Время талых снегов

Новая книга Сергея Наумова — о героических буднях пограничников, их подвигах во время Великой Отечественной войны и в наши дни. Герои рассказов «В голубых барханах», «Время талых снегов», «В долине Полярных Роз» и других — люди сильных характеров, самоотверженно выполняющие свой долг перед Родиной.

Повести «Взведенный курок» и «В двух шагах от «Рая» привлекают динамичным сюжетом, точностью деталей в описании сложного поиска и схватки с коварным врагом.

Вместо предисловия

Сергей Наумов всегда был человеком живым, энергичным, эмоциональным. Таким помню его на 3-м Всесоюзном совещании писателей, работающих на пограничную тему. Однажды, приехав с заставы, он сказал:

— Мало пишем о границе. Замечательные там ребята, а какие они притягательные. Стоит с ними побыть, и появляется творческое волнение, писать хочется. Нельзя не позавидовать благородству их характера...

Тема пограничной службы занимала в творчестве Сергея Наумова главное место. Он часто ездил на границу, встречался со своими героями нередко в сложной обстановке, написал о них немало киносценариев. Постоянная связь с кино отложила печать и на его прозе. Рассказы Сергея Наумова всегда можно отличить, написаны они, так сказать, в особом, наумовском ключе: динамичный сюжет, острые, совершенно непридуманные повороты, неожиданная развязка.

Читатель сразу чувствует авторскую манеру, поскольку стиль его — напряженный, стремительный, подчинен, как правило, замыслу, четкой идее повествования. Отсюда и лаконизм фразы, и даже некоторая ее сухость — его меньше всего волнует «расцветка», главное, передать движение, динамику развивающихся событий. Да и трудно представить рассказы о пограничниках вялыми, тусклыми. Это противоречило бы самой жизни. Об этом не раз говорил Сергей Наумов: «Нельзя писать о пограничниках скучно. Нам, писателям, это противопоказано».

В книге «Время талых снегов» представлено творчество писателя разных лет. Здесь и полная героики и драматизма повесть «В двух шагах от «Рая» — о бывшем пограничнике, возглавившем отряд армейской разведки, и весьма известная повесть «Взведенный курок», в которой автору удалось передать сложную атмосферу пограничной заставы, нарисовать интересные, живые образы пограничников.

Мне вспоминается один штрих из беседы с писателем.

— Когда пишешь о пограничниках, не надо ничего выдумывать, — говорил Сергей Наумов. — В их службе столько острых и непредвиденных положений, что хватит на сотни приключенческих повестей и рассказов.

Нельзя с этим не согласиться. Читая Сергея Наумова, мы убеждаемся в том, что свой материал он знал досконально. Произведения Наумова имеют как бы общий стержень — особый характер бойца, способного на самопожертвование ради большой цели. Это люди воинского долга. Закаленные суровой службой, они выполняют ее не только по долгу присяги, но и по долгу совести.

Еще хотелось бы отметить одну добрую черту творчества Сергея Наумова. Герои его произведений оптимистичны, они как бы воплощают в себе суровую романтику будней. В этом отношении характерна книга «Время талых снегов». Здесь и война, и мирное время. Но людей — солдат и офицеров — роднит душевное мужество, вера в правоту своего дела. Все это придает книге хороший, светлый настрой.

Думается, книга Сергея Наумова в какой-то мере обогащает наше представление о сложной, благородной службе пограничников. Читатель наверняка найдет в ней для себя немало интересного.

Евгений БЕЛЯНКИН

РАССКАЗЫ

Баллада о кедрах

Алексей Демушкин не вернулся с войны. В списках погибших Алексей не значился. Он пропал без вести в апреле 1942 года.

Спустя много лет в места, где он служил на заставе, приехала его мать — Прасковья Александровна Демушкина, маленькая, сухонькая женщина. Ее встретили на станции, усадили в быстроходный «газик».

Дорога шла в обход Мертвой долины, но пожилой майор-пограничник приказал шоферу ехать прямиком.

Шофер удивленно взглянул на майора, хотел что-то сказать, но только пожал плечами.

Стояло короткое северное лето. Тундра, поросшая карликовой березой и хилым кустарником, покрылась зеленью ягодников, седыми проплешинками ягеля. На десятки километров раскинулась суровая, безжизненная земля, увенчанная кое-где гладкими, оставшимися от древнего ледника валунами.

Почва под колесами пружинила, раскачивала машину. Майор напряженно смотрел вперед, словно ожидая появления чего-то примечательного, чрезвычайно важного.

Они проехали мимо крошечного домика с прогнившей крышей и заколоченными окнами, и майор, не останавливая машины, коротко сказал:

— Отсюда он вышел...

Прасковья Александровна долго оглядывалась на этот неприметный забытый домик. Майор все так же напряженно смотрел вперед, и шофер, догадавшийся о причине такого внимания, негромко сказал:

— Сейчас, товарищ майор... Вон за тем увалом...

Два невысоких молодых кедра открылись сразу, как только «газик» вскарабкался на скалистый взгорок.

Прасковья Александровна коротко вскрикнула, схватилась за грудь, будто кто ударил ее внезапно и сильно, седенькая голова ее беспомощно мотнулась набок.

— Воды... — приказал майор.

Шофер торопливо протянул флягу и остановил машину.

Никто не знал, как проросли кедры на этой студеной безлюдной земле. С годами деревца окрепли, набрали силу.

Поддерживаемая майором, Прасковья Александровна прошла к деревцам.

— Он здесь... мой Леша, — тихо сказала она, трогая сухими старческими руками юную светло-коричневую кору кедра.

Майор молчал. Он и сам догадывался, что именно здесь принял свой последний бой его солдат. Но прошла война и столько лет потом...

Прасковья Александровна стояла между деревцами.

Майор снял фуражку. Тундра не хранит следов. Вот только кедры... Они о чем-то говорят его матери.

Шаг. Еще шаг. Теперь можно и оглянуться. Алексей уперся палками в снег и быстро повернул голову.

На белом плато все так же чернели шесть точек.

Идут по следу. Тренированные в специальных школах, они стреляли бы, но были очень далеко.

Алексей один. И свинцовой тяжестью колосников налиты его ноги. Скоро двенадцать часов, как фашисты идут за ним.

Алексей увидел их на рассвете. Пурга, гулявшая трое суток, поутихла, и в белесом небе на фоне невысокого апрельского солнца ясно читался силуэт немецкого самолета. Он уходил на запад, а совсем рядом висели семь парашютных куполов. Они плыли к земле, и пограничник сорвал со спины винтовку.

Может быть, он и не поступил бы так опрометчиво, если бы не догадался, что обнаружен десантом. Демушкин услышал стрекот автоматов и лег в снег.

Алексей, тщательно прицеливаясь, стрелял в парашютистов, но расстояние было лишком велико, и он не знал, удалось ли ему достать хотя бы одного из диверсантов.

Узнал он об этом немного позже, когда легко заскользил на лыжах в сторону океана, где на побережье несли службу морские патрули.

Вокруг расстилалось заснеженное плато, тронутое скупым весенним солнцем.

Сержант Алексей Демушкин уходил на север. Он догадывался о цели десанта. Метеостанция, спрятанная в долине, — вот что интересовало гитлеровское командование. Английские и американские конвои аккуратно получали сводку погоды на подходах к Кольскому полуострову. «Ловцы погоды» в Мертвой долине были важным звеном в цепи арктических метеостанций.

В крохотном домике жили и работали трое: пожилой неразговорчивый метеоролог Федор Федорович, младший техник Горюнов, бледный, тонкий, как тростник, юноша, и радистка Маша, крупная, широколицая девушка из Костромы. У них были две винтовки и полсотни патронов, но умел ли кто из троих стрелять, Демушкин не знал.

