). Пусть их, граждан этих, набралось бы на всю Северную Осетию человек десять, а пощечина все равно бы прозвучала. Но есть различие между пощечиной и плевком, оно называется — цивилизованность. Северная Осетия входит в состав России, и по ней будут судить о нас. Уже судят. Калоев сообщил родственникам, что «швейцарское телевидение целенаправленно формирует негативный образ России». Кто бы говорил.

Мы сами формируем негативный образ России. Киноэпопея «Кочевник» — «Чингизхан» — «Монгол» оказалась «оскароспособна» как раз потому, что соответствует стереотипному представлению о нас как о диких азиатах с раскосыми и жадными очами, желающими немедленно жарить мясо белых братьев. (Можно пари держать, интернациональный по творческому коллективу фильм в прокате пойдет как «русский»…) Как ни примитивно сие звучит, но это в интересах тех, кому не нужна стабильность на старом континенте. «Чистое искусство» кончается там, где начинается многобюджетность.

Бог даст, опасения режиссера, что фильм зато «не поймут» в России, оправдаются, и «пугало из школьных учебников» останется пугалом. Но все же, когда мы, еле выбравшиеся из-под руин перестройки, начинаем играть в «Ворошиловских стрелков», Калоевых и Чингизханов, это свидетельствует о том, что границы Добра и Зла в наших душах опасно размыты. А в таких случаях романтизировать «ценности», альтернативные ценностям правового общества, альтернативные христианской традиции — безответственно и опасно. Когда же мы повзрослеем наконец, когда перестанем идеализировать захватчиков и разрушителей?

Впрочем, как знать, быть может, высказанное выше мнение и впрямь слишком лапидарно. Тогда давайте продолжать в том же духе. Пусть кто-нибудь выделит миллионов так 20 евро на фильм об Адольфе Шикльгрубере, «человеке с интересной судьбой», художнике и мистике, поднявшемся от простого ефрейтора до могущественного фюрера, перед которым содрогнулось полмира. Думается, получится замечательный сценарий! Этого великого завоевателя просто неверно трактуют: ведь «главной целью его походов было желание обеспечить мир своей семье».

Семнадцать мгновений «Фитны»

Впечатление от нашумевшего антиисламского фильма «Фитна» (по-арабски «вражда») — какое-то недоумение. В нем нет решительно ничего нового для тех, кто и без того согласен с автором — ультраправым голландским парламентарием Гертом Вильдерсом. Фильм не настолько талантлив, чтобы переубедить тех, кто с автором не согласен. Семнадцатиминутный агитационный ролик, не более того. Но шум поднялся изрядный, и едва ли скоро утихнет.

Во времена датского «карикатурного скандала» Россия почти официально приняла сторону «оскорбленных верующих» против «бездуховных» западноевропейцев. Странно только, что никто даже не сделал себе труда задуматься: ну не вовсе же идиоты датчане, чтобы так отчаянно лезть на рожон из-за каких-то рисуночков? Впрочем, с чего бы нам ломать над этим голову. Поймай в те дни на любой улице Копенгагена любого прохожего, он тоже вряд ли сумел бы сказать внятно — на кой ему, собственно, сдались те карикатуры. Вот хочу, чтоб были, и все тут.

Есть силы, что дергают нас за определенные ниточки и заставляют производить определенные действия — осознаем мы сие или нет. Происходящее напоминает детскую ритуальную прелюдию перед дракой — только, к сожалению, в континентальном и даже планетарном масштабе. «А ну переступи», — говорят «оскорбленные верующие» и устраивают обструкцию аж самому Папе Римскому. «А ну сбей», — отвечают титульные жители и рукоплещут десятиминутке Тео Ван Гога «Покорность». (Кстати сказать, «Покорность» — фильм куда более яркий, чем «Фитна».) «А ну плюнь», — продолжают оппоненты и средь бела дня убивают на улице неполиткорректного режиссера.

Как-то даже глупо и доказывать, что ислам в Европе давно сделался силой прежде всего политической. Но вот хотя бы один выразительный пример. Все мы помним впечатляющие «Парижские бунты—2», проистекшие якобы из-за того, что два подростка, гнавших на краденом мопеде, погибли при столкновении с полицейским автомобилем. Но в наших СМИ, кажется, вообще не проходила одна довольно занятная информация. В СМИ французских та информация тоже не заняла много места. Между тем примерно за месяц перед бунтами при точно таких же обстоятельствах погиб еще один подросток-мусульманин. (Мопед тоже был краденый.) Случилось это не в Париже, а в Марселе, а Марсель, надо сказать, сегодня город куда менее «французский», нежели Париж. Казалось бы, уж как там должно было рвануть. Полная тишина. То есть на самом деле жизни погибших недорослей никого не волнуют. (А сколько схожих эпизодов вообще осталось неизвестными! Юные французские «ракальи» ведут асоциальный образ жизни — да из них половина до взрослого возраста едва ли доживает!) Нам подменяют причину и следствие: возмущение масс планируется сначала, а повод находится потом. Ежедневная картина происшествий в большом городе предоставляет богатейшую возможность выбора такого повода. А если вдруг в нужное время и в нужном месте никто не погиб, на худой конец, опять же можно проверить, чем занят Папа Римский.

Мы живем в преддверии битвы за Европу, масштабной битвы, какой старый континент не видывал со времен Карла Мартелла. Претенденты, как это всегда бывает, хорошо организованны и энергичны. Хозяева, как тоже бывает опять-таки всегда, разрозненны и растерянны. Но где-то в глубине души зреет страх интервенции и понимание того, что собственные правительства тебя давно и прочно сдали. Так что все метания от карикатур к Ван Гогу и Вильдерсу, по сути, — инстинктивная попытка общества сгруппироваться перед лицом организованной экспансии.

Не стоит удивляться, что такие попытки выглядят неуклюже и порой даже нелепо, как мы могли наблюдать в совершенно ребяческом скандале с карикатурами. Издадим еще раз, и еще раз, и в этой газете, и в той, и еще в другую страну перекинем, нам не помешаешь и нас не догонишь. О нет, «безответственностью» это можно показаться только на первый взгляд. То, что подобные попытки все же предпринимаются то там, то здесь, говорит о некотором запасе жизнеспособности западных европейцев. Между тем некоторые наши патриотические мыслители их давно уже торжественно похоронили. Ан нет, жив-жив курилка, жив-жив, не умер.

А нам бы стоило хорошенько подумать, прежде чем сопереживать «религиозным» проблемам там, где на самом деле правят бал политика и геополитика. Грядет передел континента, и его итоги, между прочим, отнюдь не предрешены.

Семнадцатиминутный фильм «Фитна» — не самостоятельное событие, а звено в причинно-следственной цепи. Мы не знаем, сколько минут займет следующий фильм и будет ли это фильм либо что-нибудь другое. Но что-нибудь будет непременно. Остается только порадоваться тому, что, наученный страшной гибелью Ван Гога, Герт Вильдерс благоразумно не отказался от предложенной правительством охраны. Надеюсь, тут со мной согласятся даже те, кто не согласен с Вильдерсом.

Суд присяжных во мнении мамелюков

«Между двумя народами такое же точно различие, как между двумя столетиями», — восклицает Проспер Мериме, иллюстрируя этот тезис примерами, почерпнутыми из газет своего XIX века, скорее всего, в один и тот же день.

В первом Мехмет-Али, пригласивший к себе во дворец главных мамелюкских беев, вместо обеда потчует их пулями, после чего без помех воцаряется в Египте. Во втором французский министр увольняет ряд чиновников, дабы обеспечить осуществление своего курса. Мы не поняли бы своего министра, если бы он расстрелял оппозицию во время обеда, усмехается классик французской литературы; но вместе с тем и Мехмет-Али не произвел бы нужного впечатления на умы мамелюков одними только аппаратными перестановками. Посему между событиями, столь различными в нравственном аспекте, писатель выводит толстый знак тождества.

Хотите увидеть XV век, езжайте куда-нибудь в исламскую страну, вторит Мериме писатель XX века Морис Дрюон. XV век не исчез: те же толпы, глазеющие на кровавые казни, те же мрущие как мухи дети, та же угнетенность женщины. Но, читая об окончательном вердикте присяжных по поводу гибели Дианы Спенсер, автор данных строк не могла отделаться от странного ощущения, что XXI и XV века столпились теперь на единой площадке размером с островное Королевство Великобритания.

Бывшая принцесса Уэльская со своим, как в подобных случаях говорится, другом (женихом Доди аль-Файед не был) погибли потому, что водитель их был пьян. Вердикт окончателен, не подлежит обжалованью и обошелся стране, по приблизительным оценкам, в 10 млн фунтов стерлингов. Большая часть опрошенных англичан недоумевает, зачем нужно было еще одно полугодовое заседание суда. Ответ прозвучал в какой-то обескураживающе открытой форме: «Единственной причиной была необходимость проверить заявления г-на аль-Файеда». Об этом заявило официальное лицо, королевский биограф Роберт Лейси. Кто же такой Мохаммед аль-Файед, кроме того, что он отец погибшего? Миллиардер, владелец лондонского фешенебельного универмага «Хэрродс», футбольного клуба «Фулхэм» и парижского отеля «Ритц». Но неужели миллиарды — достаточная причина, чтобы человек, которому позволено благополучно богатеть на английской земле, вел себя столь феерически нагло: требовал призвать в суд английскую же королеву, супруга ее, герцога Эдинбургского, а также и юных сыновей покойницы, последних уж вовсе непонятно зачем. Королеву с супругом распоясавшийся купец открыто обвинял в убийстве, и более того, продолжает обвинять дальше: суд присяжных ему не указ, раз вердикт пришелся не по вкусу.

Вопросов возникает много, и все они интересные. Отчего Мохаммед аль-Файед столь самоуверен, отчего рядовые британцы это терпят, отчего глава разведки, настоящий, между прочим, лорд, как мальчишка распинался перед судом, что никогда-де не получал приказов на чье-либо физическое устранение?

В случае с аль-Файедом-отцом мы можем наблюдать своеобразное двойное мышление. Прежде всего — он нахален потому, что искренен. Он действительно убежден в правдивости своих обвинений, в том, что «королевская семья убила Диану, чтобы помешать браку с мусульманином». Почему?

Мне вспоминается первое мое сильное впечатление о нравах современного арабского мира, почерпнутое в 1978 году из журнала «Огонек». Речь в статье шла тоже о царевне, только мусульманской. Статья сопровождалась размытой фотографией казни, сделанной камерой, спрятанной в пачке сигарет. Девушка, совсем юная, полюбила юношу из христианской семьи. Влюбленные, в попытке сбить со следа царственную родню девушки, имитировали самоубийство, оставили на пляже вещи и прощальные записки. Не помогло. Девушка была возвращена под родительский кров и публично расстреляна.

Мне, тогда подростку, трагедия врезалась в память как раз из-за чувства недоумения: такая дикость в наше-то время?! А оно не везде было нашим, опять же вспомним Мериме и Дрюона, «если вам нужен XV век»… Мохаммед, если б он был султан, непременно бы сам устранил проблему физически. Отчего б ему не верить, что на такое способны другие?

Но вместе с тем аль-Файед мастерски играет на скрипке «общечеловечности»: Диана — «народная» принцесса, следовательно, широкие массы должны поддерживать тему ее «борьбы за простое человеческое счастье». При этом, уж кстати, и дальше набивать карман скорбящего отца. Вопреки всем правилам приличия, аль-Файед возвел несколько лет назад бронзовый памятник сыну и Диане прямо в «Хэрродсе» — пара танцует на фоне волн и альбатросов: апофеоз дурного вкуса. Для торговли, надо думать, оно и хорошо.

Но суть все же не в торговле. Был брошен еще один пробный шар: а как далеко можно зайти в отрицании традиционных британских ценностей? Оказалось — довольно далеко. Можно оскорбить королеву. Ни в одном из континентальных королевств не могло бы случиться ничего подобного.

Произойдет ли исламизация всей Европы — вопрос спорный. Что же касается Великобритании, ее исламизация — причем в самом радикальном и экстремистском варианте — уже произошла. Дело осталось лишь за незначительными формальностями.

«Частичного» шариата не бывает

Если Магомет не идет к закону, закон идет к Магомету. Архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс сделал заявление, судьбоносный смысл которого трудно осознать в полной мере всем ныне живущим, в том числе и автору настоящих строк: глава англиканской церкви предложил «частично» ввести в Великобритании шариат.

Посмотрим на обе стороны этой событийной медали. На аверсе у нас то обстоятельство, что закон в Англии с глубины времен был второй религией. Ну в какой еще стране в начале далекого XIII века подданные загоняли плохого короля на речной островок, чтоб заставить подписать свод хороших законов — Великую хартию? В какой еще стране в середине того же столетия человек погибал на поле брани, как Симон де Монфор, граф Лестер — только ради того, чтобы в закон о налогообложении были внесены кое-какие поправки? Абсолютное, непрошибаемое убеждение в превосходстве собственного общественного устройства над всеми иными сделало из маленькой страны великую державу, «над которой никогда не заходило солнце». Британцы никогда не уставали теснить других, но теперь готовы потесниться даже не на спорных территориях, а в своем собственном доме, том самом, что был их крепостью. Это говорит о полном разрушении того, что называется сегодня модным словцом «идентичность». Следует ли радоваться этому нам, кому в исторической ретроспективе идентичные британцы насолили крепко и основательно? К сему интересному вопросу мы еще вернемся.

Теперь реверс: англиканская церковь — ведущая христианская организация Великобритании. Если глава ее предлагает резко укрепить статус другой религии, это трудно воспринять иначе, нежели знак: христианство официально капитулировало. Разумеется, на Роуэна Уильямса ополчились сегодня более адекватные коллеги (если, конечно, вообще можно говорить об адекватности духовных лиц, благословляющих гомосексуалистов плодиться и размножаться). Но на момент произнесения своего призыва Уильямс — глава англикан. Даже если завтра случится его отставка, сей скорбный факт задним числом не изменишь.

В сухом остатке: главный пастырь христиан призывает свою паству отступиться от христианства, подрывая к тому же этим призывом светские основы общества.

Не забудем: в Туманном Альбионе не то, что в России-матушке — наобум Лазаря ничего не говорится. В особенности — высокими лицами. И тут на сцену сего шекспировского театра выступает второе высокое лицо: премьер-министр Великобритании Гордон Браун. Немного выждав, премьер публично поддержал Роуэна Уильямса, назвав его «мужественным человеком, честно выполняющим свое общественное служение». Такая оценка дана была в ходе «длительного» телефонного разговора, содержание которого осталось не преданным огласке. Очень тянет погадать: о чем же поболтали две подпершие друг дружку власти — светская и духовная? «Рановато мы сняли пробу, ох, рановато». — «Правда ваша — общественный котел слишком сильно закипел, да и пенка еще не та. Не готовы наши соотечественники». Но деться соотечественникам все равно некуда — хочется или нет, а шариат будет.

Вялые ссылки премьера на успешное применение элементов католических или иудейских норм в юридической практике Соединенного Королевства не убеждают. Сегодня, когда речь идет о легализации шариата в принципе, многие британские мусульмане готовы назвать Уильямса «святым человеком». Вопрос в том, кем они назовут его же завтра, когда эта планка будет взята. Да кто дал право какому-то «кафиру» решать, какие шариатские нормы приемлемы, а какие нет? Четыре жены иметь можно (и, кстати, получать пособие на каждую). Это, конечно, хорошо. Но почему нельзя рубить руки за воровство?

Факты не дают надежды на то, что диаспора сама скорректирует себя под европейские ценности. Недавно зарезана родным отцом 16-летняя девушка, отказавшаяся носить хиджаб. Перед ней — еще одна, устроившаяся работать в кафе и встречавшаяся с европейским юношей. Зарезана тоже отцом, мать помогала избавляться от тела. В собственных глазах отцы эти — не убийцы и не преступники, а, наоборот, — судьи, подвергающиеся незаслуженным гонениям. Вопрос лишь времени, когда в шариатских кварталах падет главное завоевание гуманистического общества — отмена смертной казни.

Но и это еще не все. Если, словами Уильямса, элементы шариата нужны в законодательстве «ради единства общества», то какое же единство, если половина живет по шариату, а половина — нет? Это, напротив, разобщение, когда одного можно казнить за неподходящий стишок, а другого — никак нельзя! Даешь истинное единство!

Реалистичность сознания, всегда спасавшая британцев, на сей раз их погубит. Верхи, не отчитываясь перед массами, пытаются подстроиться под то, чего почти нельзя избежать. Но прагматизм незаметно оборачивается самоубийством.

Есть ли чему радоваться нам? Да как сказать. Все же основные наши счеты с прежней Британией в прошлом. Поменявшая экспансивное ядро на толерантность, она давно уже плетется в арьергарде американской политики. Найдя новую доминанту, она едва ли удовольствуется столь скромной ролью.

Французы играют с огнем сепаратизма

Поспешившая признать независимость Косово сразу вслед за Афганистаном, Франция не сделала труда оглянуться на собственную Корсику. Признание Косово, как и следовало ожидать, идет строго по одному критерию — рассчитывает ли та или иная страна в случае чего совладать с собственными сепаратистами. (Оставим за скобками те немногочисленные страны, где сепаратистов нет вовсе.) Робкие перед США грузины неожиданно проявили строптивость, потому что знают — с абхазами и осетинами им не управиться даже с американской помощью. Николя Саркози, напротив, уверен, что у его собственных корсиканцев ничегошеньки не выгорит. Нельзя сказать, чтобы у президента вовсе не было оснований так думать. А все же правительство Саркози демонстрирует изрядную близорукость. Корсика — только вершина айсберга. В эти дни невольно вспоминаются и другие, скрытые в исторической глубине, но никуда не девшиеся французские нестроения.

Одна из таких скрытых до поры проблем Франции носит имя Бретань.

Проезжая мимо уютных бретонских домиков с их непременными исполинскими гортензиями в палисаднике, мимо церквушек, сложенных из похожего на жженый сахар гранита, ощущаешь душевный покой: кажется, жизнь здесь столетиями текла тихо и мирно. На самом деле мир и тишина — редкие гости в этом краю. Под французскую корону Бретань подвели в начале XVI века силой, которая была применена к четырнадцатилетней девочке. Ее звали Анна, и она была герцогиней Бретани, представительницей пресекшегося по мужской линии рода Дрё. Чтобы взять ее замуж, король Карл VIII подверг город Ренн такой свирепой и безжалостной осаде, что даже спустя 500 лет, в 1991 году, реннцы отказались праздновать юбилей того брака. Бретонцы, до сих пор обожающие свою скромную «герцогиню в сабо», охотно расскажут вам долгую историю ее короткой жизни: бретонские права и бретонские свободы Анна отстаивала упорно и последовательно.

Невзирая на присоединение к Франции, Бретань в достаточной мере осталась сама по себе. У нее был собственный парламент, основанный как раз умницей Анной: ни один королевский налог не мог затронуть бретонцев, минуя его. Строго говоря, бретонцы сами решали, какой налог они будут платить и в каком размере. Бретань делилась на четыре епископских земли: Трегор, Леон, Корнуайль и Ваннетэ.

Все прошло и быльем поросло. Три века флаг с черно-белыми горностаями верно служил лилейно-белому. Только чума XVIII столетия — французская революция — навсегда противопоставила Бретань Франции и Францию Бретани. Бретань осталась верна преданному Францией французскому королю и своим алтарям. Бретань восстала против революции. Об эпической доблести ее дворян и крестьян вам и сегодня расскажут в крошечном музее в Перрос-Гиреке, посвященном белогвардейцам-шуанам. А вот и русская оценка героев той войны:

«А вы, бессмертные вандейцы! Верные хранители чести французов! Восстановите Храм Господень и престол Государей ваших. Тогда мир благоговеющий да возгордится вами, и древний стебель лилии, преклоненный долу, да восстанет посреди вас блистательнее и величественнее. Храбрый Шаретт, честь французских рыцарей! Вселенная исполнена имени твоего; изумленная Европа созерцает тебя; тебе удивляюсь я, тебя приветствую. Лети, устремись, рази — и победа последует стопам твоим! Таковы суть желания воина, который, поседев на полях чести, всегда зрел победу, увенчивающую упование его на Господа сил! Слава Ему! Ибо Он есть источник всякия славы. Слава тебе! Ибо ты Ему любезен. Суворов».

Все взаимосвязано на маленьком христианском континенте. Когда бы победили вандейцы и шуаны, Бонапарт никогда не ступил бы на русскую землю, цвет русской нации не был бы скошен на Бородинском поле. Должно быть, сердце старого полководца прозревало это.

Как расправлялись с белыми, как убивали женщин и детей, как оскверняли святыни — можно повествовать долго, да только проще нам вспомнить нечто подобное из собственного злого прошлого. Спустя полвека Бальзак и Гюго оправдали эти расправы «просвещенного разума» над «тупым крестьянским стадом» ничуть не хуже, чем Максим Горький.

Республиканская Франция не простила бретонскую верность Франции королевской.

Осмысленное деление края по епископским кафедрам было заменено взятыми с потолка четырьмя департаментами. Сам бретонский язык было решено извести. По начало XX века в школах Бретани практиковался унизительный и мерзкий обычай. Если ребенок случайно, хотя бы на переменке во время игры, начинал говорить по-бретонски, его наказывали так называемым «знаком». «Знак» мог быть чем угодно: рваным башмаком, выщербленным до дыры камнем — словом, какой-нибудь дрянью. Дрянь эта вешалась ребенку на шею, и он должен был таскать ее, пока — и в этом самое мерзкое — не настучит на другого заговорившего на родном языке ученика. «Знак» перевешивался с маленького доносчика на новую жертву, чтобы и дальше навязывать выбор между башмаком на груди и стукачеством. Какая прекрасная демократическая педагогика!

Противостояние между Бретанью и Францией продолжается по сей день. Девяностые годы прошлого века помнят манифестации доведенных до отчаянья бретонских рыбаков, не могущих более конкурировать с промышленным ловом рыбы. Минул десяток лет — и опустели рыбацкие деревушки. Вчерашние рыбаки рассеиваются по городам в поисках работы, богатые парижане скупают их живописные домики для своего летнего отдыха.

Странно ли, что кое-кто мечтает взметнуть черно-белый «гвен-а-дю» вместо ненавистного триколора? Правда, еще вчера большинство бретонцев все же считали сепаратистов витающими в облаках чудаками. Сегодня — день перелома. Бретонцы, вне сомнения, поглядывают на Корсику. И теперь уже нельзя с уверенностью сказать, что завтра они не пойдут сколачивать урны для голосования.

А следом может заволноваться и соседка Нормандия. Ныне Нормандия, как и Бретань, делится на Верхнюю и Нижнюю. Столица верхней — Руан, центром Нижней является Кан. Последние годы правительство лелеет замыслы перекроить нормандские земли. Нормандию предполагается сделать единой, у Кана хотят отобрать столичный статус. Часть субсидий, получаемых Каном, следовательно, отойдет Руану: лицеев станут строить меньше, меньше денег будут получать университет и высшие инженерные школы, будет ликвидирован аэропорт… Кто и с какой больной головы затевает прожект, заведомо обрекающий Нижнюю Нормандию на рост безработицы и упадок? Перемены это повлечет самые неприятные. Сначала, конечно, произойдет резкое «полевение» традиционно правого края — безработные толпы начнут требовать увеличения социалки… Социалку увеличат, но вместе с ней увеличат и налоги. Лучше не станет. Сейчас, по словам моих нормандских друзей, сепаратистов у них на порядок меньше, чем в Бретани. Но когда затеянное в Париже объединение произойдет, обедневшие прибрежные жители тоже могут задуматься всерьез: ну и зачем нам этот Париж? Пусть верхние остаются при нем, если хотят, а мы не пропадем в нашем портовом краю.

Кстати, и в Нормандии, в особенности Нижней, идеология несколько расходится с официальной. Так, одна из улиц Кана носит имя нормандской девушки Шарлотты Корде, той самой, что своей рукой отправила к праотцам революционера Марата. В школах дети, конечно, слышат, что Марат был герой и полубог. Но если ребенок бежит в школу по улице Шарлотты Корде, это что-нибудь да значит. У Нормандии есть нравственные ценности, на которые она может опереться в противопоставлении центру.

Конечно, едва ли Саркози боится завершить свое президентство на крошечном лоскуте королевского домена, как какой-нибудь поздний Каролинг. Но XX век сделал все, чтобы научить нас: самые немыслимые с точки зрения разума и простого здравого смысла вещи вполне осуществимы.

Справедливых границ не бывает, это противно человеческой природе. Любая линия, проведенная по карте, проходит и по человеческим судьбам. Status quo вчерашнего дня был хорош не идеальной справедливостью существовавших границ, а приостановлением их бесконечного передела.

Из Ватикана в Вашингтон

Трудно, очень трудно донести до некоторых наших патриотически настроенных сограждан простую мысль, что монолита под названием «Запад» (он же враг России от начала времен) в природе не существует.

«Западов» как минимум несколько. Не существует и единой «экспансии Запада», поскольку с наличием/отсутствием экспансии в каждом конкретном случае надо разбираться отдельно. Так, хотя столица США и начинается на букву В, это все-таки не Ватикан. США — страна решительно не католическая, какие бы миллионы католиков (примерно 27 %) в ней ни насчитывались. Единственный католик — президент США — Джон Фитцджеральд Кеннеди (до 70-х годов XX века католик и масон были взаимоисключающими понятиями) — кончил трагично, но еще трагичнее оказалась кончина его брата Роберта, убитого, можно сказать, на пороге Белого дома. (Кстати сказать, Роберт Кеннеди в юности всерьез подумывал принять сан, охотно прислуживал в алтаре…) Клан Кеннеди с его упрямыми ирландскими корнями был уникален в США не богатством, а сочетанием богатства, власти и приверженности католическим ценностям. Младшего из братьев Кеннеди, Эдварда, крестил сам Пий XII. Но как раз Эдвард и сошел с дистанции после убийства Роберта. Католический период в истории США был очень кратким.

Но как объяснить нашим горячим головам, что если Бенедикт XVI и проследовал по маршруту Ватикан — Вашингтон, то вовсе не непременно затем, чтобы совместно измыслить что-нибудь новенькое против России? Быть может, стоит попытаться понять, зачем бы еще ему туда лететь, не цветением же вишневых деревьев любоваться, которые как нарочно были несказанно красивы в Вашингтоне в те теплые апрельские деньки.

Проблема «педофилов в сутанах» тоже едва ли является причиной визита. Шумиха вокруг этого скандала раздувается уже давно искусственно. КЦ довольно мужественно приняла вину на себя, а уж денежные компенсации пострадавшим выплатила просто необъятные. Поэтому хотя папа Бенедикт и не считает проблему полностью решенной, с родителями совращенных детей он встречаться отказался. Церковь намерена и дальше очищать себя от этой скверны, но каяться до бесконечности в одном и том же не намерена: довольно кормить «жареным» журналистов и всяких общественных деятелей.

Сомнительно также, чтобы Бенедикт XVI надеялся переспорить президента США по вопросу о смертной казни. Всем ясно: до этого (одного из немногих неоспоримых достижений гуманистического общества) Америка еще не доросла и дорастет не скоро.

Вероятнее всего предположить, что на исходе второго республиканского срока Бенедикт XVI сознает, сколь катастрофическим не только для США, но и для планеты всей окажется приход к власти демократов. Барак Обама, заняв кабинет в Белом доме, сметет все традиционные устои. Обама стоит за повсеместное разрешение гражданского брака между гомосексуалистами, за призыв «открытых» гомосексуалистов на воинскую службу (стоит вообразить на минуточку, во что превратятся казармы…), за безмятежную свободу абортов (впрочем, в этом вопросе от него не отстает и Клинтон), он даст зеленую улицу любым экспериментам по клонированию. Одним словом, любой из возможных президентов-демократов станет окончательным разрушителем традиционного общества в крупнейшей державе.

Папа Бенедикт XVI стал традиционалистом и консерватором лишь к старости, после того как своими глазами увидел дело своих же рук. На II Ватиканском соборе, до неузнаваемости изменившем облик католицизма, сравнительно молодой и энергичный Йозеф Ратцингер примыкал к крылу ярых модернистов. Сегодня же очевидно, что модернизация КЦ, на которую было возложено столько упований в 70-х годах, не способствовала укреплению ее позиций. Пришло время для нового консерватизма, как церковного, так и светского. Из каких же убогих обломков ему предстоит подниматься! Для нынешнего Ватикана нынешние республиканцы хороши уже тем, что они хоть и не католики, а все ж пытаются быть христианами и хоть как-то демонстрируют христианские приоритеты. Полвека назад невозможно было и представить, что подобная жалкая малость будет иметь в глазах КЦ такое значение. Сегодня — имеет. Своим визитом папа, безусловно, стремится продемонстрировать уважение к Республиканской партии США.

И Республиканская партия это ценит. Кто б рассказал о таком сто лет назад! Президент-протестант с супругой и дочерью, торжественно встречающие римского понтифика у трапа… А пушечный салют из 21 орудия? А тысячи людей, поющих хором папе Бенедикту «С днем Рожденья тебя!»? А роскошный банкет в Белом доме, на котором, впрочем, папе все равно не положено присутствовать по протоколу…

Все это, прямо скажем, не от хорошей жизни

Штрих-код да Винчи

В начале Великого поста как-то особенно невесело наблюдать студентов или старших школьников, почитывающих в общественном транспорте Дэна Брауна.

Уже четвертый год, как держится мода на квазиинтеллектуальный бестселлер «Код да Винчи», и все, увы нам, никак не сойдет. Мне недавно попались в блогах приключения ребят, не поленившихся повторить в каникулы маршрут брауновских персонажей по Лондону. Стоит, право слово, посмотреть, что идет у молодежи за «высоколобое» произведение, хотя бы ради ответа на вопрос: нужно ли включать ОПК (основы православной культуры) в обязательные школьные предметы?

Напомню содержание. Существует тайное общество, которое знает «настоящую правду» об Иисусе Христе. Правда эта столь кошмарна для католической церкви (о существовании православной автор, сдается, вообще не подозревает), что ее специально обученные представители бегают за членами сего общества и всячески их убивают. Бедняжки вынуждены скрываться и рассказывать свою взрывоопасную «правду» через произведения искусства — то есть «кодировать» ее. Главным же мастаком по сохранению информации путем такой «кодировки» и был, оказывается, Леонардо да Винчи.

К чему же сводятся все «разоблачения», если очистить их от ребусов, головоломок и шарад? Во-первых, Иисус Христос был женат. Доказательства? Пожалуйста: длительный разбор «Тайной вечери» с выводом — рядом со Спасителем сидит не апостол Иоанн, а женщина. Значит, это была свадьба. Убедительные рассуждения о композиции, выделяющей две фигуры из прочих. Минуточку! А разве Леонардо писал «Тайную вечерю», так сказать, портретно, с настоящей натуры? Вообще-то от событий давней трапезы великого живописца отделяет полторы тысячи лет. Самое подробное и убедительное доказательство того, что рядом с Иисусом на картине изображена женщина, свидетельствует только о личных заморочках самого Леонардо. Как ни расшифровывай его творения — церкви оттого не холодно и не жарко.

Хорошо, допустим, Леонардо научили старшие товарищи, а тех — товарищи еще старше, и так полтора тысячелетия. Во-вторых, «настоящее» учение Иисуса должна была поведать миру его «жена» — Мария Магдалина, она же — «иудейская царевна». Но злые ученики оттерли ее, ославили — «обозвали шлюхой». (Любой школьник, проходивший ОПК, сразу скажет, что образ Марии Магдалины для христиан — самый положительный: именно он показывает, что даже позорное прошлое не может помешать женщине подняться душой до высот высочайших и что по тем жестоким временам такая мысль была фантастически смелой.) Оттерев и ославив, ученики основали «свое» учение — фальшивое. Настоящее же, в-третьих, сводилось вот к чему: самое главное в мире — репродуктивное женское начало, каковое надлежит ритуально «славить» в свальном порядке.

Но еще минуточку! А надо ли было тогда вообще городить огород с новой религией? С «прославлением женского начала» на рубеже нашей эры и без того все обстояло благополучно. Мало было своих греко-римских богинь — натащили отовсюду еще и восточных; так что чтили и лоно, и чрево, и всякое прочее плодородие. Недостатка в сексуальных оргиях — как в ритуальных, так и в банально банных — тоже не ощущалось. А континент под названием «Европа» был между тем окутан туманом самого настоящего застоя. Языческая Империя Рима исчерпала себя. Колонии хирели, сжимались, как шагреневая кожа. Напирали варвары. Большая часть континента стояла в лесах и под целиной: только орден бенедиктинцев вырубил, выкорчевал, распахал, засеял, возвел монастырские стены и сел в них за переписку книг.

Есть еще и в-четвертых: у них родились дети, основавшие потом династию Меровингов. Их-то «кровь» и есть самая «священная тайна». Но если, по Брауну, «женитьба» Иисуса «отрицает» его божественную ипостась, что в крови Меровингов уж такого священного? Подумаешь, потомки какой-то четы иудейских царей. Мало ли всяких царей было на свете — иудейских и разных? К тому же вызывает сомнение способность Меровингов дорепродуцироваться до наших дней. Помнится, эти «косматые короли» выродились веку к VI: забросили верховую езду и катались на телегах (баснословное попрание сословной поведенческой нормы). Тогда они звались уже «ленивыми королями». Не смени их Пипиниды — не было бы и Карла Великого, который подпер плечом церковь и дал европейскому христианству безальтернативный статус. Не будь этого — Европа не опередила бы все прочие континенты. На христианстве мы поднялись, куда нам без него.

Огромные тиражи в Западной Европе «Кода да Винчи», этой помеси детектива со сборником шарад и головоломок, свидетельствуют о цивилизационном суициде. Успех смехотворной, по большому счету, книжицы говорит об изрядном желании общества срубить сук, на котором оно сидит.

У нас, быть может, дело чуть лучше, но тоже особо радоваться нечему. Спасибо насильственному атеизму XX столетия — изрядная часть населения живет вне контекста православной культуры и способна проглотить любую ахинею. А вы говорите, вводить ли ОПК.

В Римском университете учатся у Гинсбурга

Наша наука — самая передовая в мире, теперь в этом нет ни малейших сомнений. Отныне точно известно время, на которое западная наука от нее отстает: шесть месяцев.

Полгода назад 10 наших академиков подали челобитную президенту, призывая остановить ползучее наступление клерикализма на общество и обеспечить блага науки ради монополии материалистического мышления. Но только в январе 2008 года их почин поддержали зарубежные коллеги.

Папа римский Бенедикт XVI намеревался в январе посетить римский же университет «Ла Сапьенца» и выступить перед студентами. Хотелось ему поговорить с молодежью о моратории на смертную казнь как о гуманном достижении современного общества. Не тут-то было! 67 профессоров и доцентов тут же подписали свою петицию о недопустимости появления в стенах «храма науки» церковных, «мягко говоря, сволочей». Подали сию бумагу, правда, не главе государства, а всего лишь ректору. Мелко плавают, сразу видно — куда их 67 до наших 10! Но все же пошумели изрядно и результата достигли незамедлительно — папский визит был отменен. Академическая мода на подписание антицерковных документов набирает обороты.

Бесполезно возражать, что ничего «единственно верного» в науке быть не может по определению, что кроме эволюционизма, доказывающего происхождение человека от обезьяны, есть отрицающий это креационизм, направление ничуть не в меньшей степени научное, что дети в школах только лучше научатся мыслить самостоятельно, если им не будет вбиваться никакой монополии на истину. Сторонники «чистой логики» и «фактов» отчего-то проявляют сверхъестественную глухоту, когда логика или факты оборачиваются не в их пользу. В пользу «монополии на материализм» возможны, кажется, любые подтасовки.

Почему-то считается в порядке вещей, что школьников, как наших, так и итальянских, на уроках истории потчуют сказочками то о Джордано Бруно, пошедшем на костер ради научного прогресса, то о Галилео Галилее, который вызвал безумную ярость злого Папы утверждением, что Земля-де вертится. Причем сказочки эти вбиваются в головы такими гвоздями, что многие исповедуют их до могилы, ни разу за всю жизнь не подвергнув их сомнению.

Не атеизм, конечно, придумал кошмарики про торговлю индульгенциями, Джордано Бруно и Галилея. Атеисты многое позаимствовали у протестантов, которые очень хотели закидать грязью католицизм. В те далекие времена протестанты не могли и помыслить, что замешивают грязь, которая полетит во все христианство, в христианство как таковое. В минувшем году, немного раньше академиков, демарш против преподавания в школах ОПК (основ православной культуры) произвел ведущий программы «Времена» Владимир Познер. При этом он блистал столь же чистой логикой, что и логика академика В. Л. Гинзбурга. Выступая конкретно против православной культуры, он упомянул — куда же без этого? — о страдальцах, сожженных церковниками за утверждение, что Земля вертится. Но кого за верчение Земли сожгли православные?! Хоть одно имя, ну пожалуйста!

Впрочем, и католики за это никого не сжигали. Если отринуть научные сказки, Джордано Бруно был шарлатаном-оккультистом, вроде тех, что публикуют сегодня газетные объявления «наведу порчу на конкурента, сниму венец безбрачия — гарантия 100 %». Если бы заставить внуков Владимира Познера и академика Гинзбурга поучиться астрономии по Джордано Бруно, взвыли бы не только внуки, но и дедушки. Сегодня никакой Джуне и никакому Кашпировскому костер не грозит, но едва ли стоит этим особо похваляться нам, только что доросшим до моратория на смертную казнь. (На исторической родине Владимира Познера до этого, кстати, не доросли до сих пор, а намного ли электрический стул лучше костра?) А вот во времена, когда мракобесов и церковных, «мягко говоря, сволочей» держали в черном теле, многие тысячи людей были казнены по обвинениям куда более смехотворным, нежели обвинение в оккультизме.

Но нашим ученым мужам вторят италийские ученые мужи. «Мы не хотим видеть Ратцингера (какое все родное, какое совдеповское: кому папа Бенедикт, а нам — гражданин Ратцингер! — Прим. Е.Ч.) в храме науки, поскольку считаем его слишком реакционным», — говорится в «письме 67». В чем же заключается реакционность упомянутого гражданина? В том, что, выступая в Парме в 1990 году, тогда еще не Папа, а кардинал Йозеф Ратцингер назвал процесс Церкви над Галилеем «разумным и справедливым». Ах, итальянские профессора, младшие братья наших академиков! А вот если бы, прежде чем кричать, что «ученые, посвящающие свою жизнь развитию науки и прогресса», глубоко «унижены и обижены», сесть и пять минут подумать вашими учеными головами? Неужели тогдашний кардинал и нынешний Папа такой простец, что думает, будто Земля плоская и стоит на трех китах? Вы всерьез считаете, что в XXI столетии человек с высшим образованием может отрицать вращение Земли? Не логичнее ли предположить, что какие-то из имеющихся у вас исходных данных не верны?

А исходные данные у вас такие. Первое: Галилей утверждал, что Земля вертится, и на него ополчилась за это Церковь. Второе: Бенедикт XVI заявляет, что церковные гонения на Галилея справедливы. Второе отрицать невозможно, вы своими ушами слышали его заявление. Только где Бенедикт упоминает, что гонения были из-за утверждения о вращении Земли?! Прежде чем записывать Папу в дураки, может быть, стоит предположить, что с первым положением неладно? Что Бенедикт в своем утверждении опирается на нечто другое?

Папа Урбан VIII никогда не запрещал публиковать научные труды Галилео Галилея. Ни до суда над Галилеем не запрещал, ни, что особенно интересно, после суда. Сам Урбан из двух споривших тогда систем — системы Птолемея и системы Коперника — придерживался первой. И считал, что второй нельзя давать безальтернативный статус. В том споре между двумя системами тогдашний ученый мир делился примерно поровну. Но большого напряжения это не вызывало: так ведь бывает всегда, покуда истина не прояснилась до конца. Дебатировали, горячились, каждый гнул свою линию. Однако случилось так, что Галилей взял да и написал на Урбана (своего, кстати, хорошего знакомого) довольно гнусный пасквиль. Папа ничего против ученого мужа предпринимать не стал, но обида осталась. А потом осложнились отношения Святого престола с Испанией. А в испанских университетах сидели преимущественно птолемеисты. Вот оппоненты и воспользовались моментом — зная, что Святой престол пойдет сейчас на уступки, шепнули своим: у них там некий Галилей распоясался, хорошо б его приструнить. Переговорщики озвучили. Урбан задумался. Какую-то кость все равно придется испанцам кинуть. Стоит ли отстаивать Галилея? А не стоит. Во-первых, я сам птолемеист, во-вторых, он все-таки свинья, обманул мое дружеское доверие, а в-третьих, система Коперника противоречит нашему новодельному григорианскому календарю, который хочешь не хочешь, а надо укреплять, раз приняли. Так что переживет Галилей, устроим ему публичную выволочку. Вот и устроили. Кстати сказать, в черные годы советской лысенковщины никакое публичное отречение от «лженауки генетики» не спасало ученых от ареста. Книги генетиков испарялись без следа. С осуждением Галилея ту расправу советской власти над наукой даже сравнивать неэтично. Можно, конечно, и поспорить с Бенедиктом о том, полностью ли «справедливо» поступил Урбан VIII, но, безусловно, что неприятности Галилея не стоят выеденного яйца.

Не было, ничего этого не было! Ни мученика науки, ни мракобесов в рясах, ненавидящих Знание с большой буквы, как пишут это слово наши 10 академиков. А итальянские 67 профессоров готовы обвинить оппонента в сверхъестественной умственной скудости, лишь бы не подвергнуть сомнению сказочку, выученную в светской школе.

Кстати, что любопытно: визит Папы приурочивался к 705-й годовщине основания университета. А вот помнят ли подписанты о том, кто его основал? Все прославленные европейские университеты вышли из церковной колыбели. Ну да что об этом?

Более полно цитата из лауреата Сталинской премии академика В. Л. Гинзбурга звучит так: «Эти, мягко говоря, сволочи церковные хотят заманить души детей». В нее стоит вникнуть. Клерикалы, стало быть, претендуют на то, во что академик не верит, чего, по его твердому убеждению, вообще не существует. Академик, сам того не понимая, говорит не с позиций материализма, а с позиций того, кто традиционно пытается человеческие души Церкви ни за что не отдавать. Материалист-то должен был бы сказать: «Они хотят властвовать над детскими умами». Но лозунг «не отдадим Церкви души детей» — это, извините, никакой не материализм, это по-другому называется.

А вот визит Бенедикт отменил напрасно. Как бы красиво было — пусть под свист, улюлюканье и закидывание тухлыми яйцами — пойти к молодежи и сказать: эти стены заложил Христос. Противоречие науки и религии — фальшивка, секулярно-либеральная глупость, поймите это, покуда вы еще юны. Надо было немножко постоять и немножко претерпеть за Того, кому служишь.