Один раз в неделю прилетал в Мертвую долину «кукурузник» с почтой. Самолет привозил письма для защитников пограничной сопки.

Демушкин понимал, что он — единственный свидетель десанта, и фашисты не успокоятся, пока не уничтожат его.

В одну из коротких остановок сержант пересчитал патроны — их было тринадцать. Иногда он слышал шорох пуль, взбивавших снежную пыль далеко позади, и тогда жалел, что не взял с собой бинокль.

Хотелось есть и спать. От постоянного движения и белого снежного мелькания болела голова. Но уснуть он себе не давал. В полузабытьи, которое все чаще охватывало его, перебирая в голове мысли, он отбрасывал их одну за другой, оставляя только одну — о матери. И тогда вспоминалось детство и далекое сибирское село, затерянное в бескрайней тайге.

Он вспоминал мать еще и потому, что в вещмешке, что покачивался за спиной в такт его движениям, лежала посылочка из родного дома — берестяной туесок с кедровыми орехами.

Получая на метеостанции посылку и письма для бойцов, Демушкин добрым словом помянул своего командира старшего лейтенанта Гальцева, отпустившего его в столь неожиданное путешествие.

Участок фронта, на котором воевал Демушкин, был единственным местом, где фашистам не удалось перейти границу. И пограничный столб, вытесанный из гранита, иссеченный осколками, возвышался так же незыблемо, как до начала войны. Пограничники, усиленные стрелковой ротой, зарылись на вершине и скатах скалистой сопки и успешно отражали бесчисленные атаки врага.

Огневой вал фашистской артиллерии не раз прокатывался по сопке. Казалось, ничто живое не может уцелеть на этом огнедышащем вулкане. Но стоило густым вражеским цепям приблизиться к пограничному столбу, как оживали сложенные из обломков гранита окопчики и вырубленные в сопках дзоты.

Грохот боя докатывался и сюда, на безлюдное плато, и Демушкин тревожно прислушивался к приглушенному расстоянием рокоту орудий.

Алексей не мог избавиться от ощущения, что без него там, на сопке, может случиться страшное и непоправимое — фашисты перейдут границу.

Он оглянулся. На сугробах лыжня заметнее, чем на твердом насте. Алексей свернул на голый лед, пытаясь сбить след. Огибая полупетлей груду валунов, свернул в сторону.

С океана ползли темные лохматые тучи. Порывы ветра сдували снег, и тундра словно дымилась. Поземка заметала след.

Впервые за все время погони Демушкин подумал, что может уйти от преследователей.

Он уже свыкся с этой мыслью, как вдруг услышал близко ударивший выстрел. Пуля обожгла шею. Демушкин пригнул голову и оглянулся. Не далее чем в двухстах метрах маячила фигура в белом маскхалате. Остальных преследователей скрывала снежная пыль, поднятая ветром.

«Поняли, что могу уйти, и сделали рывок», — догадался Алексей и достал из-за спины винтовку.

Густые капли крови падали на воротник шинели и шариками скатывались по спине на снег, пятная его красными точками.

Сержант положил винтовку на скрещенные лыжные палки, воткнутые в наст — от постоянного напряжения у него дрожали руки, — и тщательно прицелился.

В ледяном безмолвии выстрел прозвучал раскатисто, гулко. Фигура в маскхалате, взмахнув руками, рухнула в снег.

И тотчас застрекотали вражеские автоматы. Пули зацвенькали рядом с пограничником.

Велик был соблазн захватить автомат убитого десантника. Демушкин уже хотел рвануться к месту, где распластался фашист, как вдруг его пронзила простая и ясная мысль: «Метеостанция. Если он погибнет, фашисты доберутся до нее».

На какое-то мгновение перед ним возникло лицо Маши-радистки, светлое, с широко раскрытыми, словно испуганными глазами.

Алексей рванул палки, развернул лыжи и широким переменным шагом заскользил между камней. Обглоданный туманами и робким теплом весны снег громко шуршал под лыжами.

Ветер, как это бывает на Севере, внезапно стих. Посветлело. Мелкая пороша, точно пыльца цветущей ржи, повисла над долиной.

Алексей взобрался на гребень и с высоты увидел преследователей. Они шли полукругом — пятеро в длинных маскхалатах.

С гребня же призрачно просматривалась полоска на горизонте, светлая, как перья зари. Там был берег. Демушкин несколько мгновений зачарованно смотрел туда. Где-то стороной плыли звуки, похожие на стрекот швейной машины. Алексей не воспринимал их, им владело странное, ранее незнакомое чувство безразличия.

Усталость все же подкараулила его. Не стало никакой возможности сделать хотя бы шаг. Мышцы словно одеревенели.

Кончился короткий северный день. Солнце исчезло, расплавляя свои края по линии пепельного горизонта. Сгустились сумерки.

Демушкин подумал, что лучшей позиции у него не будет. Даже если он соберет остаток сил и, превозмогая себя, уйдет отсюда, до берега ему все равно не добраться. Это он знал точно.

Алексей лег за камни, сбросил с правой руки варежку, коснулся снега. Словно погладил ледяной бархат. В третий раз за день осторожно достал из-за спины винтовку. А заодно и вещмешок с письмами и посылкой. Сложил письма горкой и чиркнул спичкой. Бумага занялась быстро и горела недолго. Костерок выжег в снегу небольшую лунку и достал землю. Демушкин развязал туесок с орехами и высыпал содержимое в лунку.

В посеревшем небе нарождались звезды.

Туесок пах кедрачом, молодой смолкой. Так когда-то пахли руки матери. Демушкин не знал, пойдут ли в рост оставленные им семена, но ему хотелось не исчезнуть бесследно на такой большой и такой маленькой планете.

Все в Демушкине кипело от предчувствия чего-то страшного и неотвратимого. Огромное возбуждение сжигало его. Голос, который Алексей слышал в себе, смешивался с шорохом ползущих парашютистов, треском автоматов, который был таким сильным, как биение его сердца.

Косые человеческие тени, словно огромные римские цифры, переплелись и надвинулась на гребень.

Алексей лег на живот, не снимая лыж, разбросав ноги в стороны, и осторожно выглянул из укрытия. Немцев теперь было четверо. И шли они медленно и все так же полукольцом.

Как ни всматривался Демушкин в сутемь долины, пятого парашютиста он не обнаружил.

Он выстрелил, когда немцы подошли совсем близко. Фашисты залегли и открыли огонь из автоматов, осыпая скалу, за которой укрылся пограничник, градом пуль.

Алексей покинул укрытие и пополз вдоль каменного козырька влево, туда, где кончалась гряда.

Он долго выцеливал оттуда ближнего от себя немца и радостно вскрикнул, когда, прошитый пулей, тот вскинулся на снегу и остался лежать неподвижным расплывчатым пятном.

Теперь уже не таясь, Демушкин встал на колено и посылал пулю за пулей в ненавистные распластанные фигуры. Он стрелял на всплеск автоматных вспышек: сгустившаяся темнота не давала прицелиться. Но по тому, как треск автоматов стал реже и одна из пульсирующих огнем точек погасла, Демушкин догадался, что сразил еще одного фашиста.

Внезапно он ощутил боль. Она навалилась на него сразу — острая, нестерпимая, разламывающая голову. Алексей понял, что ранен. Сорвал шапку, торопливо зачерпнул горсть снега, приложил к лицу. Теперь он видел автоматные вспышки сквозь розовую пелену, снег под ним быстро темнел, но Демушкин все еще стоял на колене, выставив левую ногу вперед.

Горячим и острым обожгло спину. «Пятый здесь», — скользнула мысль. Демушкин, преодолевая боль и слабость, тяжело обернулся и вскинул винтовку.

Фашист стоял в десяти шагах и готовился метнуть гранату. Немец успел бросить гранату, но тут же рухнул, сраженный последним выстрелом пограничника.

Взрыв оглушил Алексея, он упал на спину, неловко подвернув ногу. В забытьи ему померещилось, что кто-то прямо из-за гребня швырнул в студенистый мрак пригоршню звезд. Теплые и сырые, они завязли в клейком небосводе, но одна горела ярче всех.

Время талых снегов

Горы, сколько их помнил Александр Васильевич Горанин, всегда таили в себе холод и неприступность. Давно не появлялись люди на их склонах. Караванные тропы разрушило время, в долинах и на каменистых щеках — моренах — скопился битый острый камень, вынесенный снежными лавинами с вершин. Некогда бурные реки иссякли — ледники в этот год таяли плохо.

Далеко на севере горы выделялись на шафрановом горизонте, зубчатые и резко очерченные, точно приклеенные к небу. На юге они тянулись сплошным высоким хребтом.

Домик лавинной станции, как гнездо огромной птицы, прилепился на склоне одной из вершин. Сверху его надежно прикрывал гигантский каменный козырек.

Покрытые снегом вершины сторожили тишину. Александру Васильевичу Горанину за шестьдесят, но глаза у него зоркие, ноги цепкие, выносливые.

На станции была рация. На ней Александр Васильевич передавал в управление сводки. Он свободно владел ключом, ему даже доставляла удовольствие работа радиста. Тогда он чувствовал себя привязанным к миру, но только на какие-то минуты.

Кончалась осень. Ущелья кутались в ледяные туманы. Звонким стало небо. Александр Васильевич ждал первого снега. Боясь пропустить момент, он не спал по ночам, а если и задремывал, то строго-настрого приказывал своему напарнику Феде следить за погодой.

В снеге видел Александр Васильевич настоящую красоту. Всякий раз, когда он становился на лыжи и, петляя на крутых склонах, скатывался вниз, его возбуждала невероятная голубизна вокруг.

Снег выпал, когда сраженный сном Александр Васильевич постанывал на нарах: у него всегда ломило к непогоде разбитое еще в молодости бедро.

Снег лег на склоны мягко и бесшумно. И утром Александр Васильевич увидел горы другими. Белый сказочный мир расстилался вокруг. В сочетании с тишиной он рождал ощущение нереальности.

— Как на луне, — сказал Федя, вышедший вслед за Александром Васильевичем из домика станции.

— Замерь глубину, — приказал Александр Васильевич и вскинул к глазам бинокль. Ему показалось, что по соседнему гребню кто-то передвигается.

Бинокль приблизил выступы гребня. Там было пусто. «Чертовщина какая-то», — подумал Горанин и протянул бинокль Феде.

— У тебя глаз острее. Посмотри... Люди шли...

Федя долго и внимательно разглядывал в бинокль склоны гребня, но тоже ничего не увидел.

— Показалось...

За хребтом лежала чужая страна. Граница проходила по высокогорному плато. Район этот был недоступен человеку. Иногда над ним пролетали вертолеты пограничников, и на станции наступал праздник. Вертолет обязательно сворачивал к их домику и, покружив над каменным козырьком, сбрасывал чай, газеты и вымпел:

«Привет самому дальнему посту. Махура».

Так начальник ближайшей погранзаставы напоминал Горанину, в прошлом пограничнику, о бдительности и давнем уговоре следить по возможности за нижней тропой.

Александр Васильевич надел лыжи и заскользил вниз. Он хотел посмотреть, занесло ли снегом капкан, поставленный вчера на развилке троп. Он долго разыскивал капкан на узком перекрестке, а когда нашел, увидел, что капкан стоит дужками к обрыву. Все это было странно. Охотники знают: у каждого своя привычка ставить капканы. Горанин всю жизнь ставил их дужками вперед, навстречу зверю. И вчера он не изменил своей привычке. «Может быть, лиса развернула капкан?» — подумал Александр Васильевич, поднимаясь по знакомому склону, где когда-то убил барса.

Всякий раз, пересекая склон, он вспоминал подробности этого поединка. Барс и не думал таиться. Он сразу бросился на Горанина. Первым же выстрелом Александр Васильевич ранил зверя. Но и раненный, тот полз к нему по склону, готовясь к последнему прыжку...

Весь день Александр Васильевич был хмур и раздражителен. Подолгу обшаривал биноклем горы, прощупывал каждый метр и не находил себе места.

— Чего маетесь? — успокаивал его Федя. — Ну, примерещилось. Может, игра теней, в горах живем. За сорок лет никого на этом плато не было. Нико-го. Туда только сверху можно попасть и то не всегда.

— А тропа Саид-хана? — тихо спросил старик.

— Легенды. Ну, может, в древние времена и ходили купцы, и была тропа такая тайная. Но сами же говорили — за двадцать пять лет все здесь обшарили. И пограничники каждый дюйм прочесали.

— А если сквозная пещера? — не сдавался Александр Васильевич.

— Вы — взрослый человек, — осуждающе заметил Федя. — Еще и на границе служили...

Да, было неспокойное время, и он, Горанин, служил в пограничных войсках. Безусым пареньком по комсомольскому призыву пришел Александр Васильевич на заставу.

Горанин отдал нелегкой службе всю жизнь, вышел по возрасту в отставку, но с границы уйти не смог. Попросился на снегомерную станцию. Работа оказалась несложной и даже интересной.

Сын звал отца в столичный город, где работал врачом. Александр Васильевич съездил к нему в гости и снова вернулся в горы.

Горанин мельком взглянул на Федю, усмехнулся, поймав, его насмешливый взгляд, и спросил:

— Как, по-твоему, кто переставил капкан?

— Вы просто забыли, как его поставили...

Федя все так же насмешливо смотрел на Горанина.

«Неужели действительно забыл?» — подумал Александр Васильевич, выходя из дома.

Чутьем, выработанным за долгие годы службы на границе, Горанин почувствовал что-то неладное в горах. И беспокойство, вселившееся в него с утра, росло с каждым часом.

Он еще раз сходил на лисью тропу, но ничего подозрительного не обнаружил.

Косые тени упали в долину. Ночь заливала ущелье густой смолой.

— Спать где будете? — спросил Федя. — Опять на улице?

— Да, — коротко ответил Горанин.

Он поднял с пола спальный мешок, ударом ноги распахнул дверь и вышел на крыльцо.

И вдруг увидел короткую тусклую вспышку на гребне. Словно кто на секунду приоткрыл клапан в палатке или зажег спичку. Но сколько ни вглядывался Горанин во тьму, огонек больше не появлялся.

Снег дышал свежестью. Он пьянил, будоражил. Над горами мерцали близкие звезды. Темно-синяя бездна неба дышала холодом.

Горанин лежал на спине и слушал свои мысли. Они звучали в мозгу, горячие, жгучие. Они текли сквозь него теплой волной. Так знакомо и близко было это ощущение, так спокойно было с ним, что, засмотревшись на пылающее звездными иглами небо, забылся он тревожным коротким сном.

Проснулся Александр Васильевич посреди ночи от тонкого пронзительного свиста. Горы рождали ветер. Холодный воздух боролся с теплым.

Горанин вылез из спального мешка и прошел к домику. Рация спала, укрытая пледом. Он долго смотрел на нее. Можно поднять тревогу, стоит только тронуть прохладный ключ передатчика. А если тревога будет ложной, скольких людей бросит он в ночь, в снега. Короткое слово — тревога. А ночь из-за нее бывает длиннее целой жизни.

Нужно дождаться утра. И самому пройти по гребню. Если там есть люди, останутся следы.

Утро пролило в межгорье розовый рассыпчатый свет. Горанин одним глазом следил за тем, как Федя надевал лыжи, поглядывая в его сторону.