Вернется ли Тибр в прежние берега?

(вдогонку к разговору об Марселе Лефевре на радио «Радонеж»)

Католический мир полнится слухами о скором разрешении Папой Бенедиктом XVI традиционной святоотеческой Литургии. На настоящий момент она не то, чтобы вовсе запрещена, но служится только по особому разрешению местных властей, которое дается на местах очень и очень редко, почти никогда. (Например, на многочисленные прошения об этом московских католиков Тадеуш Кондрусевич всегда отвечает резким отказом). Католики не имеют возможности посещать так называемую Тридентскую мессу уже четыре десятка лет, с тех давних времен, когда на II Ватиканском соборе самым революционным и устрашающим образом победил модернизм.

Но вот что странно. Человек, с которым традиционные католики связывают сегодня все упования на изменение курса Ватикана, на пресловутом соборе состоял как раз в лагере модернистов. Само по себе это не удивительно, ведь лагерь модернистов, к которому принадлежал Йозеф Рацингер, тогда еще не кардинал, был по преимуществу немецким. Как говорили тогда острословы, на соборе «Рейн канализировался в Тибр».

Нельзя также не вспомнить, что в эпохальном скандале 1988 года, вызвавшем раскол Католической Церкви (КЦ), именно кардинал Йозеф Рацингер представлял на переговорах Иоанна Павла II. Диалог ни с кем иным, а с Рацингером убедил архиепископа Лефевра в том, что курия пытается его обмануть. Как раз искренность кардинала Рацингера и вызвала у Марселя Лефевра большие сомнения.

Напомним, что «раскольничье» священническое Братство Святого Пия X возникло после II Ватиканского Собора в недрах КЦ, а отнюдь не вне ее. Семинария Экон, построенная в Альпах на пожертвования мирян, объединила молодежь, не желающую учиться «под красным флагом», то есть в семинариях модернистского толка. Более десяти лет status quo сохранялось, покуда не сделалось ясным, что Ватикан не намерен ставить традиционалистов в епископы. Проще сказать, курия не скрывала намеренья через поколение обречь приверженцев святоотеческой традиции на элементарную беспоповщину. Только это и побудило Лефевра и де Кастро Майера решиться на отчаянный шаг: на не согласованное с Иоанном Павлом II поставление четверых молодых епископов. В ответ на эту хиротонию Папа немедля отлучил Братство Пия X от Церкви, чем, кстати, косвенно подтвердил свою решимость извести традиционалистов «как класс».

Сегодня, когда 1988 год стал для ныне живущих далеким прошлым, трудно правильно оценить накал тогдашних страстей. Есть же, например, Братство Святого Петра, где служат себе святоотеческую Литургию, а с Ватиканом не спорят, было, значит, в Лефевре что-то «раскольничье». Сегодня уже не видно, что Братству Святого Петра только того ради и было позволено существовать, чтобы паства, не понимающая своего модернистского счастья, не кинулась в раскол уж совсем большими толпами. Следует безоговорочно признать, что сбережением Тридентской мессы до сегодняшних дней католики обязаны только Марселю Лефевру. Католики? Нет, не только! Тридентская месса, иначе Божественная Лигургия Святого Григория Двоеслова, сложилась в те времена, когда христианская Церковь была в Европе едина. Тридентская Литургия — достояние всего христианского человечества.

Как же случилось, что один из активных модернистов Второго Ватиканского Собора, один из ярых гонителей Марселя Лефевра в 1988 году, к старости приобрел репутацию «консерватора» и задолго до избрания Папой стал упованием большинства приверженцев Традиции? Искренен ли Бенедикт XVI в своем преображении, или же его телодвижения являются хитрыми играми старого куриального лиса? Последнего не стоит, конечно, совсем сбрасывать со счетов: сегодня очевидно, что модернизация КЦ, на которую было возложено столько упований в 70-х гг., не способствовала в конечном счете укреплению ее позиций. (Еще в 1991 году автору этих строк довелось повидать во Франции курьезнейший контраст. В Пальмовое (Вербное) воскресенье подступы к переделанной из старого сарая часовне традиционалистов в городке Гизе были наглухо забиты автомобилями, между тем, как рядом, в замечательном старинном храме, клевали носами на своих скамьях две старушки.) Однако же лучше не искать расчета там, где возможна искренность. Старость — время подведения жизненных итогов, а Святой Престол еще не знал Папы, который не плакал бы, узнав о своем избрании, в специальной «комнате слёз». Лились ли слезы Бенедикта о гонимом им некогда Марселе Лефевре? Лишь Бог знает.

Вопрос в другом. Возможен ли для КЦ «святоотеческий ренессанс» сегодня, в 2007 году? Достаточно ли для этого папской воли? Едва ли, едва ли достаточно. Отчетливо просматривается, что в то время как за безоговорочное разрешение Тридентской мессы повсеместно высказывается паства КЦ, против выступает большая часть духовенства. Это объяснимо. Ломать не строить, и многовековая литургическая школа разрушена всего лишь за четыре десятка лет, разрушена, быть может, необратимо. Неокатолические священники, сколь это ни дико звучит, сегодня не умеют правильно вознести Потир. Учить латынь им, понятное дело, тоже не хочется. Без сакрального языка состарилось целое поколение. И вдруг сесть за учебники, кланяться вчерашним раскольникам, чтобы научили складывать персты? Ох, как не хочется. Деградация духовного сословия — свершившийся факт.

Не следует забывать и о том, что литургическая разруха — не единственный результат Второго Ватикана. Ей равна разруха богословская. Заблудившись сам в экуменизме, в теориях ветвей и прочих модернистских положениях, католицизм приучил и внешний, не христианский мир к тому, что действует с постоянной на него оглядкой. Всех извинений за Крестовые походы и прочую нетолерантность назад не возьмешь. И вот уже нельзя процитировать мнения Палеолога об исламе перед научной аудиторией, чтобы в ней не оказалось засланного толерантного казачка, благодаря которому на следующий день после лекции повсеместно взбесилась агарянская чернь, сроду ни о каких Палеологах не слыхавшая. И испуганный Папа вскоре влечется совершать моление в мечети, и воздерживается от крестных знамений, дабы не «оскорбить» агарян.

Винить некого. Католицизм все это подготовил своими руками, в том числе и руками молодого модерниста Рацингера.

Рейн это или Тибр — нельзя дважды ступить в одну и ту же реку.

Марш древлемосковитов (или Евразия воюет с Океанией)

Ну вот, оно и произошло. Патриотический лагерь окончательно раскололся надвое, на чрезвычайно положительных «имперцев» и очень отрицательных «этнических националистов». Первых надлежит уважать и смотреть сквозь пальцы даже на откровенные нарушения ими закона. Вторых можно травить и топтать сколь угодно, не утруждая себя особым вниманием к фактам. Первые навешали на свои бамперы пёсьи головы, а на вторых СМИ станут теперь вешать всех собак. Впрочем, по порядку.

Вехой разделения надлежит счесть состоявшийся в Пасхальное воскресенье «Имперский марш». Интересно все же, в какой степени духовного помрачения надо находиться, чтобы в самый светлый (он же золотой) день года выволочь на площадь черные тряпки?

Триумфальная площадь, где митинг (он же марш) состоялся, была оцеплена милицией и даже, кажется, армией. Прессе был дан комментарий, что организаторы зело опасаются, как бы не выскочили какие-нибудь «враги» да не развернули перед камерами «провокационные» лозунги. Что же, из этого следует, что при столь хорошей охране никакие «провокации» не прошли, и все развернутое и сказанное перед камерами является исключительно родным евразийским колоритом.

Таким образом, громогласные призывы «истребить и уничтожить» всякую «мразь» — оранжевую, прозападную, Запад как таковой и США в частности, — являются не актом проявления «ксенофобии» и призывом к насилию, а программой евразийского движения. Нужды нет, мы и не ждали от евразийцев понимания того, что призывы «уничтожить» кого бы то ни было не могут быть ни созидательными, ни объединительными, в отличие от призывов «спасти» и «защитить», как-то вообще русскому народу более исторически свойственных.

Вне сомнения, антизападная истерия, ради которой все «мероприятие» и затевалось, является прямо-таки хрестоматийным примером перевода стрелки с внутренних проблем на внешнего врага. Очень хочется надеяться, что курс этот — все же не правительственный, хотя участники «Марша» и рвутся в идеологическую обслугу действующей власти. Дай-то Бог, чтобы эта любовь не оказалась взаимной. Хотя кое-что и настораживает. Во внешней политике Россия ведет себя сегодня строго зеркально по отношению к тому, как должна бы. Она то и дело дает слабину перед Западом, а вместе с тем демонстрирует негативное к нему отношение. Между тем ей должно бы быть с ним благожелательной, но твердой.

«Поскольку Россия неразрывно связана с православием, мы стали народом, державой и покорили под наш сапог полмира, начиная с православного признания», витийствовал А. Дугин. Вот уж это по-евразийски так по-евразийски! Судя по всему, генетика философа явно помечена какими-нибудь чингизидами: эк взыграло! Мил человек, Александр Гельевич, Вы вправду не понимаете, что это не очень православно — топтать кого бы то ни было сапогами? Империя империи рознь. Легко с дурна ума прокатиться по городам и весям эдаким Атиллой, перерезать, сжечь, обгадить, а на тех, кто случайно выжил, наложить дань. Трудно идти с цивилизационной миссией, очень трудно, но мы делали это, так же, как делал это и наш исторический конкурент — Великобритания. Мы несли бремя белых, как бремя королей, мы несли просвещение и медицину. Как-то с «сапогом» это не увязывается. Если кто и побывал «под сапогом», так это страны соцлагеря у коммунистов. Цивилизационной миссией тут не пахло, уж точно. Но если Дугин тоскует об этих сапожных делах, то при чем тут православие? Совок веровал во священную мумию в зиккурате.

Трудно, очень трудно, пытаться разложить по полочкам этот мозговой хаос, эту интеллектуальную деструкцию. Одно противоречие осознается как противоречие, но когда одно положение включает в себя штук пять перекрестных противоречий, то вроде бы это уже такой способ мышления. Как, например, евразийцы намерены сочетать наличие «опричных формирований для ликвидации врагов власти» с «демократией» и «правами человека»? Однако они и тут намерены сладить. Видимо так: сперва перережут всех, кто, подобно автору этих строк, не считает Запад синонимом преисподней (нешто это люди?), а потом в рамках оставшейся компании и будут соблюдать права человека. Впрочем, позволю себе предположить, что поминание «прав человека» и «демократии» прозвучало в виде эдакого игривого подмигивания в сторону власти: вот видишь, какие мы хорошие, мы готовы на «птичьем» языке говорить, раз ты на нем говоришь, мы все понимаем, ты только нас приголубь!

Так или иначе, а «сапог» уже сакрализован: юные евразийцы волокли полотнище с лозунгом «Наш сапог свят!» и сканировали вслед за Дугиным: «Россия — все, остальные — ничто!» Интересно было бы только знать, где проходит граница между «всем» и «ничем»? Неужели совпадает с государственной? Александр Гельевич, Вам правда никто не платил за то, что Вы столь мастерски обгадили самое понятие империализма?

Ладно, сочтем, что провозглашая всех соседей по планете за «ничто», евразийцы просто наглядно демонстрируют свою «альтернативу ксенофобии». Фантастические блюдолизы, право слово! А ведь нет в России никакой ксенофобии, да и не было никогда. Но власть сказала «ксенофобия», значит надо «бороться». «Бороться» оно вообще легче, чем решать проблемы.

Но что нам Дугин, этот брат-близнец Гейдара Джемаля, близнец даже в чем-то сиамский. Господи, как же они оба мне на самом деле не интересны! Но Вы, Михаил Леонтьев, скажите: может, это журналисты наврали, может, мне о праздничный день просто дурной сон привиделся? Вы действительно подперли собой, человеком, которого есть за что уважать, это собранье сброда? И это на самом деле Ваши слова: «я говорю о настоящей имперской идее, то есть без дикого антуража типа императора»?

В самом деле, зачем православному человеку помазанник Божий? Впрямь дикость. Но если без антуража, то о какой тогда империи речь?

О красной.

Только на первый взгляд кажется, что противостояние «белых» и «красных» относится лишь к XX столетию. Было-де девять десятков лет назад некое общественное потрясение, разделившее общество и вызвавшее усобицу. Но участники гражданской войны уже умерли, личный фактор неуклонно умаляется. Так отчего б не соединить сегодня искусственно разделенное, не стать единым народом? Вот только обе стороны не хотят идти на уступки, эдакие упрямцы во вред делу. Логично? Это лукавая логика.

Суть в том, что «красное» и «белое» противостояние уходит в глубинные пласты русской истории. Историческая колыбель «белых» — Киевская Русь с ее феодальной вольницей и естественной интегрированностью в семью народов Христова Континента, Европы. (Напомним, кстати, что в азиатские пределы наша территория тогда не заходила. Эх, времечко было!) Была Киевская Русь, образованная и богатая, культурно и технически превосходящая соседей. Узы Гименея, связывающие ее с другими царскими домами, отнюдь не рассыпались с церковным расколом, значение которого в те времена преувеличено сегодня взглядом с большого расстояния. Вторая предшественница «белого» стана в идеологии — Империя, воздвигшаяся под скипетром Романовых, династией, завершившей свою судьбу так, как всякой бы династии стоит завершиться, да не у всякой получается — мученическим венцом, новыми заступниками за русских пред Господом. Империя, вернувшаяся к морям и возобновившая династические родственные узы. Империя, естественно балансирующая между общеевропейской культурой дворянства и традиционной культурой народа. Империя, давшая нам Ломоносова и Суворова, Пушкина и Ушакова.

А что это там такое, вклинившееся между ними? Это историческая предшественница «красных», Московская Русь. Невеликая Московия, продукт первой волны варварства — нашествия татаро-монгол. Обазиатившаяся, деградировавшая, утратившая технологии и ремесла, построившая первую домну на 150 лет позже других европейских народов. Живущая за железным занавесом № 1. Вместо естественных династических браков (они же — инструмент регулирования международных отношений) в Москву стали стадами сгонять невест на царские смотрины. Ну а по Сеньке и шапка. Главный герой этого времени — Иван Грозный, человекоядец, лицемер и предположительный, заметим, потомок Мамая. Случайно, что ли, сегодняшние «имперцы» отмаршировали под лозунгами «новой опричнины»? В каком-то смысле монголо-татар можно назвать первыми коммунистами, если определить их как первую варварско-инородческую экспансию.

Предвижу напоминание, что московская Русь сберегла православие. Что ж, запереться в подвале без окон и сохранить огонь свечи, это, конечно, лучше, чем сидеть там же, но в темноте. Но именно Романовы свидетельствовали нашу веру перед всем миром.

И нельзя, кстати, забывать о том, что во времена вынужденной изоляции наше православие несколько обросло мхом. Для того, чтобы оно вновь воссияло византийским золотом, для того, чтобы вновь пробудилась русская богословская мысль, патриарху Никону пришлось возложить на свои рамена тягчайшее бремя ответственности. И он сделал это во имя вселенской сути православия. Некоторые духовные лица из РПЦ МП поддерживают сегодня «имперцев». Как же им не видно, что все эти Дугины и Карпецы — троянские коньки, набитые идеологией Аввакума? Духовно «имперцы» уже на платформе старообрядчества, осталось немного. Не случайно же Дугин не всегда способен удержаться от милого словца «никонияне». Эх, товарищи «имперцы» — вы не имперцы, вы — древлемосковиты.

А я, кстати, весьма горжусь тем, что я — никонианка, и пользуюсь случаем сказать г-ну Фролову, что проведенная им параллель между Марселем Лефевром и Аввакумом могла случиться только по причине чрезвычайной некомпетентности.

Семь лет назад мы с Михаилом Леонтьевым вместе выстраивали историческую преемственность: армия в Чечне — Белая Армия — русская Армия. «Так вперед, голубые уланы, Раздавайтеся, звуки фанфар, Гордо рейте по ветру султаны, Нанесем мы последний удар!» И накладывалось это на современный видеоряд. А это — помните? «Марш вперед, труба зовет, черные гусары, Марш вперед, Смерть нас ждет — наливайте чары!» На что Вы это поменяли — на новую версию Михалкова-Эль-Регистана? Это ведь чужая Вам теперь, романовская Россия, предавшая исконно-посконность и народность с бородой, «никониянская», опять же. Ведь даже Ивана Сусанина Ваши сегодняшние заединщики хотят разжаловать из героев. (Надо думать, что и опера «Жизнь за царя» попадет в индекс. Впрочем, зачем вообще «русскому» человеку опера? Нешто это наше?)

И со всем этим Дугин кричит, опять же цитирую митинг, что не даст всяким «подонкам» «сузить русского человека». Восторг! Из уникального западно-восточного национального менталитета «имперцы» хотят вырезать ровным счетом половину, а остаток преподнести за целое. Это теперь у вас, логичные вы мои, «расширение». Хорошо, тогда я и есть тот «подонок», который «сужает».

Большевикам было все равно, какими массами человеческого материала управлять — русскими или какими другими, лишь бы массы исправно демонстрировали добровольно-принудительный трудовой энтузиазм. Нынешним «имперцам» тоже безразлично, не исчезнет ли титульная нация под лавой иноплеменной экспансии. Поэтому и закономерную озабоченность общества этой экспансией они провозгласили «этнонационанизмом», как будто желание любого народа слышать на своей земле свой язык не является естественным самосохранительным инстинктом. Евразийцы являются союзниками исламской экспансии, ибо она не противоречит их планам. Вспомним, что и близнец Дугина Джемаль — исламо-коммунист.

Пока патриотизм выглядит так, как его проиллюстрировал «Имперский марш», либералы и ненавистники России могут отдыхать. Кто-нибудь задумался над тем, почему А.Проханов (еще один идеолог «Имперского марша») не вылезает из либеральных эфиров, почему он — несменяемый дежурный по оппонированию русофобам? Стоило бы задуматься, между тем. Вот человек, не определивший еще своей общественно-политической позиции, слушает о том, что шахидки похожи на Зою Космодемьянскую, что бесчинства арабской шпаны под Парижем это — пробуждение «пламенного ислама», который спалит нехорошую бездуховную Европу дотла (то-то радости)… Вопрос: кого после этого выберет вменяемый слушатель — «патриотизм» или любого Немцова с любой Хакамадой?

Так что устроили «имперцы» праздничек либералам на светлое Христово воскресение.

Ох, и противно же смотреть на младней, несущих лозунги «Слава опричнине!» Интересно, знают ли эти сопляки, какую дрянную боеспособность явили «опричные дружины» в настоящей войне, в отличие от расправ над мирным населением, в коих они действительно не знали равных? Или как раз знают, но и теперь рассчитывают, что пристроятся в заградотрядах?

Опричники мчались убивать безоружных людей — а метлы, притороченные к их седлам рядом с пёсьими головами, говорили, что они не мчатся, а летят, летят на шабаш. И после этого ваша милая компания еще наезжает на Гарри Поттера?

* * *

Первый «Русский марш», двухлетней давности, у автора этих строк, в отличие от многих, не вызвал ни малейшего восторга. Чему радоваться, когда в одном строю прошагали противники глобалистов и противники масонов, противники либералов и противники «кровавого режима» Путина, противники оранжевых и противники красных, православные и «родноверы», противники запада и монархисты, коммунисты, евразийцы и борцы с исламской экспансией. И все это разнообразие было припечатано ярлыком «патриотические силы». По-моему, это шла патриотическая слабость. Время показало, что один пробег «объединенной» колонной — апофеоз подобного сплочения. Но если в патриотических кругах пошла хоть какая-то фильтрация по интересам — быть может, это дает повод для осторожного оптимизма?

Если мы все же не страна самоубийц, призывать дальше к войне мы «имперцам» не позволим. Если не позволим, они останутся немогучей кучкой, склонной к маргинализации. У движения «националистов» есть одно конкретное дело: без насилия и без призывов к нему, соблюдая законность, воспрепятствовать «умме» и «чайнатаунам» превратиться из меньшинств в большинство. Добиться материального поощрения рождения не детей вообще, но детей русскоязычных и русскокультурных. Сумеют ли «националисты» справиться с этим, не сорвутся ли на какую-нибудь войну с сетью «Мак-Дональдс»? Догадаются ли отдать «имперцам» остаток «опричного» и красного балласта? Тогда — будущее за ними, поскольку разумно-патриотические движения потихоньку набирают сейчас силы и в Европе. Это — объективный процесс.

Если начинать всего лишь с того, чтобы постараться сберечь собственную страну и титульную в ней нацию, как гаранта благополучия всех в ней живущих — остальное приложится. Моя же статья — лишнее доказательство того, что русская история сегодня — минное поле, на котором подорвется любая консолидационная попытка. Поэтому сегодня надо спасать русскую культуру. А русскую культуру можно спасти, только спасая ее носителей — русских людей. И сегодня тот, кто защищает русского крестьянина с его возом картошки от азиата-перекупщика — спасает великую русскую культуру. Потому что не жилец она, культура, без тех, кто говорит на ее языке.

Река начинается с ручья, хотя и не равна ручью. Но без первого ручья реки нет — вливаться не во что. Российская империя была многокровной единой нацией, а не конфедерацией меньшинств. Сторонники второго строят свою «империю» на песке.

Опричник из кулинарного техникума

Я долго колебалась, стоит ли об этом писать, но все же решила: а стоит! Повод смехотворен, зато проблему обнажает весьма существенную. Итак, Михаил Леонтьев открыл в Москве ресторан под многозначительным названием «Опричник». Эмблема ресторана — пёсья голова и метла.

Что ж, чего-то подобного я и ожидала. Мода на этих бесстрашных борцов с безоружным мирным населением, борцов с русскими людьми и трусов перед вооруженным иноземцем, мода, давно уже витавшая в нашем воздухе, ищет предметных воплощений.

«Ресторан „Опричник“ не политическая организация! Мы просто готовим русскую кухню», — заявлено на главной странице ресторанного сайта. Это ложь. Вместе с кухней населению пытаются скормить за его же деньги идеологию очень неаппетитного содержания.

Если я ошибаюсь, пусть мне объяснят кулинарную необходимость размещения на ресторанном сайте псевдоисторического очерка митрополита Иоанна (Снычёва) — главного сторонника канонизации Иоанна IV и автора одиозных газет «Завтра», «Русь православная» и «Русский вестник». Казалось бы, на идее этой канонизации был поставлен крест еще в 2004 году, когда митрополит Ювеналий, председатель Синодальной комиссии по канонизации, обвинил в своем итоговом докладе почитателей Грозного царя в том, что они «не понимают разницы между православным церковным вероучением и государственно-политической тоталитарной идеологией, произрастающей из человеческого мифотворчества». Очень, между прочим, точно сформулировано. Но почитатели убийцы, на личном счету которого двое русских святых — митрополит Филипп и Корнилий Псково-Печерский чудотворец, — решили поднажать на Церковь снизу, через, так сказать, народные массы. Пример сего и очерк Снычёва, помещенный там, где трудней всего ожидать лицезреть труды богословов.

Впрочем, новоявленный ресторатор тут же производит несколько па польки-бабочки. В интервью «Афише» он оговаривается, что ресторан — своего рода шутка дружеского круга (о дружеском круге речь далее), имеющего «свою концепцию опричнины». Михаил Владимирович, следует ли понимать, что очерк Снычёва размещен смеха ради, в порядке, так сказать, постмодернистского стёба? Воля Ваша, нехорошо. Все-таки сие написано духовным лицом, покойным вдобавок, и выставлять оное на посмешище в любом случае не этично.

Ну да что уж там. На самом деле, ужимка понятна. Возникнут нежелательные недоумения, всегда можно сказать: да бросьте, в самом деле, это ж мы так шуткуем. Такие вот мы шалуны-озорники.

Действительную же подоплеку мы поймем, углубившись, как это ни странно, в ресторанное меню.

В том же интервью Леонтьевым обещана «аутентичная допетровская кухня». Не романовская какая-нибудь, а настоящая древнерусская. Момент концептуальный: Романовых, при которых Россия стала Империей, младоопричники, они же при этом «имперцы», люто ненавидят. Однако авторы ресторанных рейтингов, люди от политики вполне далекие, недоумевают по поводу того, что в аутентичную древнерусскую кухню входят «картоха», цветная капуста, «помидорки» и не первой свежести гриб-шампиньон. Добавлю: solanum melongena, сиречь баклажан, был завезен в Россию при Алексее Михайловиче, следовательно, тоже является агентом зловредной романовской кухни. Смущают и котлеты. Мороженого, опять же, тогда не кушали и даже готовить не умели. Найдем мы в меню и винегреты, древнерусской кухне вполне неведомые. Оно и понятно, пареной репой клиента не заманишь. Но зачем же вешать публике на уши аутентичную древнерусскую лапшу?

Жалуются дегустаторы и на то, что кушанья пересолены. Опять прокол! В древнерусской кухне кушанья в процессе приготовления не солили. Солонка ставилась уже на обеденный стол. Даже «старинное зеркало» в интерьере заведения — и то является проколом, поскольку зеркала в Московии закрывали ставнями.

Еще цитатка: «подача и сервировка в „Опричнике“ продуманы до мелочей: деревянные солонки и перечницы походят на матрешек». Вот уж действительно, продумали: история русской матрешки восходит к концу XIX века и имеет японское происхождение. Для полной «древнерусской аутентичности» младоопричникам недостает только гармони, подсолнухов и самовара.

Но беда-то, конечно, не в том, что с кухней получается совершенная чепуха. Познания новых идеологов об отечественной истории не менее плачевны, чем познания в кулинарии. Так, например, один из леонтьевских заединщиков пишет (уже не на ресторанном сайте, а в «научной» статье), что до Ивана Грозного страна наша была бессмысленным «набором больших и малых деревень». Младоопричник явственно не имеет понятия о том, когда и по каким причинам на Русь прилетели двуглавые орлы. Мифотворчество самодостаточно, оно не только не нуждается в фактах, но и чурается их. Показательно, что младоопричники любят Грозного как раз за «антизападность», между тем как действительно успешными в его правление были только антиисламские военные кампании. Другого кого смутило бы такое противоречие, только не наших бравых ребятушек. Тот же цитируемый ими митрополит Иоанн одновременно утверждает, что в опричники принимали только тщательно отобранных «лутших» людей, и что опричник Генрих Штаден является злокозненным западным клеветником. Но какая разница? Вперед к светлым идеалам! Вот и они:

«Опричники и народ — это практически разные биологические виды, и в этом — самая суть российской сословности».

Первый «вид» носит одежду «черного цвета, низ должен иметь серебряные лампасы по бокам, а верх — серебряные галуны в любом месте: обувь может быть любой, но должна быть черного цвета и иметь серебряные каблуки. Специальный закон запрещает всем, кроме опричников, продавать и иметь одежду таких цветов и носить обувь с серебряными каблуками». Опричники имеют право убивать без суда всякого, кто скажет худое слово об опричном сословии, либо, еще хуже, невежливо обойдется со священным для опричников животным — собакой.

На закономерный вопрос, что за ахинею я цитирую, отвечу: еще одного леонтьевского заединщика, опубликовавшего некогда свое мечтание о будущем в толстом и тоже леонтьевском журнале. Солидном журнале, распространявшемся, в том числе, в правительственных учреждениях. Тоже, надо думать, в порядке шутки.

Почему я вообще об этом пишу? Не проще ли пожать плечами — мол, мало ли у кого какие заморочки. Проще, да. Но когда в стране нет, действительно нет единого для всех представления о Добре и Зле в Отечественной истории, игры немолодых мальчиков в «особое сословие», которое «спасет страну» при условии предоставления ему полномочий убивать на месте без суда и следствия — не самая полезная вещь. Особенно если страна переживает не самую благополучную пору. Перенос же сомнительных в нравственном смысле идей из толстых журналов в едальни — ход даже не самый глупый.

Я не раз об этом писала, но все же напомню: поэтизация образа Иоанна IV всегда идет рука об руку с идеализацией товарища Сталина, отца народов. Проще сказать — тоталитаризм предлагается как панацея от всех проблем, проблем при этом вполне реальных. Пора признать: мы имеем дело с крайне нездоровым общественным веянием, и не таким уж малочисленным, если сопричесть к рестораторам евразийцев, проводящих (ради «синергии с Иоанном Васильевичем») свои съезды в Александрове, а также маргинальные околоправославные организации.

Большинство «грознистов» — сталинисты. Собственно говоря, первая волна романтизации «Грозного царя» как раз при Сталине и произошла, что совершенно логично.

Страшновато, конечно, сознавать, что весь жуткий опыт XX столетия слишком многих ничему не научил. Открытие ресторана «Опричник» — не просто безвкусица и дурной тон, а признак болезни. Как ни обидно, а придется и дальше писать о ее признаках. И я буду это делать. Даже если Михаил Леонтьев воспримет мою статью не как повод задуматься, а как очередной «бесплатный пиар», долженствующий привлечь в его кружало толпы алчущих «картохи» с «хреновухой».

«И люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей»…

Думается, что едва ли стоит особо останавливаться на том, какие чувства может вызвать задрапированный в оранжевое кашне Боровой, явленный нам некоторое время назад в один из вечеров на НТВ. Противно, конечно, но неинтересно. Оно бы щелкнуть красной кнопкой и забыть, да только тут-то и высветился вроде бы незначительный момент, который неинтересным уже не назовешь. Одной из целей явления Борового в эфире оказалась реклама «Маши Гайдар, честной представительницы нынешней молодежи», которая кого-то уже публично обзывает «сволочами», надо думать, в первую голову Путина В. В., кровавого нашего диктатора. А вот это уже повод для размышления.

Как-то я пропустила выход упомянутой девицы на политическое поле. Небольшая прогулка по интернету между тем показала, что дело не сводится только к тому, что во власть рвется еще один представитель алчного и амбициозного клана. Дебют-то покуда скромный: придаточная от СПС молодежная партия, имеющая представительства аж в пяти городах России. Пыталась Маша пройти в Городскую Думу, но то ли не прошла, то ли уступила место боевому соратнику Шендеровичу, который вроде бы тоже не прошел. Но это ведь только начало, когда понадобиться, средств на «раскрутку» хватит. И, кажется, раскрутка эта уже началась.

Все-таки, где та грань, за которой наше русское добродушие переходит в какой-то суицид?

Вообразим на минуту, что лицом современной Германии жаждет стать внук Адольфа Гитлера, при чем не простой внук, а внук, оставивший себе дедушкин партийный псевдоним? Позвало б его какое-нибудь «Эхо Берлина» поразглагольствовать, как он славно оздоровит страну? Смешно? Только потому и смешно, что суд и осуждение фашизма в истории состоялись. Только благодаря этому Германия и поднялась вновь.

А у нас никакого реального осуждения коммунизма не было. Только не надо говорить, что страна-де была в девяностые годы «не готова». Некоторое знакомство с новейшей историей выявляет, что большая часть немцев-современников воспринимала Нюрнберг как судилище, устроенное победителями над побежденными исключительно по праву силы. Переосмысление немцами судебного процесса шло лет десять.

Суда же над коммунизмом не было не потому, что простые старички и старушки до сих пор приукрашивают образ товарища Сталина воспоминаниями своей молодости. Есть кому-то дело до их чувств — как же! Причина в том, что девять десятых нынешних демократов — потомственные члены «внутренней партии». Придя с Ельциным к власти, они были заинтересованы только в самом беззубом осуждении коммунизма вообще, и коммунизма современного, тоже уже довольно беззубого.

А зубастый коммунизм, тот, что неразрывно связан с прадедом «честной Маши», как бы выведен за скобки. Я не поленилась посмотреть в блогах. Вот честной Маше пишут: «Ваш легендарный прадед посвятил жизнь борьбе за освобождение народа. А Ваш папа посвятил жизнь борьбе за его порабощение». Вот честная Маша отвечает: «я, как и мой прадед, посвящаю жизнь борьбе за освобождение народа. Считаю, что и папа делал то же самое». Заметим: там, где человек менее циничный сделал бы выбор между коммунистом-прадедом и антикоммунистом-отцом, наша Маша безмятежно совмещает то, что на первый взгляд не совместимо. Доминантно одно — палаческая наследственность. Вспоминая тот голодомор, который, запланировано и осознанно, устроил пенсионерам Гайдар-третий, можно сделать вывод, что он вполне унаследовал методологический инструментарий легендарного деда.

Впрочем, может быть, кто не помнит, что детским писателем Аркадий Гайдар сделался только после того, как свои же ему запретили продолжать физические зверства? Не от избытка гуманности, понятно, просто хотели сперва допросить тех пленных, которых юному Гайдару и было приказано направить в штаб. Но юный герой никого никуда отправлять не хотел — поэтому собственноручно расстрелял всех на месте. Он сделался неуправляем в своем душегубстве даже по тем душегубским временам. Он подписывал кровью смертные «приговоры». Не в силах справиться с таёжным крестьянско-офицерским белогвардейским отрядом Соловьева, он обрушил «революционную мощь» на мирное население. Брал в заложники, сек плетьми, рубил шашками, детей — они же маленькие — просто швырял в колодцы. Не только сам, конечно, он же был командир, руководитель. Но был у него и индивидуальный стиль: очень нравилось Гайдару выстроить беззащитных пленных или заложников в шеренгу подлиннее и пройтись вдоль, стреляя в затылок. В один день, например, он расстрелял таким образом больше ста хакасов.

В промежутках между трудами над детскими книгами он тосковал по крови. Он все время «резался» — обильно, но, что любопытно, серьезных вен не трогал. Он мерзко пил и до истерик боялся собственных снов.

Ну почему они неустанно лезут править той страной, которой принесли столько зла? Им неймется в четвертом поколении, ведь и Гайдар-второй, кажется, куда-то пытался избраться. Вопрос праздный. Первый, второй и третий Гайдары стяжали себе все возможные житейские блага при советах. Второй успел вкусить благ и от установления демократии. Третий на оной раздулся до сверхъестественных размеров. На очереди четвертая, она хочет урвать свое.

Я не могу придумать ни одного возможного объяснения поведению клана Гайдаров кроме самого простого: они наделены наследственным умением наживаться на крови и деструкции.

Цинизм всегда был визитной карточкой СПС. Стоит ли удивляться второй «подающей надежды» партийной фигуре — волоокой дщери Бориса Немцова. Судя по виду внешнему — девочка здоровенькая, явно получившая все витамины, которых недостало большинству ее сверстников в бытность у власти папаши со товарищи. В биографии — МГИМО — кадровая кузница советской номенклатуры, она же номенклатура постсоветская. В предках — дедушка из «внутренней партии», немалая шишка. Ну и что бы она, спрашивается, могла в 21 год сделать полезного в стенах Мосгордумы? Вопрос даже не риторический, а анекдотический. Но ведь и это — только первые шаги милой малышки.

СПСу некогда думать ни о приличиях, ни о логике. Потомки кровавых чекистов, они срывают лавры на противостоянии застойному «гэбисту» Путину, потомку простых рабочих — и ведь у них недурно получается. Они самоназываются «правыми», будучи законченными леваками. Они именуют себя оппозицией — то есть тем, что может стать будущим страны — а на самом деле являются ее прошлым, вчерашней властью, уже не принесшей стране ничего, кроме бед и разрухи.

Впору по сторонам оглядеться — почему это до сих пор не явились хакамаденыши и чубайсята, где юные кириешки, резвые беляши? Неужели еще не выросли? Поверить в то, что эта поросль рванет в науку или медицину, ей же ей, сложновато. А все-таки девица из клана Гайдаров как-то особенно оскорбляет своими амбициями любого вменяемого русского человека. Ну да, юная Немцова родом из страны Номенклатурии, но все-таки, вдруг ее прадед все же не убивал по сто хакасов за один день? Прадед Аркадий Гайдар — это уж как-то слишком явно, слишком нагло, слишком нечистоплотно.

Ох, для себя вы, разумники, сочинили, что «сын за отца не отвечает». Шулерская формулировка, затаившая в себе подтасовку юридического и нравственного понятий. Одно из другого не вытекает, между тем. Я отнюдь не призываю к тому, что внук Аркадия Гайдара обязан отсидеть за все убийства, совершенные его дедом, в том числе — за смерть моего деда. (Я нимало не пытаюсь утаить, что «гайдаровская» тема меня затрагивает лично. Но ведь не меня же одну?) Но во имя всего святого, почему нераскаянные потомки тех, кто злодействовал в России, опять рвутся во власть, а главное — почему мы это терпим?

Никто не волен в своих предках, что уж говорить. Но будь моим дедом не путешественник и прогрессивный земледелец, а красный кат — я ушла бы в монастырь, коль скоро я христианка. Была б атеисткой — застрелилась бы. Для порядочного человека выход из подлого родства есть всегда. Если не в монастырь и не пулю в лоб — то можно же хотя бы постараться жить незаметно, хотя бы в публичность не лезть? А если они сами не в состоянии наложить на себя нравственные ограничения, не общественный ли долг поразить их в правах?

Дж. Оруэлл, конечно, гений терминологии. Жаль только, что деление на «внешнюю партию» и «внутреннюю партию», де-факто существовавшее в КПСС, не оформилось де-юре. Очень бы это нам сегодня помогло разбираться в прошлом. Смешно осуждать старшее поколение за членство во «внешней партии», полстраны шло на нравственный компромисс, но такие люди не творили зло. Вредили они обычно только своей бессмертной душе. Иное дело — «внутренняя партия», хотя даже в ней не всех членов необходимо однозначно подвергнуть остракизму в потомках. А все же претендентам на роль «совести нации» стоило публично ответить на некоторые вопросы. Вопросы эти вполне конкретные: были ли Ваши предки в ЧеКе, ЧОНе, СМЕРШе, etc.? Проще сказать — были ли они безнаказанными убийцами? Хотя бы колен на семь такое распространить — чем не число? Проживут семь колен скромно и достойно — вопрос закрыт. (Это, конечно, не случай Гайдаров и Гайдарок, тут отчет пошел не с Аркадия, а заново, с Егора…)

Но, может статься, честная Маша не так уж и глупа, когда откровенно похваляется прадедом? Только что мы наблюдали, как загибавшийся на глазах СПС резко сменил предвыборную тактику. СПС начал играть на поле коммунистов, кинулся к уже однажды обобранным старикам с популистскими лозунгами, давил на ущемленное чувство социальной справедливости, помножал это все на не слишком хорошую экономическую грамотность. Раздать стабфонд, ни больше, ни меньше. Конечно, пылится стабфонд этот пока что без всякой пользы, да только разовая дележка — еще глупее. Ну, получит каждый пенсионер долларов по пятьсот: кончатся они очень быстро, а дальше что? А стабфонда уже не будет. (Кроме, понятное дело, тех его частей, что упадут при дележке в карманы раздатчиков…) Но многие уставшие старики сегодня пойдут голосовать за тех, кто хоть малую толику да обещал наличными. А расчет сделан именно на стариков, что Белых простодушно объяснил открытым текстом: они-де активнее всего ходят на выборы. Забыл, правда, добавить, что предыдущий свой электорат партия сама же разогнала, когда, впав в панику от проигрыша, принялась кричать, будто ходить на выборы смысла никакого и нет, все они заранее сфальсифицированы. Оказалось, однако, что при условии успеха СПС, выборы вполне могут оказаться честными. И если для успеха надо сменить какую-нибудь мелочь — взгляды или электорат, то это не проблема. Как раз среди пенсионеров больше всего ностальгии по всему советскому. Ну и как тут не вспомнить, что папа честной Маши в свое время энергически трудился в журнале «Коммунист»? Так что противоречие между прадедом и папашей — самое мнимое. Однако маневренность уже сошедшей было партии не может не насторожить. Ведь цвет знамен им не важен, важно одно: власть и деньги. Одно вытекает из другого. Россия так богата, что они не успели полностью ее обобрать в прошлый раз. Они тоскуют о временах Ельцина и очень, очень хотят реванша.

Мысли о красном терроре

Беда в том, что в ленивые годы застоя мы слишком мало читали труды В. И. Ленина. Полные собрания его сочинений стояли во всех читальных залах, являясь привычным предметом библиотечного интерьера. Их раскрывали студенты — исключительно на заданных статьях, никто не делал себе труда перелистнуть лишнюю страницу, их листали аспиранты — тоже прицельно, дабы раскидать по диссертации необходимые цитаты… Между тем для того, чтобы ощутить ужас и омерзение перед коммунистическими идеями, совершенно излишне было добывать модный самиздат. Вполне достаточным оказалось бы честно провести несколько дней наедине с этими пухлыми томами в репектабельно темных переплетах…

«ТОЛЬКО СЕГОДНЯ МЫ УСЛЫШАЛИ В ЦК, ЧТО В ПИТЕРЕ РАБОЧИЕ ХОТЕЛИ ОТВЕТИТЬ НА УБИЙСТВО ВОЛОДАРСКОГО МАССОВЫМ ТЕРРОРОМ И ЧТО ВЫ (НЕ ВЫ ЛИЧНО, А ПИТЕРСКИЕ ЦЕКИСТЫ ИЛИ ПЕКИСТЫ) УДЕРЖАЛИ.

ПРОТЕСТУЮ РЕШИТЕЛЬНО!

МЫ КОМПРОМЕТИРУЕМ СЕБЯ: ГРОЗИМ ДАЖЕ В РЕЗОЛЮЦИЯХ СОВДЕПА МАССОВЫМ ТЕРРОРОМ. А КОГДА ДОХОДИТ ДО ДЕЛА, ТОРМОЗИМ РЕВОЛЮЦИОННУЮ ИНИЦИАТИВУ МАСС, ВПОЛНЕ ПРАВИЛЬНУЮ. ЭТО НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО!

ТЕРРОРИСТЫ БУДУТ СЧИТАТЬ НАС ТРЯПКАМИ, ВРЕМЯ АРХИВОЕННОЕ. НАДО ПООЩРЯТЬ ЭНЕРГИЮ И МАССОВИДНОСТЬ ТЕРРОРА, ОСОБЕННО В ПИТЕРЕ, ПРИМЕР КОЕГО РЕШАЕТ».

Эта телеграмма самого человечного человека Зиновьеву приведена на сто шестой странице пятидесятого тома. Печатные буквы телеграммы я сочла уместным оставить для колорита. Не следует, впрочем, считать, что покушение на автора телеграммы, убийства Урицкого или упомянутого в ней Володарского и были причинами красного террора. Они были лишь причинами его новых всплесков. Представляем ли мы сегодня вообще, что такое «красный массовый революционный террор»?