Александр Васильевич, может быть, впервые за два года не проводил Федю. Чувство обиды на этого, в общем-то, симпатичного, славного парня еще продолжало жить в Горанине.

Федя двинулся нижней тропкой, и Александр Васильевич понял, что он хочет пересечь горное плато к северо-западу от станции и спуститься в долину по восточным уступам. Федя решил прочесать весь участок к западу от станции. Значит, и его задела тревога.

Красная шапочка Феди долго горела на белом снегу, но и она растворилась в ослепительном сиянии гор. Тогда Александр Васильевич взял бинокль. Но смотрел не туда, где исчез Федя, а на верхнюю тропу. Сквозь сильные стекла он увидел резкие изломы скал. Тропа бежала между материковым склоном и гребнем древней морены. Морена осталась от ледника, сползшего в долину. Тропа прерывалась осыпями, но с помощью страховочной веревки их можно было преодолеть.

Александр Васильевич мысленно продолжил тропу до того места, где она упиралась в отвесно уходящую ввысь скалу. Было всегда странно и таинственно видеть конец тропы. Словно кто-то нарочно перегородил ее гигантским камнем.

В недалекие времена своей службы на заставе Горанин думал, что это и есть тропа легендарного Саид-хана. Он простучал каждый сантиметр скалы. Плотная базальтовая порода отдавалась глухим твердым звуком. Он наблюдал за ней часами и однажды увидел горного козла. Его тоже обманула тропа, ведущая в никуда. Козел потерся рогом о камень и повернул обратно.

А теперь тропу за мореной можно только угадать; ее сравняли частые лавины, загромоздили камни, но все еще можно было добраться с ее помощью до каменистой стены, напоминающей острый косой парус.

Он взял карабин и надел лыжи. На подходе к гребню Горанин заметил след. Он появился на тропе внезапно, словно упал с неба. След глубоко впечатывался в снег, и Александр Васильевич догадался, что нарушитель шел не один. Возможно, их было трое. Люди ушли в сторону границы. Внезапно выпавший снег напугал их и выдал.

Сжимая карабин, Горанин стоял на том месте, где начинался след. Он пристально всматривался в местность. Вот здесь по снегу что-то волокли. За дальними кустами широкая полоса. Здесь они спускались.

Александр Васильевич медленно поднимался по склону. За кустами снег оказался плотным, словно его долго утрамбовывали. Горанин разгреб небольшую лунку и коснулся камней. Их положили здесь недавно. Камни маскировали лаз. Значит, есть все-таки сквозная пещера, прорезающая гребень. Неуловимый Саид-хан уходил от пограничников за кордон только ему одному известным путем.

Трое пришли ночью по нижней тропе, сбили капкан и в темноте поставили его неправильно. Они добрались до входа в пещеру и заночевали в ней. Теперь они уходят за кордон. И скорее всего пересекут границу. У них точный расчет и хорошие маскировочные средства. С патрульного вертолета, если он появится, можно не отличить снег от белого халата.

Александр Васильевич разобрал камни, закрывающие лаз, снял лыжи, перевесил карабин на грудь, включил фонарик и нырнул в темноту.

Пещера, похожая на узкую штольню, тянулась до самого гребня, прорезала его и внезапно открывалась над пропастью. Здесь она маскировалась больше для страховки — увидеть сверху вход в пещеру было невозможно. Его прикрывал каменный козырек.

Горанин взглянул на прилепившуюся к гребню тропку в три ладони шириной и понял, что лыжи придется оставить в пещере. А лучше обозначить ими скрытый вход в пещеру. Он ступил на тропу, по которой не ходил никогда. И она робко повела его, петляя среди осыпей и завалов. Снег обманчиво провисал по краям: И все-таки Горанин шел быстро. Солнце по-зимнему неохотно выглядывало из-за вершин.

Он увидел нарушителей, выйдя из-за поворота. Три фигурки в белом. Они почти сливались со снегом. И только серая каменистая гряда, вдоль которой они шли, помогла обнаружить их.

И еще Горанин понял, что ему не догнать нарушителей. Он медленно в тяжело переставлял ноги. Пот заливал глаза. Александр Васильевич брал в пригоршню снег и прикладывал к лицу. Туман, стоящий перед глазами, не уходил. Горанин поднял голову и увидел летящий мрамор высокого неба.

Александр Васильевич упал с тропы на склон и, распластав руки, лежал так минуту или две. Вспомнив о бинокле, он достал его из футляра и увидел нарушителей крупно, в профиль. Экипированы по-альпинистски. У каждого альпеншток. Двое были восточными людьми, третий европеец с тонким, жестоким лицом.

Он оглянулся, и Горанин успел заметить на его груди автомат. И вдруг бинокль вздрогнул в руке старого пограничника. Там, где тропа делала поворот, на самом пологом месте ее пересекали две широкие полосы. Ночью здесь прошуршали маленькие лавинки. Сошел снег с ближних склонов. А дальше... На одной из вершин собралось много снега, слишком много для этой гладкой коварной горы. Образовался снежный карниз, чудом держащийся на краю. Два часа хорошего солнца, и он рухнет вниз, сметая на своем пути вековые деревья, сшибая многотонные валуны, как спичечные коробки.

Он видел лавину не однажды. И всякий раз это было незабываемое зрелище. Срыв лавины Горанин мог предсказать с точностью до десяти минут.

Два часа хорошего солнца. Или... выстрел.

Александр Васильевич сам не раз вызывал лавины, разряжая в воздух карабин. Иногда этого требовали ученые, приезжавшие на станцию. Чаще же он обрушивал лавину в целях собственной безопасности. Когда снег «дозревает» для движения, его лучше расстрелять заранее.

Горанин опустил бинокль и посмотрел вниз. Склон обрывался пропастью. Именно сюда устремятся потоки снега и камней.

Только лавина может настичь уходящих за кордон нарушителей. Что они несут с собой? Он не знает этого. Но если столько лет держали в резерве забытую всеми тропу и теперь воспользовались ею, значит, дело случилось исключительной важности. И такой эскорт для европейца. Охрана, готовая принять на себя пограничный поиск, бой, что угодно, лишь бы человек с тонким, жестоким лицом проскользнул за гребень, за полосатый столб с Гербом Советского Союза.

Александр Васильевич достал из-за спины карабин, поднял его над головой и медленно двинулся вверх по склону.

Грохот двух выстрелов расколол тишину гор. Они обрели эхо. Вздрогнувший воздух незримо коснулся белой шапки большой, нелепо сложенной горы. И этого было достаточно, чтобы родилось движение. Оно нарастало с каждой секундой.

Ночной брод

Над болотом вставал туман. Чмокала в тишине топь от чьей-то поступи. Два человека шли по черной воде. Перед ними на уровне глаз вставали ветви кустарников.

Шедший впереди высокий, сильный мужчина в брезентовом плаще осторожно раздвигал по-осеннему хрусткие костлявые ветки. Иногда он нагибался и рассматривал встретившуюся кочку.

Следом за высоким шел сухощавый угрюмый человек в ватнике. В правой вытянутой руке тускло поблескивал пистолет, левая рука держала длинный шест.

Передний вдруг остановился, прислушался: совсем близко кричала сойка.

— Проклятая птица, — пробормотал высокий.

— Что? — шепотом спросил спутник, не опуская руки с пистолетом.

— Уберите пистолет, Гуго, — спокойно сказал высокий, — это всего лишь сойка.

— Мы прошли границу? — все так же шепотом спросил Гуго, опуская вооруженную руку.

— Туман и вода — вот что нам надо, — пробормотал высокий. — И слава богу, что они есть.

Он взглянул на карту, вложенную в планшет. На его лице мелькнула улыбка.

— А граница? Вы стоите на ней, Гуго.

Черная вода блестела у кочек. Она тускло отсвечивала серебром.

— Теперь будьте внимательны, — предупредил высокий, — держитесь ко мне ближе.

Он поднял шест и шагнул вперед. Ледяная вода заплескалась выше колен. Зашумели сбоку серые кусты.

Двое спешили. Разбрызгивая темную болотную жижу, задыхаясь, они шли в самую топь. Космы тумана плыли низко над водой.

Высокий вонзил шест впереди себя и не достал дна. Он шагнул вправо, и снова шест утонул по самую рукоятку.

— Оставайтесь на месте, — хриплым шепотом произнес проводник. — Я пойду вперед. Где-то здесь проход есть. Столько лет прошло...

И, тяжело прыгая по кочкам, пошел в сторону обугленных стволов, торчащих из воды, словно воздетые к небу руки.

Сгоревшие когда-то деревья встречали человека растопыренными корнями и мертвыми, облизанными огнем ветками. Кочки редели. Человек прыгал, опираясь на шест, как это делают спортсмены. Он промерял дно и прыгал дальше.

В один из прыжков шест ушел в глубину, и человек рухнул в трясину.

Горелый лес был недалеко. Проводник сделал несколько шагов и провалился по пояс.

— Эй! — приглушенно крикнул высокий.

Распластав руки, проводник с трудом держался на поверхности. Он напрягался всем телом, но трясина была сильнее. Тогда, закинув руки за спину, человек попытался отстегнуть лямки рюкзака. Ему это не удалось.

Узколицый Гуго вынырнул из белой мглы и, увидев перекошенное лицо проводника, отпрянул назад.

Проводник опустил правую руку в воду и снял с пояса топорик.

— Ближе, — прохрипел он и, размахнувшись, бросил спутнику топорик, который упал в топь.

Проводник скрипнул зубами.

— Шест брось, шест, Гуго, — вскрикнул он зло.

Гуго бросил ему длинную суковатую палку. Проводник дотянулся до нее и, перехватив правой рукой, оперся на шест. Замер. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди.

Гуго достал из кармана сложенную в жгут капроновую веревку и бросил ее проводнику.

Тот криво усмехнулся, увидев, как конец упал близко от кочки, на которой стоял Гуго.

— Возьмите себя в руки, черт возьми, — прохрипел проводник, — вам одному отсюда не выбраться.

— Что я должен делать? — спокойно и холодно спросил Гуго.

— Мне бы снять сапоги, — пробормотал проводник.

Он рванулся, пытаясь вытащить ноги из трясины, и провалился по грудь.

Гуго шагнул вперед. Его остановил крик проводника.

— Стой! — прохрипел тот. — Брось мне нож. — И он вскинул над хлюпающей жижей руку.

Гуго отстегнул от пояса финский нож в чехле.

Проводник поймал его на лету, тут же выдернул его из чехла, закинул руку за спину и освободил одну лямку рюкзака.

Проводник повел плечами, и рюкзак, глухо булькнув, ушел на дно. Но вода по-прежнему доходила ему до груди.

Запрокинув голову, человек делал отчаянные усилия, словно вел борьбу с кем-то там, внизу. Проводник пытался вытащить ноги из резиновых сапог.

Космы тумана скрывали от него спутника. Слышалось только всхлипывание шагов. Гуго уходил назад к спасительным кочкам.

— Стой! Не уходи. Гуго!

Хриплый крик высокого метался над топью. Его поднятое кверху бледное, потное лицо напоминало застывшую на воде медузу.

Внезапно из тумана выплыла фигура Гуго.

Он спрыгнул с кочки и провалился по пояс. Гуго толкал впереди себя полусгнивший ствол и шел прямо в зыбун.

Был на исходе третий час, как ефрейтор Роман Покора и рядовой Смолов затаились в болотистой ложбине.

Стемнело. Кусты в стороне уже трудно было отличить от воды. Низкое серое небо навалилось на землю. Впереди среди кочек лишь тусклыми пятнами выделялись серые «окна».

Заболоченный район границы местные жители метко прозвали «Пойдешь — не вернешься». Случалось, в топях тонули даже лоси.

В первый же день своего прибытия на заставу Роман Покора узнал, что болото на северо-востоке непроходимо. Но за два года службы он узнал и другое: секрет у Черных болот — такая же необходимость, как и дозорная служба у контрольно-следовой полосы.

Непроходимое болото разделяло два мира. И пусть, как рассказывают старожилы, со времени окончания войны граница в этом районе не знала ни одного нарушения, именно к невидимой тропе посылал в секрет начальник заставы капитан Стриженой своих лучших солдат.

От долгого лежания в воде затекли ноги и поламывало в коленях. Прорезиненный костюм защищал пограничников от воды, но он же и холодил, несмотря на шерстяные свитеры, надетые на теплые фланелевые рубашки.

Над болотом плыли знакомые за долгие часы сидения звуки: шуршало, хлюпало, словно огромное пространство, заполненное черной непроточной водой, дышало тяжело и надсадно.

И вдруг закричала сойка. Покора насторожился. Эта птица кричит, когда видит людей. Он напряг слух и скоро различил тихий плеск, отраженно пришедший по воде. Кто-то шел по болоту.

— Слышишь? — тихо спросил Покора.

Смолов кивнул, повел автоматом в сторону плеска.

— Может, лось? — задышал над самым ухом ефрейтора Смолов. — Бывает, ходит.

Роман прижал палец ко рту, приказывая молчать.

До боли в ушах вслушивался он в болотную тишину. Плеск сместился правее и вскоре затих.

«Лось или не лось?» — думал ефрейтор. Его смущал крик сойки. Эту птицу не очень любят на границе. Она выдает дозоры и секреты, лазутчики знают об этом, и крик ее настораживает их.

Покора решил осмотреть участок, где слышался плеск. Даже здесь, на болоте, если прошли люди, должен остаться след.

Ефрейтор приказал Смолову внимательно следить за местностью и действовать по обстановке. Сигнал тревоги — две красные ракеты. Ответ — одна зеленая.

Чувство настороженности не покидало Романа, пока он медленно, чтобы не выдать своего движения, брел по топкой жиже болота, внимательно всматриваясь в пухлые, похожие на папахи, кочки.

Он шел сквозь белесую завесу тумана, вслушиваясь в близкие и далекие звуки, пока, наконец, снова не услышал тихий всплеск.

Пограничник остановился и долго стоял недвижно, ожидая новых звуков или хотя бы движения воздуха.

Взгляд его упал на ближайшую кочку. Ефрейтор вздрогнул. Кочка шевелилась, словно живая. Это поднималась на ней примятая ногой человека трава. Неизвестный ступал на нее недавно, каких-нибудь три-четыре минуты назад. Первой мыслью было — вернуться и предупредить Смолова, чтобы выбрался на сушь, подключился к розетке и вызвал тревожную группу. На возвращение ушло бы пятнадцать-двадцать минут и еще двадцать — на путь до ближайшей розетки. За сорок минут нарушитель мог добраться до горелого леса и кануть в озерцах и болотах.

Роман резко свернул в сторону, делая крюк, отрезая путь нарушителю к лесу, тонувшему в непроглядном тумане. Туда вела единственная подводная тропа. Ее-то они и преграждали со Смоловым.

Нарушитель идет в самую топь. Значит, он или знает еще одну, никому не известную тропу, либо идет на верную гибель, не подозревая о трясине.

Теперь и Роману приходилось брести наугад, прощупывая ногами зыбкое илистое дно.

Он упал в ложбину между двумя кочками — ему послышался слабый крик.

Роман замер, вдавив тело в темную жижу. Потом он увидел две согнувшиеся в напряжении фигуры с длинными шестами. Он встал перед ними, когда нарушители подошли к кочке совсем близко.