В юности, когда мучительно решаешь впервые все вопросы, которыми давно отболело уставшее человечество, меня терзал и такой: отчего в «красных вождей» стреляли преимущественно эсеры? Ведь получается не проявление высокой справедливости, а какие-то внутренние разборки. Отчего же никто из белых не убил Сталина, Дзержинского, Зиновьева, Троцкого? Ведь были белые в обеих столицах на рубеже 20-х гг., один только «Национальный Центр» в Петрограде имел огромное подполье! Так в чем причина? Не смерти же они боялись, в самом-то деле? Люди, прошедшие через фронты Первой Мировой, были людьми баснословной храбрости. Им случалось ходить в чеканные психические атаки, им доводилось — выше цирковых акробатов — кувыркаться в ажурных распорках аэроплана, пытаясь заткнуть кожаной своей перчаткой дыру в пробитом бензобаке… Они первыми столкнулись с отравляющими веществами… Они были в столицах, они были бесстрашны — и ни один не решился?

Когда правильный ответ, наконец, приходит, его невозможно не узнать. Все вдруг встает на свои места, и делается непонятным уже то, над чем ты вообще ломал голову.

Объявленный 2 сентября 1918 года (но на самом деле начатый с самого момента захвата власти) красный террор в России обратился к французской революционной модели института заложников. К чему арестовывать, содержать людей в тюрьмах, если они вполне могут обитать до поры в собственных своих домах? Арест равен смерти, но до ареста содержать в заложниках можно десятки тысяч. И десятками тысяч жизней обе столицы платили за смерть каждого урицкого, за ранение каждого ульянова. Вот она, причина отсутствия покушений со стороны белых. Для людей, не вырванных из контекста традиционных представлений о Добре и Зле, подобная цена неприемлема.

Кем же были эти заложники, кому принадлежали эти загубленные жизни?

Убийство царской семьи возвратило общество к забытому с лет Французской революции принципу сословного истребления. В первую очередь истреблялось офицерство. Многие сегодня, не утруждая себя чрезмерным вниманием к отечественной истории, невольно подразумевают под офицерами белых офицеров. Мол, власть уничтожала своих врагов, дело обычное. Тут необходимо помнить, что в действительности на момент октябрьского переворота лишь очень небольшой процент офицерства оказался в так называемых первопоходниках. Истреблялись офицеры, не только отказавшиеся служить новой власти, но и пошедшие на службу к ней — военспецы. Нередко офицеры уничтожались вместе с семьями, также семьи белых офицеров уничтожались вместо них, и об этом спокойно сообщали газеты. Так, в мае 1920 года в Елисаветграде была расстреляна мать белого офицера и четыре его маленьких дочери — от 3 до 7 лет. Парадоксальнее, в духе логики нового века, были случаи, также нередкие, когда сам офицер служил в Красной армии, а семья его в это время бралась в заложники и расстреливалась. Он не переходил к белым, отнюдь! Просто офицерская семья все равно годилась в заложники. Офицерство истреблялось как таковое. Вот как выглядело, по описаниям очевидцев, помещение киевской ЧК: «Большая комната, и посередине бассейн. Когда-то в нем плавали золотые рыбки. Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты были всюду вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы, трупы офицеров, изуродованные подчас с бредовой изобретательностью: на плечах были вырезаны „погоны“, на груди — кресты, у некоторых вовсе содрана кожа — на крюке висела одна кровяная туша. Тут же на столике стояла стеклянная банка и в ней, в спирту, отрезанная голова какого-то мужчины лет тридцати…»

Таких леденящих описаний можно было бы привести сотни. В природе революционного террора заложено нечто, заставляющее общество странно цепенеть, а обслуживающий персонал террора превращающее в новый подвид, весьма условно относящийся к человеческому роду. Всех красных вождей и вождишек — Урицкого, драпировавшегося в красный плащ, Блюмкина, приглашавшего знакомых из богемной среды на расстрелы, как на представления, Бокия и Дзержинского с Петерсом — я назвала бы гемаголиками, впавшими в наркотическую зависимость от крови и людских мук.

Речь идет только о красном терроре, умещающемся в совсем не большой отрезок времени. Еще не был выстроен лагерный архипелаг, да и преждевременно было его строить временщикам, еще не знавшим, что удержатся у власти целых семь десятков лет. Рабский труд еще не обрел ценности: над страной царила только смерть.

Вот ее приблизительная жатва: 28 епископов, 1219 священников, 6 тыс. профессоров и учителей, 9 тыс. врачей, 54 тыс. офицеров, 260 тыс. солдат, 70 тыс. полицейских, 12 950 помещиков, 355 250 интеллигентов прочих профессий, 193 290 рабочих, 815 тыс. крестьян (В целом около 1.7 миллиона человек). Цифры эти, безусловно, занижены. Многочисленные расстрелы «на месте» никто не учитывал. Мало писали газеты и о расстрелах участников крестьянских восстаний. В «Окаянных днях» Иван Бунин пишет о странном нравственно-психологическом эффекте статистики: смерть нескольких человек наш разум воспринимает как трагедию, смерть сотен и тысяч — не может воспринять и превращает в скучную абстракцию. И все же в эти цифры необходимо вдумываться и вдумываться сегодня, когда недавний (накануне 90-летия расстрела Романовых) призыв РПЦ довершить осуждение коммунизма встретил столько протестов в нашем нравственно дезориентированном обществе. Чем только не были мотивированы эти протесты! Говорилось, что коммунизм и без того «оборачивают против России», следовательно, коммунистическую эпоху в нашей истории нужно оставить как есть. Но приблизительные эти цифры твердят как раз о том, что первой жертвой коммунизма были прежде всего мы, русский народ, что мы, как всегда, понесли крест за других, что мы тонули в крови и теряли лучших детей… Недоосуждение коммунизма наносит нравственный вред всей стране, ее подрастающему поколению. Во внешней же жизни оно толкает нас в тупик изоляционизма.

Мы докатились до предела,

Голгофы тень побеждена,

Безумье миром овладело,

О, как смеется сатана!

Так писал в окаянные дни прекрасный русский юноша, князь-новомученик Владимир Палей. Сатана все еще смеется.

Кто виноват?

(Историческая вина как категория политического диалога)

Давненько меня занимает этот вопрос. В сверхгуманном современном обществе, до полусмерти озабоченном правами человека, почему-то легко и безо всякого смущения поднимается тема, которую весьма трудно назвать человеколюбивой. Это тема исторической вины. Отнюдь не являясь гуманистом, автор этих строк, тем не менее, считает чрезмерным, когда ныне живущему человеку выставляется нравственная ответственность за злодеяния даже не собственного его прапрадедушки, а всего лишь каких-то единоязычных прапрадедушкиных современников. И хорошо, когда хоть эти злодеяния вообще имели быть. В разгар варварских бомбежек Сербии западноевропейцы с американцами договаривались аж до купной вины сербского народа, причем вины неискупаемой, т. е. переходящей из современной в историческую. Нашим читателям не нужно напоминать, что Сербия была не виновником, а жертвой. Западноевропейский же читатель западноевропейских газет вместить в голову эту простую мысль покуда не готов.

Больше всего спекуляций звучит, конечно, в наш исторический адрес. Неадекватность соседей в оценках общего прошлого становится настоящей и весьма весомой проблемой России. Шестерки младоевропейцы то и дело поднимают визг по поводу тех либо иных наших исторических вин, меж тем, как страны повесомее ловко этим манипулируют с целью всяческого давления на Россию.

Пресечь этот механизм смуты необходимо. Однако попытки образумить какую-нибудь Польшу бессмысленны. Все это крикливое пространство образумится само, если мы наведем порядок сперва в собственной голове, а только затем — в головах старых европейцев.

Спасши страны-мелюзгу от фашизма («брюнетов ликвидировать, блондинов онемечить» — как-то это подзабылось потомками неликвидированных и неонемеченных…), Союз, что греха таить, создал из них блок поднадзорных государств с правительствами-марионетками. Конечно, значительно приятнее, когда тебя спасают бескорыстно, и даже нельзя сказать, что в большой политике такого вовсе не бывает. Самая лучшая, самая светлая страница в неоднозначном правлении Александра I как раз и была таковой. На мой взгляд, нашими историками страница эта недооценена. Затеялись все вослед за графом Толстым зудеть: зачем нам было воевать за границею земли русской, да зачем нам за чужих дядей кровь наших сыновей лить? Зудели не только в исторической науке, зудели и в самый исторический момент. Кутузов, чудом не сгубивший соборы Кремля, был первый в этом хоре: кончаем-де воевать, французы больше нашу землю не топчут. Но Александр, взлетевший в те годы душой, прекрасно понимал то, чего не мог понять Кутузов. Не с французами, не с с гениальным ублюдком Бонапартом мы воевали, — мы воевали с революцией. Не просто нашествие иноплеменных, как оно виделось простому народу и Кутузову, но общеевропейская чума пожирала континент. Зачумленные вещи не выбрасывают во двор соседа. Поэтому и говорил Император: нет, мир мы заключаем не здесь, а только в Париже. По той же логике он не дал союзникам разодрать на куски освобожденную от Бонапарта страну, отстоял ее место в европейской семье. Эгоизм Кутузова был местечковым, бескорыстие Александра — имперским. Ведомый этой великой миссией, Император преобразился, переступив во всех смыслах собственную границу. Месил грязь сапогами, рвался в самые опасные места, ночами напролет черкал карты, показал себя неплохим тактиком и стратегом. Если мы не ценим дней своего величия, кто сейчас его оценит?

А ведь было же, было… И пруссак Фридрих Вильгельм, обозревая разоренную Москву с крыши Пашкова дома, вместе с сыном-наследником преклонил колени и плакал, исполненный благодарности к русским. Но то были совсем иные времена.

Западных славян спасали от «ликвидации или онемечивания» русские солдаты, а советские власти тянули одеяло на себя. И натянули. Надо думать, весьма неприятно, когда твоей страной опосредованно управляет эдакий «Старший Брат», но неужели это сильно неприятнее того, чтоб тебя наполовину ликвидировали, а наполовину онемечили? К тому же не стоит преувеличивать горькую жизнь соцлагеря. Я побывала в ребячестве в Польше, и превосходно помню поразившие воображение частные «склепы» (магазины), да и «склепы» государственные весьма радовали глаз. Мне, московской, заметим, девочке, какой-нибудь белый шоколад дома доставался по самым-самым праздникам, а в Варшаве он валялся по всем прилавкам вместе с американской жвачкой и американскими же сигаретами. Из разговоров взрослых поляков вытекало тогда, что изрядная часть их знакомых работает в частном бизнесе. Что страны соцлагеря, что прибалтийские республики — и те, и другие никогда не ощущали на себе того натяжения советской петли, которая давила горло русским. Всего у них было побольше — и «выездных» лиц и печатных свобод.

Слышу в ответ гневные возгласы: а подавление мятежа в Венгрии, а подавление мятежа в Чехословакии?! Господа хорошие, а разве в нашем Новочеркасске никто ничего не подавлял в 1962 году?

«Красный ренессанс», в который лет пять назад начали баловаться у нас наверху — тупик не только нравственный, но и политический. Он лишает нас выигрышной позиции в диалоге с соседями по континенту. Слияние нами русского и советского в один флакон позволяет им вытаскивать из рукава засаленную карту нашей «исторической вины».

Позиция же наша в споре об исторической вине может и должна звучать только так:

1) Мы больше вас всех пострадали от коммунизма.

2) В таком, пострадавшем, состоянии мы еще и умудрились вас спасти от фашизма.

3) Ну и кто вы после того, если не свиньи неблагодарные?

Но для того, чтобы это озвучивать, надо самим в это верить. Для того чтобы в это верить, надо быть действительно белыми. Это не Польше, это нам нужна небольшая показательная люстрация — не по всему народу граблями, а по элитке, по гайдарам и гайдарочкам. Нужно довозвращение исторических названий, мы с этим застряли на полпути. Надо вынести наконец этот труп с Красной площади, да и свитских мертвецов неплохо бы перезахоронить.

Нам нужен четкий разворот всей пропагандистской машины. Это единственный не самоубийственный путь.

Мне припомнят тут, из чего возник красный Ренессанс. Когда мы-де по простоте решили, что раз свергли коммунистов, с нами все будут радостно дружить, и попали при Ельцине как кур в ощип. Вот мы от обиды и покраснели опять, аж до Михалкова с Эль Регистаном покраснели. Так-то оно так, да не совсем — наполовину. Покраснели мы точно от обиды и стыда за собственную наивность, а вот белеть перед этим нам не доводилось. Ну, какая белизна может быть, когда свержением коммунизма руководили плохо припудренные красные? Все эти Коротичи, Яковлевы, наконец, сам брутальный кумир московской интеллигенции начала 90-х с его несмываемым екатеринбургским грехом? Свержения коммунизма не было, был обман, смена маскарадных костюмов на чертовом парей-балу.

Нет, не надо нам новых потрясений. Пропагандистская махина должна быть развернута с умом, решительно, но незаметно. Поставить, например, фильм. А в фильме ненароком отобразить Гайдара № 1, расстреливающего связанных мирных хакасов, пленным русским офицерам гвозди в плечи заколачивающего (это называлось «сделать погоны»). Опять же, в корнях убиенной Политковской стоит покопаться, в каком они там родстве и свойстве Васеньке Сталину состоят? Я покуда предполагаю, но несомненно одно — в 1958 году в Нью-Йорке, в семье советских дипломатов, могло родиться только очень красное семя. А потом бы вывалить все нарытое на голову соседушкам: коммунистов беатифицируем? (Беатифика́ция (лат. beatificatio от лат. beatus, «счастливый, благословенный») — причисление умершего к лику блаженных в католической церкви. Не следует путать с канонизацией, в ходе которой происходит причисление праведника к лику святых).

Попутного ветра в горбатую спину, а нас увольте.

Мы должны довести западную аудиторию до понимания того, что все, кто сдавал страну при Ельцине, все, кто разваливает ее сейчас — и есть настоящие коммунисты, а всякие Зюгановы-Ампиловы — это всего лишь коммунистические неудачники, на которых не достало мест у настоящей кормушки. И донести это надо не до западных властей, а до западных масс. Власти сами прекрасно все знают, они и разваливают сгруппировавшийся после Ельцина кусок живого организма руками «борцов за демократию». И руководствуются они при этом шкурной логикой Кутузова, а не бескорыстной имперской логикой Императора Александра, постигшего в час испытания, что для прочного мира на своей земле нужно надежное установление его во всей Европе. Сегодня добавим — от порядка в Европе зависит судьба всей планеты.

Если широкие массы, ныне черпающие представления о нас из «Монд», начнут видеть истинную историческую картину — это понимание отразится на рейтинге политиков. Есть и у демократии свои плюсы, однако.

С правителями же разговор должен быть иной и лапидарный. Должна быть четко сформулирована необходимость единого правила игры: существует в переговорах между странами фактор исторической вины или нет? Если существует — то для всех.

И в этом случае, дорогие соседи, давайте мы выдвинем Латвии претензии за зверства красных латышских стрелков над русскими крестьянами, Эстонии — за Тартусский сговор с большевиками и нож в спину защищавшей эстонцев же армии Юденича, Польше — за оккупацию России в Смутное время. Да что вы говорите? Смутное время было слишком давно? Если мы не исчерпываем исторические счеты памятью живущего поколения, то какая нам разница — два века минуло или четыре? Ни по какой нормальной логике различья нет: все равно все пострадавшие и все очевидцы умерли.

Да, из этой логики вытекает, что надлежит прекратить трепать и топтать Германию, как это только что попыталась еще раз сделать сквалыга-Польша. Довольно! В подавляющем большинстве все, заставшие Вторую Мировую, были во время этой Второй Мировой детьми. Какой с детей-то спрос? Моя семья потеряла двух человек в 1942-м, я, конечно, храню память о них, но факт остается фактом: Екатерина Ивановна Смышляева и Георгий Федорович Наумов погибли задолго до моего рождения. Моя бабка, для которой они были старшей дочерью и младшим братом, умерла. Для меня же эта потеря — историческая, а не личная. Ну и какие я могу иметь претензии к своим сверстникам немцам? Очень сильно недопонимают этого, кстати, евреи в Западной Европе. Встречаются, допустим, двадцатилетняя еврейка и двадцатилетняя немка. И вот еврейка ну начинает в чувствительную немецкую совесть гвозди забивать: а вот ты помнишь о злодеяниях твоего народа? Хватит, довольно, виновные поколения немецкого народа раскаялись, а невиновным каяться незачем.

В отличие от Германии, Эстония и Латвия виновны хотя бы потому, что нераскаянны. Выросло новое исторически виновное поколение, там есть, с кого спросить. Отчасти по вине дипломатической мягкотелости России, поскольку в ответ на бредни о коллективной вине сербского народа перед миролюбивыми албанцами не прозвучало жесткой формулировки виновности стран НАТО перед Сербией. Речь, между тем, о ныне активном на политической и жизненной арене поколении. Мы же мусолим робкие несогласия с не ахти каким планом какого-то финского саари. Это уже поддавки. Раз историческая вина не объявлена таковой (а объявитель ядерная все ж таки держава с жизненно всем необходимыми энергоресурсами в кармане) — собеседник и будет удивляться, какого нам рожна надо, и чем незалежное Косово нас не устраивает? Сколь сильнее бы была наша позиция, скажи мы прямо: вы разбомбили европейскую страну, у нас не тот правитель был, чтоб толком помешать тогда, да и не те обстоятельства, но неужто вы думаете, мы теперь позволим Косово отпиливать?

Ну да, конечно, легко независимому литератору советовать рубить с плеча, не ведая тайных хитросплетений, о коих осведомлены многоумные политики. Господа хорошие, первым по хитросплетениям рубанул с плеча некий Александр Македонский, и у него, надо признать, получилось. Надо быть действительно хорошим прагматиком, чтобы понять: нашу политику там и тут проваливает нечеткость идеалистических (сиречь нравственных) акцентов. Все не так просто, как кажется. Все намного проще.

То, что мы не полностью дистанцируемся от советской власти, не дает нам возможности достойно отбить все попытки навешать на нас исторические вины XX столетия. А стань мы свободны от своих комплексов и чужих обвинений, мы сможем действительно веско сказать: давайте перестанем перебирать исторические вины. Давайте отдадим их прошлому. Сегодня они не принесут на наш континент ни порядка, ни добра. Давайте ограничим нравственную ответственность действующим ныне поколением. Даже в семье потомки виновны лишь, если не желают замаливать грех предка. Что уж говорить о нациях?

Сказать такое может только тот, чьи позиции ясны и сильны. Нам необходима информационная война. На чужой территории. Александр I был прав: крепкий мир можно заключить только в Париже.

Когда русские погибали славно

В подарок племяннице я привезла стреляные гильзы. Ну надо же, а я ведь была даже младше, чем она нынешняя, когда увлеклась историей Северо-Западной армии, когда пыталась хоть что-то узнать о походе Юденича на Петроград, когда смутно еще осознала, что именно этот фронт был решающим на театре военных действий.

Поэтому путь в Санкт-Петербург — Ополье — Ямбург отчасти явился для меня плаваньем против течения реки времен. Сначала в собственную юность, в самые «белогвардейские» мои годы. Кто бы тогда мне рассказал, какие события я увижу своими глазами, — не поверила бы.

Событие же, о котором я говорю, кому-то может и не показаться значительным. В селе Ополье, в ограде Кресто-Воздвиженского храма, установлен и освящен каменный памятник воинам-северозападникам, погибшим под Ямбургом в 1919 году. Могилы их во время оно сравняли с землей — на весь XX век. И совсем недавно Ямбургское братство во имя св. архистратига Михаила — военно-историческая организация — сумело восстановить некоторые имена. Нижние чины Талабского, Семеновского и Островского полков — прапорщик Палехов, фельдфебель Егоров, рядовые Балондин, Дунаев, Евстафиев, Короленко, Макаров, Мартимьянов, Матвеев, Семенов, Тюнн и Федоров. Ивану Тюнну было 25 лет, Адриану Мартимьянову — 24, фельдфебелю Ивану Егорову — 33. Точный возраст остальных не установлен. Скромный памятник, очень скромный, но — первый каменный памятник христолюбивым воинам СЗА.

«Мы уйдем, а камень останется навсегда», — сказал военный историк С. Г. Зирин. Говорил он и о том, что память сражавшихся против чужеродного и чудовищного эксперимента над страной до сих пор остается оболганной.

Клевета прилипчива. Увековеченье памяти воинов-северозападников до сих пор с огромным трудом преодолевает бюрократическое сопротивление на местах. И, тем не менее, за первым каменным памятником на Северо-Западе встанут другие.

Но прежде речей была панихида — дыхание превращалось в пар в холодных стенах сельского храма, мрели золотые огоньки свечек, склонялись знамена. Была лития перед камнем, моросило, дул восточный ветер, было возложение цветов, отгремел салют из трехлинеек. Как это, однако ж, странно — впервые в жизни не на картинках увидеть мундиры СЗА…

Когда же отец Иоанн — с белоснежной бородой и веселыми молодыми глазами — пригласил всех собравшихся на обед, меня охватило непередаваемое ощущение того, что называется изрядно обрусевшим термином «дежа вю». Осень, просторный дом священника под старыми ветлами, доброе тепло, идущее от невысокой печи с лежанкой, тесно сдвинутые скамьи и столы. Люди в форме СЗА (не более дюжины на самом деле, но мне показалось, что все присутствующие мужчины облачены в эту форму; в каком-то смысле так оно и было) — в тесноте, да не в обиде сидели за этими столами. А на столах — мясные щи, сваренные на всех в большом котле. Это простое блюдо и придало какую-то завершающую убедительность происходящему со мной. Конечно, домашние соленья и пирожки — тоже развитие темы, хотя вместо водки и коньяка должны бы стоять спирт и самогон, а вместо сервелата — сало, но тон, тон задали щи. Горячие щи в холодный день — насколько веселее будет потом на рысях под колючим дождиком идти… Куда? На Петроград, конечно! На Петроград, за терновым венцом, что был пророчески избран эмблемою СЗА. Словно они, те, кто собрал нас здесь — Палехов, Егоров, Балондин, Мартимьянов, Тюнн, — сидят среди нас за столами, живые, молодые, хоть и осталось им жизни считанные дни, еще продолжают свой поход, греются щами и поднимают чарку за победу. Едва ли больше, чем на минуту, мне удалось переступить из собственной юности еще дальше — в 1919 год. Но какой достоверной, какой настоящей была эта минута.

Мысли же о том, что явилось самым важным во всем произошедшем, выявлялись бессонной ночью под стук колес — на обратном пути. Странно, право же, странно было осознать: этим важнейшим явилось то, что чествовались не победители, а побежденные.

Способность воспринять величие поражения, по сути, означает продолжить проигранный бой. Гордость вчерашним поражением — залог завтрашней победы. Это всегда понимали сербы, гордящиеся Косовым полем.

«Это было в дни красивые давние

Когда сербы погибали славно.

В Косове потеряли главу,

Но сербства отстояли славу».

Гордиться победой легко. Побед у нас, русских, было так много, что мы не научились отдавать должное своим поражениям. Надо учиться у сербов. Гордость поражением — более благородна, поскольку главная победа — это победа нравственная. И конечная историческая победа — сколько б еще ни пришлось ждать — в конечном счете принадлежит тому мировоззрению,

«где на чашах весов

Между доблестной смертью и жизнью —

Смерть всегда перевесит

На несколько граммов свинца»,

как поет Кирилл Ривель. Он тоже приехал на воздвижение памятника: артистически седовласый, в морской робе, напоминающей о плаванье на УПС «Седов». Приехал из Питера полубольным. Что же, это понятно: день такой, что с больничной койки соскочишь, а приедешь.

Это ведь только кажется, что самый важный сейчас вопрос, сколько наших денег угробило бездарное финансовое руководство и, соответственно, сильно ли затронет страну нашу общий кризис. Есть вещи и поважнее. Право же, есть. Способность народа выживать в невзгодах зависит от силы его исторической памяти. От постижения им исторической истины.

До последнего, впрочем, еще куда как далеко. В завтрашнем дне я вновь услышу хулу на тех, кому мне сейчас довелось поклониться, услышу не единожды и не дважды. Ничего, не привыкать. Лишь бы воздвигались памятники.

Примерно так думалось мне под стук колес. В боковом кармане дорожной сумки позвякивали гильзы, предназначенные в подарок племяннице. Я собрала их после салюта в мокрой осенней траве.

Липовая сосновая роща

Настоящая битва за русскую историю разгорелась сейчас в городе Кингисеппе, который, по-хорошему, Ямбург.

Нас не удивишь: повсеместно звучат призывы «не развенчивать героев, на которых выросло три поколения советских людей», тем паче в наше время, и без того не богатое идеалами. Но, внимая кажущейся разумности этих доводов, мы можем упустить, что «не развенчивать» одних означает — оставить других оклеветанными. На примере сегодняшней ямбургской баталии это видно особенно хорошо.

Суть же конфликта сводится к тому, что городским школам, в качестве пособия по краеведенью, навязывается книга некоего А. Шевченко «Ям — Ямгород — Ямбург — Кингисепп», автор которой, к возмущению историков северо-западников, попросту переписал все пропагандистские штампы советских времен. Отношение их к реальным фактам — весьма отдаленное. Не обошлось, например, без трогательной истории о том, как белогвардейцы зверски истребили 500 человек в сосновой роще, по сию пору являющейся мемориальной.

Между тем как раз «Роща пятисот» — это, пожалуй, самый халтурно сляпанный из всех имеющихся образцов коммунистического мифотворчества. С одной стороны школьников заставляли зубрить вирши советского поэта Макарова, в которых «видел с неба июньского месяц как у рощи стояли пятьсот, а напротив, им в головы метясь, сухо щелкнул затворами взвод» и «сам Юденич в английской шинели прибыл к роще взглянуть на расстрел». С другой стороны в местный музей был торжественно помещен «перетертый веревкой сук». К суку прилагался «кусок ствола, на котором делались зарубки по числу повешенных». Так повесили этих людей или расстреляли? Никто так и не утрудился определиться хотя бы с этим. Таких нестыковок много. Цитировались свидетельства очевидцев, что «зимой на санях мертвецов вывозили как дрова», и в то же время никто даже не пытался скрыть факта, что как раз зимою в Ямбурге не было белых!

А между тем — какие люди числятся среди тех, кого пытаются очернить перед школьниками! Это и поручик артиллерии В. Н. Быков — правнук А. С. Пушкина по материнской линии и внучатый племянник Н. В. Гоголя по линии отцовской, это ротмистр П. А. Аксаков — правнук писателя, это ротмистр В. М. Леонтьев — праправнук А. В Суворова! И названные лица — лишь малая часть перечня, представленного историком С. Г. Зириным. Этих-то людей и обвиняют в том, что они «целыми семьями» вешали бедняков, в чьих домах побывали на постое красноармейцы, а самих пленных красноармейцев так вообще сжигали заживо… Право же, стоит вообразить писателя А. И. Куприна (с осени 1919 вступившего в Северо-Западную армию в чине поручика) спокойно наблюдающего за повешеньем женщин и детей! Может быть, классик русской литературы еще и табуретку из-под них вышибал?

Историк Зирин не отрицает случаев белого самосуда. Но тут же подводит итог: белые расправы без суда — эпизодические следствия ожесточения, неизбежного при войне-усобице. Красный же террор носил «институционный» характер. Люди истреблялись не по личным винам, но по сословному признаку — по принадлежности к семьям белых офицеров, к зажиточному крестьянству, к духовенству. Впрочем, расправа над духовенством — тема особая. «Гражданская война в России носила, прежде всего, религиозный характер, — напоминает он. — Коммунисты стремились уничтожить христианские церкви, прежде всего — Русскую Православную Церковь». «Говоря о жестокости воюющих сторон, — утверждает В. Г. Шарыгин, — необходимо заметить важное обстоятельство, отличающее „красных“ от „белых“. Последние были воцерковленными воинами, их борьбу освящала вера и Церковь в лице войсковых батюшек. В действиях же „красных“ усматривалась языческая жестокость».

Все верно, только вот не мягко ли сказано — «языческая»? Передо мной лежит сейчас современная книга — «Авиация Гражданской войны». Как же они интересны, фотографии тогдашних аэропланов. Странно только, что их оформление не воспроизводили постановщики романтических советских кинолент! Вот «Ньюпор» с красной звездою и черным скелетом, летящим верхом на косе. Намалевано от души, во весь борт, чтоб издалека видели. Вот еще два «Ньюпора» — с красными чертями, летящими самостоятельно. Черти во всевозможных вариациях и позах, черные и красные пятиконечные звезды, голые ведьмы, летучие мыши… А напротив белогвардейские «Юнкерсы» и «Альбатросы» с православными крестами, орлами и былинными витязями — тут уж само собой явно, кто и за что воевал.

Такая вот непростая коллизия. Историки негодуют, а школьные преподаватели между тем получают свежие экземпляры книги, в которой история подменена идеологией, к тому же — идеологией самой замшелой и самой дремучей. С таким багажом могут выйти из школьных стен выпускники второго десятилетия XXI века.

Трудно, и не может быть легко сражаться за историческую правду в городе, до сих пор носящем имя эстонского изувера Виктора Кингисеппа. Имя давит славный русский город Ямбург как могильная плита. Удалось бы из-под нее выбраться — глядишь, и ложь бы развеялась сама собою. А липовая «роща пятисот» превратилась бы, наконец, в обыкновенный сосновый бор.

«Колобок» на костях

А ведь начиналось все самым достойным образом… Два года назад, летом 2006 года, в Ивангороде, что граничит с Эстонией, проводились торжества в память и в честь барона Александра Людвиговича фон Штиглица.

Основатель Государственного банка России, учредитель Главного общества российских железных дорог, промышленник и благотворитель фон Штиглиц много занимался народным образованием. На его деньги в 1876 году было выстроено в Санкт-Петербурге Центральное училище технического рисования (в советское время носившее имя Веры Мухиной). Жил фон Штиглиц в Ивангороде и в Ивангороде упокоился, в крипте возведенной им церкви Святой Троицы.

Предполагалось даже, что во время торжеств на колокольню реставрируемой церкви будут возвращены заново отлитые колокола. Что и произошло, но на три месяца позже. Реставрация, финансируемая «Центром национальной славы России», вообще длилась долго. Удивляться тут не приходится: рядом с храмом находился некогда режимный объект, и пьяные вохровцы устроили себе тир — развлекались стрельбой по алтарной фреске. Был там и склад, была и свалка… Одного мусора в начале реставрационных работ вывезли семь грузовиков. Но наконец колокола зазвучали, службы начались… Тут-то и произошло нечто странное, такое, о чем даже писать как-то стыдно и неловко.

Когда все это случилось, теперь уже не установишь, но обнаружилось в нынешнем мае. В один непрекрасный день четыре надгробия (самого фон Штиглица, его жены, приемной дочери и зятя) покинули крипту и оказались лежащими на каких-то досках на церковном дворе, зачехленные в черную пленку. Вес каждого — около двух тонн. Это сколько же усилий надо было приложить, чтобы выдрать их из пола да еще и поднять?! Три беломраморных надгробия, одно из красного гранита. Автор этих строк просмотрела около трех десятков фотографий: на саркофагах отчетливо видны свежие повреждения (как выяснилось позже, о них было сломано несколько домкратов…). Места захоронений заложили кусками фанеры, в крипту принесли фортепьяно. На Пасху там был устроен детский утренник: разыгрывалась по ролям сказка «Колобок».

Когда против вандализма выступили в местной прессе А. Н. Белобородов (историк искусств) и Маргарита Сергеевна Штиглиц (доктор архитектуры, представитель рода фон Штиглиц в России), от настоятеля и церковного старосты начали поступать объяснения. Объяснение первое: надгробия обветшали, не подлежат реставрации, на их месте будут установлены новые, меньшего размера. (Как может «обветшать» каменная глыба? Либо она разбита, либо цела. А надгробия супругов фон Штиглиц и супругов Половцевых не просто целы, а, учитывая все безумие минувшего века, замечательно целы.) Объяснение второе: надгробия были вынесены временно, ввиду необходимости починки пола и стен. (Что же такое нужно делать с полом и со стенами, чтобы ради этого таскать туда-сюда почти восемь тонн?) И какое из этих объяснений соответствует истине — ведь не оба же разом?

Еще одно, данное настоятелем немного раньше — надгробия «мешают молиться», — звучит вообще дико, просто кровь стынет. Но все же, прежде чем ужасаться, стоит попытаться понять. У священника ведь тоже есть своя логика. Реставрация шла неимоверно тяжело и мучительно долго. Хочется наконец послужить в человеческих условиях. Иметь два храма, верхний и нижний, удобнее, чем один. Еще не сделана роспись стен — опять терпи, мирись с неудобствами. А так — устроил второй алтарь внизу и служи себе спокойно, а наверху пусть между тем расписывают. Но при четырех огромных надгробиях полноценное помещение внизу не выкраивается, хоть ставь там алтарь, хоть нет. Замечательно, конечно, что этот Штиглиц возвел церковь 130 лет назад, но приходскую-то жизнь в ней налаживать надо сегодня! Так, может, и Бог с ним, со Штиглицем? «Нам важен только храм», — к сожалению, произнес в эфире петербургского канала «ТВ-100» о. Александр Салыкин.

Но, отче, ведь это же тот самый фон Штиглиц, чьи рабочие не бастовали в самые смутные времена, чей гроб они несли на плечах до места упокоения! Это был «их барон», они гордо называли себя «штиглицкие», а потомки их — нынешние ивангородцы и наровчане.

Вот оно, проявление «кризиса идентичности», в котором, как в трясине, увязло наше общество. В Ивангороде такое «проявление» выглядит особенно жутко, поскольку рядом, всего лишь на другом берегу — те, кто не хочет нам добра, кто переписывает, фальсифицирует и подтасовывает Историю.

Конфликт разрешился, когда «Центр национальной славы России» принял сторону историков и потомков барона. Настоятель одумался, прислушавшись к голосу организации, без которой церковь Святой Троицы и сегодня лежала бы в руинах. 22 мая военный историк С. Г. Зирин снова ездил из своего Ямбурга в Ивангород — на сей раз с тем, чтобы собственными глазами увидеть, как первое из надгробий (баронессы Каролины Логиновны) возвращается на свое место.

«Ура? Наверное, так», — отписал он мне по электронной почте. Как-то не похоже это на радость победителя. Просто усталый вздох облегчения. Да и о какой победе может идти речь, когда историк России вынужден выступать против действий священника русской Церкви?

«Надо сопрягать, надо сопрягать», — говорит голос в мистическом сне Пьера Безухова. Славные могилы нужны не только верующим, но и религиозное возрождение невозможно в безвоздушном (внеисторическом) пространстве.

Ивангородский конфликт мог произойти в любом другом месте. Кризис идентичности идет по телу страны пятнами, и пластыри официоза только загоняют болезнь внутрь. Покуда последнее доблестное имя не будет любовно извлечено из забвения, нам этого кризиса не преодолеть.

Надо сопрягать.

О восстановлении оранжевых монументов

Маленьким мальчиком Яцек мечтал о шапке-невидимке. Трогательно, не так ли? Но сказочная шапка была нужна ему не для того, чтобы играть в прятки или таскать из буфета сладкие пирожки. Отнюдь. Шапка-невидимка была нужна ему для совсем другого: чтобы надеть ее и убивать русских. Безнаказанно. Побольше, желательно вообще «всех», но главное — безнаказанно. (Он нас, правда, называл не русскими, а «москалями» — как было принято в родительском дому).

Немного повзрослев, он понял, что единственно верным способом безнаказанно убивать русских будет возможно, если посадить им на шею антирусскую власть. Тогда он бросил гимназию и стал профессиональным революционером.

Нам мальчик Яцек известен как Феликс Дзержинский.

Мечта его сбылась, хотя и не в полной мере: русский народ был истреблен все же не целиком. Но под его непосредственным руководством было уничтожено только в период 1918–1922 гг. около двух миллионов «москалей» (по самым скромным подсчетам). Можно как угодно оценивать Октябрьский переворот, но невозможно не признать следующего: принципиальной установкой ЧеКи было не уничтожение конкретных врагов революции, но уничтожение «враждебных классов». Институт заложников, сформированный в 1790-е годы во Франции, после 1917 года был установлен в России. При аресте чекистам следовало (для определения судьбы арестованного) выяснить: «к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова профессия». Причем тут «истребление москалей»? А вот давайте, поглядим. К уничтожению подлежали: офицерство (шире — дворянство, всё это были либо русские, либо обрусевшие, что не суть важно), православное духовенство (тут уж русские сплошь), купечество (тоже преимущественно русские), крестьянство (а то как же, ведь для его сиволапого блага всё делалось, а оно, подлое, не позволяло «реквизировать» последний хлеб от своих детей, храмы свои сносить). Впрочем, сделаем оговорку: крестьянство истреблялось не тотально, а было поделено на «кулаков», «середняков» и «бедняков». Последним — дрянным работникам, пьяни, действительно мало что грозило, их охотно брали в подручные при «раскулачиваниях», при разорении церквей. Но ведь оно и не жалко — оставить «москалям» деревенские отбросы, пусть размножаются. Мало кто рискнет возразить, что сгубленное «кулачество» и «середнячество» состояло исключительно из русских людей.

Если кто-нибудь думает, что Дзержинского интересовало вообще хоть что-нибудь, кроме «истребления москалей» (становление, допустим, сильного советского государства), пусть покопается в документах и узнает о более чем странной позиции «железного Феликса» во время левоэсеровского мятежа. Человек просто выжидал — чья возьмет? При чем вначале поставил не на ту лошадку. Когда кривая вывернула иначе, перестроился на ходу, оставляя неувязки и нестыковки. Некогда было. Отделался легким испугом — уступил пост на полгодика латышу Екабу Петерсу. Но свидетельствует ли о беспринципности Дзержинского то, что было ему решительно наплевать, с кем дальше править бал — с эсерами или с большевиками? Да нисколько. Его базового принципа — уничтожения русских — это нимало не затрагивало.

Я отнюдь не отрицаю, что под кровавый топор ЧеКи попадали не только русские, но и иные народности. Но ведь сказано же: лес рубят — щепки летят. К чему жалеть о каком-нибудь «пущенном в расход» поляке, когда другой поляк ежедневно «захлопывает ров» над тысячами русских?

Таким образом, если бы памятник «железному Феликсу» захотел бы вновь водрузить на почетное место президент всех западенцев Украины Виктор Ющенко, удивительного было бы мало. Польские близняшки могли бы с ним поспорить о том, кому должно достаться замечательное творение скульптора Вучетича, и не без резона. Им он, все-таки, кровно свой. А уж идейно-то как близкий!.. Думается, по справедливости, должен бы за него поторговаться и М. Саакашвили — «безвинная жертва российской агрессии». Но нет, никто из упомянутых лиц не претендует на то, чтоб вывезти шедевр Вучетича к себе и окружить должными почестями. Неблагодарные, право, люди, никакой исторической памяти!

Но зато — что представляется автору этих строк куда менее резонным — за возвращение памятника на Лубянку выступил недавно депутат Госдумы В.Колесников. Товарищ Колесников, вы — оранжевый?

Вариант первый — вправду оранжевый. Вариант второй — просто не знает о своем патроне ничего, кроме действительно профессионально написанного слогана о горячем, холодном и чистом. Разве что еще — пару прочитанных в детстве трогательных рассказов о том, как упомянутый патрон боролся с беспризорностью. (Которую сам же и создавал). Есть и третий вариант, о котором даже не хочется думать. Но о нем ниже.

Конечно, депутату Колесникову нельзя отказать в логике. Слова о возвращении Дзержинского были им произнесены после получения награды «130 лет со дня рождения Ф. Э. Дзержинского», учрежденной Союзом ветеранов госбезопасности. Посчитаем, кстати. У меня получилось, что они сию медаль учредили в 2007 году, совсем недавно. Так или иначе, депутат сказал: «Мы медали получаем, а он — где?» Как уже было сказано — довольно логично. Вот только логика может развиваться от помянутого противоречия в двух направлениях:

1. Надо возвратить этот памятник.

2. Надо запретить эти медали.

И во второй позиции логики значительно больше. Потому, что возвращенный памятник вступает в непримиримое противоречие с другим, весьма близко расположенным памятником — Соловецким камнем. Быть может, и даже, скорее всего, депутаты, почтившие предложение рукоплесканиями (если не вообще вставанием) не читали книгу, в которой сказано, что разделившийся в себе дом не устоит. Но едва ли они вовсе не знают, что две взаимоисключающие идеи в одной голове — признак шизофрении для человека. Две же идеологии в одной стране — признак недееспособности страны. Но что, если (и вот это уже как раз неприятный третий вариант) демарш депутата Колесникова — это лишь одно из спланированных действий, имеющих целью как раз подкоп под Соловецкий камень? Что если это — позиционирование? Осознанное желание вновь пожертвовать многострадальным русским народом во благо некоей абстрактной мощной державы, которую можно заселить, собственно, кем угодно? (Благо, и квота на мигрантов увеличена на 2009 год вдвое в сравнении с 2008-м и должна составить теперь около четырех миллионов. Правда, теперь, в связи с разразившимся кризисом, ее пообещали сократить. Но не отменить.) Незаменимых людей у нас ведь нет, не так ли? Народов тоже.

Мне очень хотелось бы ошибиться, пусть бы лучше все сие делалось просто с дурна ума, с исторической безграмотности. Так или иначе: попытки вернуть памятник Дзержинскому — это осознанное противопоставление отдельных представителей спецслужб самому народу, народу, которому они обязаны быть защитниками, а не террористами. Памятник Дзержинскому — апология террора.

Ладно, сбавим немножко накал. Очень мне понравилось трогательное высказывание В. Тимофеева, главы упомянутого ветеранского союза. Памятник «сейчас находится в безобразнейшем состоянии в Нескучном саду, под открытым небом», — посетовал этот ветеран. А что, на Лубянке он под закрытым небом, что ли, стоял?

Может (если, конечно, Ющенко с поляками не предъявят прав на самого эффективного убийцу «москалей»), найдем ему местечко под крышей? В каком-нибудь музее геноцида.

Война памятников

Кажется иной раз, что пространство, в коем мы имеем несчастье жить, наэлектризовано до такой степени, что меж собой воюют даже неодушевленные предметы. Во всяком случае, к предметам, несущим символику, это относится безусловно. Накануне 7 ноября, который коммунисты продолжают праздновать по мягкости властей, не решившихся объявить этот день днем всенародного траура, была разбита мемориальная доска Александру Васильевичу Колчаку. Не Колчаку — Верховному правителю России, даже не Колчаку — герою Порт-Артура, но Колчаку — исследователю течений Северно-Ледовитого океана.