— Руки вверх! — глухим, севшим голосом негромко приказал пограничник.

Первый, высокий, плотный мужчина, послушно вскинул руки, отбросив шест. Второй, узколицый, гибкий, рухнул в топь, успев выбросить вперед руку с бесшумным пистолетом. Пуля стеганула по прикладу автомата Покоры и рикошетом ушла в горелый лес.

Роман короткой очередью, как ему показалось, достал узколицего, как вдруг высокий в брезентовом плаще, воспользовавшись секундной заминкой, метнулся за ближайшую кочку, и оттуда сухо треснул выстрел. Роман ощутил, как сорвало фуражку. Пограничник полоснул очередью по кочке, за которой затаился нарушитель, и, пригнувшись, упал в ложбину, которую выбрал для секрета.

Посвистывая, пули прошивали над головой холодный воздух, с причмокиванием входили в сырые кочки.

«Вот оно все как обернулось, — подумал Покора. — Волки-то матерые. Где же второй?»

По выстрелам Роман понял, что второй нарушитель жив и тоже ведет огонь. Но где он?

Покора чуть приподнялся, чтобы по вспышке определить местонахождение узколицего. И тут же начал оседать, ощущая, как что-то горячее и липкое растекается под рубашкой у левого плеча. Потом пришла боль, острая, ломящая.

Превозмогая нахлынувшую слабость, Роман стал отползать из-за кочки к единственному сухому островку, где рос кустарник и откуда простреливался почти весь участок невидимой тропы.

Позиция в ложбине, за кочкой, была уязвима, ее можно было обойти, островок же надежно укрыл бы его в кустарнике.

Покора слышал глухой стук пуль, входящих в кочку — она все еще прикрывала его, — и полз медленно и тяжко, чувствуя, как немеет левая рука.

Покора досадовал на неудачную очередь по узколицему, на ранение, которое еще неизвестно чем кончится.

«Граница любит умных», — вспомнил он слова капитана Стриженого. А он, ефрейтор Покора, не новичок и должен был предусмотреть такой вариант задержания.

Как бы все было просто, если бы не заболела Вега, сильная широкогрудая овчарка. Роман обычно ходил с ней в секрет. Но Вега тяжело заболела, а замены ей не нашлось. Теперь вся надежда на Смолова. Он должен был слышать выстрелы.

Рука мертвела от плеча к локтю. Роман уже не чувствовал и теплоты крови. Опираясь на здоровую руку, он с тупой методичностью отвоевывал сантиметры у пространства, отделяющего его от кустарника.

Нарушители прекратили стрельбу, может быть, думая, что пограничник убит — ведь он не отвечал на выстрелы.

Лежа в своих укрытиях, они не могли его видеть, но стоило одному из них встать, как распластанное в ложбине тело «прочиталось» бы четко на белом пружинистом мху. Но нарушители медлили. Роман заполз в кустарник и дал себе отдохнуть. Пограничник изготовился для стрельбы, зорко всматриваясь в ставшие неясными кочки. Он взглянул на часы. Смена прибудет не раньше, чем через два часа.

«Будут прорываться или пойдут обратно?» — думал Покора, вслушиваясь в тишину.

Плеск выдал движение. Неясные сгорбленные тени качнулись над кочками.

Нарушители приближались, вырастая в ясно видимые фигуры, и Роман догадался, что они решили проверить свою версию: не убит ли он.

«Им очень нужно пройти, иначе бы они не решились на такое, — подумал пограничник. — Они рискуют, готовы прорваться даже с боем — значит, дело у них исключительной важности. И они теперь знают, что я один...»

Нарушители шли с двух сторон к кочке по-звериному быстро и осторожно, готовые стрелять на шорох, на любой подозрительный звук. Тренированным слухом они старались уловить малейшее движение в ложбине, и Покора, наблюдая за нарушителями, понял, что принял единственно правильное решение: укрыться на островке.

Пограничник осторожно нащупал в подсумке ракетницу и две красные ракеты. Выпущенные одна за другой, они скажут наблюдателю на вышке о нарушении границы. Но Роман боялся, что ракеты завязнут в клейком густом тумане, окутывавшем болото. Нужно попытаться обезоружить обоих нарушителей. Значит, он должен стрелять первым без предупреждения и окрика.

Резкое восклицание донеслось с места, где остановились нарушители.

Узколицый в ватнике взмахнул рукой с пистолетом, и в это же мгновение Роман нажал на спусковой крючок своего ППШ. Он почти не целился — мушка расплывалась в сумрачном полусвете.

Ефрейтор увидел, как, выбитый короткой очередью, отлетел в сторону пистолет из руки узколицего, и тут же ощутил, как у самой щеки в землю вонзилось что-то горячее. Он буквально почувствовал щекой эту пулю.

И тогда пограничник послал длинную очередь во второго нарушителя, сошедшего с тропы и снова угодившего в топь.

Высокий упал, но тотчас поднялся и крикнул сдавленным голосом:

— Мы сдаемся. Не стреляй.

Он стоял с поднятыми руками, покачиваясь, как пьяный, и Роман понял, что нарушитель ранен. И все же ефрейтор медлил подниматься. Поза высокого настораживала пограничника.

— Брось гранату, — внезапно крикнул Роман, — или стреляю.

Он крикнул это наугад, подозревая хитрость со стороны нарушителя в плаще. И вдруг увидел, как из рукава высокого вылетел небольшой светлый предмет и глухо шлепнулся в болотную жижу.

— Повернуться спиной, — скомандовал Покора из кустов.

«Мне не связать их с одной рукой даже по очереди», — мелькнула мысль.

Ефрейтор с трудом поднялся, преодолевая сильную слабость. Но голосом твердым и звонким приказал:

— Кругом, дистанция пять метров. Вперед!

Белый мох пружинил под ногами, как сухая мочалка, шуршал и крошился. Белесая мгла клубилась над водой. Ноги все глубже уходили в топь.

Покора потерял тропу еще раньше, когда покинул спасительный островок. Туман скрыл от него ориентиры, а нахлынувшая слабость толкнула на ложную дорогу.

Теперь ефрейтор двигался по компасу строго на восток.

Они шли сквозь горелый лес, и мертвые деревья падали перед ними от одного прикосновения.

Перед глазами у Романа плыли радужные круги. Он смутно различал двигавшиеся впереди него фигуры нарушителей. Оба за все время не обернулись ни разу. В их движениях сквозила скрытая угроза.

Узколицый шел мелким шагом, нагнув голову, придерживая здоровой рукой раненую кисть.

Проводник, покачиваясь, медленно и тяжело переставлял ноги. Слышно было, как он постанывает. Пограничник так и не смог определить, куда же ранен нарушитель.

Топь расступалась перед ними и смыкалась сзади темной, свинцовой поблескивающей массой.

Роман все же надеялся до темноты выбраться из болота на сушь, откуда до заставы было недалеко. И Смолов должен был уже поднять тревогу.

Он выдерживал дистанцию, достаточную для того, чтобы переложить автомат с плеча в здоровую руку.

Густели сумерки. Роман с трудом различал спины задержанных.

И тогда он скомандовал:

— Стой!

Нарушители остановились.

Покора разрешил им сесть на кочки поодаль друг от друга и сделать перевязку по очереди.

Сам же он лег прямо на воду, положив автомат на поваленный ствол дерева. Пограничник видел, как рвал зубами индивидуальный пакет узколицый, как ловко и быстро забинтовал он здоровой рукой задетую пулей кисть, как, наглея, достал из внутреннего кармана пачку сигарет, выдернул зубами одну и щелкнул зажигалкой.

«Пусть курит», — подумал Роман, чувствуя, как тело начинает сотрясать озноб.