Казалось бы, уж эти-то деяния кому и чем могли помешать? Ведь пользовались его картами все экспедиции советского времени, еще как пользовались… Впрочем, что об этом — почерк-то знакомый. Учили студентов по «Очеркам гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, но не давали Войно-Ясенецкому подписать учебник — «архиепископ Лука». Учили пионеров петь веселую песенку про «картошку-тошку-тошку», а сочинивших ее скаутов отправляли в отнюдь не пионерские лагеря на Колыму. Так что удивительного мало, в глазах некоторых наших сограждан научные открытия адмирала Колчака должны навек оставаться безымянными, вообще ничьими. И напрасно автору этих строк помнилось, будто люди и сограждане тут вообще ни при чем. Будто сам Владимир Ильич спрыгнул ночью со своего красно-гранитного постамента на Калужской площади, пугливо прошмыгнул мимо часовни-новостройки и направился на Садовническую — бить по доске пудовым кулаком. Даже не от злобы, а просто из зависти: сам-то ничего интересного за всю жизнь не открыл и не изобрел.

Увы, постарались все-таки люди. А через неделю в Рязани взлетел на воздух уже и Владимир Ильич. Гипсовые обломки разметало на 20 метров вокруг. (По счастью Ильич был выбран весьма удачный для подобного выражения протеста: рядом стоит только пустующий ночью завод.) Такой взрыв надо готовить, это вам не молотить спьяну по мемориальной доске случайно подвернувшимся булыжником, оружием пролетариата. Месть ли это за Колчака? Недельный промежуток наводит на такие предположения, но кто ж его знает. Но взлетевший на воздух Ленин в любом случае связан со взорванным памятником Императору Николаю II работы Клыкова, что стоял на берегу речки под сельцом Тайнинским. Под тем самым Тайнинским, которым «тешился» во времена давни второй из Романовых, Алексей Михайлович, Тайнинским, чью изумительной белокаменной архитектуры церковку при советской власти превратили в общежитие, разломав все внутреннее убранство. Хорошо, красиво памятник там стоял, а теперь его нет. А памятник работы Клыкова в любом случае связан с памятником работы Вучетича на Лубянке, который ликующий народ снес с постамента, и который некоторые граждане до сих пор пытаются на этот самый постамент воротить…

Все демоны из ящика Пандоры, что метались по России после 1917 года, представлены и в современной «войне памятников». Тут и самостийные «батьки», недавно отметившиеся в Севастополе осквернением памятника Екатерине Великой: облили монумент «жовто-блакитными» масляными красками. Тут и опять одичавший Кавказ, негодующий по поводу возведения памятника генералу Ермолову в Минеральных Водах. Только в минувшем октябре состоялось его открытие, а уже успели прозвучать протесты и обвинения Ермолова в «геноциде кавказских народов». Пока идет только словесное сотрясание воздуха, но безопасен ли наш Ермолов, русский герой Алексей Ермолов на земле, которую он с таким трудом поднимал из хаоса родоплеменных отношений, разбойничьих набегов и прочей доисторической дряни?

Мы живем (и каким-то образом еще живы) в стране, где ни один, пожалуй, памятник не стоит спокойно. Никому не мешает дышать разве что Пушкин, Александр Сергеевич. Стоит он и смотрит с высоты на коллизии, что будут, пожалуй, пострашнее «Медного всадника».

Меня спрашивают иногда: зачем я поднимаю столь часто тему Гражданской войны? Не надо-де ворошить, само утрясется. Но я не вижу в обществе осознания простейшей данности: война эта никогда не кончалась. Как началась, так и идет себе потихоньку. В советское время просто не видно было ее течения. Так же, как не было видно межрелигиозных напряжений. Но все эти угли тлели под серой золой застоя. Ну и что с этой грустной данностью можно поделать? Разве что добиваться, чтоб факт гражданского и идейного противостояния в обществе был признан наиважнейшей проблемой сегодняшнего дня. А если мы и дальше станем одной рукой снимать «Адмиралов», а другой праздновать юбилеи комсомола, мы просто рухнем. Русский народ беззащитен сейчас перед любой внешней экспансией, перед любым кризисом. Оппозиционные ответвления текут в любом народе, но у нас нет основного течения.

Только как его измерить, русло, по которому должно течь основному течению? Кому дать право на расстановку исторических акцентов, на написание целостных школьных учебников? (Нам уже не до жиру, то есть не до себя самих, нам бы завтрашнее поколение вырастить вне гражданской войны). Правительству? Спасибо, не его это дело. У него тем паче ничего хорошего пока не получилось. Тусклый официоз вокруг однозначно «положительных» событий отечественной истории и прятанье головы в песок при виде всех остальных. Иногда кажется, что шанса на завтрашний день у страны нет вообще никакого. А откуда ему быть? Так называемый «патриотический лагерь» разбит на десятки (если не сотни) биваков, где каждая горстка патриотов кашеварит на своей манер.

В действительности вполне существует мировоззрение, не субъективное, не чье-то персональное (и потому легко оспариваемое), на которое можно было бы опереться. Ларчик открывается невообразимо просто: это православная точка зрения. Это во всех смыслах соборное мировоззрение весьма большого количества живущих в этой стране людей. Дабы кто чего не подумал: речь вовсе не об ОПК. Речь только о нравственной оценке всех событий XX века, без которой мы не можем идти в XXI. Если бы Церковь выступила с такими инициативами — это было бы спасительно. Я говорю сейчас не с точки зрения верующего человека (каковым, впрочем, являюсь), а с точки зрения простого здравого смысла. Должен же кто-то наконец определить, каким памятникам стоять в стране, а каким — нет, и этот кто-то должен быть чем-то много большим, нежели один человек. Я лично альтернативы не вижу. Никакой. Нужды нет, в XX веке Церковь состояла из людей, которые порой спотыкались и падали со своей страной вместе, но в отличие от иных соотечественников, имели в жизни ориентир вечный, не подвластный злобе дня.

Но церковных инициатив пока нет. Государство у нас светское. Шансов на прекращение Гражданской войны нет тоже. Пока что ее ведут памятники.

Об Адмирале

Когда в доме появляется новый гость, я иной раз позволяю себе за чаем не лишенный рисовки жест. Повертев в пальцах старую чайную ложечку, я интригующе произношу: «А вот угадайте загадку. Одной двенадцатой частью этой ложки помешивал чай адмирал Колчак. Как это могло быть?» Мало кто угадывает, а отгадка, между тем, очень проста. Ложек когда-то было двенадцать — обыкновенное для столовых приборов число в хозяйстве семьи. Вероятность того, что ложечку, которой я и сейчас, сидя в компьютере за этим эссе, помешиваю чай (только я, и никто больше!), единожды держал в руках Колчак, следовательно, одна двенадцатая. Это не много, но мне довольно: я люблю мифологию вещей, она добавляет уюта в жизнь.

Но прежде, чем рассказывать о ложечке, стоит поведать два слова о ее первой владелице. Анисию Федоровну, бабку по материнской линии, я, нынешняя обитательница XXI столетия, помню только дряхлой старухой. Оно и не удивительно, бабка-то была ровесница XX века. Она успела выучиться в гимназии, что в юности вызывало во мне завистливый интерес. Гимназия же была в маленьком городке, незаметном за Уральскими хребтами, под скорей всего башкирским названием Сатка. Даже ближний Златоуст казался из Сатки едва не столичным городом, в столицы же настоящие всерьез не верилось. В Средней полосе России гимназистку Анисию домашние и подружки звали бы Аней либо Анютой, но на окающем Урале девочка была Оня, Онечка.

Училась Оня исключительно на «отлично», но последнего класса не закончила, при чем отнюдь не по причине революционных событий.

Как во всяком городке-невеличке, все важные и казенные строения стягивались в Сатке вокруг площади. Женская гимназия стояла как раз напротив собора. В день Ониного триумфа занятия оказались сорваны: девочки, не обращая внимания на учительские оклики, сорвались с парт и облепили подоконники: их одноклассница шла из дверей собора — в белом атласе, в розах, со взрослой прической под модной фатой. Рядом выступал сияющий жених, звонили колокола, ждали экипажи.

«Так-то вот, — несомненно, думала Оня. — Я уже дама, а вам еще пальцы промокашками тереть».

Ей едва исполнилось шестнадцать лет. Впрочем, дело и стоило спешки. Жених был первый франт в городе, чего стоил один его серый в яблоках щегольской выезд. Жизнь начиналась празднично, но праздник быстро перешел в военные будни. На них и пришлось рождение первенца Сережи.

При всей незначительности события, к которому подхожу, повествую о нем с гордостью. Мой дядя надрывался в колыбели, когда в город входил Верховный Правитель России. Затравленный волк, обложенный красными флажками, он отступал. Соседки, забегая, рассказывали: за город-то бой будет! Господи, помилуй! На соборе-то начали пулеметы устанавливать! А тут «он» подходит, немедля-де снять. Офицеры ему: отсюда, мол, стрелять лучше всего! Нет, говорит, «храм Божий должен стоять неприкосновен».

Мужа не было дома. Оня то и дело брала сына на руки, успокаивая, скорее, не ребенка, а себя.

Не стоит допридумывать, как он возник на пороге, сразу ли она поняла, кто это, что почувствовала. Есть только факт: он спросил стакан воды. Молодая женщина смущенно предложила чаю. С охотой он, уставший, я думаю, смертельно уставший, согласился и вошел.

Как трудно тут обуздать воображение. О чем они беседовали? Наверное известно немного:

«Сколько Вам лет? Боже мой! Моя дочь старше Вас, но и она еще дитя. Вы ребенок с ребенком, в такое страшное время…»

Запомнилось потому, что поразило искренностью заботливого чувства. До того ли было ему, отступающему, держателю военных судеб?

Мне не сразу удалось уточнить, была ли у Александра Васильевича Колчака дочь. А вдруг не было, тревожилась я в юности, продолжая, тем не менее, пересказывать эпизод бабкиными словами. Нельзя ретушировать историю, даже семейную, думала я, как запомнилось, так пусть и будет, даже если это была просто отеческая интонация, даже если это было отпавшее с годами сослагательное наклонение… Зато как оказалось приятно узнать впоследствии, что дочь действительно была, дочь, о которой ему напомнила другая девочка, чинно представившаяся Анисией Федоровной… Пустяк, было б чем гордиться: чашкой чаю, поданной уставшему Верховному Правителю руками юной в то время бабки… Тем, что моей любимой ложечкой, быть может, с одной двенадцатой вероятности, он помешивал чай.

Чашки разбились, серые в яблоках рысаки ускакали, золото с драгоценностями ушло в советскую скупку. Кто-то, может статься, не знает, что школьное образование при Советах одно время было платным. Матери моей запомнилось, как из средних классов в один день исчезла половина девочек: родителям оказалось по силам тянуть только сыновей. Бабка же с дедом решили заплатить за всех своих троих детей — воистину золотом. Большой любитель драгоценностей, дед проплакал всю ночь над кольцами и фермуарами, что заказывал для молодой жены в недавние лучшие времена. А поутру увез их в Златоуст. Ну а до ложечек дело не дошло, ложечки уцелели. Они потихоньку терялись сами по себе в обширном пространстве XX столетия.

К счастью, в доме моей сестры живут еще, по меньшей мере, две близняшки этой ложечки. Сестра моя — доцент, серьезный взрослый человек, и в них там никто не играет. Пользуются ими и хозяева и гости безо всякого пиитета. Должно быть, только литераторы не взрослеют до конца своих дней, любовно заворачивая смиренные предметы быта в ветхие кружева семейных легенд.

В русском крае, в земле Провемон

«Маленькими детьми мы любили с родителями мечтать, кто куда поедет, когда Россия станет свободной. Это было как игра. Я почти всегда выбирала Алтай», — сказала мне мать Евфросинья, идя со мной по Бибиреву. Бибирево ей понравилось: «Очень похоже на Нью-Йорк моего детства». Наверное, сходство и вызвало воспоминание.

Детство матери Ефросиньи пришлось на 60-е годы минувшего века. Но поверить этому, глядя на нее, трудно: молодое лицо в темном апостольнике, сумка от «Yves Rocher» на плече, юная стремительная походка. На вид ей никак не больше тридцати лет, между тем, как на самом деле монашеский ее «стаж» равен двадцати. Впрочем, говорят, что инокини всегда выглядят моложе своих мирских ровесниц. Не знаю, применительно ли ко всем это утверждение бесспорно, но вот насчет насельниц родной обители матери Евфросиньи с ним не поспоришь. Потому, что обитель эта особенная.

Столетняя с лишком жизнь Свято-Богородицкого Леснинского монастыря неповторима тем, что земные его стены много раз менялись. А ведь как раз стенами монастырь обычно и крепок. Стены создают историю, стены зовут молодежь прийти на смену старикам. Стенами же Лесны были зачастую только люди. Впрочем, по порядку. В конце XVI века крестьянам деревни Лесна, что находилась близ границы двух Империй — Романовых и Габсбургов, — явлена была нерукотворная икона Божией Матери. Очень необычная икона, каменная, икона-камея. Пошла молва о чудесных исцелениях, и почти тут же об обладании иконой всерьез заспорили православные и католики. Через два столетия православные отстояли ее окончательно: по этому поводу в Лесне и был основан монастырь. Сестры-леснянки не только молились, но и трудились. Трудились на совесть. Была у них макаронная фабрика, был кирпичный завод, скотные дворы, фруктовые сады и рыбные пруды, что уж говорить о пасеке или пекарне! На заработанные деньги сестры содержали не только себя, но и сиротский приют, школу, больницу с хирургическим отделением, амбулаторию. Благодетельствуя всем окрестным селеньям, могли ли они представить, какая странная судьба им уготована?

Но началась Первая Мировая, монастырь, оказавшийся на театре военных действий, был эвакуирован вглубь страны. Как казалось тогда — ненадолго. Тут-то и пришел 17-й год. Спасая святыни от безбожной власти, леснянки бежали через Бессарабию в Сербию. В начале 20-х гг. появилась новая Лесна — в Хопово. За два десятилетия монастырь процвел трудами сестер и в Сербии. Но и эти стены сокрушила война. Германская оккупация, затем «владычество бесчеловечных хорватов»… И вновь пришлось бежать от коммунистов, теперь уже сербских. Леснянки эмигрировали во Францию. В 1967 сестры купили для монастыря поместье в Нормандии, в Провемоне. Уже сорок лет, как Провемон со старинным его замком и классическим французским парком — это и есть Лесна.

Общаясь с инокинями, я не могу отделаться от ощущения, что это именно они спасали чудотворную икону из подожженного монастыря, скитались бездомными и бесприютными. Понимаю я, конечно, что нынешние леснянки пришли уже в Провемон, но все же, все же… Они — леснянки, этим все сказано. Долгие десятилетия обитель объединяла русскую эмиграцию. Они берегли не только православие, но и русский дух. Еще в Хопово Лесна сделалась «уголком старой России», осталась она таковым и в Провемоне. И от Парижа до Нью-Йорка люди, встречавшиеся каждый год в Лесне, учили детей русскому языку и играли с ними в то, кто куда прежде всего поедет, «когда Россия станет свободной».

Мать Евфросинья часто ездит теперь в Россию, хотя побывать на Алтае, кажется, еще не успела. Что же, счастливый конец долгих испытаний Лесны наступил? Не совсем так, к сожалению. Когда год назад в Москве состоялось торжественное объединение двух Церквей — Русской Православной Церкви и Русской Православной Церкви Заграницей — Лесна осталась в стороне. У наших верующих, наслышанных о легендарном монастыре, это вызвало немалую обиду. Оно и понятно. Многие лелеяли мечту совершить паломничество в Провемон, к чудотворной иконе-камее. И вдруг так вот. Сколько говорили о любви к России, а теперь сами не хотят быть вместе. О, нет, хотят, очень хотят! Но покуда решили подождать.

Принятое решение леснянки обосновывали рядом причин. На свой страх и риск попробую обобщить их в одной: не верят они, что Гражданская война в России действительно кончилась. Не верят, что красные действительно уже побеждены. Нет, сестры-леснянки куда как далеки от наших либералов, кликушествующих о «режиме» и «тоталитаризме», а то и вообще о «кровавой диктатуре». Прекрасно они понимают, что никакой «кровавой диктатуры» в нынешней России нет.

Но оглядимся вокруг. Разве, когда было 55, что ли, лет со смерти Сталина, TV не терроризировало нас шквалом документальных передач, вынуждающих гадать, то ли был он отравлен, то ли не был, какую роль сыграл Берия и прочая таковая? (Как будто в нормальном нравственном ключе это может или должно быть важно хоть кому-то, кроме узкого круга исследователей эпохи). Разве не заходит то и дело речи о возвращении на Лубянскую площадь бронзовой фигуры железного Феликса? Разве не вернулся советский гимн? Мы печем насущный хлеб сегодняшнего дня, не отделив зерен от плевел в семидесятилетнем историческом периоде. Такая пища не идет нам впрок. Хочет это кто-то понимать или не хочет, но будущее наше неопределенно именно потому, что затуманено прошлое.

Не стоит лелеять обид: леснянки нам не «судьи». Они — хранительницы национальных духовных сокровищ, и сокровища эти они хранят для нас, ни для кого другого. Просто нам много еще надлежит сделать в своей стране, чтобы время для таких даров наконец пришло.

Про «Федю Ломоносова»

В Светлый понедельник я и моя приятельница с ее восьмилетней дочерью выбрались погулять в ландшафтный парк. В действительности, как это обычно и выходит в таких случаях, дитя, наскучившее разговорами взрослых, гуляло само по себе — в обществе своего самоката. Но, в конце концов, ребенок все же возжелал общения и внимания и, в качестве повода к общению, ознакомил нас с образцами современного детского фольклора. Что поделаешь? Выслушали, одобрили, поругали и даже сами пустились в воспоминания о том, какие «шумелки», «пыхтелки» и «вопилки» были модны в наше время. Не обошлось и без «злодейских» стишков. Уж не знаю, зачем «злодейские» стишки нужны детям, но, надо думать, нужны для чего-то, раз они столь неистребимы. В нашем-то детстве «злодейские» стишки часто играли еще и роль нейтрализатора официальной пропаганды.

«Мальчик на полу лежал,

Весь от крови розовый,

Это папа с ним играл

В Павлика Морозова».

Пришлось, правда, долго объяснять: и кто такой был Павлик Морозов, и почему учителя хотели, чтобы мы походили на столь неприятного мальчика. Но стишок ребенку чрезвычайно понравился и был тут же выучен наизусть (надо думать для озвучивания перед одноклассниками).

Через час, когда мы и думать забыли о том эпизоде, дитя подрулило на самокате и, подбоченясь, продекламировало:

«Мальчик на полу лежал,

Весь от крови розовый,

Это папа с ним играл

В Федю Ломоносова».

«В какого еще Федю Ломоносова, Ксюша?»

«Ну, в того, который на своего папу наябедничал. Сами же рассказывали».

Дитя развернулось и покатило дальше. Вот так вот. Павлику Морозову не за что больше зацепиться в детской памяти. Как тут не позавидовать? Я с детства знала, что Павлик Морозов — гадость, но его имя для меня, к сожалению, существовало.

Лет пятнадцать уже, как детей не принимают ни в пионеры, ни в октябрята. (Маргинальные акции КПРФ брать в расчет не станем — они малочисленны и несерьезны). Первые «не октябрята» уже заканчивают институты. Впрочем, погодим немного радоваться.

Писательница Юлия Вознесенская встречалась как-то раз в православном клубе с православной же молодежью. Взявши слово, одна девушка принялась спорить с нею о советском периоде.

«Мои родители говорят, что при советской власти было совсем не плохо, — убежденно говорила девушка. — И жилось спокойнее, и люди меньше думали о деньгах, не были такими бездуховными».

«Но, дорогая моя, — возразила писательница. — Уж коль скоро мы говорим о духовности, то какая духовность возможна в большом городе, где нет ни одного храма? А таким городом был, например, Иркутск. Про Иркутск я говорю не просто так: одна моя солагерница хотела принять крещение, как выйдет на волю. Она была как раз из Иркутска. Я потом получила от нее письмо. С фотографией руин последней в городе церкви. Вот Вы, я так понимаю, человек верующий. Представьте же себе, как это страшно: люди умирают без соборования, без возможности христианского погребения. Некому крестить. Не празднуется Пасха».

«Такого не могло быть, — с апломбом парировало юное существо. — Я в это не верю!»

В каком возрасте человек переступает черту, после которой великолепное и здоровое неведенье восьмилетней девочки начинает переходить в непрошибаемый идиотизм восемнадцатилетней? Во всяком случае, сия трансформация происходит где-то в недрах школьной программы. Оценки всей истории XX столетия до сих пор, как бы это помягче выразиться, весьма вариативны. Захочет преподаватель объяснить, что всю Великую Отечественную выиграл Сталин, никто ему не помешает. А историк в соседнем классе решит, что русские вообще ничего не выигрывали, а за все спасибо исключительно Второму фронту. И опять же никаких помех. История — предмет, преподавать который невозможно без нравственных оценок. Если таковых не разработано на общем уровне, они расставляются «на местах». Наш ефрейтор и капрал сам дела всегда решал.

А вот во Франции, напротив, исторические акценты в школе расставлены до мельчайших нюансов. И нюансы порой весьма и весьма сомнительны. И Робеспьер, и Бонапарт (строго говоря, людоеды) до такой степени положительны, что преподавателя могут турнуть с работы даже не за расхождение с генеральной линией, а за наличие в рабочем компьютере «неправильных» книг. (Реальный случай, о котором мне рассказывали прошлым летом). Во Франции сейчас вообще точь-в-точь наш незабвенный застой, только разве протекает он на фоне много большего бытового комфорта. Поменяться ситуацией с французами я бы никак не хотела, но не могу не признать: их молодое поколение выходит в жизнь более сплоченным, поскольку в школах все их дети проходят одну и ту же родную историю, а не несколько родных историй, решительно рознящихся между собой.

То, что осуждение коммунизма не было доведено до конца, то, что правительство Ельцина скомпрометировало это жизненно важное для общества дело, еще может нам здорово аукнуться. Перенасыщенное информационное пространство переполнено самыми причудливыми новыми идеологиями, в любой момент способными залить собою пустоты. Сверху, видимо, кажется, что есть дела более важные, чем национальное самосознание. Медведев даже что-то такое вскользь бросил, что некогда, мол, теории разводить. Кажется, что можно спокойно жить в Санкт-Петербурге Ленинградской области. Нельзя! Такая жизнь претит здравому смыслу, элементарной человеческой логике, она ненормальна. Она оборачивается скептической апатией взрослого населения и сомнительными поисками в молодежной среде. (Из всех власть предержащих понимает это, кажется, только мэр Симбирска…) КПРФ — это всего лишь сброшенная змеиная шкура деструктивного красного начала. Монстр давно выскользнул из нее и ищет новых обличий. Завтра Павлика Морозова сделают каким-нибудь «сакральным паладином железного наркома Чингизхана», чем и занимаются всевозможные евразийцы, довольно активно удящие рыбку в мутной воде исторического хаоса. И вновь навяжут его недорослям.

Дружбу с «Федей Ломоносовым» надлежит прекращать где-то в средних классах. Иначе этот мальчик сыграет с нами скверные шутки.

Тараканище — суперстар

Неладно скроенный и некрепко сшитый, уже вызвавший изрядное количество недоумений и нареканий, проект «Имя России» наглядно продемонстрировал то, что и без него не оставляло сомнений: Гражданская война в стране еще не завершилась. Что иное можно сказать, если за первое место соревнуются жертва и ее палач? Если точнее — жертва и один из легиона ее палачей.

Тесное соседство имен Николая II и Иосифа Джугашвили противоестественно и нелепо. Однако в отнюдь не юмористической программе «Постскриптум» на сию тему интервьюируют А. Проханова. Тот вальяжно разъясняет: Николай — «белый царь» (показывает икону), Сталин — «красный царь» (показывает «икону», растиражированную собственной маргинальной газетёнкой), так что все замечательно, высший баланс соблюден. Скажу по чести, у меня не достает юмора понять, для чего нужно брать подобные интервью. Особенно, если учесть религиозную неграмотность большинства наших телезрителей, действительно способных воспринять поведанное выше как некую «православную» точку зрения.

Однако то, что сочетается в голове у Проханова, не может быть воспринято всерьез ни его оппонентами, ни даже большинством единомышленников. Как меня оскорбляет это состязание и это соседство, навязанное моему Государю, так и неосталинистов оно не может не бесить. «Ни в каком созидательном процессе, в котором образцом для юношества выставляется Николай Романов, — заявляет еще один претендент в „имперские“ идеологи, — я участвовать не буду». Вне сомнения, проект, затеянный все же, смею надеяться, с мыслью сплотить народ в поиске идентичности, вызовет теперь лишь новое обострение никуда не девшихся общественных нестроений. Если не случится чудесного избавления в лице вдруг вырвавшегося сильно вперед А. С. Пушкина, придется признать — авторы проекта сели в лужу: поспособствовали такому единству, что хоть стенкой на стенку иди.

Но виноватить ли нам авторов, или народ, как всегда, сам же и нехорош? Один из постулатов социологической науки гласит — ответ в весьма значительной степени зависит от того, как был поставлен вопрос. Что же неладно в самом проекте? Я б спросила иначе: а что в нем ладно? Помимо разухабистого языка (Чего стоит один слоган «Тогда вам сюда!», уместный разве что для распродажи пылесосов), помимо абсолютно некорректного разрешения голосовать с одного компьютера сколько кому хочется, серьезнее дважды повторенное: «Не важно, положительный или отрицательный персонаж будет назван». Так-таки и совсем не важно? Одной этой фразой весь смысл затеи перечеркивается намертво. Только очень уж крепко стоящий на ногах народ, пребывающий притом на самом пике своего благополучия, может позволить себе поиграть в игру «а не злодейство ли символ нашей страны?» И даже в том случае не будет полезно, а что пик благополучия и стабильности — не наш случай, ясно каждому. Пожалуй, только это утверждение и не может вызвать в нашем обществе споров. Если человека отнюдь не просят задуматься над тем, кто больше прославил Отечество, кто лучше ему служил — какой тогда вообще смысл все затевать? (Если не считать смыслом затеи обещанное «феерическое шоу»). Но об основном изъяне проекта речь еще впереди.

Люди, впрочем, сами подправили бессмысленность установки медийщиков. Мало кто, думаю, голосовал за Сталина или Ленина, как за «самого выдающегося злодея, символизирующего при этом Россию». (Разве что Шендерович с Новодворской). Прочие же голосующие искренне убеждены, что выбирают того, кто приносил стране всяческую пользу.

Откуда же в стольких головах так укоренено убеждение, что Сталин был России хорош? Мне попалась в Интернете на первый взгляд логичная версия: тех, мол, кто охранял, уцелело больше, чем тех, кто сидел, кто доносил — уцелел, и сегодняшние старички — выбранные Сталиным для жизни. Чего б им за него не голосовать, отца родного. Замечательно, только вот многие ли из тех, кто доносил, сегодня способны вообще за что-то проголосовать в компьютере хотя бы с помощью правнука? Даже из тех, кто только «за счастливое детство» успел поблагодарить Иосифа Виссарионовича, компьютерных пользователей сегодня не так уж и много. Нет, причины не в выживших вертухаях, а поближе, там, где затронуты интересы активного сегодня поколения.

Сдается, причины две, и движутся они навстречу друг дружке.

1. Ненавязчивая, но воздействующая официальная пропаганда. Столкнувшись с попытками «пересмотра» итогов Великой Отечественной в мелкозлобных Прибалтиках (да и в бывшем соцлагере), власть, не готовая к такой проблеме, совершила ошибку, соединив образ Сталина с образом Победы. Между прочим, стоило бы вспомнить здесь опыт позднесоветских лет, когда образ Победы был от Сталина вполне отсоединен. Ведь снимались превосходные, действительно превосходные фильмы, проникнутые патриотизмом высшей пробы. И ни капли фальши нет в пронзительном «А зори здесь тихие» из-за того, что генералиссимус ни разу, кажется, в фильме не помянут. Напротив: случайное, налипшее ушло, а суть выявилась. Суть же предельно проста: враг пришел с мечом, далее все ясно. Что же — тогда прибалты и соцлагерники оказались хитрее нас, спровоцировали сделать «faux pas», чтобы торопливо и радостно обернутся к прогрессивному человечеству с криком: «Вот видите, видите, они вновь хотят в коммунизм!!» На самом деле хотели всего лишь отстоять Победу. Но ошибка эта может нам дорого обойтись.

2. Реваншизм масс. Беспредел эпохи Ельцина, распад страны — самые яркие жизненные впечатления самого активного сегодня поколения. Им движет желание найти период, когда страна была «сильной». Сталин первым подворачивается под руку, поскольку в телевизионном пространстве его действительно очень много. Полуположительный, отрицательный, но обаятельный… В последние годы Сталин не вылезает из художественных и документальных фильмов, куда там Николаю II!

Бредовость же коллизии в том, что тоталитарного монстра выбирают в «символы России» самым что ни на есть демократическим путем. (Кстати, и сам проект скалькирован с чего-то заграничного и демократического). Но демократические игры ущербны сами по себе потому, что нравственную правоту числом не берут. Стоит покопаться в истории, как обнаруживаешь множество примеров неправоты большинства, притом некоторые из них давно уже хрестоматийны. Если на самом деле большинство наших сограждан выберет именем России металлургический псевдоним Иосифа Джугашвили, если это будет проверено-перепроверено, свидетельствовать это может только об одном — такое большинство не созрело до осознания исторической истины.

Если б не выплыл Сталин, все равно получилось бы что-нибудь скверное. Порочна идея проекта. Россия не состоит, не состояла, и не будет состоять из одного имени. Россия — соборна, соборна во всех смыслах этого слова. Это СССР мог нравственно разместиться в сени «тараканьих усищ и сияющих голенищ» одного человека. Россия же не может отдать предпочтение Пушкину перед Менделеевым, Ломоносову перед Сергием Радонежским, Пирогову перед Шаляпиным. В России нет «главных».

Для страны, во главе которой всегда стояли помазанники Божьи, идолотворчество, культ человека в принципе нелеп. Не нужны России ни тоталитаризм, ни демократии.

Плакальщики по застою

Тему сталинизма в современном идеологическом пространстве приходится обсуждать значительно чаще, чем мог бы того пожелать здравый смысл на исходе первой декады XXI столетия. Но, просматривая блогосферу и электронные порталы, можно легко отследить тенденцию еще более причудливую, чем вздохи о «сильной руке». Это несомненная ностальгия по застойным годам. Не обязательно в шутовском евразийском колпаке, хотя провозглашение евразийцами Брежнева «солнцем Евразии» и «вторым ликом Сталина» своего рода пик такой тенденции. Но и люди, значительно более адекватные, чем евразийцы, все чаще заговаривают о том, как славно жилось при «дорогом Леониде Ильиче». Порой возникает ощущение, что исторический застой очень многие перепутали со второй серией фильма «Москва слезам не верит» — пропагандистским довеском к превосходной первой части.

Чем ностальгия по застою загадочнее неосталинизма? Частой адресацией к личному жизненному опыту. Можно еще как-то объяснить, почему люди, родившиеся после «грохотания черных марусь», идеализируют Иосифа Джугашвили. Им нравится сказка о некотором царстве-некотором государстве, где не было августовской сессии ВАСХНИЛ, не расстреливали детей с двенадцатилетнего возраста, не прикрепляли колхозников к земле, а напротив — наука процветала, счастливые ребятишки маршировали в красных галстуках, а кубанские казаки исполняли народные танцы прямо на полях. Повторюсь, этот вид исторического эскапизма хотя бы можно понять. Но каким образом те, чья юность пришлась, как и у автора этих строк, на застой, умудряются мифологизировать то, что видели собственными глазами? То, в чем сами жили, то, чем сами дышали? Нельзя же все свести к обывательской формуле старения: вот-де не было у меня при Брежневе ни простатита, ни артрита, а при Путине-то с Медведевым как мучаюсь! Конечно, не без этого. Многие сегодня хвалят золотые брежневские деньки на самом деле за то, что тогда на затылке не сверкало плеши.

Но все-таки память у людей слишком коротка, фантастически коротка, физиологией всего не объяснить. Недавно попалось мне в «Живом Журнале» занятное. Фотография гастронома: таблички «мясо» и «рыба», скучающие кассиры, несколько покупателей с авоськами. Судя по стилю вывесок и одежде — вторая половина 70-х. И под этим фото гневный вопрос блогера: ну и где очереди?! Нет никаких очередей, все наветы и гнусная ложь! Я не поленилась заглянуть в профиль — блогер, написавший неизъяснимые строки, в те годы заканчивал школу. Вполне бы мог помнить. Мил человек, в застойных магазинах очереди впрямь были редки. Для того чтобы очередь образовалась, надо было, чтобы в магазине хоть что-то продавали. «Давали», как тогда выражались, невольно подчеркивая этим глаголом невесомость советских денег. Можайское ли молоко, бананы ли, зефир ли в шоколаде. Словом, что-то должны были «выбросить» — еще один милый глагол. За консервами «Завтрак туриста» действительно никто не давился. На днях я рассказывала племяннице о таком специфическом явлении советской жизни, как «заказ». Трудно объяснить тому, кто этого не застал, почему банку растворимого кофе и палочку копченой колбасы люди получали, во-первых, по праздникам, а во-вторых, в комплекте с совершенно не нужными им товарами. Помогли только цитаты из Оруэлла. А вот без «1984» юная девица так бы и не поверила, что свежие ананасы в год ее рождения вкушала только номенклатура, что в магазинах никогда не было самых обычных маслин, киви, маринованной кукурузы… «Вы, ma tante, лучше перечислите, что тогда было. Выйдет короче», — изрекло молодое существо наконец.

Хорошо, что есть Оруэлл, филигранно запечатлевший гнилую систему привилегий, перед которой блекнут индийские касты, жаль только, что нет равной по силе книги не о сталинизме, а о застойных временах! Можно примириться с убогой застойной сытостью, еда в жизни значит не так уж много. Но можно ли с тем полукрепостным существованием, когда поехать нельзя было не то что за границу — в другой город?! Забыли? Напомню. В Москве или в Питере, да даже в каком-нибудь не столичном и не курортном Саратове нельзя было просто взять и зарезервировать номер в гостинице. Есть у тебя в нужном городе знакомые — ты его можешь посещать, обременяя этих самых знакомых. Но знакомцы в столицах были не у всех, так что в целом народ не шастал по стране зря. Раз в пять лет — в командировку, в таком случае — гостиничный номер, сообразный твоей касте, — и хватит с тебя.

По-своему те времена были действительно благостными — если сравнивать с предшествующими периодами. В четырнадцать лет я отказалась вступать в комсомол. На классном часе. Чем весьма обидела двух прогулявших классный час мальчиков — они тоже не собирались вступать, а я испортила им весь эффект, опередила. Вообразить подобное десятком лет раньше — немыслимо. То есть беззубые были времена, под стать геронтократии. Но при всей их беззубости, они были достаточно жуткими и безнадежными. Да, можно бы жить при тогдашней убогой сытости, когда б не хронический духовный голод. Хитрый голод. Ведь на самом деле печаталось немало хороших книг. Пусть не полностью, но издавались и Ахматова, и Волошин, Булгаков издавался. Пульсировала и живая мысль; то и дело выходили всякие интересные сборники тартуской школы, в Москве немножко фрондерствовал ИМЛИ, и уж весьма трудно было бы сопричесть к единственно верному учению философские труды Лосева. Но книжный магазин при этом посещали точно так же, как и обувной: зашел, увидел набитые полки, понял, что ничего из предложенного не возьмешь и даром, и поскорее прочь. От «Волшебника Изумрудного города» до «Воспоминаний» Анастасии Цветаевой — нужные книги свободно лежали только в «Березках». Полбеды, что «тамиздатовские» книги ходили преимущественно в ксерокопиях. Курьез, анекдот — с риском ксерокопировались и законопослушные советские книги. Ксерокопировались и любовно переплетались. А главное — все самиздаты-тамиздаты циркулировали в довольно тесном пространстве. Если еще точнее — в некоторых столичных кругах. Еще, пожалуй, припомним академгородки. Но ребята, приезжавшие из обычной провинции, говорили, что хотят прочесть Марину Цветкову. И никто не смеялся, грех было смеяться.

И мне очень странно, почему об этом духовном голоде помню я, которая его не испытала, удачно выбрав для своего рождения город и круг, но не помнят многие из тех, кто от него загибался и задыхался двадцать лет назад?! Боюсь, что я никогда не смогу этого понять. А плакальщики по Брежневу опять противопоставят застою ельцинский голодомор — как будто status quo, когда хлеб, импортируемый из Канады, стоил такие копейки, что колхозники откармливали им домашних свиней, могло продолжаться вечно!

Правда в том, что Россия, которую мы действительно потеряли, потеряна была стремительно — о два шага. А вот сразу обрести ее вновь — немыслимо и невозможно.

Эпоха завершилась

С летами я стала понимать, что и Солженицын в чем-то ошибался. Но для моего поколения весьма характерно, что подобное понимание пришло не сразу. Солженицын — неотъемлемая величина нашего детства и юности. Величина прежде всего нравственная, сыгравшая существенную роль в личностном становлении.

Детьми мы были свидетелями того, как родители — сквозь визг и треск глушилок — позднею порой слушали по радио отрывки из «Круга первого» и «Архипелага». Нас гнали, но не так-то это было просто — отогнать нас, балованных московских детей, успевших усвоить, что отчетливо слышные радиостанции не сулят ничего интересного.

Сколько воспоминаний поднимается со дна памяти… Отчего-то отчетливо запомнилась страница журнала «Крокодил»: справа — карикатура, изображающая человека с огромными чемоданами в костлявых руках (особенно гадкие детали рисунка я опускаю), слева — фельетон под названием «Выдворянин» («остроумная» игра слов — выдворенный дворянин), снизу — стишки, которые я также превосходно помню, но цитировать не стану. Не запомнились только имена пасквилянтов, что, строго говоря, и логично: не одни, так другие — без гадостей журнал «Крокодил» в любом случае в том феврале не вышел бы… Легион безымянных гонителей, а имя одно — Александр Солженицын.

Другое воспоминание: груда потертых черных и красных конвертов, в каких хранили тогда фотографии. И фотографии в тех конвертах действительно лежали — фотографии книжных страниц. Это и был «Архипелаг ГУЛАГ». Надо сказать, мое поколение читало самиздат уже в удобных ксерокопиях. Только «Архипелаг» мне и довелось прочесть в эдаком самиздатовском ретро. Господи, какая же это была слепая копия! Некоторые фотографии вышли затемненными — черные буковки на темно-сером фоне, некоторые слишком светлыми — белесые буковки на яркой белизне. А размер фотографии, между прочим, куда меньше размера страницы! Иногда приходилось брать лупу. Читать не мешало. Читалось на одном дыхании.

Еще: я, студентка, в гостях у подруги, которой американские родственники только что привезли много всякого разного, в том числе журнал «Вермонтская жизнь». (Таможенники, видимо, не стали лезть внутрь цветного дорожного чтива.) Не журнал — журнальчик, по рангу что-то вроде «Еженедельной Перми», только печать лучше. А внутри — интервью, совсем не политическое, так, соседское. Ваша семья, мол, давно среди нас живет, расскажите о себе! И они рассказывают. «Мы выбрали Вермонт потому, что русскому человеку непременно нужна настоящая зима, со снегом»… Фотографии: Солженицын занимается с сыновьями, домовая церковь, кабинет писателя… «Ему необходимо, чтобы было светло, а тепло — не обязательно». Фотография: Солженицын колет дрова. Но в конце того непритязательного интервью — неожиданное: «Вы навсегда останетесь у нас в Вермонте?» «Нет, наша семья вернется в Россию. Мы еще примем вас у себя дома, на родине!»

Мы с подругой переглядываемся. По младости лет нам надлежит верить в лучшее, но мы абсолютно не верим в то, что увидим своими глазами конец советской власти. Мы твердо знаем, что не увидим «ни Рима, ни Парижа — ни-ко-гда». Что за посещения храма всегда будут вышибать из вузов, что крестины всегда будут тайными. А тут вдруг пожилой человек рассчитывает пережить Софью Власьевну (советскую власть)! Нет, не может быть, чтобы Солженицын всерьез верил, что вернется! Это так, это ностальгия.

Кто б сказал нам тогда, что пройдет какой-то десяток лет — и Александр Солженицын проедет по всей стране, что долгое возвращение его будет триумфальным? Нет, не то слово, совсем не то. Эпическим.

Когда на девяностом году уходит человек, проживший, кажется, десять жизней в одной, наверное, сложно испытывать скорбь. Скорбят о тех, кто не успел, недоделал, недосказал… Ощущаешь скорее сопричастность к чему-то значительному, ощущаешь, что сам переступил какой-то важный рубеж, что день, потихоньку наступивший в окнах, покуда ты сидел сидел за компьютером, пытаясь сформулировать свершившуюся перемену, является первым днем другой эпохи.

Но повод для скорби все же есть. Какова же нравственная деградация нашего общества, если даже в ночь смерти писателя нарушен высокий римский принцип: «о мертвых — хорошо либо ничего»; если в блогах уже написаны посты километровой длины, склочно доказывающие, что явившиеся некогда громом среди ясного неба произведения — незначительны, раздуты, провальны; если уже излито море более или менее дурного тона сарказмов по поводу предстоящих похорон. Речь даже не о неосталинистах, которые радуются откровенно (а еще бы им не радоваться), речь о нашем разъеденном постмодерном современнике, в принципе неспособном признать чью либо значительность…

Солженицын уходит, а мы остаемся: с глумливыми постмодернистами, с одной стороны, и неосталинистами — с другой, хотя, что занятно, обе эти стороны — левые. Ирреальность же нынешнего положения заключается в том, что в нынешней России сталинизма больше, чем в выдворявшем писателя СССР. Не только «Один день Ивана Денисовича» был издан в СССР, но и «Круг первый» тоже чуть было в нем не вышел. По-настоящему невозможен для СССР был «Архипелаг ГУЛАГ», в котором прослеживается взаимосвязь всех советских периодов. Сейчас идет тенденция, обратная советской. Позднесоветская установка гласила: все было хорошо, плохо было только при «культе личности». Напротив, нынешние «красные патриоты» пытаются запрячь в одну безбожную и русофобскую упряжку Ленина с Никитой Хрущевым, противопоставив их якобы православному и национальному Сталину. На глазах лепится сусальный пряник с трубкой в зубах. Не все искренне верят в то, что сами же лепят. Просто считают, что такой, никогда не существовавший Сталин — полезен делу.