Он стиснул зубы, чтобы унять дрожь. От усталости и потери крови он не мог непрерывно смотреть на задержанных и, давая себе передышку, закрывал глаза, чутко вслушиваясь в шуршание одежды, в треск разрываемого бинта.

«Высокий, — механически отметило сознание. — Куда же он ранен?»

Роман разлепил веки и увидел, как нарушитель в плаще неумело бинтует шею.

Расслабившись после напряжения, ефрейтор опустил голову на приклад автомата, ощущая лбом его прохладную полированную поверхность, и тотчас услышал плеск, тихий, вкрадчивый, едва различимый. И в следующую секунду Роман увидел узколицего, идущего бесшумным кошачьим шагом к дереву.

Выстрел заставил нарушителя присесть.

— Встать! — хриплым голосом приказал Покора.

Они стояли перед ним с поднятыми вверх руками, ожидая короткой очереди из автомата, «прочитавшие» в голосе пограничника столько сдержанной ярости и скрытой угрозы, что, может быть, впервые за время, прошедшее с момента первого окрика, поняли: не так прост этот невысокий узкоплечий парень с лицом доверчивого ребенка.

До этой последней команды у них еще теплилась надежда обмануть бдительность пограничника, воспользоваться темнотой и его плохо скрываемой усталостью. Теперь они догадались, что он ранен и потерял тропу. Им представлялось, что пройдет еще немного времени, и они выскользнут из-под контроля, сомнут его, сломленного и обессиленного.

Сквозь застилающий сознание туман Покора видел две фигуры с вскинутыми вверх руками, и в надвигающейся темноте они казались ему двумя деревьями из мертвого леса. Пограничник с трудом подавляй в себе желание расстрелять нарушителей. Только мысль о двух красных ракетах удерживала его от соблазна.

Он знал: стоит ему потерять сознание хотя бы на минуту, и эти двое уйдут, растворятся в заболоченных лесах. Возможно, их ждут в приграничной полосе, чтобы перебросить дальше в глубь нашей территории. И это знают только они — узколицый и высокий в брезентовом плаще.

Нужно держаться до последнего. А где она, эта грань последнего? Мрак забытья может прийти в любую секунду.

Покора окунул лицо в болотную жижу, до боли закусил губу, прогоняя вновь охвативший его озноб.

Проклятый туман. В нем, как в вате, глохнет все: и звуки, и свет, и сознание. Роман закрепил автомат между сучьями полусгнившего дерева, достал ракетницу, сунул ее за пазуху. Ему хотелось перевязать раненую руку, но в десяти шагах стояли двое с цепкими, внимательными глазами волков. Им нельзя показывать, что ты ранен серьезно, что потерял много крови. Пусть они считают его рану царапиной.

Покора не надеялся, что его выстрелы услышат соседние посты — в этом проклятом моросящем тумане звуки глохли сразу, едва родившись, — но изредка стрелял в воздух, подняв автомат над головой.

Каждый выстрел стряхивал с него жесткую дрему забытья и отбирал у нарушителей надежду.

Стало совсем темно, но и туман, освободившись от влаги, поредел, сник, припал к воде. Небо смутно вызвездилось, и тогда Роман осторожно достал из-за пазухи ракетницу. Он встал и поднял ее над головой во всю длину руки. Глухо хлопнул выстрел, и все вокруг озарилось багровым высоким светом. Ракета прочертила красную дугу и растворилась в темном небе.

Ефрейтор одной рукой зарядил ракетницу, и снова над топью глухо хлопнуло, и розоватый отблеск метнулся по черной воде, выхватив на мгновение застывших с поднятыми руками нарушителей, кочки, похожие в полутьме на большие пни, и дальний, открывшийся теперь лесок — цель его пути.

Роман тяжело лег в болотную жижу, навалившись грудью на полузатонувшее дерево, чувствуя, как бухает от пережитого напряжения сердце и вязкий, слепящий туман заволакивает сознание.

«Сейчас они сделают последнюю попытку уйти», — мелькнула, мысль.

Неимоверная слабость навалилась на пограничника, и вдруг он скорее почувствовал, чем увидел: неясный, расплывчатый полусвет коснулся воды, легкий блик пробежал по ее черной маслянистой поверхности и погас.

Покора догадался: полусвет этот рожден ответной ракетой.

И, прежде чем потерять сознание, Роман последним усилием нажал на спусковой крючок, короткой очередью предупреждая нарушителей, что он жив и видит, как, подхлестнутые ответным сигналом, двинулись они к нему, низко согнувшись, почти распластавшись над топью.

Пули хлестнули воду перед узколицым Гуго. Он словно споткнулся о невидимую преграду и рухнул лицом вниз, так и не успев сообразить, какая бешеная сила ударила его в переносицу, отбирая последнюю надежду на прорыв.

Прошумели осенние дожди. Покрылись инеем травы и мох на скалах. Ефрейтор Роман Покора возвращался из госпиталя на родную заставу старой грейдерной дорогой, привычно приглядываясь к следам на обочине, вслушиваясь в строгую, таинственную тишину облетевшего леса.

Будет на заставе обед в его честь, крепкие объятия товарищей.

Все это еще предстоит ему пережить и перечувствовать, но настоящая встреча — это сейчас на пограничной тропе, которая ведет его к невысокому столбу с Гербом Советского Союза.

Барханы были голубыми

След обнаружили ночью. Две красные ракеты подняли заставу. Капитан Ермаков с тревожной группой прибыл на место нарушения.

Старший наряда сержант Петр Узоров, обнаруживший след, включил фонарик, прикрывая полой плаща яркий бьющий свет луча, и Ермаков увидел на мокром после дождя песке едва заметное углубление.

Это был не след ноги человека. Скорее всего, он походил на крохотную лунку, но Ермакову, служившему на границе десятый год, отметина на песке поведала многое.

Пользуясь грозовой ночью, нарушитель пересек пограничную реку, выполз на берег, лежа в кустах, дождался, пока пройдет пограничный наряд, собрал фиброгласовый шест, почти такой же, каким пользуются спортсмены, и перемахнул контрольно-следовую полосу в надежде, что затянувшийся ливень размоет лунку, оставленную шестом.

Нарушитель если шел быстро, то успел добраться до шоссе.

И еще понял Ермаков, что проводник с собакой здесь не помогут. Секущие струи дождя давно уже смыли всякий след: сразу за контрольно-следовой полосой начиналось небольшое каменистое плато с нагромождением скал, переходящее в пустыню.

Дорога, уходящая в глубину страны, — вот первая цель нарушителя. Рядом — порт, через который товары направляются по бетонке на железнодорожную станцию. До нее несколько десятков километров. Движение на шоссе не прекращается и ночью.

Значит, первое, что предпримет начальник отряда полковник Артюшин, — перекроет бетонку.

Так думал капитан Ермаков, сидя в канцелярии заставы и ожидая приезда Артюшина.

Он сделал все возможное, что следовало сделать в таком случае: заблокировал зону нарушения, выслал конный, отряд на шоссе, попытался определить направление, в котором скрылся нарушитель.

Но собака Найда не взяла след.

Ермаков думал о нарушителе. Кто он? Во что обут? Как выглядит? Наверное, это — сильный, тренированный человек. Долго же он ждал грозовой ночи. Дожди в этом краю в это время года редки.

За окном прошумел «газик», и в канцелярию вошел седой крупный мужчина — полковник Артюшин. Поздоровался и сразу подошел к карте. С минуту разглядывал ее, словно видел впервые. Обернулся. И Ермаков увидел: обычно спокойный, полковник на этот раз выглядел взволнованным.

— Садитесь, капитан, — негромко обронил он, — будем рассуждать.

Ермаков кратко доложил обстановку и только потом сел. Артюшин кивнул.