Солженицын мешает, не дает жить по лжи. Поэтому и звучат заявления о том, что «Иван Денисович»-де — один из многочисленных образчиков оттепельной литературы, публиковавшейся в «Новом мире». Для неосталинистов подобная оценка «Ивана Денисовича» важна жизненно, потому что осознание обществом главной правды об этом произведении — не подлежащий обжалованию приговор неосталинизму. Между тем почти во всех произведениях периода оттепели воспеваются страдания «честных партийцев» — по сути, разборки пауков в банке. Только Солженицын показывает, что главный лагерник — не «честный партиец», а деревенский Иван, простой русский человек. Об этом говорится уже давно, а кинематограф по-прежнему создает московские саги об опаленных солнцем арбатских детях.

Правду всегда узнаешь по ненависти, которую она вызывает.

О бывшей Большой Коммунистической

Не слишком достойно подошли мы к 90-летию со дня рождения А. И. Солженицына. Всего за несколько дней перед юбилеем, до которого писатель не дожил четырех месяцев, был спровоцирован безобразный скандал на предмет обратного переименования Большой Алексеевской улицы (ныне ул. Александра Солженицына) в Большую Коммунистическую. Собран был и сход жителей. Надо думать, жителей собирали, чтобы придать больший вес ябеде, поданной генеральному прокурору. Упомянутый документ, авторства депутата МГД В. И. Лакеева, я сделала себе труд прочесть. Странное впечатление он производит, надо сказать. Сквозь длинные и нудно изложенные юридические претензии то и дело проступает лексика, уместная скорее на коммунистическом митинге, нежели при правовом разбирательстве. Правовые же претензии переливаются из пустого в порожнее, быть может, намеренно. Ведь по сути мало что можно сказать. Не подождали десяти лет? Да, небольшое нарушение, но на него в данном случае можно закрыть глаза: с признанием значения Солженицына мы и так слишком медлили. Дело-то, ребенку ясно, не в праве, а в идеологии.

Отстаивая большевицкую топонимику, Лакеев вспоминает, что «на Таганской площади и прилегающей к ней Большой Коммунистической улице шли кровопролитные бои горожан под руководством коммунистов с угнетателями». Кажется, заявитель вправду считает, что улица звалась Большой Коммунистической уже тогда. Во всяком случае, чуть выше он утверждает, что ликвидация названия Большая Коммунистическая «нарушает исторически сложившуюся топонимическую систему города Москвы».

Немного удивляет другое. Требуя, чтобы генеральный прокурор считался с «подвигом сотен коммунистов», депутат Лакеев словно бы забывает о том, что коммунистическая идеология больше не является у нас официальной государственной. Или не забывает, а намеренно это игнорирует, пытается сыграть на советских атавизмах, которых у нас, к сожалению, во властных структурах многовато. Что же, быть может это и не глупо. А все-таки не сработает. Не тот случай. Как-то не совсем логично — требовать от генерального прокурора, чтобы тот признал глубоко отрицательную сущность деятеля, по поводу кончины которого выражал соболезнования президент страны. Это не ваш президент? Ну, тогда и генеральный прокурор тоже не ваш. Будьте хоть немножко последовательны.

Другое дело, что без «народного негодования», без схода и срывания со стен домов табличек, лакеевская ябеда, как и прочие документы, сопутствующие и предшествующие, выглядела бы уж вовсе бледно. Важно тут, что о сходе упомянули во множестве СМИ, что он провалился — вовсе не важно. А сход между тем был почти фиктивный. Журналисты насчитали около ста человек, эта цифра звучала почти повсеместно. А теперь давайте вычтем из этой сотни жителей партийных активистов, отнюдь на упомянутой улице не проживающих. Полноте, поверить невозможно, чтобы коммунистов и прочих захожих левых оказалось меньше четырех-пяти десятков! Дома на улице не многоэтажные, так что на один дом жителей, быть может, и набралось.

Еще бы этой малой толике не набраться, ведь к мероприятию готовились серьезно: раскидывали, как выяснилось, листовки-пасквили по почтовым ящикам, запугивали жителей бюрократическими сложностями, связанными с переименованием: заменой паспортов, документов на автомобили и пр. Что же, следует, увы, признать, что в последнем красные повели себя не глупо. Народу сейчас по большей части, к сожалению, мало дела до идеологии — как-то бы провернуться. Поэтому мысль о покушении на время и силы вызывает куда большую активность, нежели любые лозунги.

Бюрократия же наша… Что уж тут говорить. У меня собственные впечатления еще свежи, пару лет назад довелось побегать. От этих бесчисленных бумажек, окошек и толп народа с ума можно сойти, да и чиновники теплых воспоминаний о себе не оставляют. Перспектива лишней прогулки по бумажным тропам перепугает любого пожилого человека. И он выходит на всяческие сходы. Отсюда и эти пять десятков.

Но даже такого схода не было бы, озаботься городские власти этой проблемой заранее. Объявили бы сразу, что процедура будет минимизирована. Не мешало бы, по чести сказать, и поздравить жителей со знаменательным событием. Какие-нибудь символические подарки вручить, ну, например, DVD с фильмом «В круге первом», а старшеклассникам еще и книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Словом, проявить уважение к людям, чтоб им не показалось, будто думают о них только леваки. Нужды нет, что это иллюзия — коммунисты пекутся о простом человеке, только пребывая в оппозиции…

Все как-то у нас делается наобум Лазаря. Быть может, было бы и лучше вернуть Большой Коммунистической историческое название Большая Алексеевская, а имя Александра Солженицына действительно дать какой-нибудь новой улице. Но сути дела это не меняет. Все равно название Большая Коммунистическая не может и не должно существовать в городе, где есть улица Александра Солженицына. И уж сделано — не переделаешь. Без того коммунисты успели наварить на поспешном решении политических выгод: народ-де хочет не Солженицына, а назад в коммунизм.

Вся эта скверная история с названием улицы — лишь одна из иллюстраций той дисгармонии, в которой наше общество сегодня живет. Только что завершилась работа международной научной конференции «История сталинизма. Итоги и проблемы изучения». Предполагается издание материалов в 100 томах, издание научных и исследовательских работ, написанных уже на базе рассекреченных за последние 15 лет архивов. А вот почему-то тоскливо от этого на душе. «Архипелаг ГУЛАГ» тоже был исследовательской работой, пусть создававшейся при экстремальных обстоятельствах (все документы и свидетельства ни разу не были собраны на одном столе) и в силу этого — во многом не полной. Но тот, кому для личного осуждения сталинизма не достало одного «Архипелага», тот и 100 томов с новейшими архивными данными сочтет неубедительными.

Много больше дальнейшего изучения нам нужно сейчас официальное признание этой фигуры как исторически отрицательной. С соответствующей оценкой в школьных учебниках. Сам А. И. Солженицын счел бы это, вне сомнений, куда более важным, нежели наречение улиц в свою честь.

Вот и продолжает мертвый хватать живого, как гласит прекрасная французская поговорка, некстати процитированная К.Марксом. Чтобы отодвинуть Сталина в прошлое, довольно маленького ярлыка со словом «злодей». Но пока слово не начертано, он остается нашим настоящим. И отравляет наше будущее. Россия — не Франция, которая как-то умудряется двести лет жить по лжи — вне честной исторической оценки Бонапарта. (В действительности — фантастически совпадающего со Сталиным в основных линиях своей фигуры). Мы эдак — пропадем.

О трудовых династиях

Помнится, как-то раз в студенчестве я увязалась за мамой на коллоквиум, что устраивался под Таллином. Балтийскую природу я люблю безмерно: ну как было не прогулять недельку занятий ради того, чтоб погонять по сосновым осенним лесам — на велосипеде ли, на лошади ли, что уж там найдется на этом хуторе Саргхауа, где институт Геологии обустроил себе базу отдыха. Шикарную, как выяснилось на месте, базу. Во всяком случае, в тогдашние позднесоветские времена такое считалось немалым шиком, сейчас же бы сошло только за норму.

После торжественного обеда, посвященного открытию коллоквиума, ко мне подошли две девушки, года на три-четыре постарше меня. Аспирантки.

«Ты ведь дочка Чудиновой?» — спросила одна из них, представившись.

«Ну да!»

«А чем ты занимаешься?»

«Ну… сейчас занимаюсь Серебряным веком», — ответила я наполовину правдиво. Не сообщать же, что пишу самого что ни на есть антисоветского содержания роман о белогвардейцах. Минутного знакомства для этого, пожалуй, недостаточно.

«Каким еще Серебряным веком? — не поняла вторая собеседница. — На какой секции ты будешь делать доклад?»

«Какой доклад?» — растерялась в свой черед я.

«А ты разве без доклада приехала?»

Разговор вошел в какое-то абсурдное русло. Мы смотрели друг на друга с одинаковым недоумением.

«Ой, вы, наверное, подумали, что я тоже палеонтолог?» — сообразила я наконец.

«Так ты не палеонтолог?!»

«Конечно, нет, я гуманитарий».

Никогда не забуду непередаваемых взглядов, которыми меня с двух сторон окинули.

В тот день я, пожалуй, впервые всерьез задумалась о базовом законе нашего жизнеустройства, в просторечье вульгарно именуемом блатом. Глядя на знакомые с младенчества лица маминых коллег, я вдруг представила себе, что воспоминания «как я на руки брала, как я за уши драла, как я пряником кормила» переходят в доброжелательный интерес к научным успехам подросшей девочки. Как же оно, оказывается, все может быть в жизни просто, если любой корифей в избранной сфере некогда кормил тебя пряником!

До сих пор я благодарна родителям, ни разу даже не задумавшихся о том, чтоб запихнуть чадо на геофак или биофак. Пожалуй, так повезло из всех одноклассников только мне. Школа наша находилась в районе обширной застройки Академии Наук, так что мы почти все в классе были из детей, воспринимавших вопрос «А когда он защищается?», как упоминание о некоем зловещем обряде инициации, через который каждому взрослому надлежит пройти. К первому классу мы уже, конечно, понимали, что на родителей никто не «нападает». А к восьмому-девятому — понимали, куда поступать. Конечно, на свой факультет, в свой институт. А потом — по накатанной колее: чахлый курсовик перерастает в чахлый диплом, чахлый диплом в чахлую кандидатскую… Зато все быстро, все без сучка без задоринки.

Но Академия наук это, безусловно, частность. Насквозь фальшивая советская пропаганда вещала о «рабочих династиях», тогда как повсеместно процветали династии отнюдь не рабочие. Кроме научных, формировались династии кинематографические, живописные, журналистские, композиторские… Связи были в Советском Союзе куда важнее, нежели деньги.

Хотелось бы, кстати, знать, когда слово «связи» заменяется кратким и выразительным словцом «блат», заимствованным из языка уголовников? Переосмысленным, конечно. Словарь Ушакова указывает первое значение — преступление, воровство. Связи — это, быть может, слишком мягко, это слово из предыдущей эпохи.

Но и сегодня от блата мы никуда не ушли. Наоборот, династии прежних лет рядом с новыми выглядят довольно скромно. Сегодня сформировались династии шоу-бизнеса, династии политические. Ставки тут уже на порядок, да что там, на десять порядков серьезней, но корни явления еще те — советские.

Конечно, в рассуждении о политических династиях можно вспомнить и Буша-младшего, но, все-таки, не стоит вспоминать. Конечно, без Буша-старшего Буш-младший не выбился бы не то, что в президенты, а в подавальщики бумаг при президенте, знаменитые же братья Кеннеди вообще были политиками в третьем поколении, но все же, все же… Согласимся, когда политик выдвигает кандидатом в Московскую городскую думу свою дочь — хлопающую хорошенькими глазками двадцатилетнюю профурсетку, — такое, пожалуй, может приключиться только у нас. От любящего папаши другого нечего и ждать, но ведь немалое количество народу всерьез занималось продвижением такого вот кандидата. Неприятно подобное признавать, да только в США сообразительный советник безапелляционно сказал бы их американскому Б. Немцову (речь, собственно, о нем): «С ума сошел, Борис, это тебя похоронит!» Нужды нет, что Б. Немцова уже не надо было в тот момент и хоронить — к сорока годам он вышел в тираж столь абсолютно, что мог бы смело двигать не двадцатилетнюю дочь, а двухлетнюю, и не в Московскую думу, а сразу в Государственную. Но это только для нас, профанов, Немцов — политический труп, а для коллег — вполне себе живой. Ведь не меняет же он свой род деятельности на какой-нибудь более полезный. Стало быть, все у него в порядке.

Одна из проблем нашего тяжело больного общества — в абсолютной непотопляемости его «элит». И очень большая ошибка считать эти «элиты» ельцинскими. Они — советские, преемственно советские. Кто был ничем, тот стал всем. Что там Немцов, взять хотя бы семью Гайдаров, которая даже имя свое исчисляет от советской власти. Во имя этой самой власти злодействовал дед, нимало за него не покаявшись, перенял эстафету внук, теперь стартовала в политику правнучка… Вот это я понимаю — трудовая династия.

Поскреби современного демократа — непременно выскребешь какого-нибудь дедушку «честного коммуниста». Речь, конечно, не о «внешней» партии, в которой состояло в застой полстраны, а о «внутренней», и не о том либерале, что создает массовку на митингах, а о том, что обращает с трибуны к этой массовке свое поучительное слово.

Строго говоря, у нас противостоят сегодня друг другу две разновидности коммунистов — сменившие бренд и сохранившие его. И после всего этого мы еще удивляемся, что у нас никак не наладится жизнь. Да надо восхищаться тем, что страна еще жива! Мы очень крепкий народ, любой другой бы уже давно вымер.

Но не в «элитах» дело. Непотизм разъедает наше общество на всех уровнях, мешает естественной циркуляции мозгов, сил и дарований. Он не делается менее вредным оттого, что в наше время считается явлением не постыдным, а совершенно нормальным, естественным.

Да уж, на странные мысли может иной раз навести пустяк. А всего-то я посмотрела на дочь Михаила Боярского в роли Анны Тимиревой, женщины-загадки, «звезды заветной» адмирала Колчака. Посмотрела и огорчилась. Ведь есть же где-то девушка, которая на самом деле могла бы создать образ Тимиревой. Не окажись в свое время наш талантливый актер таким заботливым отцом.

Кузница предателей

Году, кажется, в прошлом телевиденье широко освещало какой-то там юбилей МГИМО. Сколько лет стукнуло этому учебному заведению, я сейчас и не припомню. Зато хорошо мне запомнилось, как некая примелькавшаяся на экране высокопоставленная шестерка, из тех, кто ничего в большой политике не решает, прямо-таки раздувалась в лучах софитов от самодовольства, разглагольствуя о том, сколь легко выпускникам этого замечательного вуза узнавать друг друга среди чужих. Кто бы сомневался в том, что взаимосвязь студентов нашего привилегированного вуза не обрывается за его порогом. МГИМО действительно метастазирует всевозможными «ассоциациями выпускников» и «студенческими союзами», что наводит на незамысловатую параллель с какой-нибудь масонской ложей. Но кому от такой трогательной взаимовыручки однокашников есть польза, кроме них самих? Неужели стране?

Тоже мне, сыскались сочинители оды «старому школьному галстуку». МГИМО отличается от Окфорда не единственно тем, что последний находится в туманном Альбионе. Отличие в том, что Британская Империя всегда гордилась выпускниками Оксфорда, между тем, как наши выпускники МГИМО гордятся исключительно сами собой. Больше ими никто не горд.

В отличие от МГУ, МГИМО и задумывался как учебное заведение для «внутренней партии», и испускал из себя он только тех, кто был запрограммирован на весьма специфическую внутрипартийную карьеру. Не лобызнувших дьявола под хвост туда не брали. Это была кузница большого числа журналистов-международников, самым заметным образцом коих можно назвать Валентина Зорина. Месяцев эдак десять из двенадцати они наслаждались запахами «загнивающего капитализма», а потом возвращались на родину и подробно рассказывали, как там плохо. В велеречивом панегирике, что висит в сети, написано: «для большинства советских людей Зорин открывал Америку». Нам же почему-то кажется, что люди предпочли бы открывать ее без помощи Зорина, и смотрели его передачи не потому, что он казался интересен либо умен, как смотрят американцы своих журналистов, а потому, что он был выездной. Либо смотри Зорина и иже с ним, либо вообще ничего о США не смотри, полная у нас была в этом смысле свобода. Экая заслуга: брал он интервью у Кеннеди! Можно подумать, Кеннеди не предпочел бы вместо коммуниста-атеиста встретиться с беспартийным русским журналистом-католиком, да только кто б к нему такого послал? В меньшем количестве МГИМО выпекал не идеологическую обслугу, а собственно внешних политиков, укреплявших соцлагерь ржавой проволокой и подкармливавших с руки режимы дружественных антропофагов.

К тому времени, когда советская «элита» избавилась от привычки физически истреблять друг дружку, в МГИМО пошли партократы второго и третьего поколений. Как раз на них и лежит ответственность за то, что Союз распался с одного тычка. Они же вместе с Ельциным раздавали суверенитеты всем желающим, расточая нажитое не Советами, а Российской Империей. А когда страна летела в пропасть, мгимошник Козырев придавал своей альма-матери наиболее удобные для полета в пропасть очертания. Но «политическая элита», взращенная в козыревском духе, еще даже не встала у руля внешней политики. Сегодня эти золотые рыбки еще на посылках. Вообразим себе только, каков курьез: мы-то думаем, что эпоха Ельцина осталась в прошлом, а она караулит нас в нашем завтрашнем дне! Козырчата, которые придут во власть завтра, будут еще хуже, чем любые их предшественники. Это будет первое поколение элиты, которую последовательно и добросовестно учили сдавать собственную страну.

Но, если выпускники девяностых нас всенепременно опечалят, то, быть может, порадуют хотя бы выпускники двухтысячных? Если, конечно, страна доживет до послезавтрашнего дня, с такой-то «элитой»! Увы, на радостное послезавтра нам тоже надеяться не приходится.

Года полтора назад я уже опубликовала в газете «Радонеж» статью под названием «Демарш Верховенского». Суть сводилась к следующему: на православной конференции выступил некий профессор в галстухе-бабочке, историк, до боли напомнивший мне либерала Верховенского-старшего из романа «Бесы», с его воплем: «Русские должны быть истреблены для блага всего человечества как вредные паразиты»! Этот преподаватель МГИМО произнес скорее не доклад, а зажигательную речь, о том, что русской нации необходимо «каяться», «каяться» и «каяться», при чем непрерывно, покаяние должно стать стилем и смыслом жизни русской нации до скончания ее дней. В чем каяться? Да во всем, например, в том, что в России было крепостное право. Я спросила, каким это образом русские двадцать первого столетия должны каяться за крепостное право — притом, что процентов эдак девяносто девять из ныне живущих русских являются потомками крепостных, а не потомками крепостников? Профессор не утрудил себя разумным ответом, и понесся дальше талдычить о покаянии зловредной русской нации и необходимости исторического «развенчания» всех связанных с доблестью русского оружия «мифов». (Конференция, кстати, была по поводу годовщины Куликовской битвы. Но это нимало не смутило профессора-либерала). Читатель, друг любезный, вникни: средь бела дня преподаватель дочернего от министерства иностранных дел института вбивает в головы студентов идею о «русской исторической вине»! Это какие же из них будут защитники интересов России? Студенты, кстати, сидели там же в зале, благоговейно внимая своему наставнику. Их-то нам и посадят на шею послезавтра.

В том, что нам на шею посадят именно их, сомнений, увы, нет. Коммунистический МГИМО сделался демократическим, не выходя из своего круга. Разве что круг чуть-чуть раздвинулся, чтобы принять в хоровод отпрысков нечистых на руку нуворишей. Правда, в последние годы институт приобретает «патриотическую» окраску — опять же не сходя с места. У этой лавочки, как у кошки, десять жизней.

Качество же мгимошной дипломатии сегодня точно такое же, что было и при Советах, т. е. самое дрянное. Советские дипломаты могли как-то стоять на своих ногах, только будучи подперты сзади ядерным оружием. Тот, кто еще помнит российскую историю, согласится со мной, что сильный дипломат познается в момент слабости страны. Конечно, я вспоминаю о Горчакове, аннулировавшем итоги поражения России в Крымской войне. У нас иное. Выпестованные в советскую эпоху дипломаты допустили и позволили, например, чтобы Северный Кавказ в международных документах фигурировал без непременного, в скобочках, указания «Россия». Таким образом, мы сами возвели Северный Кавказ в самостоятельную единицу международного права. Для сравнения: грузинские дипломаты, которых мы, что уж тут скрывать, считаем командой клинических идиотов, тем не менее, в лепешку расшибаются, а никому не дают внести в протокол слово «Абхазия» без «Грузии» в скобках. Есть, стало быть, в нашей стране контингент тупее грузинских политиков. Ему-то и поручено вести дела с дипломатами грузинскими и со всеми прочими.

Если автору данных строк не изменяет память, произошла сия диверсия незадолго до прихода к власти Путина. Многие мне возразят, но я продолжаю пребывать в убеждении, что Путин в первом своем сроке явился фигурой, остановившей сползание страны в пропасть. Припомним, что он-то как раз не мгимошник. Случайная, следовательно, фигура. Но для того, чтобы убедительно сказать соседушкам по планете: «Господа, вы рановато списали Россию со счетов», — можно быть фигурой только случайной. К Путину же срока № 2 у нас, конечно, накопилось изрядное количество вопросов и недоумений, как по внешней политике, так и по внутренней. Если в первом сроке на вопрос: «Отчего Чубайс не в тюрьме?», — мы сами себе же и отвечали: «Еще не время! Дайте только срок (второй), будет Чубайсу белка, будет и свисток». К исходу второго срока подобные аргументы уже не выглядели убедительными: сколько же, в самом деле, надобно еще сроков, чтобы ельцинское ворьё село? Водруженный на нары Ходорковский, слинявшие значительно дальше черты оседлости Гусинский, Березовский и Невзлин — это капли в море. Но какое-то, думается, оправдание гаранту, фигуре случайной, можно найти, если как следует понять, сколь плотно он облеплен фигурами решительно не случайными. Скажем им спасибо за то, что он вообще может шевелиться. (Кстати, не этим ли объясняется еще один курьез — из нынешней правящей верхушке не вышло ни одного действительно популярного президентобилля).

Я далека от мысли, что всё, препятствующее победам нашей внешней политики, исходит исключительно от выпускников МГИМО. Речь только о том, что именно в их среде сдавать родину считается хорошим тоном. И о том, что, если бы выкорчевать мгимошные кадры (за несколькими достойными исключениями) хуже бы, во всяком случае, не стало.

Вышеприведенные мысли о том, что выкормыши козыревского МИДа еще только идут к карьерным высотам, а за ними маячат еще протирающие скамьи в аудиториях юные наследники козыревских же традиций, навевают мечтания о том, что МГИМО неплохо бы покуда прикрыть. Это, конечно, маниловщина: кто нам позволит закрыть дорогу детям, чьи отцы сейчас занимают самые высокие должности. А тех уже клещами не выдерешь. Замкнутый и весьма порочный круг. Элита, не подпитывающаяся свежей кровью, существует как прослойка, противопоставленная стране, а не смешанная с нею, то есть лжеэлита.

А все же, все же… С подготовкой политических обозревателей вполне справляется журфак МГУ, а дипломатическую академию хорошо бы основать с нуля. Ну да ладно.

Надеюсь, никто не выдвинет в качестве контраргумента пиар-акции с набором в каждый поток нескольких ребятишек из медвежьих углов. Не спорю, «Умники и умницы» и газетные конкурсы «Два шага до мечты» выглядят весьма эффектно. Но в вопросах о том, как сберечь синекуру ныне и в грядущих поколениях, мгимошники проявляют недюжинные интеллектуальные дарования. Глупость они приберегают для профессиональной деятельности.

Чем вы бахвалитесь, господа-товарищи? Нет ни одного вуза, который бы сделал для России меньше, чем МГИМО.

Танец латвийской мыши

Весьма спорный вопрос, на чьем столе пляшет сейчас мышь. На нетипичное поведение упомянутого грызуна посетовал глава латвийского МИДа М. Риекстиньш, выдворяя из Латвии российского дипломата Александра Рогожина, он же «шпион» и «угроза латвийской безопасности». А через полтора месяца новая провокация — по Риге промаршировали бодрые и благостные старички-легионеры из «Ваффен СС». Быть может, Рига и вправду хочет до самой крайности ухудшить отношения с Москвой, напоминая при этом компанию третьеклашек, хорошо подлизавшихся к девятиклассникам. Теперь можно плевать в пятиклассников жвачкой и строить им рожи. А погонятся, так тут же получат по шее! Ух, здорово будет. Понимая, что «здорово» вправду может быть, пятиклассники пытаются себя уверить, что не очень-то и хотят связываться с малышней — ну глупые они еще. Потому что не понимают: через годик покровители покинут школу.

Вся постсоветская политическая шпана — от грузин до малороссов — в самом деле не верит, что великий и могучий дядя Сэм может завтра унести ноги с нашего континента. А пупок у дяди Сэма между тем вот-вот развяжется, может статься, уже бы развязался, кабы наш Кудрин ему не подсоблял.

Страны бывшего соцлагеря и бывшие советские республики рано или поздно окажутся без «крыши». Хотелось бы верить, что мы действительно чего-то выжидаем, хотя бы этого, а не просто показываем свою бесхребетность.

Но речь не о том. Даже если бы мы возмущались поведением Латвии и Эстонии в десять раз больше, чем сейчас, мы все равно недобрали бы 50 из 100. Беда не только в том, что латышская молодежь «не проходила» Нюрнбергского процесса, что нам пытались выкатить счетец в большие миллионы за «оккупацию», что Вайра Вике-Фрейберга называла латышские концлагеря «исправительно-трудовыми заведениями»… Беда в том, что сами мы недостаточно осознаем свою историческую правоту.

Мне опять вспоминаются факты, которые лежат на информационной поверхности, но еще ни разу не поднимались в наших взаимоотношениях с Ригой.

Любая антинародная власть опирается в первую очередь не на своих, а на чужих. Не явились исключением из этого правила и коммунисты. Латышские стрелки были острием красного оружия. А еще бы не поискать острие на стороне! Даже красные русские не сразу дошли до такой степени озверения, чтобы подавлять крестьянские бунты против реквизиций хлеба. Латышские же стрелки летом 1918 года превосходно справились с этим в Саратовской и Новгородской губерниях, на Псковщине. Справились? Верней будет сказать — расправились, расправились с сотнями тысяч крестьянских семей. Ростов-на-Дону брали в 1917−м тоже латышские стрелки. По взятии города латыши расстреляли всех его защитников, включая подростков — семинаристов и гимназистов. В январе 1918−го латышские стрелки воевали в Белоруссии против генерала Довбор-Мусницкого. Там отличился батрацкий сын Лацетис. Осенью 1919−го латыши были направлены против генерала Деникина: на том фронте командовал батрацкий сын Карл Дозит.

Латышские стрелки штурмовали Перекоп, латышские стрелки зверствовали в Крыму в качестве уже «расстрельных команд».

«Братоубийственность» нашей Гражданской войны вообще изрядно преувеличена. Только латышей по всему театру военных действий было более 40 тыс. Первым командующим Красной армии был Вацетис. А уж в карательных-то органах, в «Чеке»! Три четверти латышей на 1919 год! Председатель Ревтрибунала — все тот же Лацетис.

А зампред ВЧК Петерс, что возглавлял в 1921 году судебный процесс против светила нашей медицинской науки — В. Ф. Войно-Ясенецкого (архиепископа Луки)? Это отнюдь не полный перечень латышских подвигов в революции, для полного нужна не статья, а книга.

История бывает иной раз иронична. Возникновению латышских национальных частей в Первую мировую мы обязаны ненависти латышей… к немцам. Остзейские немцы, конечно, были не сахарами медовичами для своих батраков. В 1915 году латыши охотно пошли воевать против немцев в особые национальные формирования. Но дальше, как нам известно, «империалистическая война переросла в гражданскую», и латыши переквалифицировались на наведение порядка, иными словами — военного коммунизма.

С нашими учебниками истории тоже не все в порядке. В них нет четкой оценки Гражданской войны, которая единственно и гарантирует нам нравственно неуязвимую по отношению ко всем и всяческим латышам позицию. Ну во что превратятся все их претензии, если мы наконец без оговорок признаем, что октябрьский переворот был для России только и исключительно трагедией? И эстонцам, на чьей совести тартуский сговор с большевиками, и залившим нашу землю кровью латышам мы должны отчетливо сказать: а кто посадил нам на шею коммунистов? Чем вы можете быть недовольны? Тем, что посеянное вами зло оборотилось против вас? А мы, даже с коммунистами на шее, умудрились победить фашистов, которым вы прислуживали. Оправдания вам нету ни в чем. Не мы первые начали говорить о «компенсациях», но коль скоро вы завели о них речь, — извольте, только сперва подведем счета по Гражданской войне. Вот сядем и подсчитаем — и моральную компенсацию, и всякую прочую. А там и до Отечественной черед дойдет.

Злопамятность, памятность на зло — странная штука. Лучше бы ее, конечно, не иметь, но только при одном условии: прекраснодушие должно быть обоюдным. В одностороннем случае, к сожалению, сильнее злопамятная сторона: сплоченнее, активнее, последовательнее.

Позволяя латышам и эстонцам ходить в «жертвах коммунизма» пред лицом Европейского сообщества, мы проигрываем информационную войну. Нечеткость в оценках собственной истории делает нас нерешительными. Полдела — дождаться, покуда США станет не до своей пятой колонны на нашем континенте. Не поставив Латвий с Грузиями на место, мы не дождемся спокойной жизни.

Несолнечное затмение

Недавно довелось мне побывать в «Библио-глобусе» на действе, посвященном солнечному затмению. Что, спрашивается, может рассказать литератор, которого просят высказаться на столь необычную тему? Понятное дело, пришлось вспомнить 1185 год и князя Игоря, увидавшего «вся своя воя» покрытыми средь бела дня тьмой. Пронзительный образ — солнце «заступает тьмой» путь, влекущий молодого феодала к военной авантюре, солнце не пускает, солнце останавливает. Как мы видим, небесные знамения и 900 лет назад были не более действенны, чем сегодня. Как и сегодня, зловещим смыслом они наполнялись только для поэтов, религиозных деятелей и прочих мирных граждан, никоим образом не могущих предотвратить начала военных авантюр.

С символикой в первой декаде прошлогоднего августа вообще ощутимый перебор. Олимпийские игры — символ новейшего, неоязыческого времени — за всю новейшую же историю ни разу не начинались в один день с войной. Вернее сказать, еще никто до М. Саакашвили не рискнул развязать войну в день начала Олимпийских игр. Как ни крути, а они все-таки символизируют волеизъявление народов к миру. Просматривается тут в действиях главы Грузии какая-то, современным языком говоря, отмороженность, какое-то полнейшее наплевательство на общепринятые этические нормы. По простой человеческой логике — это должно работать как против политической репутации лично Саакашвили, так и против образа миролюбивой Грузии.

Но, наблюдая трансляцию заседаний Совбеза ООН, начинаешь, между тем, понимать, что планета наша все больше входит в фазу, в которой простая человеческая логика начинает преломляться во что-то решительно непостижимое. Представительница Великобритании в довольно агрессивной манере заявляет, что Россия не имеет права проводить параллели между Косово и Южной Осетией. Почему? А по кочану. Это совсем другое, потому что вовсе не то. Что самое печальное, в чем-то она права. Есть огромное различье, когда пришлые, выдавив коренное население, отрезают от страны ее живой символ, и когда коренное население, исторически никогда не входившее в состав навязанной ему страны, хочет, чтоб она оставила его в покое. Мы уже начали партию в поддавки, проведя знак равенства между двумя непризнанными республиками и Косово. Мы очень хотели быть хоть в чем-то поняты, мы старались говорить в логике собеседника. Напрасный труд. Похоже, что диалог вообще невозможен, потому, что логики у оппонирующей стороны нет вовсе. Постулат: все, что делаете вы — плохо, все, что делаем мы — хорошо, — годится для чего угодно, только не для взаимопонимания.

Другой представитель настоятельно порекомендовал России «воздержаться» от таких экспрессивных риторических выражений, как «военное преступление» и «геноцид». Почему такие выражения можно употреблять, говоря о сербах, и никак нельзя — о грузинах? Праздный вопрос. Но прекратить все эти бесполезные дипломатические говорильни и разбежаться по домам, к сожалению, нельзя. Надо стиснуть зубы и терпеть. Терпеть неслыханный алогичный бредовый натиск, утешаясь тем, что обильная и повсеместная «моральная» поддержка Грузии отнюдь не влечет за собой поддержку военную. А услышать мы рискуем все, что угодно, вплоть до того, что сами же и нарушили олимпийский мир, напав в ночной мгле на холмы Грузии. (Может статься, на что-то подобное Саакашвили и рассчитывал, не зря же грузинская сборная как-то странно дергалась в Пекине. То они чуть было не сделали коллективное заявление на тему «Человечество, останови Россию!», а когда не склеилось, некий атлет чуть было не улетел посреди соревнований сражаться с «агрессором», с нами то есть).

Вопрос в том, достанет ли нам внутреннего ресурса на то, чтобы спокойно отряхиваться от несуразных обвинений, продолжая поступать по-своему? Это, между тем, единственный выход. Род людской переходит из области смыслов в область тупого действия. Почему Западная Европа отстаивала в те дни американские интересы более рьяно, чем свои кровные? Причины такого затмения в умах нам не должны быть интересны. Возможно, поверили, что США впрямь смогут чем-то наполнить для них замечательную трубу Азербайджан — Грузия — Турция, может, еще что-нибудь. Неважно! Если мы поступим, как считаем нужным, они от нас все равно никуда не денутся.

США же вообще ничем в этой коллизии не рисковали. Даст Россия слабину — хорошо, значит можно ее помаленьку прессовать дальше. Отстоит свои интересы — тоже не беда, тогда последует какая-нибудь «революция кактусов» с вышвыриванием Саакашвили из главного кресла. Не зря же Буш продемонстрировал Путину в Пекине улыбчивое свое миролюбие. Незаменимых грузин у Буша нет.

Мы же рисковали многим, и нам никак нельзя было проиграть ту войну, которую называют сейчас «информационной». Хотя это скорее уж психологическая война, война волеизъявлений. И видит Бог, мы не в лучшем виде в нее вступили.

Наше общество не едино. Речь даже не о правозащитной истерии (Ковалев, Боннэр и иже с ними), хотя трудно полностью удержаться и от упоминания о ней. Кое-кто из былых ревностных защитников «Ичкерии» договорился до полной (весьма задним числом) поддержки чеченских кампаний. Россия-де наводила конституционный порядок в своей стране, а теперь Грузия делает то же самое в своей. Умилительно, конечно, господа, что вы так лихо расписываетесь в собственных ошибках, вот только Южная Осетия в Дагестан не вторгалась. Умилителен и плач некоего паяца о том, «что сказал бы нам сегодня Грибоедов, женатый на грузинке?!» Сдается между тем, что А. С. Грибоедов, человек служилый и опытный, дал бы нам немало ценных тактических и стратегических советов, а еще возмутился бы, отчего это мы в его отсутствие выпустили Грузию из отеческого призора.

Так же, как и в ООН, так же, как и везде, на либеральных информационных ресурсах говорилось об «российско-грузинском конфликте» так, словно бы целый народ завалился куда-то за подкладку. Но, повторюсь, не о том речь. Во вторую чеченскую кампанию власть пользовалась куда большим кредитом доверия. А он весьма не лишний при ведении военных действий. Между тем весь второй срок Путина шел отток наших весьма разнородных патриотических сил от так называемого «центра» в правую оппозицию. Только идеологическая разноголосица в правом стане и воспрепятствовала явлению на президентских выборах серьезного конкурента Дмитрию Медведеву. Но даже в момент народного раздражения власть встречает поддержку и одобрение там, где поступает адекватно. Введение войск в Южную Осетию если и критикуется теми, кто пребывает в правой оппозиции, то только за недостаточную оперативность. Что же, выходит, мы еще способны правильно концентрироваться в решительные моменты. Дай-то Бог.

Даже в либеральном лагере отнюдь не все оказались заняты сомнительными призывами к тени Грибоедова. Предложение бывшего яблочника В. Лукина о создании международного трибунала по преступлениям в Южной Осетии находит поддержку на ультраправых порталах. Тут тоже есть чему порадоваться.

Ну, а больше радоваться нечему: информационное и нравственное затмение в международном сообществе, русский глас вопиющего в пустыне, ужас и мерзость новой войны.

Несколько слов об одной цифре

Праздновать 1020 лет крещения страны так же странно, как брать в долг сто рублей и две копейки. Не дата это, как ни крути. Много резоннее прозвучавшее пожелание сделать сей день ежегодным государственным праздником. Вопрос лишь в том, праздником какого государства сей день явится, как называлась крещеная страна?

По ходу просмотра новостных сводок натыкаешься на очень гладкую формулировку: отпраздновали де «1020 лет крещения Киевской Руси». Вроде бы как никому и не обидно, можно даже и посетить праздник, тем паче, что идут речи, будто он все три народа замечательно объединит.

Но нет сомнения, что в кулуарах (а быть может, и не только) праздник назывался иначе — День крещения Украины. Вне сомнения, были надежды, что в переводе на другие языки в отчетах о торжестве прозвучит слово «Украина». Собственно, вся эта помпа и обусловлена, думается, одним обстоятельством: настоящий праздник, 1000-летие крещения Руси, отмечался еще в едином государстве. Хоть куцую дату, а надо отметить наособицу.

Далее я, пожалуй что, скажу некоторые не совсем политкорректные вещи. Поэтому предварю их несколькими словами в собственное оправдание. Любовь может быть без взаимности и при этом, тем не менее, оставаться любовью. Но не встречающая взаимности политкорректность называется уже совсем другим словом — идиотизм.

Ну, положа руку на сердце, кто из нас не знает, что в украинских СМИ открыто выступают доморощенные историки, разглагольствующие о том, будто история России началась с Москвы, будто «москали выползли из мордовских болот», да и вообще их, москалей, народообразующей идеей было устроить через 500 лет голодомор просвещенным и красивым украинцам? Мы посмеиваемся, но нас-то они и не пытаются ни в чем убеждать. Исторические байки сочиняются совсем на другую публику, и вот это уже никак не по глупости.

Как-то один русский католик-семинарист рассказывал на каникулах, насколько устал он объяснять (не только однокурсникам-французам, но и французам-преподавателям), до чего нелепо говорить слово «Украина» применительно к XI или XII столетию. «Не знаю, откуда у них в головах так крепко засело, что русская история началась с Москвы, — жаловался он. — Но сидит — не вышибешь. Скажешь им: Борис и Глеб — первые русские святые, тут же возражают: нет, они украинские! Русского, мол, народа тогда не было». «А Вы не пробовали им карту показать? — спросила я. — Очень ведь наглядно. Что-то трудно себе представить, будто Псков, Новгород, Рязань или Владимир имеют хоть какое-то отношение к Украине! Города эти известны раньше Москвы, чьи же они были, если русских еще не было?» — «Скажете тоже, карту! — молодой человек безнадежно махнул рукой. — Француз берет в руки карту только для того, чтобы разобраться с автострадами. На большее он не способен».

Честно говоря, того разговора я не приняла всерьез, решив, что собеседник ради красного словца излишне драматизировал положение. Но спустя год мне в руки попалась статья действительно хорошего французского историка. Вообще-то он занимается более поздней эпохой — Столетней войной. Но та статья посвящалась предшествующему периоду. Сколь же неприятным было мое удивление, когда я прочла, что король Генрих «вступил в брак с украинкой Анной Ярославной».

Так что капля точит камень, и нет такой истории, которую невозможно полностью переписать.

Торжественное празднование 1020-летия действительно очень символично, вот только не в религиозном смысле. Эта куцая дата лишний раз свидетельствует о судорожном поиске великих событий и великих имен, коих у отдельно взятой Украины — изрядный дефицит. Не только человек, страна тоже может страдать комплексом неполноценности, неполноценности в данном случае исторической. Каждая муха титаническими усилиями раздувается до размеров слона. Я не хочу говорить о нравственном облике Тараса Шевченко, хотя лично мне он глубоко несимпатичен, но о его литературном ранге пару слов сказать стоит. Шевченко примерно равен нашим Ивану Никитину или Алексею Кольцову — поэтам даже не второй, а третьей величины. Поэты-самоучки «этнографической» тематики сами по себе хороши и замечательны, они поют как птицы небесные, как дышат, но только ограненный интеллектом дар творит гения. Если Пушкина нет, народный певец на его месте производит странное и печальное впечатление.

Но почему, собственно, не существует малоросского Пушкина? Разве малороссы не талантливый народ? Талантливый, конечно. Но причину отсутствия «Евгения Онегина», написанного на мове, следует искать опять же в общей истории. Был великий народ, и главным собирателем его талантов служила одна столица. После, в силу всяческих катаклизмов, столица переместилась в другой город, посевернее. Дело житейское. Ах, да! Параллельно с перемещением столицы от мейнстрима начинают ответвляться два течения. Я отдаю себе отчет — то, что говорю я, вольный литератор, никогда не может быть сказано на официальном уровне. Быть может, оно и правильно. Но, без проекции на международное право и прочее, не для того, чтобы обосновывать этим материальные притязания, а просто ради адекватного самоощущения, мы не должны бояться сказать себе: равенства нет и не может быть. Если Господь, по каким-то только Ему ведомым причинам, попустил, чтобы один человек рождался талантливым, а другой бездарным, один сильным, а другой слабым, один здоровым, а другой больным — спрашивается, почему то, что является правдой в отношении отдельных людей, перестает быть правдой в отношении целых народов? А правда такова: Киевская Русь — Россия это мейнстрим, а два иных народа — боковые течения. Доказательства? Да извольте. Отсутствие Пушкина и есть доказательство. Гоголь — доказательство еще большее. По такому же механизму, как столицы стягивают лучшие умы из глубинки, язык мейнстрима втягивает в свой созидательный процесс всех талантливых малороссов и белорусов. Можно хоть сто раз перевести Гоголя на мову — от правды не уйдешь. Вся национальная идентичность малороссов начинается и завершается фольк-культурой. (Даже Григорий Сковорода, при всей внешней приверженности к фольк-культуре — скитанья с мешком и посохом по дорогам Малороссии, мифологизированная биография, — на родном языке только общался со встречными, а творил-то по-русски!)

Подсознательно правда эта более чем понятна нашим незалежным соседям. Именно из нее и проистекают все несуразные телодвижения вроде раздувания Шевченки до размеров Пушкина и празднования тысячелетия с копейками. А мы велики и ленивы, позёвываем и посмеиваемся, глядя на то, как малороссы хватают за рукав западных европейцев, выкрикивая им в уши свои экстравагантные трактовки истории. Комплекс неполноценности — страшная штука, его нельзя недооценивать. Мы совершили ошибку: нам еще десять лет назад стоило бы сделать день Крещения Руси (просто Руси, одной единственной во все времена, хотя, конечно, те, кто от нее оторвался, могут праздновать вместе с нами) ежегодным праздником. Глядишь, сегодня пришлось бы украинцам искать другой повод для помпезного ликования, а Патриарху Варфоломею — другой повод сослужить в панихиде по поводу пресловутого голодомора, трагедии, которой, кощунственным по отношению к памяти погибших образом, придана антирусская трактовка. (Но, касательно Варфоломея: я говорю сейчас только об общественно-политическом значении торжества. Тема нынешних религиозных взаимоотношений России с Украиной требует особого разговора. Мимоходом ее лучше даже и не касаться). В наше зыбкое время альфы рискуют поменяться местами с омегами, что самое забавное — к одинаковой беде для обеих сторон. Мы не можем позволить себе проигрыша информационной войны. Пора бы нам забыть о великодержавной лености. Пора приложить большие усилия к тому, чтобы ни один француз не назвал больше Анну Ярославну «украинкой».

Хотя беглый обзор иностранных СМИ не может не радовать — куцая дата не привлекла к себе почти никакого внимания.

Дети из Верхней Нормандии

Перед учебным годом семья эта, понятное дело, покинула монастырь. Но я все еще продолжаю о ней думать.

Здесь необходимо небольшое пояснение. В последнюю декаду моего пребывания во Франции я, как и намеревалась заранее, совершила паломничество к Божией Матери Леснинской. О Свято-Богородицком монастыре, где хранится чудотворная икона, мне уже доводилось писать. Сейчас я только напомню, что обитель эта находится в Верхней Нормандии.

На семью паломников, упомянутую выше, я в первый раз обратила внимание в трапезной. Очень уж приятно было на них смотреть, на эту мать с четырьмя детьми. Позволю себе набросать портретные зарисовки.

Наташа, 38 лет. Высокая, статная, из тех женщин, которых принято сравнивать с павами и лебедушками. Говорит с характерным для жителей Малороссии фрикативным «г», что ее совсем не портит.

Михаил, 15 лет. Ироничный, как большинство подростков этого возраста. На младших деланно ворчит, по-моему, чтоб никому не бросалось в глаза, как заботливо он их на самом деле опекает. Поварчивает и на мать — со снисходительной интонацией взрослого ответственного мужчины. «Некоторые члены семьи, не стану указывать пальцем, запретили мне взять в монастырь мой ноутбук. Спрашивается, было ли это умно?» (Мать игуменья благословила меня рассказать паломникам и сестрам о творческих планах. Михаил слушал очень внимательно, после встречи подошел и рассказал мне, что и сам намеревается стать писателем и уже пробует силы в жанре фэнтэзи. С этого момента я стала обращаться к нему словом «коллега». Полдня подросток явно раскидывал мозгами, а не обидна ли шутка, но после игру принял: начал мне «коллегу» возвращать…)

Данила, 11 лет. Вполне мог бы сыграть в кино цесаревича Алексея. Похож удивительно. Охотнее всех детей выстаивает длинные монастырские службы, хотя при его живости стоять на месте, очевидно, не просто.

Маша, девяти лет. Красавица в полном смысле слова. Худышка с на зависть толстыми каштановыми косичками. Серые огромные глаза.

Иван, двух лет. Ваней его в семье не зовут, это действительно полновесный русский Иван. Этакий златокудрый крепыш. Игрушками пренебрегает, но вот если кто из монахинь оставит на лужайке тяжелую садовую тачку, тут же укатит ее в другой конец сада. Сильный, увесистый, своенравный.

Четыре ребенка — не самое частое явление даже в православной среде. Но, глядя на них, я еще не знала, что дома с отцом остались еще двое: семилетний Вася и пятилетняя Анна-Геновефа. (Второе имя дано в честь покровительницы Парижа, французские друзья называют ее в одно слово — Анжевьев). Так что всего детей шестеро: четыре мальчика, две девочки.

Муж Наташи, как выяснилось, русский. Как же сложилось, что эта семья живет в Верхней Нормандии, в городке Кутанс?

«Мы из Киева, — рассказывает мне Наташа. — Нет, материально у нас все было нормально и там, мы не из-за этого эмигрировали. Но мы не могли допустить, чтобы наши дети росли на Украине, в атмосфере этой бесовской антирусской истерии в СМИ. Ну да, конечно, и при Кучме все это уже было, не знаю, хуже ли сейчас, но с нас и того хватило. Сначала над этим смеешься, слишком уж нелепо по десять раз на дню слышать, в чем еще виноваты русские. Но потом начинаешь потихоньку сходить с ума, это сильно давит на психику. И такое зомбирование потихоньку работает. Те, кто еще вчера смеялся, сегодня, на наших глазах, уже всему поверили. Муж мой по образованию историк. От школьных учебников истории он пришел в настоящий ужас. С литературой тоже бред — Пушкин и Достоевский упомянуты мимоходом как „иностранные“, но подробно разбирают каких-то высосанных из пальца бездарностей, срочно произведенных в классики за то, что писали на мове. А мы хотели, чтобы дети росли русскими. Как же нам хотелось переехать в Россию!»

Они ничего не просили у России, кроме возможности жить и работать в ней. Они даже не рвались в столицы. Не было и проблемы трудоустройства. В городке Козьмодемьянск у Дмитрия, мужа Наташи, сразу появились хорошие друзья, занимающиеся предпринимательством. Наташу же, преподавателя английского языка, с радостью взяли бы в лучшую школу в городе. Продажа квартиры в Киеве легко позволила бы им решить проблему с жильем. Но России они, как выяснилось, оказались совершенно не нужны.

Только отчаявшись получить российское гражданство, семья решилась попытать счастья во Франции.

«Мы получили визу в Чехию. На месте уже договорились с чеченцами, чтобы перевели через границу в Германию. Очень повезло, за всех взяли всего 500 евро. Другие чеченцы заламывали по три тысячи, но наши проводники свой криминальный бизнес только разворачивали. Ну это было и приключение! Машу на руках несли, Вася в животе — шесть месяцев. Как оказались в Германии, я сразу достала всем чистую одежду, запачканную выбросила. Боялась, что если нас разоблачат около границы, отправят обратно».

«Ну и совершенно это было лишнее, мамочка, — снисходительно вставляет Михаил. — Посмотреть, в чем французы ходят, подумаешь, что они все только что через границу ползли».

Они сели в электричку (в вагоне детям было наказано не раскрывать рта) и поехали во Францию, где попросили политического убежища. Сначала им его предоставили.

«Но когда пришел Ющенко, начались проблемы. Нам сказали: теперь у вас на родине наступила „настоящая демократия“, проваливайте отсюда. Уже Аня тогда появилась, Ивана ждали. Но французы вступились, по местному телевидению нас показали, сбор подписей устроили в защиту. Надо сказать, лет пять назад французы бы любых на нашем месте стали защищать, но в последнее время многое изменилось. Многие спрашивали, прежде чем подписать: эта многодетная семья — белая? Услышав, что да, подписывали».

Теперь все треволнения и приключения остались позади. Пятикомнатная квартира на побережье, социальные льготы. (Раз в неделю приходит бесплатная домработница.) Все хорошо, вот только дети болтают между собой по-французски. В монастыре им категорически наказано практиковаться в русском, но все остальное время вокруг звучит только французская речь. Они уже вполне французские дети, дети из Верхней Нормандии. Как же повезло Франции, как красив, здоров и умен ее завтрашний день! А ведь это мог быть завтрашний день России. Обидно до слез понимать, кого Россия лишилась и кого она получила, получает и получит взамен. Уточнения тут не нужны, думается, всем ясно и так.

По чести сказать, история этой семьи — беспощадный приговор нашей миграционной политике. Все вертится и вертится в голове: как подобное могло произойти, мы что — страна-самоубийца, что ли? Да подобную многодетную семью, самостоятельную и востребованную, воспитывающую детей в русской культуре и в любви к России, да ее на вокзале стоило бы встречать с хлебом-солью!

Теперь же и говорить об этом бесполезно. Новым домом для них стал не Козьмодемьянск, а Кутанс, жизнь вошла в новое русло. Теперь они, хоть заманивай, уже не вернутся. Не узнать даже того, сколько еще судеб похожи на эту.

Перспективы лепрократии

Между тем, в самом деле хотелось бы знать, действительно ли Виктор Ющенко — прокаженный, как нам на прошлой неделе с энтузиазмом поведал третий, если не ошибаюсь, канал. Спроста это, или креативные пропагандисты постарались, поди разбери, только выступило несколько ученых мужей от медицины и подробно (даже с демонстрацией картинок) описали всякие разные «львиные личины», изменения формы ушей и прочая таковая… Бугорчатая-де разновидность, самая заразная.

Оказывается, тема проказы уже поднималась три-четыре года тому назад. Что и настораживает, уж слишком напоминает классическую борьбу политтехнологий: они нам — «русский диоксин», мы им — «оранжевую лепру». Что поделаешь, сейчас все мыслят категориями шоу-бизнеса, в том числе и самые рьяные противники этого способа мышления. А уж политики — особенно. Для своих украинский президент должен хоть из последних сил играть роль страдальца за независимость, для нас — наглядно иллюстрировать поговорку о том, что Бог метит шельму. Мучения живого человека и для сторонников, и для противников при этом равно нереальны, как предсмертные корчи гладиатора для римских зрителей.

Но, что интересно, года эдак с 2006-го обсуждение вероятности проказы украинского лидера на достаточно продолжительное (для политической жизни) время полностью затухает. И не вспыхивает вновь даже при самых резких поворотах во взаимоотношениях с Украиной (а только из таких поворотов наши взаимоотношения и состояли). И вдруг вновь речи о президентской лепре. И то, что происходит это без особого внешнеполитического повода, наводит на размышления самого неприятного свойства.

Надо вспомнить, что европейцы, познакомившиеся с лепрой сравнительно поздно, всегда воспринимали ее с мистическим ужасом как нечто глубоко чужое, не просто как болезнь (есть ведь и другие ужасные отвратительные болезни). Но особого рода ужас именно перед проказой мы впитываем даже со страниц наших детских невинных книжек: всякая там «Черная стрела» Стивенсона, джеклондоновский «Майкл, брат Джерри»… Очень и очень непростая Джоан Роулинг в изображении своих выдуманных «дементоров» на самом деле умело эксплуатирует чисто европейский архетип: плащ с капюшоном, скрывающим лицо (и таящий нечто ужасное, безглазое на его месте), рука со струпьями, высовывающаяся из рукава… Конечно, это прокаженный. Разве что колокольчиков на дементорах нету.

На самом деле лепра, просочившаяся в Западную Европу с Крестовыми походами, а в Россию — с присоединением Средней Азии, с тех пор полностью и не покидала наших пределов. Малоизвестный и довольно слабый рассказ А. Конан-Дойла «Полосатое лицо» как раз и повествует о том, что и просвещенный молодой колонизатор конца XIX столетия мог иной раз повторить судьбу рыцарей давних столетий. Рассказ кончается хорошо, вызванный Шерлоком Холмсом врач устанавливает у больного не проказу, а безобидное кожное заболевание, и необходимость распускать слухи о собственной гибели отпадает. Но ведь не с потолка же взята тема. Такое, несомненно, случалось, быть может, среди знакомых писателя. Или среди пациентов, он ведь сам был врачом.

Знавала история и прокаженных правителей. Вроде бы как прокаженным был Роберт Брюс, король Шотландии, сам воспринимавшей свою болезнь как Божью кару: не стоило все-таки убивать Комина Рыжего прямо в церкви. Можно было хоть во дворе его подождать. Но тут действительно вроде бы как — слишком уж долго Брюс с проказой прожил и даже не ослеп. А умер вообще от старости. Дело в том, что в ту пору проказой с перепугу называли с дюжину самых разных кожных поражений; за проказу легко сходил какой-нибудь нейродермит. (Весьма частое при угрызениях совести заболевание.) Несомненно, принимали за проказу и обычный псориаз. Но, вне сомнений, именно проказа, унесшая во цвете молодости гениального полководца Бодуэна IV, погубила тем самым Иерусалимское королевство. Но то были все-таки очень уж давние времена. С тех пор прокаженных во главе государства я, во всяком случае, припомнить не могу.

Так все-таки — почему вдруг о президентской проказе опять заговорили? Ухудшись отношения с Украиной еще на порядок — отнести бы все это к черному пиару и политтехнологиям да забыть. Но что, если слухи о проказе возобновились через четыре года просто потому, что подтверждаются? Вот тут уже нам делается не до персонажей из истории Средних веков.

В речах одного из медиков проскользнула фраза: лицо президента выглядит чуть лучше, быть может, по той причине, что болезнь выявили и принялись наконец лечить. Но ведь так или иначе — никто не позволит свершиться официальному признанию такого вот факта. Ну, заболеют лет через десять перецелованные детишки (три из каждой сотни), но кто тогда свяжет причину и следствие? Это, конечно, никого не волнует. Волнует возможность скандала, который может — стоит ему только начаться! — раздуться до невиданных в новейшей истории размеров. Сколько глав государств (вторых и третьих лиц, прочих разных общественных деятелей, даже и считать не станем) нацеловались, наобнимались и нарукопожимались за прошедшие годы с президентом Украины? Прокаженная мировая элита — такого точно не было никогда. Хочешь не хочешь, а это невольно наводит на весьма апокалиптические ассоциации.

Вот так вот смотришь на них и невольно думаешь: интересно, а анализы они уже сдали тайком или еще нет? Ведь не могут эти слухи там, в околоправительственных кругах, вовсе не бродить. Так что же пересиливает — мистический (великолепно описанный опять же Джеком Лондоном в рассказе «Прощай, Джек!») страх перед проказой или прагматический страх перед папарацци? Как, поди, завидуют коллеги-президенты и экс-президенты Путину, что у того было за минувшие четыре года мало причин для взаимных с Ющенкой поцелуев и похлопываний. В худшем случае — пара рукопожатий, да и то вялых.

Очень хочется надеяться, что никем пока не объясненная болезнь украинского президента — все же не проказа. А то как-то не по себе делается от представляющейся воображению картины. Власть прокаженных над миром — это уж нечто из области дурной фантастики. Впрочем, сегодня самая отчаянная фантастика легко становится былью. Такие уж специфические на дворе времена. Скончание дней.

Об армянине Александре Македонском и каменных топорах

Анекдот этот, случившийся со мной в середине 90-х годов, не заслуживал бы того, чтоб о нем сегодня вспомнить, когда б ни один весьма актуальный его нюанс. Но — ab ovo. В то не слишком сытое время я писала для разных издательств детские книжки. Упаси Бог, я не жалуюсь: заработок был равно приятный и достойный. И вот однажды некий армянин (директор издательства, ныне благополучно канувшего в Лету) спросил, не напишу ли я чего-нибудь для младших школьников по мотивам старинных армянских легенд? Почему бы нет, древность я люблю почти всякую, Арменией никогда прежде не интересовалась, но это уж мой страх и риск, коли не справлюсь. Справилась. И справилась до того удачно, что издатель задал следующий вопрос: а не соглашусь ли я издать сие с ним в «соавторстве»? Ответ его весьма разочаровал. (Отвечая за каждую написанную мной строчку, я в принципе не признаю ни псевдонимов, ни соавторств). Вопрос вроде бы был исчерпан, хотя отношения с издательством, понятное дело, ухудшились и потихоньку сошли на нет. А через несколько месяцев вышла книга. Вот это явилось для меня настоящим шоком. Полубедой оказалось, что предприимчивый армянин все же добавил на титульную страницу свое имя… Настоящая беда была внутри книги — «соавторство» свое издатель решил отработать. И вставил в текст (повествующий о приключениях детей из пограничной крепости) главу собственного сочинения. После добавления одной-единственной этой главы вся роскошно изданная книга сделалась годна только на свалку.

Переживала я, помнится, ужасно. Ну, потреплю я себе нервы судебным процессом, ну, добьюсь опровержения… Но ведь опровержение к каждому экземпляру не приклеишь! Добьюсь ареста тиража? Да пока суд примет решение, тираж уж дважды успеют распродать!

Присказка закончилась, теперь можно и процитировать неизъяснимые строки, ради которых я не поленилась сегодня погрузиться в недра плакара, куда десять лет тому был заброшен с глаз долой авторский экземпляр.

«Древние армяне, которых называли арийцами, покорили весь мир. Отсюда и пошло имя Искандер, что означало по-армянски „истинно первый ариец“. Его греки на свой лад называли Александром из Македонии».

Повторюсь: в самой книге об Александре Македонском не было ни полсловечка. Впечатляет? Тогда вот еще:

«Пошел Искандер на юг, захватил Палестину, основал в армянской Киликии город Искандарун. „Надо, — думает Искандер, — по примеру предков-арийцев армянскую воду донести в бурдюках до Индии“».

Ну, пожалуй, хорошенького понемножку.

Таково было мое первое знакомство с альтернативщиками. Врагу, конечно, не пожелаю подобного, но с другой стороны мне сегодня как-то легче от сознания, что не только у русских сносит крышу при слове «ариец». Ну что, право, за возбудитель безумия таится, в этом слове? Вот уже сколько времени все говорят — Задорнов-де, у Гордона-де… Сказал-де, что «ари-стократ» — это «ариец в сотом поколении», а «Ра-сея» — родина арийцев, завоевавших всё «от Индии до Греции». Полноте, господа. Ну не один же у нас Задорнов такой. Задорнов, он, может статься, вообще пошутил — юморист все-таки.

Как раз в сентябре один мой весьма молодой читатель приволок небольшую книжицу, явившуюся плодом историко-философических раздумий некоего фантаста. Увы мне, я в нее заглянула. Ничего не скажешь, размах у человека впечатляющий. И «Елисейские Поля» у него — «Велесовы», и Аполлон-то — «наш русский Кополо».

Мне, конечно, особенно понравилось вот это:

«Латынь, как известно, искусственный язык, созданный на основе языка древних русов». Кому известно? Ох, что-то сдается мне, покойный Соболевский этого отнюдь не знал.

Но в целом идея всё та же: всем на свете в доисторические времена владели русские, они же «арийцы». Потом их кто-то отовсюду выпер, кто непонятно, но думаю, что без жидокатоликов не обошлось. И сегодня только отдельные великие умом мужи прозревают перспективы для территориальных претензий:

«Сена помнит всё. Сена помнит русов Меровея, загадочного князя-волхва, основателя династии Меровингов».

О Меровингах, впрочем, написал и давний мой оппонент — православный философ В. И. Карпец, насколько, конечно, можно назвать православным человека, по уши погруженного в ветхозаветную гематическую мистику. Проще сказать, философ поклоняется некой «священной крови», текшей-де в жилах русских царей от Меровея до Ивана Грозного. Что самое анекдотичное, он попадает (и как сам не приметил?) в полный унисон с таким исчадьем ненавистного ему Запада как Дэн Браун.

Но отодвинем пока философа, дадим еще несколько слов фантасту:

«Прообразом „древнегреческого“ Геракла послужил герой-богатырь русов Ярослав. Впрочем, и по „греческим“ мифам Геракл-Ярослав тесно связан со скифами, а скифы, как ни крути, наши прямые предки. Сейчас мало кто знает об этом…»

Да отчего ж мало кто? Задорнов знает, Карпец знает (или ошиблась — Карпец знает лишь о том, что наши прямые предки — Меровинги?) Но о скифах также известно вполне повсеместно. Ими, скифами, плотно занимается сейчас еще один исследователь, убежденный, что «единым языком всего человечества некогда был русский язык».

Horresco referens: фамилья у него Чудинов.

Собственно говоря, этот мой однофамилец (землю буду есть, что не родня) и подытоживает всё, сказанное предыдущими мыслителями (хотя в первом случае, русских, конечно, надо заменить армянами, но прочее остается. Доводилось мне также слышать и то, что основными арийцами были таджики. По странному стечению обстоятельств, я от таджиков такую версию и слышала). Но, так или иначе, был некий великий арийский народ. Всем прочим народам не чета. Когда он был? Вот это уже интересный вопрос.

«От Яровой Руси отпал сначала (в неолите) регион из нынешней Греции и Югославии (Живина Русь), — повествует Чудинов, — затем (в эпоху бронзы) север Африки (Египет, населенный коптами, то есть „закопченными“, загорелыми людьми). Потом отпала Аравия (Ярова или Арова Русь, или в „акающем“ произношении Арава), далее — Палестина, потом, в античности, — север Италии».

Проще сказать, этот немыслимо великий народ жил в каменном веке. И, коль скоро уже в неолите от него начинает то одно, то другое отпадать, пик его величия приходится на такие цивилизационные достижения, как лепка горшков и кувшинов жгутово-ленточным способом.

Итак, болтались по доисторическому пространству некие праиндоевропейские племена. Большая важность, очень большая.

Пусть не сложится по моему пересказу впечатления, что поклонники и потомки упомянутых арийцев выступают эдаким мощным единым фронтом, расходясь лишь в мелочи — в том, кто именно из них потомок. Несовпадений хватает. Одни утверждают, что «от арийцев произошли викинги», другие, что «арийцы никогда не плавали, это был народ всадников». Оно, конечно, и понятно, у десяти Бонапартов в одной палате не может не возникнуть разногласий, хотя бы в том, что считать пирамидами — прикроватную тумбочку или умывальник?

На официальную науку альтернативщики смотрят с такой высоты, что дух захватывает (во всяком случае, у них самих):

«…знают то, что знаю и я… почему скрывают?! Пресловутые и многоуважаемые „академики“ работают на заказ, они лишь выполняют волю сильных мира сего, они довольно-таки равнодушны к истине…» Это опять фантаст. Подобного рода жалобы вообще для всех альтернативщиков весьма характерны. Носителя новых сногсшибательных истин всегда должен окружать ореол непризнанности, общественных гонений.

Хотя какие уж тут гонения? Не перекинулась бы эта мода во власть, и то бы хорошо. А то были уже прецеденты с «арийцами». Этого я, впрочем, опасаюсь не вполне всерьез, но безусловно другое: увлечения всевозможными болезненными теориями — плохой признак для общества. А хуже всего (ну да, я опять о своём), что пока народ возится с игрушкой происхождения своего от хозяев мира, в опасности его собственная история, драгоценней которой нет ничего. Малороссы уже почти приучили Запад называть Киевскую Русь «Киевской Украиной», а Анну Ярославну — «Киевской Ганкой». Татарские националисты пытаются оспорить этноформирующее значение Куликовской битвы. Эстонцы с латышами вытравляют память о благодеяниях, оказанных их народам нашими Императорами. Да мы эдак всё провороним! Нам ли сейчас отстаивать свое происхождение от каких-то палеолитических полуобезьян, махавшихся на каменных топорах с какими-то другими полуобезьянами, сперва удачно, а потом не очень?! Мы что, уже вполне разобрались, было ли призвание варягов? Мы уже перестали спорить об Иване Грозном и Петре Первом? Протопоп Аввакум для нас уже — не камень преткновения? Мы больше не разделены на «белых» и «красных»?

Оставим неолит археологам.

История начинается с исторического периода.

О потерянных буквах

Я переступила этот рубеж на двадцатиоднолетие. Не так-то просто он мне дался, надо сказать. Джорданвилльского орфографического словаря у меня тогда не было, да я и не подозревала о его существовании. И я просто водрузила на стол несколько дореволюционных книг. Сдается мне, им было не очень-то уютно лежать рядом. Случайно уцелевший агрономический альманах из дедовой библиотеки, монография о миннезанге, купленная в букинисте со стипендии, Не помню, откуда взявшаяся детская книга — как раз из тех, над которыми издевался в «Защите Лужина» Набоков… Страницу за страницей я листала их, пытаясь понять правила. Легче всего далась «i», та самая, без которой из нашего языка ушла прелестная поговорка: расставить точки на «i». Не то, чтобы совсем ушла, но, произнося ее, мы курьезным образом превращаемся в иностранцев. Вот оно что, поняла! Перед гласной, в начале ли слова, в конце ли — эта буква встает перед гласной! «Iисус», «знанiе»! А еще — перед полугласной! «Достоевскiй»! Милая «i», они сделали из тебя чужеземку, но как без твоей помощи отличить «мiр» от «мира»?

С «ъ», как я и думала, вышло легче легкого. В конце слова после согласных и вся недолга. Но сюрприз ждал и тут. Мне, студентке гуманитарного факультета, уже знакомой с исторической грамматикой, сделалось вдруг отчетливо видно, как нелеп «ь» — «ерь» без своей исторической пары — без «ер»! Глядя на старую орфографию, мы, как на археологической экскурсии, видим, что дальние-дальние предки когда-то не знали окончаний на согласную. А потом у них — уж кто теперь знает, почему — некоторые гласные окончания сжались — редуцировались. А потом и вовсе отпали, оставив памятки о себе: твердые — «ер», а мягкие — «ерь». Экая красивая пара! Можно, конечно, сделать язык функциональным, свободным от древней истории, но как это его выхолащивает!

А эти дурацкие «бесстрашный», «бессмертный» — ну какой в них вообще смысл?! «Безстрашный» куда логичнее — без страха.

Я листала старые книги, страницу за страницей, и ругательски себя ругала… Ну отчего не пришло мне в голову озаботиться своей грамотностью хотя бы на год раньше, когда еще жива была бабка, успевшая поучиться в гимназии?! Впереди самая трудная буква — «ять»! Ведь бабка помнила, помнила! Всплывал из детских лет полузабытый стишок на слова исключения:

«Бледно-белый бедный бес, убежал, бедняга в лес. Песни пел, гнездо качал, на пень с веточки съезжал…» А как дальше? Еще он за кем-то «следил»… А если я что-нибудь перевираю? И точно ли был «пень»? Пень вызывает самые гнетущие сомнения. Нет, воспоминания о бабкиных гимназических стишках не помогут. И, разложив несколько чистых телефонных книжечек, я усердно вписывала в алфавитном порядке все попадающиеся в книгах слова с буквой «ять»

…

«Умолкли, пропали без вести,

Степных кобылиц табуны,

Развязаны дикие страсти

Под игом ущербной луны».

Современный человек (если уж не вовсе записной графоман) нипочем не срифмует «вести» и «страсти». Но, может статься, у людей рубежа XX века слух был капельку тоньше, и в этих самых «вестях» они еще ловили тонкий фонетический привкус, послевкусие дифтонга? Ну не с дурна же ума срифмовано! «Вести» через «ять» это, конечно, не «вясти», но и не совсем «вести».

Почему превращенных в словарики телефонных книжечек было сразу несколько — это, конечно, понятно. После того, как орфографические труды мои были завершены, я торжественно дарила самодельные словарики друзьям. Принималось с восторгом. Забавные мы, все-таки, были дети — студенты первой половины восьмидесятых.

Ну, еще несколько вечеров, ведь это куда важней подготовки к зачету! Слова-исключения на «ять» выписаны, но не всё можно просто вызубрить. Чем отличается одно «ение» от другого? Почему «привидение» — через «ять», а «значение» — через «е»?! Надо разобраться, разобраться на «ять»!

А кое-что из бабкиного наследства все же пригодилось. Какой смысл гордо строчить письма с ятем, если печатная буква нелепо выпирает из прописного строя? И вдруг вспомнилось. Совсем маленькая, я уныло сижу над прописями. (Препротивное занятие, так бы и писала всю жизнь «печатно» — чем плохо?) Бабушка заглядывает мне через плечо, берет ручку и выводит что-то вроде «п» с округленной завитушечкой: «А вот, чему еще нас учили!» «А какую букву вы так писали?» «Теперь такой буквы нет, Елечка. Это „ять“».

Словно наяву неуверенная рука в пигментных «цветах смерти» вновь вывела передо мною — двадцатиоднолетней — закругленный значок. Тут же, боясь позабыть, я схватила ручку, попробовала. «Вере о деле, репу-то съели!» Получилось! Еще как получилось! В написанных моим почерком строках нет ни капли фальши, натужности. Напротив, кажется, будто я всю жизнь только так и писала.

И всю дальнейшую жизнь я действительно пишу от руки только так.

Друзья, одаренные моими крошечными глоссариями с ятями, ижицами и фитами, наигрались примерно за год. Потом надоело, стали опять писать как все люди. Я отдыхала душой, только работая с архивами. Детское воспоминание не подвело — прописные мои яти идеально совпали с ятями на страницах пожелтевших рукописей. В орфографии же я, конечно, лепила иногда ошибки, вот только ловить меня на них, к сожалению, было некому.

Но и по сей день при обстоятельствах официальных мне приходится делать над собою усилие, чтобы не впустить в слово «заявление» напрашивающегося «i».

В языках не бывает лишних букв. Слишком сложного написания тоже не бывает. Живут же англичане и французы, и нимало не тужат, когда пишут made, а читают мейдэн, пишут monsieur, а читают мосьё. И детей учат, и никто еще от этого не заболел.

Никакого практического смысла не было в большевицкой реформе, кроме одного: приспособить великий язык к нуждам недоучек. «Единение в хлеве свином будет легко и просто. И, конечно, не в букве ять здесь дело. Буква ять — это мелочь. Но вся эта история страшна как симптом, как первая веха дурной дороги. Неужели этот путь уготован нам?» — Так писала в 1918 году Тэффи, в рассказе «Контрреволюционная буква». Да, Надежда Александровна, предчувствия Ваши вполне сбылись. Зря Вы только приветствовали февраль, ведь из него октябрь и проклюнулся.

О чем мы еще до сих пор не удосужились пожалеть? О гармоничном и точном Юлианском календаре, который большевики сменили на нелепый, слепленный на скорую руку в конце XVI века Григорианский новодел? (В Российской Империи даже католики и лютеране праздновали «юлианское» Рождество).

А потом мы почему-то говорим о недостатке у нашего народа идентичности. Ну откуда бы взяться недостатку?

А тоска наша по утраченным буквам принимает порой анекдотические формы. Когда РТР экранизировало Достоевского, я обнаружила в почтовом ящике шикарную рекламу, притворившуюся театральным билетом конца XIX века. «Телевiзионный спектакль», было начертано под заглавием. Не помню, заплакала я или рассмеялась. Ах, друзья мои, если вам не жаль кучи денег на полиграфию, но при этом лень один раз позвонить в Институт русского языка, то не надо мне вашей трактовки «Идиота»! Идиотизма с меня уже довольно.

Что еще сказать о потерянных буквах? Есть в моей жизни один их враг — компьютер. А ведь печатная машинка — не мешала. В ее время невозможно было обойтись без рукописных черновиков. Еще бы: захотел переставить одно слово — перепечатывай всю страницу. Все изменения делались от руки. В рукописях и резвились всяческие ижицы. Но уже пятнадцать лет, как я называю рукописью банальную распечатку. Монитор, на котором можно переставлять слова как вздумается, изрядно меня разбаловал.

Бумажных писем я тоже почти не пишу. Для еров и ятей остаются только записные книжки.

Увижу ли я когда-нибудь чаемое прибавление на клавиатуре? Кто знает, не стоит так уж сразу решать, что это невозможно и немыслимо. Все возвращается на круги своя.

О продукции наших мыловарен

Вспоминается мне первая лекция историка Владимира Борисовича Кобрина. «Насторожит ли вас что-нибудь, — обратился он тогда к аудитории, — если я скажу, что Пушкина вез на дуэль крепостной шофер Василий?» Выждав, покуда самоуверенные детки отдадут должное преподавательской шутке, лектор добавил серьезно: «Ну и над чем вы смеялись? Вы сами именно так и представляете XVI или XVII века; это такая же правда, как то, что для ваших внуков и крепостной шофер не покажется смешным».

Но история всегда была вотчиной специалистов. Даже и не знаю, имеет ли смысл бранить сегодняшние исторические фильмы за их недостоверность. Было бы занятно и зрелищно, а нюансы выпушек, погончиков и петличек могут заметить только те, кто все равно не станет смотреть массовое кино. По обоюдному соглашению сторон на экране вовсю газуют крепостные шоферы, но в целом исторические фильмы не стали хуже, чем были полвека назад.

Зато сильно не по себе делается, когда случайно вглядишься в какой-нибудь «современный» сериал. Уже не первый год модно, чтоб действие начиналось в конце 70-х, а заканчивалось в наши дни. (Только что на Первом телеканале завершилось нечто подобное, не первое, но и не последнее, называлось «А все-таки я люблю»). Когда видишь «семидесятые» эти годы, кажется, будто кто-то нагло перекраивает твое собственное детство. «Представьте себе такую вещь: я, скажем, однажды гулял по чудным местам, где бегут бурные воды и повилика душит столпы одичалых развалин, — пишет Набоков не о мыльных сериалах, но об их законных предках — „дамских романах“, — и вот, спустя много лет, нахожу в чужом доме снимок: стою гоголем возле явно бутафорской колонны, на заднем плане — белесый мазок намалеванного каскада, и кто-то чернилами подрисовал мне усы. Откуда это? Уберите эту мерзость! Там воды гремели настоящие, а главное — я там не снимался никогда».

Вот героиня сериала наряжается к свадьбе в платье «по последней парижской моде»: гладкое безрукавое «джерси» до коленок. Ох, обманула девушку портниха! Это же шестидесятые годы, причем шестидесятые годы, обильно представленные в мировом кинематографе. Это не просто платье, это образ и символ шестидесятых годов, особенно если дополнить его прической «бабетта». Но и «бабетту» почему-то можно увидеть в том же сериале — в сочетании с платьем а-ля Барбара Брыльска в «Иронии судьбы». В таком платье я ходила в школу. К этому фасону полагались «каре», «сессуны» или просто распущенные волосы. А джинсы-то, джинсы! Да ни одна тогдашняя девушка не надела бы узких джинсов даже под дулом автомата. Носили клеш от бедра, клеш от колена третировали как старомодный. Но узкие джинсы — это опять же шестидесятые. Другая героиня собирается в гости, наряжаясь уж вообще по моде пятидесятых: голые плечи, облегающий лиф и юбка-колокол.

А где же чудовищные «платформы», где сабо на деревяшках, испортившие походку целому поколению, где сапоги-чулки? На какие-то, впрочем, сапоги отрицательная героиня «раскручивает» своего молодого человека. «Ладно, поехали за сапогами в ГУМ», — наконец произносит он. Героиня радуется, визжит и бросается юноше на шею. А чему, собственно говоря, радоваться? Чисто случайно модные сапоги можно было, конечно, купить и в ГУМе. Но только ненормальный поехал бы в ГУМ за сапогами прицельно. Нормальный поехал бы в «Березку» или к фарцовщику. Ах, этот загадочный колорит рубежа восьмидесятых, так, бывало, обескураживавший иностранцев! По улицам Москвы ходили превосходно одетые девушки, а то, что лежало на прилавках магазинов, не годилось даже для их бабушек.

Фарцовщик — непременный московский персонаж того времени, такой же, как хиппи и панк. А антисоветчики, самиздат, ходивший по рукам? Среди самиздата — не только политика, но также мистика-оккультистика, непременный Кастанеда, которым взахлеб зачитывались даже люди взрослые и степенные. Помянутый выше Набоков, кстати, тоже был доступен только в самиздате. А карате, а «экстрасенсы», а йога, а всякие водные роды на дому? А в соседнем доме — тайные крестины и венчания. А подвальные театрики «на досках»? А так называемая «самодеятельная песня» с ее многотысячными лесными сборищами? Если снимать «мыло» об этом времени, то почему бы не снять так, чтоб оно отличалось от нынешнего хоть чем-то, кроме отсутствия мобильных телефонов?

Ведь это не XVI век, это еще не растаявшее прошлое. Если предположить (в чем я позволю себе усомниться), что все нынешние мыловары — люди моложе тридцати, все равно оно еще легко реконструируется. Существуют, кроме того, и превосходные проекты вроде «Вспомним те годы», снят даже очень качественный отечественный аналог. Ведь, по сути, мыловары откровенно оскорбляют и жителей семидесятых и сегодняшнего своего зрителя, небрежно подсовывая ему «бабетты» и откровенно поплевывая на историческую психологию.

Такой, к примеру, эпизод. Молодая особа лежит в родильном доме. Сообщает соседке по палате, что муж ее бросил и «мы с дочкой ему не нужны». «Ничего, — сердобольно утешает ее соседка. — Зато партии нужны все». По степени идиотизма это напомнило американский фильм, где советские матросы-подводники в свободное время поют хором «Интернационал». Тоже, кстати, в семидесятые годы. Но от американцев чего и ждать, а наши могли б все-таки иметь какое-то представление о поздних брежневских временах. Да весь быт тогда преломлялся в призме политического анекдота. Ну где и когда еще известие о кончине главы государства повсеместно встречалось самозабвенным смехом? Не сожалением, не равнодушием, не ликованием — смехом?

Очередная подделка под семидесятые так убога, что как-то уже не обращаешь внимания на то, что половина персонажей «теряется» по дороге. (По законам жанра такое, конечно, недопустимо).

Но, может статься, всякий народ заслуживает своих сериалов? Каналы не устают сообщать о высоких рейтингах своей продукции. Но социологи давно уже отметили эфемерность подобных замеров. Включенный телевизор — еще не факт одобрения «мыла», поскольку он часто играет роль фона, цветозвукового пятна, живущего почти отдельной от хозяев телевизора жизнью. Опять же социологи свидетельствуют: представления телевизионного сообщества о том, что должно пользоваться у зрителя успехом, абсолютно фантастичны. Считается, например, аксиомой, будто откровенно эротические сцены рейтинг «мыла» чрезвычайно повышают. Чем эротичнее и откровеннее, тем лучше. На самом деле они только вызывают раздражение. Рядом с каждым недорослем, случайно присевшим перед телеэкраном (допустим, компьютер поломался) сидят совершенно неслучайные мама и бабушка, которые тут же схлопнут «гадость», чтобы «ребенок» не смотрел. Наша телеаудитория довольно консервативна. Пуще того, между телевидением и обществом давно уже зафиксирован скрытый конфликт. Но 42 ст. закона Российской федерации о СМИ утверждает, что реагировать на недовольство граждан телевидение не обязано. Вот оно и не реагирует.

Из того, что людям нравится иногда посмотреть вечером «мыло», отнюдь не вытекает, что оно должно непременно быть хозяйственным, самого дешевого сорта. Когда шли действительно добротные и сделанные с уважением к публике сериалы «Черный Ворон» или «Закон», их с удовольствием смотрели, обсуждали в блогах. Но основная масса сериалов ставится и прокручивается просто так — ни для кого. Мыловарам глубоко безразлична потребительская оценка их продукции.

«Не забудьте выключить телевизор!» Не стоило его и включать: даже когда тяжелая от простуды голова и неохота ничего делать.

Резинка жует город

Доводилось ли вам, сидя в кафе за красивым столиком, случайно дотронуться до испода столешницы? Если да, то в следующее мгновение вы с отвращением отдергивали руку и теряли аппетит: доска вся облеплена отвердевшими комочками, в которые чужая слюна и чужие зубы трудолюбиво превратили пластинки и подушечки жевательной резинки. (Собрался поесть — резинка мешает — выплюнул ее в ладонь, да и приклеил к столу, чтоб далеко не ходить). Ничто не липнет к мебели так крепко, как пережеванная резинка. Соскоблить ее начисто почти невозможно. Содержатели кафешек и ресторанчиков ничего с этим поделать не могут при всем желании — за всеми не уследишь. Надо думать, им своей мебели жаль, но не повесишь же над каждым столиком скрытую камеру.

Жевательная резинка — продукт, запрограммированный на акты вандализма. Она всегда наготове — то есть во рту. Среди тех, кто имеет привычку резинку жевать, очень немного людей, бросающих ее исключительно в урны. Плохо это сочетается — привычка пользоваться урнами и привычка к «чуингаму». В результате мегаполис облеплен обслюнявленной, неотдираемой дрянью.

У Джона Стейнбека есть маленький рассказ о мальчике, который в один прекрасный день обнаружил, что на самом деле резинка жует его. Помнится, что действие происходит в 60-х или 70-х гг. Там была любопытная подробность: писатель упоминает, что, когда семья жила в Париже, проблема резинки отменилась за отсутствием таковой. Вновь она возникла вместе с соотечественником, привезшим для исстрадавшихся детей изрядный запас. Напрашивается вывод, что еще в 70-х гг. прошлого века достать в Париже «жвачку» не было просто. Я впервые побывала в Париже в 90-х гг., и тогда уже она продавалась на каждом углу.

Быть может, изобретение жевательной резинки американцами и было культурным прогрессом. Ведь до нее они жевали табак. И плевались как верблюды, с тем только различием, что у верблюда слюна чище. Улицы и полы общественных учреждений были заплеваны самым отвратительным и устрашающим образом. Пишут, что это произвело большое впечатление на Чарльза Диккенса в его поездке по Соединенным штатам. Но для стран, в культуру городской жизни которых никогда не входила привычка непрестанного жевания чего бы то ни было, подсаживание на «жвачку», конечно, деградация.

Странно мне об этом писать, ведь жевательная резинка была своего рода валютой моего детства. Родители привозили нам ее из заграничных поездок: «настоящую» из США, «ненастоящую» — из Польши или Чехословакии. Ребенок, имеющий возможность угостить одноклассников «жвачкой», необыкновенно вырастал в общественном мнении. Ненадолго, правда. Рано или поздно резинка кончалась. От нее оставались фантики и картинки-вкладыши, которые также имели известную ценность. Они являлись объектом коллекционирования и обмена.

Потом вдруг, ни с того ни с сего, но думаю, что к Олимпиаде-80, отечественная легкая промышленность вдруг начала эту самую еще недавно столь порицаемую школьными учителями резинку выпускать. Оказалась наша жевательная резинка точь-в-точь как настоящая. Она была двух сортов — клубничная и мятная, в пластинках. Вкус тоже оказался вполне нормальный — соответственно клубничный и мятный. Жевалось, тянулось, надувалось — все, как положено. Казалось бы, я тогда уже выросла из возраста рачительного собирания «жвачек» с их фантиками, а все равно испытала какое-то странное разочарование. Ну и зачем она мне теперь нужна, если ее можно купить в каждом киоске? Неужто для того, чтобы просто жевать? Тоже мне, удовольствие.

Дети и подростки, которые жуют «жвачку» сегодня, вне поведанных выше тонких нюансов. Они действительно просто жуют. Впрочем, жуют не только подростки и дети. Стиль нашей жизни делается все молодежнее и молодежнее. Жуют все. Рестораторы повадились безмятежно прилагать пластинку «жвачки» к счету. Эта безмятежность понятна: тот, кто получил резинку на выходе, нагадит ею уже не в их стенах, налепит ее уже не на их столики. Скользкий слюнявый комочек он пришлепнет в магазине, в лифте, в такси, в кинотеатре.

Каждый день тысячи людей лепят и лепят пережеванную резинку на одеяния сверкающего, разряженного по последней моде города. Прилепленное никуда не девается, нету таких уборщиц, что согласились бы выискивать эти окаменелости под сиденьями стульев в зрительных залах, на столешницах и на перилах, и, отыскавши, соскребать.

Собственно говоря, говорить об этом решительно бесполезно. Такие словеса, как «культурная деградация» и «неэстетичность» в нашем сегодняшнем дне являются пустым сотрясанием воздуха. Все, что приносит выгоду, будет продаваться, продаются вещи и куда менее безобидные, нежели жевательная резинка в пластинках и в подушечках. Даже как-то и неловко негодовать о какой-то «жвачке».

Вот разве что пошла бы откуда-нибудь мода «не жевать».

Кукольный морг

Девочке подарили куклу. К сожалению, картина, возникающая в воображении вслед за этими словами, от действительности весьма далека. Упомянутая девочка уже не маленькая — подросток, притом подросток не простой, а «готирующий», из тех, что любят бродить по кладбищам, размышляя, понятное дело, о бренности всего земного, сочиняют стихи про магнетических вампиров и свой злой фатум, а в одежде отдают несомненное предпочтение черному цвету. Вот добрые друзья родителей и решили в выборе подарка учесть мрачно-загробные вкусы шестнадцатилетней именинницы.

В подарочной черной коробке в форме гробика лежала кукла в черном платьице с белой пелеринкой. На рыжих волосиках куклы красовался черный колпачок с черепом, а из ротика, правдоподобно разрисованного зелеными пятнами трупного разложения, торчали два кривых клыка. К сему прилагалось «свидетельство о смерти» с именем куклы, датой и обстоятельствами ее гибели, а также описанием индивидуальных особенностей.

День рождения был безнадежно испорчен. Девочка еле дождалась, когда же уйдут добрые дядя и тетя, а после их ухода, нет, даже не швырнула куклу в мусорное ведро, а не поленилась выбежать на лестничную клетку и разбудить безмолвный по позднему времени мусоропровод. Вернувшись, она закатила родителям истерику. «Нет, ну как они смели подумать, что мне понравится такая пошлость?!» — восклицала она сквозь слезы.

Что же, «пошлость», пожалуй, ключевое слово применительно к Living Dead Dolls — живым мертвым куколкам, уже десять лет популярным в США и наконец добравшимся до нас. Девчушки в испачканных собственной кровью нарядных одежках, пупсы с проломленными головами или удавочками на шее — мозги вытекают, язык вывален изо рта, кокетливые надгробные веночки и хорошенькие белые тапочки — вызывают отнюдь не страх, а характерное чувство неловкости: увидевший или услышавший пошлость нормальный человек почему-то всегда испытывает стыд, словно сам ее и произвел. В нашей российской ментальности таинство смерти всегда было окружено достаточным благоговением. «Гробового» юмора, сродни тому, что издавна фонтанирует на Хэллоуин в англо-саксонской глубинке, наша фольклорная традиция не знала никогда. Что такое наши святочные ряженые? Коза-дереза с бородою из мочалы, баба, накинувшая поверх платья солдатскую шинельку, турок в кое-как сооруженной чалме. Весь-то грим — жженая пробка для подрисовывания турку и солдатику залихватских усов. Все очень условно, веселящиеся не стремятся по-настоящему прятать лица. Никаких тебе потеков крови из томатного сока, никаких швыряемых в толпу «пальцев мертвецов» из перемазанных чернилами сосисок. Никаких пляшущих покойников.

Хэллоуин, впрочем, помянут неспроста. Как всякий успешный бренд, LDD успели за десятилетие своего существования обрасти пиар-мифологией. Рассказывается, что в семье Э. Лонга, одного из двух создателей бренда, Хэллоуин всегда отмечали с большим размахом, чем Рождество. В свободные от Хэллоуина 364 дня маленький Лонг смотрел по телевизору триллеры. Небезынтересна история создания первых кукольных мертвецов. Бойкому Лонгу попала в руки коробка с фабричными болванками, предназначенными для изготовления в домашних условиях… ангелов. (Перед рождественской елкой детишкам приятно раскрасить ангелочка самостоятельно). Но Лонг тут же подумал, что белые болванки похожи на трупы, и вместе с другом Д. Глонеком соответствующим образом их преобразил. Замечательно символичная история, независимо от того, выдумана она рекламщиками или была на самом деле. Элемент кощунства, впрочем, эксплуатируется в LDD безусловно и сознательно. Одна из кукольных серий названа «7 смертных грехов». Фигурирует и пасхальный кролик (заяц является одним из западных символов праздника) по кличке, которую можно перевести как «Изгоняющий яйца», Эггзорцист. (Экзорцист — священник, изгоняющий дьявола, яйцо же — еще один символ Пасхи).

Но стоит ли обращать внимание на игрушечные кощунства? Ведь давно не секрет: наибольшее количество творческих пакостей заранее делается в расчете на то, чтобы вызвать негодование верующих. Почему мы вообще узнали о печально памятной выставке в сахаровском центре? Ведь яснее ясного, что культурное значение сего события равнялось даже не нулю, а какой-то изрядной отрицательной величине. И никогда бы не попасть ему на ведущие телеканалы, если бы некоторые возмущенные граждане не выразили бы своего возмущения неправовым манером. Собственно говоря, они сработали как черные пиарщики. Не оказываю ли я сейчас подобной же услуги производителям игрушечных мертвецов?

Сдается, что все же нет, поскольку речь прежде всего не о религиозной и нравственной сути дела, а о той, которую давно и тяжело пытаются сделать юридической: о нарушении прав ребенка.

Куклы LDD производятся, понятное дело, для взрослых. Но они принципиально отличаются от всех прочих взрослых товаров, каковые не надлежит показывать детям. Они, по сути, являются вторжением на территорию детства. Вторжением очень недобрым и очень агрессивным, искажением образа детства, как выразился один мой знакомый психолог. Проще сказать, ребенок заинтересуется куклой LDD как раз потому, что она кукла. (А LDD кукла похожа на куклу куда больше, чем половозрелая Барби — у LDD нормальные кукольные пропорции, детские личики, вот только раздутые или искромсанные). И что, взрослые инфантилы станут играть этими куклами в свободном от детей пространстве? Сейчас нам. Прикольная вещица, с хохотом подаренная взрослому, непременно окажется в детских руках если не через неделю, то через месяц. И, вполне возможно, вызовет такую же, на первый взгляд, реакцию, как и у взрослого: веселье и восторг. Но не стоит обольщаться этим. В ребенке глубоко сидит доверие к игрушке, он доверяет ей, даже когда ее ломает. Игрушку кладут в свою постель, с игрушкой разговаривают. Недобрая игрушка противоестественна, как недобрая мама. Ребенок весь день развлекался игрушечным трупиком, потащил его наутро в школу забавлять приятелей — подумаешь, большое дело! И откуда бы это через год возник невроз, сформировалась фобия?

У нас до сих пор не принят закон об информационной защите ребенка. Чем больше говорить о фактах вторжения на детскую территорию, тем больше шансов, что его все-таки когда-нибудь примут. Эстетическое вторжение — тоже информационное.

Ничего особенного, конечно, не произошло. Просто пошел импорт еще одной гадости, решительно чуждой нашей культурной традиции. Не первый ведь раз, и что совершенно точно — не последний. Слегка позабавило разве то, что наши любители мортальных приколов здорово за них переплачивают: в американском интернет-магазине LDD стоит около 30 долларов, в нашем — почти сотню. И пусть переплачивают. Так им и надо.

Несколько слов в защиту «постного гламура»

В одном из апрельских номеров журнала «Огонёк» (за 2008 год) вышла статья А. Солдатова с хлестким заглавием «Гламур на посту». Прочтя ее, я пришла к выводу, что живем мы с автором статьи в совершенно разных Россиях. Та, в которой живу я, к немалой моей досаде, является по Конституции светским государством, правительство же в ней не устает подчеркивать всяческую этого государства «мультикультурность». В той же России, где обитает А.Солдатов, напротив, «официальное православие стало престижной государственной религией». Право слово, я бы хотела поменяться с А.Солдатовым Россиями, но не знаю, как это осуществить технически.

В статье своей А. Солдатов всячески бичует и клеймит богатеев и высших чиновников, усилиями которых возник «феномен гламурного поста», обслуживаемый целой «великопостной индустрией». Хотелось бы узнать, а какое явление жизни нашего общества обходится без сопутствующей индустрии? Одна индустрия обслуживает деторождение, другая смерть; тоже святые, казалось бы, вещи, несовместные с разговором о деньгах. Но если лишить работников этих индустрий их барышей, мигом исчезнут весьма необходимые нам памперсы и гробы, без которых довольно неприятно рождаться и умирать. Выходит, коли какая-то часть общества желает поститься, ничего плохого в обслуживающей это желание индустрии вроде как и нет.

Конечно, в советское время устраивались как-то поститься и без платных помощников. Но советское время вообще было чревато проблемами, в доблестной борьбе с коими гибли дни и годы. Скажу за себя: не вижу ничего душеспасительного в лишнем часе, проведенном на кухне. Мне много приятнее просто протянуть руку к полке с надписью «Товары для поста» и переложить что-нибудь из этих товаров в свою тележку. Впрочем, Солдатова возмущают не магазины, а «изысканное постное меню московских ресторанов», фестиваль постной кухни в Ярославле… Помилуйте, но ведь в нашей стране традиционно была высокая постная культура! Чего стоит один рецепт приготовления миндального молока. Правильно приготовленное, оно является сущим деликатесом. Неужто уже и наши предки не постились, а «гламурили»?!

С точки зрения Солдатова, вкушение постных деликатесов и посещение постных ресторанов не соотносится «с аскетическим подвигом святых». Ох, какая пошлая напыщенная фраза: ничегошеньки за ней не стоит на самом деле. Общество не состоит единственно из святых и аскетов, и не состояло никогда. И если не святые и не аскеты в пост съедят в ресторане красиво сервированное и вкусное постное блюдо вместо мясного — это тоже хорошо. Даже это человеку скорее на пользу, чем во вред.

Что же еще раздражает А. Солдатова в «моде» на пост? В Московской консерватории звучит религиозная музыка, а МХАТ ставит постом спектакль по «Братьям Карамазовым». Спору нет, существуют люди строгих религиозных правил, и они не ходят по театрам все недели поста. Но таких немного и, думается, даже им будет приятнее, чтоб другие, менее совершенные, ходили в такое время на «Братьев Карамазовых», а не на Петросяна.

В старой России, кстати сказать, спектаклей до Пасхи не было. Со Святой начиналось все и во всех жанрах — вплоть до водевилей. Но не поспешим решать, что подобный порядок был более благочестив. Вопрос: когда шли все генеральные репетиции этих самых водевилей? Правильно, на Страстной. Так что, может статься, сегодняшнее обыкновение и лучше. Чтобы верующие и неверующие не жили в разных измерениях, театры разумнее оставлять открытыми, а вот репертуар понемногу корректировать под «серьезное» время.

Что еще неладно? Постный «дресс-код» не устраивает. А вот меня, в 16 лет, когда я попала в католическую страну, просто заворожило, в каком виде ходят в церковь (и не только) мои ровесницы. Девушка вся в черном, от сапожек до шляпки, а на шляпке — фиолетовое перышко, а на шее — фиолетовый шарфик! И она же на праздничной службе: вся в легком и белом. А мы-то — либо торопливо шмыгаем в джинсах мимо свечной старушки, которая нас за эти джинсы гоняет, либо наоборот укутываемся в тоскливые ситцевые платки. Но, может статься, Солдатов считает, что католикам можно быть в пост красивыми, нельзя только православным.

Ну да ладно, довольно разыгрывать недоумение. Вот слова, ради которых вся статья Солдатова и была написана: «Великий пост превратился в дополнительный индикатор патриотизма и верноподданничества — ведь известно, что постятся руководители страны». С верноподданными — маленькая филологическая ошибка, они бывают только в монархических государствах. Но общий пафос понятен. Только в любой нормальной стране человек, придерживающийся веры предков, всегда вызывал и общественное доверие.

Не надо путать патриотизм и веру, это действительно разные вещи. Но они и не антонимы, как хочется А. Солдатову. Чай не гений и злодейство, и потому превосходно совместны такие две составляющих красивой человеческой личности.

Почему руководители страны должны скрывать свою религиозную принадлежность? Может быть, они искренни, может быть — не очень. Только это не мое дело. И уж точно не дело А. Солдатова.

О чем кукарекал красный петух?

Огонь всегда завораживает. Когда становилось ясно, что пожара уже не погасить, вся деревня обступала горящий дом, с ужасом и восторгом наблюдая, как вздымаются в небо снопы искр и языки пламени, обозначаются и рушатся стропила, проступают в огне очертания печи… Примерно этим же мы занимались недели три, обсуждая по телефону, в блогах и в реальном общении московского «поджигателя машин», он же «пироман», «зороастриец» и «бутовский партизан».

Он «поджигает только дорогие иномарки», он «заранее предупреждает жертву запиской», он ушел, наконец, по подземному ходу в Пермь, чтобы продолжить там свое черное дело.

Впрочем, черное ли? Так полагают отнюдь не все. У поджигателя сразу появились поклонники, воспевающие в стихах тень с молотовским коктейлем в руке, скользящую во тьме к «Ягуару» и «Бентли» — «нового Робин Гуда». Но тут, увы, дело уже не в эстетизме огненной стихии. Это выплеск социального напряжения, и самое плохое в нем то, что автомобиль по-прежнему остается у нас символом богатства.

Читаешь иногда в каких-нибудь американских романах: герой, горько кляня свою бедность, строя самые отчаянные планы выхода из нее, с отвращением переступает порог своего убогого жилья, садится в свою… Стоп! С этого момента у человека нашей ментальности разом иссякает возникшее было сочувствие к бедному Джону или Биллу. Э, парень, да у тебя все-таки тачка есть! Не такой уж ты и нищий. Ошибочка, конечно. В странах, где автомобиль почти сразу стал массовым, иные мерила успеха. Если ты ездишь в «Мерседесе», но живешь в муниципальной квартире, тебя сочтут не богатым, а просто чокнутым. А у нас — богатым. И немудрено, после 70−летнего дефицита индивидуального транспорта.

Неестественное почтение к автомобилю сидит в каждом постсоветском человеке, даже независимо от того, насколько он успешен и благополучен сейчас. Помнится, микрокандидат в президенты Андрей Богданов на одном из предвыборных эфиров изрядно смутил даже собственный электорат, обозначив его как имеющий «семью и машину». Как ни грустно, но приходится признать, что американский избиратель просто не может быть оскорблен подобным образом, что он никогда не услышит, как самых дорогих ему людей ставят в один ценностный ряд с железякой на колесах.

И коль скоро даже политикам не чужда общероссийская почтительность к автомобилю, в обсуждение поджогов включились и они. Лидер ЛДПР Владимир Жириновский назвал все сие спланированной акцией, сравнив с парижскими поджогами трехлетней давности. Тогда-де поджигали потому, что Николя Саркози «нужно было стать президентом страны». Вот уж несуразность, сидящая внутри другой несуразности, как матрешка в матрешке. Во Франции поджигали как раз ради смещения Саркози с тогдашнего поста, и, надо сказать, он еле усидел в своем кресле. Да и не смешно ли сравнивать ту памятную открытую демонстрацию политической силы исламистов с нашей московской коллизией? Дело даже не в том, что под Парижем полыхали тогда многие сотни машин, а не наши пара дюжин. Во французских поджогах полностью отсутствовала интрига: кто и почему поджигает, знали все. Поджигатели не то что не прятались, они маршировали с плакатами и раздавали интервью.

У нас же — полный простор для конспирологических гаданий. Помимо популярной версии о мести богачам (версии, которую не могут опровергнуть даже факты: среди сгоревших машин встречаются не новые и весьма смиренные образцы отечественного автомобилестроения), в народе ходит еще несколько. Подозреваются как страховые компании, так и сами владельцы страховок. Подозреваются хозяева платных стоянок и застройщики подземных гаражей: они, мол, хотят посеять панику среди автовладельцев. Подозреваются экстремалы-экологи, ненавидящие индивидуальный транспорт за загрязнение окружающей среды. Подозреваются пенсионеры, которым загромоздившие тротуар машины мешают отдыхать на лавочке у подъезда. И опять социальная версия, только повернутая противоположным концом: поджоги являются заговором богатых автомобилистов против автомобилистов бедных. Утомившись стоять в пробках среди железного плебса, «мерседесы» решили расчистить для себя шоссе и переулки. Наняли исполнителей и теперь ждут. (Долго же им придется ждать при таких-то темпах…)

В сухом остатке, если отбросить экзотические версии об обезумевших экологах, круг замыкается все же на противостоянии «богатые — бедные», причем с весьма убогим для европейского города XXI столетия критерием богатства. Сами поджоги еще не примета неблагополучия. Едва ли их устраивают новоявленные партизаны-робингуды. Вообще неважно, по большому счету, кто их устраивает, ибо несколько сгоревших машин — явно не самое страшное из всего, что произошло за неделю в мегаполисе. Важно, что людская молва выделила поджоги из общего криминального фона таким вот образом. И это уже примета.

Злорадное муссирование ура-поджигательских стихов в интернете не может не удивлять. Ну ведь не самые бедные люди — москвичи, развлекающиеся в блогах переливанием из пустого в порожнее. Откуда же столь обостренное «классовое» чувство? Неужто из сочувствия к нищей глубинке, той, до которой никакой Интернет еще не дотянулся? Не очень умно. Ведь эта самая глубинка не делит москвичей на бедных и богатых. Для глубинки вся Москва без изъятья — пирующий Вавилон, сгори она синим пламенем, никто не огорчится. Большое ей дело до того, что одни москвичи с жиру жгут автомобили других.

Итак, критерий благополучия скорее символичен. Но социальное напряжение вполне реально. Настоящее расслоение общества проходит через совершенно иные плоскости. Но их сложнее осмыслить, потому общество и хватается за символ-автомобиль.

Касательно же конкретных сгоревших машин, меня больше всего шокировала просьба столичного ГУВД к москвичам организовать ночные дозоры. Очень неадекватная размеру реальных бедствий просьба, но при том и чреватая самыми неприятными последствиями. Если невыспавшимся мужчинам вдруг попадется часу эдак в четвертом утра похожий на поджигателя подросток, неужто они вежливо отведут его для выяснения личности в отделение? При нашем-то отношении к автомобилю как к наиважнейшему имуществу? Притом, что большая часть стоящих во дворах шикарных иномарок на самом-то деле достались владельцам очень и очень тяжело? Ведь, не дай Бог, забьют до полусмерти или насмерть, как бивали в старину всей деревней конокрада.

Возвращение на Землю

Я схожу за водой, — произнесла я, не задумываясь. «За холодной ключевой», — прозвучало вдруг в голове. И в углу прихожей на мгновение примерещилось коромысло.

Какими странными бытовыми кругами мы ходим! Когда родители мои были в том возрасте, как я теперь, эта фраза прочно ассоциировалась с деревенским образом жизни. Куда москвичу ходить? Вода дома, в кранах. Для питья ее нужно только вскипятить и остудить в керамическом чайнике. (На дно его моя бабка, правда, бросала старинные серебряные монеты — чтоб было «поздоровее».) А некоторые так и прямо из-под крана рисковали пить, и ничего, оставались живы. Ну не продавали тогда питьевой воды в магазинах! Только какой-нибудь лечебно-столовый нарзан, что, за неимением лучшего, ставился на парадно накрытый стол. Но тогда так и говорилось: «Схожу за нарзаном».

А я хожу именно за водой, потому что марку выбираю на месте. От ведер на коромысле пятилитровая фляга «Шишкиного леса» или «Липецкого бювета» отличается только меньшим удобством. Людям побогаче доставляют на дом пятидесятилитровые емкости. Но и тут нет различия: платные водовозы были всегда. То, что мы пьем, в любом случае само в доме не появится.

Пару лет назад мне попала в руки старая воспитательно-познавательная книга для школьников, каких много писали в 70−х годах прошлого века. Трудно уже определить этот канувший в Лету жанр. Всего понемножку: прогнозы науки, оглядка в историю, портреты современников, случаи из жизни. Жаль, что сейчас такого не пишут, мы в детстве те книжки читали не без пользы. Так вот, одна глава в книге, названия которой я не запомнила, была посвящена трем мушкетерам. Не книге самой по себе, а нашему отношению к героям Дюма.

Читая остроумные заметки писателя тех лет, я вдруг заметила, как сильно изменилось восприятие исторических событий. Между католиками и гугенотами идет война, и человеку 70-х годов XX века кажется непостижимым, что люди могли всерьез воевать из-за того, «по-латыни или по-французски надлежит читать молитвы». Вот те на! Оказывается, люди XVII столетия мне куда ближе и понятнее, чем почти современники — семидесятники. Интеллектуалы 70-х по большей части атеисты. Только к началу 80-х верующий с высшим образованием перестает восприниматься как нечто сверхъестественно противоестественное.

Самому смелому фантасту, творившему сорок лет назад, не могла пригрезиться такая коллизия: включив компьютер, занимающий вместо пары комнат уголок письменного стола, я выхожу в огромную всепланетную Сеть, со скоростью мысли связывающую миллионы людей, чтобы… всерьез поспорить о языках богослужения. Это не натяжка, это факт моей биографии: лет восемь тому назад баталии о богослужебных языках шли на очень посещаемом народом форуме диакона Кураева… Но и атеиста в наши дни не удивишь тем, что электронная связь обслуживает богословские дискуссии. Религия снова сделалась одним из играющих факторов жизни человечества, да и новые религиозные войны разгораются все яростнее.

Но я не о религии, я о том, что из нашего человеческого материала, ходящего по воду в супермаркет и приспособившего к религиозным нуждам интернет, на глазах вылепливается новая формация — неоархаическая. Спросим любого амбициозного молодого москвича: где он мечтает поселиться? Еще десять лет назад он ответил бы «на Кутузовском» или «в пределах Садового кольца». Сегодня он уронит: «На Новой Риге».

Первые пятьдесят километров по Новорижскому шоссе плотно застроены домиками, домами и домищами. Это обиталища тех, кто вынужден ездить в Москву ежедневно. Следующие пятьдесят километров осваивают представители творческих профессий, могущие позволить себе бывать в столице не чаще пары раз в неделю. Но схема «квартира — дача» стремительно выходит из моды. Всех обуяло стремление постоянно жить так, чтобы по твоему потолку и под твоим полом не ходили чужие люди. Всяк хочет свое крылечко, свой двор, несколько собственных деревьев — и летом, и зимой. Как это отличается от стремления семидесятников селиться на сотых этажах! «Приходя к нам, наши родители боятся подойти к окну! Зато для детей высота всегда будет естественной средой», — похваляются молодые супруги со страниц давно и прочно позабытого журнала «Америка».

И ведь так во всем — в важном и в мелочах. Мой отец, любивший и умевший хорошо одеться, в молодости носил белые нейлоновые рубашки. Сегодня мы придирчиво проверяем, стопроцентны ли хлопок и лен. А, между тем, каких только тканей не изобретали фантасты прежних дней, сами щеголявшие, подобно моему отцу, в дефицитном импортном нейлоне! Костюм из баллончика: прыснул разок — и в обновке! Ткани, меняющие цвет и температуру, думающие застежки вместо пуговиц и молний — все это приметы фантастики 60—70-х, когда читатели рвались на сотые этажи, а писатели — в иные галактики.

При словосочетании «космический корабль» нас сегодня клонит ко сну. Изыскания на тему научно-технического прогресса тоже не вызывают восторгов, хотя иногда еще попадаются. Фантастику мы, однако, по-прежнему любим. Только это уже совсем другая фантастика. Тоже, по сути, деревенская. Супербестселлер про Гарри Поттера силен прежде всего деревенской составляющей. А ведь все эти баньши, тролли, хоббиты, эльфы, наговоры-заговоры, зелья дошли до нас только потому, что не все старухи на англосаксонской завалинке вымерли, прежде чем этнографы пошли по селам. А на отечественной ниве? Классический труд фольклориста XIX века С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила», сдается, со стола не сходит у всех тружеников в жанре русского фэнтези.

Ради возвращения к земле бесполезно ехать в дальние деревни. В них в домах стоят телевизоры, а пьяные застолья не знают даже второго куплета «Камыша». Мы извлекаем деревню из книг и воссоздаем ее. С новым отношением к жизни. Мы возвращаемся к земле потому, что вернулись на Землю.

Песня о злой кукушке

Июльская полночь была душновата, невзирая на распахнутые окна. Поэтому мы поднялись из-за стола и, продолжая разговор, вышли в сад.

Здесь необходима существенная оговорка, дабы не ввести читателя в заблуждение. Сад мой затерялся среди чужих балконов. Сверху, на тринадцатом этаже, одни балконы, снизу, на одиннадцатом, тоже, а у меня на двенадцатом — сад. Самый настоящий, вот только розовый куст в этом году не цветет. Зато дикий виноград просто буянит, кидая свои плети куда только может. Вьюнок и бобы тянутся кверху по деревянным рейкам, поднимающихся из плотных зарослей настурций. Есть в саду все, что положено: и скамеечка, и свечной керамический фонарь. Прогулка от одного конца до другого занимает пять шагов. И наличию этого сада я лишний раз порадовалась, когда мы — я и гостившие сестра с племянницей, — выйдя в темную щедрую тень, вдохнули тонкое благоухание душистого горошка.

Кое-что, правда, несколько нарушало очарование легкой летней темноты. Внизу, со двора, неслись крики, скорее громкие, нежели благозвучные: изрядная компания младней распивала там пиво. Звучал мат и перемат, время от времени об асфальт с отчаянным звоном разбивалась очередная опустошенная бутылка. Впрочем, все мы наделены свойством подобные явления не то, чтобы вовсе не замечать, но как-то выводить за скобки. Без этого в мегаполисе как залезешь в невроз, так и не вылезешь. Поэтому мы продолжали наслаждаться запахами листвы и цветов, а разговор перешел на любезную сердцу Францию. И под обаянием летней ночи и бретонско-нормандских воспоминаний мы невольно затянули одну из самых моих любимых народных песенок. Немудреную песенку с тягучим, бессмысленным завораживающим припевом: илер-илер-иту-илер; илер, о ма Нанетт… Чудная это песня, немножко жутковатая, и жуть ее понятна, даже если не знаешь, как переводятся слова. Слова же примерно таковы:

Шел я поить моих лошадок,

Пела кукушка в лесу.

Пела кукушка и мне сказала:

Милую в землю несут!

Что ты плетешь, зверушка злая?

С милой я был вчера!

Но, как спускался я вниз в долину,

Пели колокола.

Но как я в церковь входил святую,

В церкви священник пел.

Эй, шевелитесь в своих гробницах,

И пробудитесь, кто спит!

Нет, не дремлю, о нет, не сплю я,

Я тебя жду в Аду!

Видишь мой рот — земли он полон,

Полон твой рот любви.

Место здесь есть, со мною рядом,

Сохранено для тебя.

Еще раз скажу, что милый этот мрак не нуждается на самом деле в переводе, он сквозит сквозь мотив. Сперва мы завели песню потихоньку, потом распелись. У сестры моей прекрасное сопрано, у племянницы — не менее замечательное меццо-сопрано. О себе могу сказать лишь одно: когда пою вместе с моими более одаренными родственницами, то песню не порчу. Так мы и допели ее на три голоса до конца.

И вдруг я почувствовала, что из окружающего пространства ушел какой-то раздражающий фактор. Не сразу даже поняла, что внизу, во дворе, воцарилась полная, абсолютная тишина.

Через несколько минут после того, как мы смолкли, недоросли, правда, продолжили свой дебош. Только кричали уже не так громко, не так лихо, а мат, мат у них почти иссяк.

Дня три миновало, а пустяковый этот эпизод почему-то нейдет из головы. В чем тут соль? В том ли, что, донесись до этих подростков из темноты, пусть даже превосходно исполненное, нечто из репертуара наших сегодняшних «звезд» — их реакция была бы совсем иной? Даже неважно, какой именно: подхватили бы дурными пьяными голосами, принялись бы свистеть и улюлюкать, не обратили бы никакого внимания… Все, что угодно, только не это абсолютное молчание. Давно уже мне кажется, что «массы» у нас значительно выше той массовой же культуры, что навязывают оным телеканалы. Мне скажут: каждый народ достоин того, что потребляет. А, может, не совсем так?

Большая часть сегодняшних москвичей — люди со слишком недавним деревенским происхождением (второе-третье колено), притом напрочь в советскую эпоху от деревни отрезанные, а до культуры посещения консерваторий не поднявшиеся. Люди, вырванные с корнями. Чтобы заполнить образовавшийся вокруг них вакуум, и творилась советская массовая культура, культура перекати-поле, не цепляющая ни сердца, ни души. Постсоветская ее наследница не лучше.

Приведенная выше песенка, хотя и народная, записана в современной аранжировке. Есть у ее исполнителей, ансамбля «Маликорн», песни и вполне авторские, но вписанные в традиционный культурный контекст. Положа руку на сердце — разве на нашей большой эстраде найдется что-либо подобное? Не лубочное «а ля рюс», а органично русское, индивидуальное и традиционное одновременно? В моей коллекции есть несколько CD, на которых поет хор бретонских старух, с дребезжащими такими голосами… Но ведь кто-то записал это на самой современной технике, кто-то это популяризирует. И расцветают уже авторские песни, уходящие, тем не менее, корнями в землю. В моем студенчестве, когда нас отправили после I курса на фольклорную практику под Можайск, одной группе необыкновенно повезло. Наткнулись они на девяностолетнюю бабушку, «бабу Полю», как сейчас помню. Три дня записывали, часов шесть она им напела. И величальные, и подблюдные, и хороводные… Когда наши уходили, она проворчала вслед довольно сердито: «Смерть мою встретите, скажите, чтоб поторапливалась, заждалась уж!» Вот какая была старуха. А самый продвинутый и модный юноша с нашего факультета все слушал и слушал потом магнитофон… А перед отъездом, когда ждали уже автобуса, вдруг попросил у общежитского сторожа велосипед, помчался попрощаться с бабой Полей. Успел.

Где-то теперь эти записи? Слова, понятное дело, были расшифрованы, записаны, изданы крошечным тиражом для узкого круга специалистов. Но дребезжащий голос бабы Поли едва ли сохранился, едва ли кого-то вдохновит на сложение песен массовых и непритязательных, но действительно родных. Чужая, французская гостья, случайно слетевшая с двенадцатого этажа, усмирила не самых примерных молодых людей, подарила им что-то, чего не извлечешь, хоть разбей его, из телевизора. А они и не поняли, что были в это мгновение просто потомками крестьян.

8 мартобря

Международный этот праздник никогда не отмечался ни одним народом, кроме советского.

Но советские женщины в этот день должны были вспоминать о приобретении равных с мужчинами прав — проще говоря, о том, что к горшкам-кастрюлям и корыту с грязным бельем прибавился полноценный рабочий день, восьмичасовой, ни часом не короче, чем у мужчины, не оставившего привычки после такого дня отдыхать. В память о былом бесправии женщин на 8 Марта одаривали чахлой мимозой и незатейливой парфюмерией отечественного производства.

Многое кануло в Лету, но в подавляющем своем большинстве сегодняшние дамы ждут в «Женский день» флаконов и коробочек от «Нины Риччи» или «Ив Сен-Лорана» с тою же безмятежностью, с какой их маменьки ждали духов «Красная Москва».

Интересно все же, хоть кто-нибудь пытается сформулировать, что именно мы празднуем 8 марта сегодня? Некоторые пытаются, хотя лучше бы этого не делали.

«Историю этого праздника мы все привыкли связывать с Кларой Цеткин, которая для борьбы с эксплуататорами создала революционный отряд, состоящий из женщин. Днем рождения „женского пролетариата“ решено было считать 8 марта, так как Клара была еврейкой и почитала свой национальный праздник Пурим, учрежденный в честь женщины-освободительницы от тирана по имени Есфирь. Сегодня мы трансформировали 8 марта в праздник начала весны и день внимания к женщине, ее красоте, ее мудрости», — с забубенным идиотизмом повествует некий «информационно-развлекательный праздничный портал».

Ум за разум заходит: что же творится в головах дорогих сограждан?! Сочинители сего предисловия к рекламе букетов и конфет умудрились перепутать Цеткин то ли с Розалией Землячкой, то ли с Александрой Коллонтай. Во всяком случае, никакими особами, лихо опоясанными пулеметными лентами, Цеткин не руководила — годы Клары в революцию были уж слишком почтенны, да и в России ее тогда не было. Версия же о том, что Клара Цеткин как еврейка хотела увековечить любимый с детства праздник Пурим, на самом деле принадлежит диакону А. Кураеву, и при несомненной аргументированности и остроумии все же не является до такой степени бесспорной, чтобы вставлять ее в рекламы цветов на дом. (Некоторые оппоненты о. диакона вообще утверждают, что Клара, урожденная Эйснер, была лютеранкой. К моменту их брака российский еврей Осип Цеткин был уже народовольцем-революционером, так что едва ли успел приохотить жену к иудейским праздникам). Так что же мы все-таки «трансформируем» в «день внимания к женской красоте»?

В СССР не было ни одного праздника вне идеологии. Нужды нет, некоторые советские празднования выглядели вполне безобидно и мило. В действительности же никак невозможно было сесть за накрытый стол, не поклонившись сперва идолу. Отметился — свободен: кушай, выпивай, анекдоты рассказывай. Но «домашний праздник Новый год» приходился на Рождественский пост, в «день весны и труда 1 мая» надлежало пройти с цветочками и шариками мимо мумии Ленина, на 8 же Марта цветочки, преподнесенные матери, жене и дочери, все равно сцеплялись с именами Александры Коллонтай, сторонницы полной половой разнузданности, кровожадной уродины Розы Люксембург и верной наперсницы Маркса-Энгельса-Ленина Клары Цеткин. И пусть последняя сама и не палила из пулемета, но зато вместе с Владимиром Ильичом хорошо поразмышляла над тем, как лучше использовать военное время для раздувания революционной смуты. Чем это для нас обернулось и в какое количество человеческих жизней обошлось — историческая наука до сих пор подсчитывает. Преподнося букеты своим женщинам, советский человек на самом деле как бы пачкал их. Первый закон преступного сообщества — замаран должен быть каждый. К власти в 1917 году пришла как раз шайка преступников. И закон их работал даже в годы благостного застоя. Что там женщины! Невинные детки-семилетки носили на груди звездочку с кудрявым «маленьким Лениным» — пародией на младенца Христа.

Можно, тем не менее, понять, что не у всех хватало ума или образования воздерживаться от советских идоложертвенных застолий. Нельзя понять другое: отчего в сегодняшнем дне мы празднуем «то, не знаем что», для чего тащим за собой обветшалые идолы, которым нас уже никто не неволит поклоняться? Ведь приведенная выше баснословная цитата — это апофеоз бессмысленности праздника 8 Марта в наши дни. Празднуем борьбу с эксплуататорами, а еще какую-то Есфирь, одним словом — весну, а еще поздравляем маму и учительницу.

Не нужно придумывать новых праздников — из этого редко получается что-либо путное. Но почти все нужные нам праздники давно существуют. Когда у нас пошла мода на заимствованный и — в нынешнем своем далеком от религии виде — весьма пошловатый «день святого Валентина», вспомнил же кто-то о дне Петра и Февронии — о правдивой истории великой супружеской любви. И хотя 8 июля еще не потеснило 14 февраля, праздник потихоньку приживается. Есть «альтернатива» и у 8 Марта — праздник Жен-Мироносиц, третье воскресенье после Пасхи. Напоминание о женской преданности, о женской стойкости: Почему бы не дарить женщинам цветы в этот день? Или почему бы не дарить их круглый год — без всякой привязки к бастовавшим некогда в городе Нью-Йорке пряхам и ткачихам?

Предновогодние размышления о календаре

Каждый раз, как на улицах начинают торговать елками, перед всяким русским человеком, умеющим перекрестить лоб, в очередной раз предстает неприятный факт, что самый веселый из праздников попадает на самые суровые дни поста. Из когтистых лап совести каждый выдирается как может. Ладно уж, сами бы не стали, но нельзя же обидеть родителей, людей старомодных, то есть атеистов. А еще корпоративная вечеринка, нехорошо отдаляться от коллег! А мы праздновать будем, но стол сделаем без мяса. А что, можно и рыбу замечательно приготовить. Как будто во дни, когда по-хорошему положено сухоядение, есть большое различие между мясом и рыбой… Но много хуже мяса и рыбы вопиющая неуместность в дни поста веселого застолья с музыкой, с танцами. Двойственность эта неприятна, но как удержаться — ведь «все празднуют»!

Празднуют действительно все. Мы знаем, что и по сей день в наших городах и селах находят снаряды и мины Великой Отечественной — вполне взрывоопасные. Нравственная же мина, заложенная коммунистами, издавшими некогда памятный декрет Совнаркома о переходе на «прогрессивный» календарь, пережила коммунистический режим. Из года в год мы на той мине помаленьку подрываемся.

Ни в одной из стран Западной Европы Новый год не пользуется такой безумной любовью, как у нас в России. Да, тамошний народ не прочь попрыгать где-нибудь на Елисейских Полях, петардами побаловаться. Но там это всего лишь праздник, без двойного дна. А у нас оно есть. В свое время коммунисты пытались запретить ставить в домах елки, получалось плохо. И тогда сделали хитрый ход, елку, пышней и помпезней чем раньше, разрешили, но перевели все стрелки с Рождества на Новый год. Новый год в Советском Союзе был, по сути, подделкой Рождества. Отсюда идет нелепая советская присказка — «Новый год праздник семейный!» Да с какой пьяной радости — семейный?! Новый год был в России, как и везде, вопиюще недомашним праздником, на Новый год устраивались балы, гулянья. А отчего б и не повеселиться всем миром, когда религиозный праздник Рождество — в самом деле отмеченный в домашнем кругу — уже позади? В СССР Новый год был единственным праздником, лишенным коммунистического официоза. Поэтому и трудно отказаться от празднования Нового года, причем именно Григорианского.

Между тем абсурд и нестроения, привносимые в нашу жизнь «новым» календарем, куда больше даже, нежели кажется нам каждый раз в конце декабря.

Юлианским календарем мы обязаны Юлию Цезарю. В завершенье работ по его созданию, император произнес: «Мой календарь не будет побежден никогда». Более совершенной системы летосчисления человечество действительно не видело ни до, ни после. Он представляет собою уникальный компромисс между тропическим годом (период между солнцестояниями или равноденствиями) и сидерическим годом (период обращения Солнца по эклиптике — его траектории — относительно неподвижных звезд). Проще сказать, Юлианский календарь составлен для людей, живущих на земле, но взирающих на Небеса.

Взяв за основу великое наследие Античности, Христианская Церковь, тогда еще единая Церковь Востока и Запада, в 325 году, на Первом Вселенском Соборе в Никее, связала его с церковным годом, состоящим из двух кругов: неподвижного, связанного с определенными календарными датами, например с Рождеством Христовым, всегда приходящимся на 25 декабря, и подвижного, в котором праздники, прежде всего Пасха, с определенной датой не связаны. Но вспомним, с чем же тогда связана Пасха? Христос был распят в иудейскую Пасху, а воскрес после нее. Иудейский же календарь не солнечный, а лунный! Иудейская Пасха празднуется 14–15 числа весеннего месяца нисана и приходится на полнолуние, всегда приходится на полнолуние, на то он и лунный календарь. Таким образом, Никейский Собор установил праздновать христианскую Пасху в первое воскресенье после первого полнолуния после дня весеннего равноденствия. Проще сказать, числа христианской Пасхи менялись потому, что были «увязаны» с иудейской.

Отсюда и вытекает еще одна очень важная особенность Юлианского календаря — он является солнечно-лунным, то есть каждые 19 лет (так называемый метонический цикл в честь древнего афинского астронома Метона) одни и те же фазы луны падают на те же календарные числа.

Юлианский календарь — самый точный, к чему мы еще вернемся. Некоторые эстеты сравнивают его с поэмой: 4-летие с четверостишием, високосный год — с рефреном, и находят ритмическую структуру в периодичности его чисел.

Откуда же взялся Григорианский календарь? Подарил его миру Папа Григорий XIII в 1582 году. Отметив, что во времена Никейского Собора день весеннего равноденствия приходился на 21 марта, а к XVI столетию сместился на 10 дней вперед, папа решил «вернуть равноденствие на надлежащее ему место», о чем и сообщил в соответствующей булле. Как это можно было сделать? Полностью вычеркнуть из исчислений сидерический параметр, то есть намертво привязав год к тропическому исчислению, к земле! В один прекрасный день католики (тогда еще это не затронуло протестантов) легли спать вечером 4 октября, а проснулись по папскому велению 15 октября! По научным меркам 1582 года это был чудовищный шаг назад, во мрак невежества. Ведь еще во II веке д.н. э. Гиппарх обнаружил, что точка весеннего равноденствия перемещается относительно звезд навстречу годичному движению солнца, из чего однозначно вытекает, что фиксация его по дате является принципиальной ошибкой! Почти все университеты Западной Европы резко выступили против календарной реформы. Особенно решительно протестовал научный мир в Париже и в Вене. Внедрение нового календаря сопровождалось обильным хождением в народе сатир и протестных воззваний. Нелишне упомянуть, что автор проекта этого календаря, Луиджи Лилио, был у Папы в милости. Формально на новый календарь был объявлен конкурс, но победителем чисто случайно оказался не кто-нибудь, а выдвиженец понтифика. Что-то до боли созвучное нашим дням. От начала разработки календаря, который большинство ученых мужей определили как «искаженный Юлианский», до его повсеместного внедрения в католическом мире прошло менее года. Ничего не скажешь, серьезный и выверенный труд!

Некоторые ученые полагают, что притеснения, выпавшие Копернику с его последователями, были вызваны как раз предваряющим их введением Григорианского календаря. Система Коперника вступала с ним в противоречие. А введен он был тогда совсем недавно, позиции новодела еще оставались шаткими.

Но и это еще не все. Из-за «переброса» летосчисления вперед нарушилось солнечно-лунное согласование христианской Пасхи с иудейской. В результате католическая Пасха может как совпадать с иудейской, так даже и предварять ее, что выглядит несколько странно: Христос не мог воскреснуть раньше, чем был распят! Это канонический нонсес и прямое подпадение под анафему всех древних Соборов!

А календарь Цезаря и вправду не побежден. От него, повсеместно отмененного, не отказались астрономы: в астрономии нужна точность! Часть же Восточных Церквей, захотевших быть «как все», празднует Рождество по «новому» стилю, но Пасху все же по установлениям Никейского Собора. Поэтому все «новостильные» православные на самом деле — полуновостильные. Можно, конечно, жить и так, только следует вспомнить, что новый календарь вводился как раз из-за пасхалии!

Католики же со времен Григория XIII притерпелись к неканоничной Пасхе. Так и живут-маются.

Итак, понятно, что даже ради нормализации общественной жизни Церковь отступиться от «старого стиля» не должна и не может. Между тем, нормализация нужна. «Постный» Новый год, это еще не все мины, подложенные большевиками. Спасибо Папе Григорию и товарищу Ленину, мы имеем запряженную впереди лошади телегу. Спросить на улице первого встречного: в какой день мы празднуем Рождество? Больше половины скажет — 7 января. Дата Рождества в массовом сознании, так сказать, перенесена. Люди не хотят держать в голове, что 7 января это на самом деле 25 декабря, и почти сжились с нелогичным предварением церковного праздника праздником светским.

Но и у тех, кто постится, наличествуют логические сбои. Достоин изумления странный обычай, кое-где практикуемый среди наших православных. В светский Новый год люди следуют в храмы на молебен по случаю «новолетия». Но какое же такое «новолетие» посреди декабря?

Всякий, желающий сегодня поститься в пост, вынужден вообще отказывать себе в Новогоднем веселье, в шампанском в полночь и прочим приятным забавам. Несправедливо получается. Светское государство заимствует календарь у христиан, но при этом лишает светского праздника самую представленную в стране часть этих самых христиан — православных. Так называемый «старый Новый год», между прочим, будний день. Особо не погуляешь.

Упорядоченье январских празднований нужно для единства нации. Можно возразить — процент воцерковленных православных не столь велик, чтобы равнять по ним жизнь. Ответим — для любого единения нужно ядро, пусть и небольшое. Многие из не слишком церковных людей с удовольствием зайдут с детьми в храм на нормальное Рождество. Ныне же они мешают своими фейерверками поститься соседям, а после разухабистого светского праздника забывают о церковном. И для большинства он остается вторичен, весь акцент по-прежнему стоит на Новом годе.

Нам, не только верующим, следует осознать, что Юлианский календарь — это такое же драгоценное достояние Российской Империи, как волшебные названия наших городов. Самару мы отыграли обратно, Вятка, веселая Вятка, связанная с поговорками-прибаутками, еще называется Киров. Но мы хотя бы знаем, что Киров нам нужен не больше, чем Куйбышев или Молотов. Проблему же возвращения Юлианского календаря, возвращения нашего национального достояния, мы недопонимаем.

Можно вообразить негодование некоторой части общества: почему это в нашем «поликонфессиональном» и «светском» государстве кто-то хочет равнять календарный стиль по православным? Ответ есть и на это: год, который мы встречаем сейчас по «новому» стилю, все равно является энным годом от Рождества Христова. Никто ведь, кажется, покуда не претендует на отмену Христова Рождества как официально принятой в государстве точки отсчета? Так не лучше ли равнять по своим христианам, а не по чужим? И не лучше ли праздновать по более академичному и правильному способу счисления? Спор вокруг празднования Нового года — это не спор секуляристов с верующими. Это спор между православными и католиками с протестантами. Пока, по какой-то странной причине, все еще решаемый в пользу католиков и протестантов.

Юлианский календарь является традиционным для нашей страны, это мерило ее идентичности. Кстати сказать, до революции католики и протестанты, желая жить вместе с прочими согражданами, превосходным образом праздновали юлианское Рождество.

Жизнь надлежит исправлять не в рассуждении «кого больше», а в рассуждении исторической правильности. Православные же ценности России должны быть оберегаемы не только как религиозные, но и как культурно-исторические.

Практические же сложности, могущие возникнуть в связи с разностильем, изрядно преувеличены. Даже от того, что помимо летосчисления от Рождества Христова, на Земле функционируют и синтоистский календарь, и ветхозаветный, и еще многие другие календари, наши компьютеры отнюдь не виснут.

Доводится слышать и о сложностях, так сказать, позиционных: переведши себя на иной календарь, Россия-де «отдалится» от прочих европейских стран. Хочется спросить: кто несколько десятков лет просидел за «железным занавесом» — Российская ли Империя, жившая по Юлианскому календарю, или все же Советский Союз со своим Григорианским?! Большим ли утешеньем было для двух невыездных поколений сознание, что в безнадежно недостижимом Париже Новый год празднуют в тот же день?

Никто не мешает, наконец, остальной Европе, если захочет, вслед за нами вернуться к нормальному календарю. (Кстати сказать, это изрядно подправило бы историческую науку европейского Запада: в отличие от нас, их историки не используют двустильную разметку событий, что порождает изрядные неточности…) Нам же зазорно руководствоваться календарным новоделом Папы-волюнтариста только потому, что он указ для других.

Мы много говорим об уникальности судьбы нашего Отечества. Отчего же мы никак не решимся подтвердить эту уникальность делом?

И еще два слова о неновогодних новогодних проблемах. Уже одиннадцать лет, как новогодняя ночь омрачена для нас памятью штурма Грозного. Бессовестно и подло нам не установить о погибших памятного дня, панихиды, о чем в свое время много говорилось. Переход на традиционный стиль дал бы возможность отделить горе от праздника. То же можно сказать и о Беслане, о дне Первого сентября.

Самоуважение — залог успеха любой нации. Обрести его нам помогло бы возвращение к «старому» календарю.

Больше, чем футбол…

Я не уверена, что сумею отличить футбольный мяч от баскетбольного. Вот от мяча для регби их обоих, пожалуй, отличу: у регбистов он не совсем, что ли, круглый. Ясен день, что с такими познаниями с моей стороны было бы странно разглагольствовать перед честным народом о недавнем матче. Но во дворе один из недорослей третий день разгуливает, закутавшись в триколор. Но пожилая соседка, любительница скорее кактусов, нежели пенальти, сияя, сказала мне в лифте: «Наши-то как разгромили голландцев, а?!..» Но мне самой необъяснимым образом захотелось той памятной ночью побежать в магазин, накупить пива, сколько смогу унести, и выставить угощенье орущим на улице мужикам.

Мужики орали до утра. И до утра среди этих криков не проскользнуло ни единого матерного слова. Кричали «Давай, Россия!», кричали «Голландия — домой!», кричали просто «Ур-рра-а!». Но матерщины не было — это у нашего-то народа, по уши увязшего в словесной грязи! (А ведь увязли до того, что употребляют мат уже не в роли ругательств, а вместо междометий, союзов и артиклей). Быть может, поэтому шум под окнами, вопреки обыкновению, нисколько не раздражал. Нет, не только, не только. Победная эйфория, о которой упоминают сегодня многие, была физической реальностью: чем-то сродни газу или электрическому току. Уж если она затронула даже автора данных строк, человека с весьма неплохим иммунитетом на всеобщие настроения, то говорит это о многом.

О чем прежде всего? Да попросту о том, насколько все мы истосковались по чувству национального единения.

Этажом выше живет супружеская пара, как раз того поколения, которое я считаю потерянным. Тридцатилетние прагматики, идеалистически верующие, что за границей все намазано мёдом. Мои попытки втолковать, что в любезной им Голландии парадизно только потому, что приезжают они туда с мешком денег и недели на две, вдобавок оставив в Москве рабочие и жизненные проблемы, всегда оборачивались зряшной тратой времени. Так вот, в начале матча они болели за голландцев. Голландцы — лучшие футболисты, Голландия — лучшая страна! За кого ж им еще болеть, таким «продвинутым» и «креативным» ребятам? Но, выйдя ночью на балкон полюбоваться стихийным народным гулянием, я отчетливо услышала сверху их голоса. Они скандировали «Россия!! Россия!!», счастливо хохотали и дудели в какую-то явно позаимствованную у своего чада цевницу.

Может статься, не такое уж оно и потерянное, это поколение, скорее, что ли, неразбуженное. Отсутствие патриотизма, на самом деле, состояние не очень естественное ни для человека, ни для общества. Человек, сам того не зная, устает хаять свою страну и называть ее «этой страной» и где-то в душе ждет, чтобы ему дали хоть небольшой, но простой и понятный повод для гордости. Повод ощутить себя сродни всем вокруг. И когда такой повод, наконец, предлагается, благодарность его не знает границ.

Не знаю, обратил ли кто-нибудь внимание, но за всю праздничную ночь, ту самую ночь, когда на улицы Москвы вышло около 800 тысяч человек, криминогенная ситуация на этих улицах, похоже, нисколько не ухудшилась? А ведь она всегда ухудшается во время массовых гуляний — это почти закон природы. Но я искала и не нашла информации о всплеске пьяных драк, изнасилований, о разбитых витринах и всем прочем, что мы привыкли отождествлять со стихийными передвижениями масс. Видимо, во всенародной радости заключено нечто, парализующее агрессию и злобу.

Странное это чувство — чувство народного единения. Может статься, многие из ныне живущих испытали его в ночь с 21 на 22 июня впервые в жизни. Я самое долго рылась в памяти, пытаясь понять: а было ли в жизни, когда незнакомые обнимаются, делятся сигаретами и едой? Всплыл, как ни странно, только август 1991-го. Вспомнилась телефонная будка недалеко от Белого дома: на полочке лежала целая гора двушек — у кого находились лишние, тот их выкладывал, чтобы другие незнакомые, ждущие очереди позвонить домой, звонили спокойно. Я сейчас не о том, что тот август был лишь иллюзией, что из одного национального унижения мы угодили в другое, ничуть не лучшее. Я об эйфорическом токе единения, который, похоже, ощутила на себе только дважды — больше пятнадцати лет назад и на днях. Это не слишком много.

Почему он сработал, этот повод? Ну не лекарство же против рака мы изобрели, не стартовали в особо отдаленную галактику. Всего лишь выиграли футбольный матч. Разве это причина, чтоб вместе с болельщиками радовались те, кто, подобно автору данных строк, отродясь не интересовался футболом? Ан нет, это и повод и причина, потому что событие, само по себе и не столь важное, тем не менее является реальным и несомненным достижением.

Чувство единения нельзя подделать — только что официозно отмечался так называемый день России, ничего не говорящий ни уму, ни сердцу. Его воспринимают так же точно, как во времена позднесоветские воспринимали Первомай: лишняя возможность выехать на дачу. Возникновению чувства единения можно помочь: спорт не столь давно был причислен к первейшим приоритетам, и вот результат — достижение, вызвавшее бурю гордости за страну. Но если за ним не последует реального выявления приоритетов более важных, чем спорт, натянувшиеся было связующие нити лопнут. Футбольные победы, даже самые великолепные, станут волновать дальше только футбольных болельщиков.

Ах, да! Порыв свой относительно выставления пива незнакомцам мне удалось обуздать. Для того чтобы подобные жесты получались естественно, нужна, все же, хоть какая-то привычка к общенациональным радостям. Двух раз за всю жизнь для привычки маловато.

«Гражданская война в России еще не кончилась»

— Елена, 2008 год — 90-летие разгона Учредительного собрания и одновременно начала Белого движения, сбор сил антибольшевистского сопротивления на Юге России. Романтике этого времени и посвящен ваш роман о Белом движении «Держатель знака»…

— Этот роман вырос из наших с друзьями отроческих игр. Это очень юная вещь, без полутонов, и тем сильная. По-хорошему, я тогда из-за нее чудом не села, на дворе стояли 1983–1984 годы.

Наша юность рубежа 1980-х была очень белогвардейской. Еще существовал Советский Союз, и казалось, что вот этот бетон, которым все залито, настолько крепок и настолько неподвижен, что так будет всегда. Мы — поколение внуков тех людей, о которых писала Марина Цветаева: «И в словаре задумчивые внуки за словом „долг“ напишут слово „Дон“». Как внуки с предначертанной миссией мы выросли белогвардейцами. Мы в это играли, мы старались понять, почувствовать — для чего мы здесь? Мы не пытались понять, что было там, мы это чувствовали. Были еще живы многие пожилые люди, которые помнили то время, и у меня была своего рода игра. Ко мне все эти пожилые дамы относились хорошо, а я про себя думала: но ведь мы же сверстницы. Мы же росли в одинаковых детских, читали одинаковые книги. И то, что вы меня целуете и называете Леночкой, — это потому, что вы узнаете во мне, молодой, свою давнюю ровесницу. В «Держателе знака» меня больше всего волновало поколение моих тогдашних ровесников, и меня волновали те, кто пошел в Добровольческую армию с гимназической, со студенческой скамьи. Кто не успел в мирной жизни стать кем-либо.

— Иные юноши оказывались в рядах участников Белого движения в 12–13 лет.

— Так называемые баклажки. Но я тогда этого не знала. Я думала, что самыми молодыми были мои сверстники. Это прекрасные страницы нашей истории. И группа героев делится на несколько частей. Кадровое офицерство, люди недосягаемого возраста, около 30 лет, видевшие еще германскую, умудренные и седые. И дети, которые оказались в этом кровавом ужасе вопреки всем законам, божеским и человеческим. Сюжетная линия романа связана с продвижением Северо-западной армии Юденича — Родзянко на Петроград.

Тогда я еще мало знала о причинах неуспеха этой кампании, в частности, я не знала о подлости и предательстве эстонцев, которые фактически воткнули нам в спину нож.

— Как и другие западные страны. Была бы реальная помощь — красную гидру наверняка удалось бы одолеть. А так белогвардейцы в лаптях ходили. Все армейские склады остались в Москве и Питере. Знаменитые буденовки были взяты красными со складов Русской императорской армии.

— Безусловно. Нас ограбили в тылу. Вагоны с провиантом, с боеприпасами, с личными вещами свободолюбивые эстонцы конфисковывали. И пока мы проливали за них кровь, они в Дерпте сговаривались с большевиками, причем чем мужественнее было наше сопротивление, тем больше земель, золота отторговывали они у большевиков вместе со своей «незалежностью». Но, слава богу, что именно этого я тогда не знала. Ведь главное не в исторически подлых и до сих пор не раскаявшихся эстонцах, а в том, сколь прекрасны были эти люди, которых я нежно люблю.

— А откуда вы брали фактуру? Ведь не секрет, что даже мемуары белых, выходившие в России в 20-е годы, лежали в спецхранах?

— Был самиздат. Хотя я помню, как меня за шиворот вытряхивали из спецхрана, где я переписывала обращение патриарха Тихона. Были старики. Многое было мною взято из частных архивов семейства Альбрехт. Интернета не было, но находить информацию мы умели.

— Один известный кинорежиссер, потомок постельничих Великих князей, призывает всех всем простить и устроить пантеон русской славы, где рядом будут мирно соседствовать Буденный с Врангелем…

— Мое отношение известно. Я твердо уверена в том, что гражданская война не кончилась. И она не кончится до тех пор, пока одна из сторон не победит окончательно. Это не то поле битвы, где возможен какой-либо консенсус. Мы застряли на полпути с этим нашим Петербургом в Ленинградской области (!) или Екатеринбургом в Свердловской, с этой омерзительной мумией, вокруг которой, видите ли, не стоит почетный караул. А мумия все равно лежит на самом главном святом месте.

— И мистически влияет на все, что у нас происходит.

— Думаю, что так. Пока мы не начнем двигаться дальше, никаких новых праздников не привьется, потому что все это искусственно и фальшиво. Должна победить одна идеология — выверенная, четкая и последовательная. И, разумеется, простая чистая логика говорит, что это не должна быть идеология тех, кто рушил наши храмы и убивал наших священников.

— Елена, у вас есть книги, в которых вы пытаетесь вскрыть корни Октябрьского переворота. А предпосылки вы пытаетесь найти в движении декабристов.

— До декабристов я добралась только сейчас. Но еще раньше была тема Вандеи, Французская революция. У меня написана трилогия «Ларец» — «Лилея» — «Декабрь без Рождества». В «Ларце» три очень необычные девочки — дворянка, крестьянка и цыганка, — все три 12 лет от роду, путешествуют по России конца XVIII века. В «Лилее» они же, но на 10 лет повзрослевшие, попадают в революционную Францию, в Бретань, где встречаются с очень положительными белогвардейцами-шуанами.

А в «Декабре» уже их дети и младшие братья сражаются с декабристами и защищают престол и Романовых. Третья часть — это роман против декабристов, работу над которым я сейчас заканчиваю. По сути все три книги — моя попытка в беллетристической форме переставить знаки «плюс» и «минус» в истории. Хорошие шуаны — этого даже у французов нет, плохие декабристы — этого нет даже у нас. Когда я начала работу над трилогией, меня поразило, до какой же степени все в истории повторяется. Вплоть до каких-то пустяков, наподобие очередей за хлебом и номеров, которые писали на руках…

Все мои персонажи — это довольно замшелые мракобесы-теократы, как и я сама. И со своей церковной колокольни они смотрят на эти безумные XVIII и XIX века.

Когда читаешь о декабристах, то не устаешь поражаться. Моя племянница была с классом в Русском музее. И экскурсовод сказала, что декабристы были люди святые, все такие верующие, не то что мы, грешники. На это моя племянница расхохоталась. И 12-летняя девочка им сказала, что декабристы были не то что атеисты, но форменные сатанисты.

— И к тому же масоны…

— Да, безусловно. Хотя у меня свое отношение к масонам. Большинство ведь рассматривает масонство как экспансию с Запада, как более раннего «Ленина в пломбированном вагоне». Жили мы прекрасно за занавесом в своей Московии, а потом негодяй Петр I прорубил окно в Европу, и хлынуло масонство. Я так не считаю. Поскольку я европоцентрист, то у меня во всех моих работах проходит убеждение в святости крошечного Христова континента, единственного, на котором Христос стоял обеими ногами. И я убеждена, что масонство — это вирус в крови всего континента, который неизбежно должен был попасть и к нам, потому что был болен весь европейский организм.

Изоляционизм не мог продолжаться вечно, не Петр, так Софья с Голицыным все равно открыли бы ворота в Европу, которые были нам абсолютно необходимы, чтобы быть в родственных связях с другими императорскими домами.

Чтобы быть полноправными и сильными членами Священного союза, о котором радели наши императоры.

— Выступление декабристов во многом идейно подготовило катастрофу Октября. Как вы их оцениваете с этой точки зрения?

— Мне иногда страшно, боюсь увязнуть в материале, которого очень много. Хотя с Божьей помощью я как-то вылезла из Французской революции, надеюсь вылезти и здесь. Конечно, взаимосвязь между Французской революцией и декабристами очевидна. Так же, как и взаимосвязь между декабристами и Октябрьским переворотом. Почему я так люблю XVIII век и так много пишу о нем? Да, там были все масоны, это было как членство в партии в застой.

И, невзирая на вирус масонства в крови нашей думающей части общества, это было время, когда гражданин еще не противопоставлял себя государству. Прошел некий рубеж, и в XIX веке началось это омерзительное противостояние, приведшее к предательству Государя Императора почти всей думающей частью общества в 1917 году. Все взаимосвязано. Но люди в XVIII веке весь свой ум, все свое рачение направляли на государственную службу. Это было нормально и естественно. Жаль, период был недолгим. Но очень, очень приятным.

— Елена, два года назад вышла ваша «Мечеть Парижской Богоматери», которая сразу вызвала очень большой общественный резонанс. Она прозвучала мрачным предостережением: в близком будущем Евросоюз объявляет ислам государственной религией, собор Парижской Богоматери превращается в мечеть, христиане сосланы в гетто… А что изменилось в вашей жизни с выходом этого романа?

— Мой голос стал слышнее. Он звучит еще не так громко, как мне хотелось бы, но достаточно громко, чтобы меня слышали очень многие. В наше время очень редко имя делает одна книга. И еще реже бывает, чтобы художественное произведение стало бы политическим и общественным событием. Что же касается той стороны, пока еще не истцов, но уже близких к этому — меня их реакция не очень интересует. Я писала для нас, для христиан. Это внутрихристианская книга. Книга о том, что крест может истаять в наших руках и на нашей груди. Когда придет полумесяц или любой другой знак, не являющийся знаком Истины, то виновны в том будем только мы, христиане.

— А местонахождением Еврабии вместо Парижа не хотелось выбрать Москву, где сегодня, как известно, живет несколько миллионов мусульман?

— Эта книга для всех христиан. Это к вопросу о моем европоцентризме. О том, что мы владеем более истинной, более незамутненной верой, — это другой разговор.

Но когда мы, христиане, отстоим себя от внешнего врага, вот тогда мы будем разбираться во внутренних христианских проблемах. И будем думать о том, насколько Православие более право, чем католицизм. Но сейчас, извините, любой крест свят, потому что скоро не будет ни одного креста.

— А что вас подтолкнуло к написанию этой книги?

— Вы знаете, первотолчка не было, просто эта книга не могла не появиться, потому что она была мне как бы навязана. Я очень люблю понятие «ноосфера», введенное Вернадским. Эта книга витала в ноосфере и искала, кого выбрать, через кого прийти. Если бы попался кто-то другой, то книга, возможно, иначе бы называлась, иначе было бы все подано, но не быть ее не могло.

Она индивидуально моя, но она и не моя. Я помню, как странно она пришла.

Я писала «Лилею», вся была во французской истории, в которой я значительно больше люблю находиться, нежели в современности. И вдруг в мою работу вклинилась эта «Мечеть». И на несколько месяцев совершенно сумасшедшей работы все другое было отложено. Так бывает только тогда, когда какая-то вещь очень хочет прийти. И хватает, берет первый попавшийся ей инструмент, в данном случае вашу покорную слугу.

— А легко ли издатели, «Лепта-Пресс» пошли на публикацию, ведь реакция была предсказуема?

— Вы знаете, пошли. И достаточно легко. Ведь «Лепта-Пресс» — православное издательство.

— Есть ли уже переводы и какие?

— Как ни странно, в России сравнительно с Европой полная свобода слова и демократии. Там довольно жесткая политическая цензура. Так что не знаю, когда книга выйдет во Франции. Она издана в Сербии, в Белграде, и мне очень приятно, что первый перевод был сербский. Почти завершен перевод на норвежский.

Делают это волонтеры, друзья этой книги, а друзей у нее много. Еще один наш соотечественник из США оплатил технический перевод на английский язык. Она известна на европейском пространстве, потихоньку там идет, причем абсолютно на доброй воле тех, кто ее читает. Недавно у меня были журналисты из Дании, которые много меня о ней расспрашивали.

Нужна была вещь общеевропейская, об общих проблемах, а не только о русских, надо было показать европейцам, что проблемы-то у нас одни и те же.

— В «Мечети» много говорится о католиках-традиционалистах и реформаторском крыле католицизма. Вы хорошо знаете эту проблему?

— Да. Я хорошо знаю представителей традиционного католического мира, совсем не знакома с представителями неокатолического мира и не хочу быть с ними знакома, потому что это профанация католицизма. И спуск по тем ступеням, в то подземелье, которое называется отречением от всех своих духовных ценностей. Может быть, вы знаете, что Католическая церковь извинилась и за Крестовые походы перед мусульманами, и от части своих святых политкорректно отказалась. Такая Церковь устоять не может. И об этом, в том числе, моя книга.

— Книгу критика назвала сразу же антиутопией. А мне она показалась вполне зримой реальностью.

— Все же это антиутопия. Хотя она опирается на факты, и действительно кажется, что мы почти в этом живем, какая уж тут фантастика! Но ведь не случайно подзаголовок книги — «2048 год». Это же перекличка с Оруэллом. А когда Оруэлл писал свой «1984», то страшное дыхание красного монстра тоталитаризма, который подмял всю Россию, оно тоже слышалось. И то, что он описывал Англию, а не Россию, было всего лишь художественной игрой. Проблема-то была очевидна. А то, что он не оказался пророком, ничуть не снижает значения его антиутопии. Дай-то мне Господь не оказаться пророком в той же мере.

— Насколько Россия может оказаться и оказалась уже в подобной ситуации? Ведь новая кавказская война, теракты и т. п. имеют под собой, в том числе, и религиозную подкладку.

— Меня датские журналисты упрекнули: а почему ж это я пишу книгу для всех, а в России 2048 года у меня все так прекрасно? И Христа-то мы отстояли, и ислам-то у нас не победил, в отличие от наших западных соседей. Я им сказала: «Если бы я писала о сегодняшнем дне, то разговоры о том, что у нас все прекрасно, были бы ложью». Но я пишу о дне завтрашнем. Это мои душевные упования, это всего лишь предмет моей веры. Конечно, мы сидим в той же омерзительной луже, где находятся и другие страны христианского генезиса. Может быть, мы не так глубоко в ней сидим. Во Франции «Мечеть» официально вряд ли скоро выйдет. Сейчас начался профессиональный перевод на французский язык. И мы думаем, что с ним делать. Может, разместим на сайтах, может, сделаем тираж здесь и будем ввозить во Францию. Помните, какие были скандалы, когда требовали убрать христианскую государственную символику?

Они бросают пробные шары и, ссылаясь на толерантность, на политкорректность, внедряют свою идеологию. В Европе наработанный опыт у них уже есть. Еще немного, и такие книги, как «Мечеть Парижской Богоматери», если мы не будем мудры и тверды, не будут выходить и у нас.

— Но у вас же были с ней проблемы и здесь! Судьбу Салмана Рушди повторить не боитесь?

— Я более всего боялась не того, что прибегут какие-то злые дяди с ножами, от этого меня Господь, если сочтет нужным, сохранит. А больше всего я боялась, что эту книгу удастся замолчать. Но это не удалось. Конечно, о ней говорят значительно меньше, чем того требует ее актуальность, но тем не менее она уже заняла свое определенное место, и с этого места ее не сдвинешь. А когда уже она пойдет на Запад и потом вернется к нам сюда, то не с Еленой Чудиновой, не с книгой как таковой, а с поднятыми ею проблемами придется считаться.

В этом у меня никаких сомнений нет.

Беседовал Евгений ДАНИЛОВ

Политический журнал

«Я призываю проповедовать, а не убивать»

— Кто вы по профессии? Где учились?

— Литератор. Я никогда не говорю, что закончила, зато хорошо помню, у кого я училась. Объясню почему. Когда вышла первая моя книга «Держатель знака» — это про Гражданскую войну, — то я, как порядочный человек, три экземпляра отправила с гонцом в деканат, а оттуда ни ответа, ни привета, ни спасибо. Ладно, раз я — не часть истории этого вуза, то и он — не часть моей биографии. А вот училась я у Кобрина и Пуришева.

— Елена Петровна, поясните для наших читателей.

— Борис Иванович Пуришев — это один из наших самых маститых специалистов по литературе европейского Средневековья. Владимир Борисович Кобрин — один из ведущих историков по эпохе Ивана Грозного.

— Диплом на какую тему писали? О Средневековье?

— Я — двоечник. Знаете, как сказал Ремарк, «своим продвижением вперед мир обязан плохим ученикам». Диплом про Николая Гумилева мне запретили писать. Был еще конец Советской власти. Ни о ком другом я писать не желала, так что пришлось сдавать госэкзамены.

— Любите Ремарка?

— Ремарк — писатель, любимый в отрочестве. Им надо переболеть. Отроческий возраст очень экзистенциален. Когда взрослеешь, хочется чего-то созидательного.

— Часто приходится бывать за границей? И где?

— Ну, уж во Франции-то бывала не единожды. Друзей у меня там много, в том числе среди католиков-традиционалистов, их еще называют лефевристами. Тут важно не путать, современный католицизм, или неокатолицизм — это совсем другая песня. То явление, от лица коего говорил Иоанн Павел Второй, а теперь вот Ратцингер заговорил, это, чтобы было понятно, такая «попса» от католицизма. А я говорю о настоящих католиках, которые практикуют старинный католицизм, тот, что нашему читателю по романам знаком. Вот среди традиционного католического духовенства, которое возглавил в свое время архиепископ Лефевр, у меня много знакомых. Они, конечно, еще и роялисты. Я знакома даже с монсеньором Бернаром Тиссье де Маллере, о котором в романе упоминается. Он мне назначал аудиенцию 8 марта 1991 года в Сан Николя дю Шардонне, недалеко от Ситэ. Это храм, который традиционалисты отбили у неокатоликов. Просто вышвырнули оттуда их кюре на помойку. Потом держали оборону от властей в этой старой церкви, спали и жили там. Этот разговор с человеком-легендой на меня, конечно, произвел большое впечатление. Тогда был пик лефевризма. Так что я не понаслышке знаю все, что в моей книге описано — быт настоящих католиков, старую мессу.

— Вас влечет к себе Православная культура?

— Сейчас в России существуют две культуры. Об этом я писала в своем эссе «Время Бандар-Логов» для журнала «Главная тема». Бандар-Логи — это постмодернисты. Их культуре противостоит та, что унаследовала Православную традицию. Покуда они существуют параллельно, не соприкасаясь. Но это положение временное. Люди и Бандар-Логи не могут долго сосуществовать. Они мешают друг другу. Кто-то кого-то должен перебороть.

— Верите в религиозное возрождение России?

— Без религиозного возрождения никакой национальный подъем не возможен. Но когда речь заходит об искусстве, это понимание куда-то исчезает. Больше того, создается безрадостное впечатление, что наш литературный процесс поощряется и премируется каким-нибудь ЦРУ. Всякий литератор, не отвечающий вполне конкретным пораженческим установкам, волен пробиваться цветочком через асфальт. Почему, например, телевидение отчаянно популяризирует Акунина, хоть себе в убыток, а существование Юлии Вознесенской намертво замалчивает? Я, например, знаю, что есть хорошие кинематографисты, которые очень хотят ставить фильмы по Вознесенской. Им денег не дают.

— За судьбу своего романа «Мечеть Парижской Богоматери» очень переживаете?

— Очень. Я и сейчас вся на нервах. Я почти до последнего момента не ставила информации о книге даже на свой сайт. Боялась. Происламское лобби забрало очень большое влияние. Все эти евразийцы, нормовцы… Их гласная концепция: давайте соединимся, пусть Россия примкнет к Азии и победит Америку. Да победит, кто спорит, но тогда не будет России. Будет некоторое количество белокурых и голубоглазеньких азиатов. На самом-то деле им это превосходно ясно, но они хотят, чтобы мы не понимали. Думаю, они бы могли нажать на какие-то рычаги, чтобы сорвать издание книги.

— Святой православный князь Александр Ярославич Невский дал в свое время отпор белокурым «псам-рыцарям».

— Ну, едва ли стоит путать церковную канонизацию со сталинской пропагандой. То, что Невский канонизирован за борьбу с католической экспансией — мифология. Он канонизирован за свою человеческую праведность. А тевтоны были просто тогдашними «отморозками». Русские вели с ними боевые действия против тевтонского ордена в том числе и совместно с поляками, католиками, между прочим. А для пропагандных целей нам сегодня нужен прежде всего не Александр Невский, а Дмитрий Донской. Россия европейская страна — в силу принадлежности к христианской цивилизации. Все войны между православными и католиками хуже, чем ужасны — они неправильны. Христианская цивилизация вообще единственный двигатель прогресса. Остальные — либо паразитарны, либо стагнируют.

— Как вы относитесь к Фридриху Ницше?

— Им, как и Ремарком, надо переболеть между детством и юностью. В «Держателе Знака» у меня один юный герой попадает из-за своего увлечения Ницше в довольно глупое положение. После этого он взрослеет.

— «Если ислам презирает христианство, то он тысячу раз прав: предпосылка ислама — мужчины…». Это Ницше сказал. В «Антихристе» (или в другом переводе «Антихристианин»), который имеет подзаголовок «Проклятие христианству».

— Ислам — это религия рабов, потому что мусульманская женщина — рабыня мужчины, а рабыня может рожать только рабов. Раб — человек лишенный чести. Нет у них чести. У меня был хороший научный консультант по исламу, когда я писала «Мечеть», он, правда, предпочел, чтобы я его не называла.

— Почему же ваш консультант не сказал, что в Коране кафирами, т. е. «неверными» (кафир би намат ал-Лах) называют не атеистов, не тех, кто вообще не верит в Бога, а тех, кто не испытывает к Нему признательности, кто не может не понимать, чем обязан Господу, не желает Его чтить, проявляя упрямство и неблагодарность?

— Это их примочки, их игрушки. Во время работы над «Мечетью» мой консультант мне говорил: у мусульман нет внутренней чести. Для них главное — показ лица. Если нет свидетелей, то нет и позора. Словом, налицо отрицание христианского принципа: позор — это внутреннее чувство. А кафиры для них — мы все, что б там ни говорилось на экуменических игрищах и евразийских тусовках.

— Следовательно, главного врага вы видите в Исламе?

— Время Лоуренсов Аравийских прошло. Зло поменяло акценты. Сейчас главный враг христианства — ислам. Моя позиция однозначна. Ислам — негативная религия. Европа, отрекшаяся от христианских ценностей, отступает под его натиском. Я просто хотела показать, к чему это приведет.

— Желтая опасность вас, значит, пугает куда как меньше?

— Я знаю и про желтую опасность, и про глобалистскую, про многие. Но понимаете, если писать про все опасности сразу, что получится? Про китайцев пусть кто другой пишет, обличать Америку и без меня много желающих. Если выбирать между Кораном и гамбургером, я выбираю гамбургер. Ну, оккупирует нас Америка, это, конечно, будет грустно, но мы опять сочиним анекдоты, самиздат восстановим. Как-нибудь высвободимся, не впервой. Американцам нужны наши недра, а исламской экспансии — души. Единственная правильная позиция христианина по отношению к исламу — это проповедь. Они-то действуют именно таким методом. Скольких уже русских затащили в ислам! Выстоять может только христианин. Благополучному пофигисту не выжить. Все в жизни повторяется. Были римляне, которые ни во что не верили. Комфорт у них был не хуже нашего, а может даже и лучше. Постмодернизм у них был свой. Свои литературные изыски. А потом пришел варвар и зарезал эту высокоэксистенциальную свободную личность в ее собственной ванне-джакузи. Когда образованный человек начинает впадать в комфортное состояние пофигизма, приходит варвар. Сегодняшний варвар — в зеленом. Вам надо, чтоб в Вашей квартире телевизор разбили, окна заставили бы краской замазать?

— Крестовый поход лучше?

— А что вообще плохого в крестовом походе? Неокатолический Папа не был в праве за крестоносцев «извиняться», они не имеют к нему отношения. Традиционный католицизм от них не отречется никогда. Детский журнальчик у лефевристов называется «Крестоносец». Моя любимая фигура, применительно к эпохе Крестовых походов, Бодуэн IV Иерусалимский. Чудо вообще! Неизлечимо больной 15-летний мальчик, которого несли на носилках впереди войска, когда он уже на коня сесть не мог, но пока его хотя бы несли, все битвы христиане выигрывали. А в Европе все были тогда заняты шкурными интересами. Я не знаю, почему Католическая церковь не канонизировала короля Бодуэна.

— А за что бандита канонизировать?

— Он не бандит, а хранитель Гроба Господня. И легитимный король Иерусалима.

— «Крестоносцы позже уничтожали то, перед чем им приличнее было бы лежать во прахе, — культуру, сравнительно с которой даже наш девятнадцатый век является очень бедным, очень „запоздавшим“. — Конечно, они хотели добычи: Восток был богат… Крестовые походы были только пиратством высшего порядка, не более того!» Цитата из того же Ницше.

— У вас либеральный взгляд. Опять Ницше… В походы шли вместе с мужьями знатные дамы, они что, тоже «пиратствовали»? На какие походные лишения они себя обрекали, подумать страшно. Ну в упор не вижу, перед чем это нам было там надо в прахе лежать. Езжайте в любую мусульманскую страну, нетронутую европейской цивилизацией: грязь и дикость и сегодня немыслимые. Давайте обойдемся лучше без Ницше с этими сказками о богатствах Востока.

— Вы правы. Давайте без него. Данте поместил Саладина не в страшный круг ада, где томится сам пророк Мухаммад, а в первый круг добродетельных нехристиан. В компанию с античными мудрецами: Сократом, Платоном, Авиценной и Аверроэсом. А вот книга французского историка Альбера Шамдора (Albert Champdor) «Саладин. Благородный герой ислама» (Saladin, Le plus pur héros de L’Islam). В ней приводятся свидетельства порядочности и обходительности Саладина. Эти качества суфия-полководца особенно заметны на фоне вероломства и бессмысленной жестокости христианских королей.

— Многие свидетельствуют, что Саладин был не без обаяния и красивых жестов. Но его человеческие качества ничего не меняют. А названного историка я не читала.

— Биография этого самого знаменитого курда издана в Париже в 1956 году и недавно переведена у нас. Автор — беллетрист Шамдор — был очень известен в Европе рассказами о египетской Книге мертвых, об археологии Пальмиры и Вавилона, о жизни Екатерины Сиенской. Биографа Салах-ад-дина нельзя заподозрить в симпатии к исламу. На многих страницах он называет мусульман «неверными», а самого Аллаха — «проклятым богом мусульман». У него очевидные католические пристрастия. Однако, несмотря на неприятие ислама, ему стыдно за нехристианское поведение как английского Ричарда Львиное Сердце, так и французского Филиппа-Августа. Этих западных варваров…

— Да не были они варварами! Еще скажите, что они баню с Востока вывезли! Вот смеху-то будет! Еще Карл Великий по утрам час плавал в бассейне, а потом парился в бане! И бороду брил. Римская культура! Средневековье у нас ошельмовано, как не знаю что! Это все мифы про упадок нравов, медицины, гигиены. Это случилось позже. Виноват Ренессанс. Понимаете, в Средневековье люди были вполне чистенькие и культурные. И образованные.

— Дочь Ярослава Мудрого Анна, отданная замуж за француза, очень сильно страдала от бескультурья и безграмотности рыцарского окружения, а также от вони и парижской грязи.

— Несчастья этой женщины сильно преувеличены. У нас было немного почище, но и в Париже тоже неплохо. До Ренессанса везде было неплохо в Европе. Вши появились в эпоху Ренессанса!

— А как же прокаженные с колокольчиками, бредущие по дорогам средневековой Европы?

— Проказу не умели лечить, что поделаешь. Колокольчики были нужны не для того, чтобы унизить больных, а чтоб не заразить здоровых. Кроме колокольчиков у прокаженного была еще миска — и она не пустовала. А Ренессанс к проказе добавил сифилис.

— Может быть, Чечня дала какой-то импульс для вашего романа?

— Безусловно. Но это, видимо, долго вызревало в подсознании. «Мечеть» меня шарахнула в начале 2004-го. Я даже о современности никогда не писала, а тут вдруг о будущем. Я мирно сидела себе, роман о шуанах писала потихоньку, доказывала Гюго, что он негодяй, а Бальзаку, что он дурень. Все было тихо и хорошо. И вдруг на тебе! Сначала возникла просто картинка, как в кино: молодой парень, надевший для маскировки паранджу, идет по Елисейским Полям. А вокруг — паранджи, паранджи, но уже не маскировочные. Куда он идет, зачем? Ну и пошло-поехало, шуаны побоку, потом только к ним вернулась. Если бы я не написала «Мечеть», то я бы лопнула. Это было ужасно — никогда так быстро я книги не пишу. Обычно мне нужно более года. А тут пять месяцев бешеной работы — и книга готова.

— Образ главной героини?

— Отчасти он списан с итальянской журналистки Орианы Фаллачи. Слава Богу, сейчас ее немного знают у нас, после выхода книги-проповеди «Ярость и гордость», а тогда совсем не знали. Но в 2048 году такая женщина уже не стала бы проповедовать — какой смысл? Поэтому у моей Софии в руках «Калашников», в отличие от Орианы, чье оружие — перо.

— Пророк сказал: «Разнообразие взглядов есть милосердие Аллаха». Сравните. «Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и не многие находят их» (Евангелие от Матфея 7, 14).

— Покажут нам в 48 году, почем разнообразие взглядов. Талибы не в честь ли разнообразия взглядов скальные статуи уничтожили? Крест может защитить себя от полумесяца в XXI веке. Но толерантность не станет бороться с полумесяцем, она просто уступит ему все, что не она наживала. Я очень далека от толерантности, но призываю проповедовать, а не убивать. Пока не поздно.

Игорь Буккер

Правда. ру

Примечания

1

Разумеется, я имею ввиду не импорт мозгов и высокой квалификации, но он никогда и не носит массового характера. Е.Ч.

2

Кстати, если мне память не изменяет, Российская Империя не знала случаев народного напряжения относительно мусульман. Даже защищая болгар, мы не переносили вины турок на наших мусульман сограждан. А ведь мы тогда были не толерантной секулярной страной, как ныне, а государством с официально доминирующей титульной религией. Так может быть причины напряжения все же не в ухудшении наших душевных качеств, а в современной экспансии исламского мира?

3

По оригинальности оно напоминает мне сделанное на круглом столе в РОСБАЛТе высказывание В. Тишкова, что миграции являются позитивным явлением еще «со времен палеолита». Спасибо, что хоть не палеозоя!

Content

Чудинова Елена МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО

Елена Чудинова • МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО

О положительной дискриминации

Панацея миграции

О деле Ани Бешновой

О фантоме в красных шнурках

И еще раз о миграционной политике

Хватит играть с мусульманским миром в поддавки!

«Интерес ашировых к либералам понятен…»

Раздвоение ВВП

«Энтузиазм» новых опричников

Пять пунктиков Гейдара Джемаля

Посмертный суд над академиком Рыбаковым

О почетном татарине Дмитрии Донском

«Панмонголизм»: имя дико и слух не ласкает

Семнадцать мгновений «Фитны»

Суд присяжных во мнении мамелюков

«Частичного» шариата не бывает

Французы играют с огнем сепаратизма

Из Ватикана в Вашингтон

Штрих-код да Винчи

В Римском университете учатся у Гинсбурга

Вернется ли Тибр в прежние берега?

Марш древлемосковитов (или Евразия воюет с Океанией)

Опричник из кулинарного техникума

«И люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей»…

Мысли о красном терроре

Кто виноват? (Историческая вина как категория политического диалога)

Когда русские погибали славно

Липовая сосновая роща

«Колобок» на костях

О восстановлении оранжевых монументов

Война памятников

Об Адмирале

В русском крае, в земле Провемон

Про «Федю Ломоносова»

Тараканище — суперстар

Плакальщики по застою

Эпоха завершилась

О бывшей Большой Коммунистической

О трудовых династиях

Кузница предателей

Танец латвийской мыши

Несолнечное затмение

Несколько слов об одной цифре

Дети из Верхней Нормандии

Перспективы лепрократии

Об армянине Александре Македонском и каменных топорах

О потерянных буквах

О продукции наших мыловарен

Резинка жует город

Кукольный морг

Несколько слов в защиту «постного гламура»

О чем кукарекал красный петух?

Возвращение на Землю

Песня о злой кукушке

8 мартобря

Предновогодние размышления о календаре

Больше, чем футбол…

«Гражданская война в России еще не кончилась»

«Я призываю проповедовать, а не убивать»

Примечания