— Хорошо, что выслали конный наряд и заблокировали зону нарушения, перекрыли бетонку и все проселки. Только, я думаю, и нарушитель осведомлен обо всем этом. Вернее, предположил такое, будучи еще на той стороне.

Полковник помолчал, хрустнул суставами сцепленных пальцев. Внезапно спросил:

— Вам никогда не приходила мысль, что песок похож на воду?

— Нет. Как-то не думал об этом, — признался Ермаков.

— И я никогда не думал. А сегодня вот пришло в голову. И знаете почему? Бюро погоды предсказывает не сегодня-завтра песчаную бурю. Как вы думаете, мог сей факт учесть нарушитель? Гроза уничтожила след на плато. Буря заметет следы в песках.

— Но... пески тянутся на сотни километров. Они безводны. Это же верная гибель... И потом пески хорошо просматриваются с вертолета. Нарушитель, конечно, знает об этом.

— Да, знает, — согласился полковник, — а мы не знаем, какие маскировочные средства он применит в песках. Мы не знаем, сколько у него воды и насколько вынослив этот человек. И не такая уж безводная пустыня — колодцы есть, капитан. Мало их — это другое дело.

Полковник нахмурился, забарабанил толстыми пальцами по столу.

— Отправьте в пески лучших следопытов с рацией. Собака, я думаю, не понадобится. Выдержали бы люди. Связь по рации через каждые два часа. Квадрат поиска будет прочесываться и с воздуха, вертолет я вышлю в ваше распоряжение. Пока все...

Пустыня казалась Антону Бегичеву огромным целлулоидным колпаком с вклеенным внутрь ярко пылающим диском солнца.

Он за два года службы на границе так и не привык к песчаному однообразию, к чудовищной летней жаре, к теплой безвкусной воде, выдаваемой по норме.

Родом с Алтая, он тосковал по чистым горным лесам, быстрым прозрачным рекам, а засыпая, всякий раз видел солнечные лужайки, пестрящие разноцветьем, далекие заснеженные вершины, манящие прохладой и покоем.

Но не было на заставе более выносливого солдата, чем Бегичев. Сухой, жилистый, насквозь пропеченный солнцем, обладал он завидной выдержкой, рассудительным спокойствием. Был ловок и смел.

Сержант Узоров получил приказ начальника заставы о поиске.

Капитан Ермаков кивнул, одобряя выбор, и пригласил сержанта в свой кабинет для беседы.

Час спустя оба пограничника уже шагали по барханам, то и дело вскидывая бинокли. Вертолет, присланный начальником отряда, высадил их в квадрате поиска и ушел на восток прочесывать с воздуха необозримое песчаное море.

С гребня перед пограничниками открывалась лощина, поросшая редкими кустами саксаула. До горизонта тянулись, словно застывшие морские волны, гряды барханов.

— Ищи его тут, — присвистнул Бегичев, — легче иголку в стогу...

— Разговорчики отставить, — строго сказал Узоров. — Маршрут по азимуту. Встреча на четвертом бархане, считая наш первым. Пойдешь кольцами, так легче зацепить след. Ясно?

— Ясно, товарищ сержант, — не понимая суровой строгости товарища, откликнулся Бегичев.

Они разошлись в стороны и, не оглядываясь, зашагали с гребня, обходя лощину с саксауловым леском. Было слышно, как тихо звенят на ветру его седые от пыли листья.

Этот звон напомнил Узорову давний поиск. Они преследовали нарушителя на лошадях, как вдруг поднялся ветер, и тонко, с надрывом запела пустыня. Ему объяснили: так стонет саксаул перед большой бурей.

Пустыня таила в себе несметное количество загадок и опасностей. Чем больше служил Петр на границе, тем привлекательней становилась для него одна из древнейших пустынь Средней Азии. Она скрывала под собой города и историю целых народов. Что-то прекрасное и вечное было в ее глубоком желтом безмолвии.

Много сил потратил Петр Узоров, чтобы, не страшась, уходить в поиск в самое сердце пустыни. Он приучил себя сутками обходиться без воды, ночевать, завернувшись в кошму, прямо на песке.

Крепыш, с движениями слегка медлительными, но тяжеловатой точности, Узоров производил впечатление нерасторопного человека. На некрасивом обветренном лице северянина глаза смотрели зорко и уверенно.

За годы службы Петр изучил радиодело и мастерски владел ключом. Мало кто знал о сокровенной мечте сержанта стать археологом. Пожалуй, один начальник заставы догадывался о тайном желании пограничника. Навели Ермакова на такую мысль книги, которые Узоров выписывал из областной библиотеки. Но он об этом не обмолвился ни сержанту, ни кому-либо другому.

Солнце встало в зенит, когда Бегичев обнаружил цепочку неглубоких вмятин, полузасыпанных рыхлым песком.

— Старый след, — сказал Узоров, — пятичасовой давности. Обут в кауши.

Сержант достал планшетку с картой, еще раз взглянул на след, потом на компас,

— Направление на северо-восток. Что у нас тут поблизости? Сторожевая башня времен Тамерлана. И там... колодец.

— Откуда же он взялся, след-то? — оглядываясь по сторонам, пробормотал Антон.

Узоров чуть слышно рассмеялся.

— Учись, Антоша, пока я жив. Нарушитель упал с неба. Пески, как вода, имеют способность течь, то есть передвигаться в пространстве. За пять, а может, и больше часов песок поглотил след. Этот остался, потому что сравнительно свеж. И заметь, остался в ложбине, где текучесть песка меньше.

— Попить бы, — пробурчал Бегичев.

— Пить будем через час, — отрезал сержант. — На, вот кусочек соли. Легче станет.

Узоров протянул товарищу крупный кристалл.

— Обойдусь.

Сержант пристально взглянул в лицо Бегичева. Увидел обтянутые сухой кожей скулы, потрескавшиеся от солнца губы, глухим голосом мягко сказал:

— Придется потерпеть, Антоша. До ближайшего колодца пять часов пути. А мы не знаем, куда нас приведет след.

Теперь они шли вместе, соблюдая дистанцию в пять метров. Песок засасывал, словно трясина, горячими струйками сползал за голенища брезентовых сапог. Небо превратилось в сплошное, низко нависшее над головой солнце.

Фляжка на боку — искушение. Слышно, как в ней булькает вода.

Антон отцепил фляжку, снял пробку. Бросил взгляд на идущего впереди сержанта и жадно припал к горлышку.

След уводил в сторону от колодца. Он странно петлял среди барханов, и Узоров злился, что не понимает намерений человека, обутого в кауши, бредущего по пустыне.

— Что-то тут не так... — бормотал сержант, всматриваясь в отпечатки сильных и легких ног. Он уже давно радировал, что обнаружил след, и получил приказ преследовать неизвестного.

Нарушитель, если это только он, казался Узорову глупым и неопытным человеком. Похоже было, что он заблудился и теперь метался по пескам в надежде найти воду.

Черепаху первым увидел Бегичев. Она лежала в стороне от следа, сливаясь с желтизной бархана. Антон подошел к ней и дотронулся до панциря. Черепаха не шевельнулась.

«Интересно. Мертвая черепаха», — подумал Бегичев и окликнул сержанта.

Узоров, увидев черепаху, вдруг устало опустился на песок и не спеша закурил сигарету.

— Отдыхай, — зло бросил он и скрипнул зубами.

Сержант долго молчал, разглядывая огромную черепаху, потом тихо пробормотал:

— Она не мертвая. Она спит, Антон... Так делает только один человек в округе. Его зовут Сайфула. Он уходит в пустыню собирать черепах. А чтобы не тащить за собой тяжелый груз, кормит пойманную черепаху травой, которая пропитана анашой. Черепаха засыпает и остается на месте. На обратном пути он собирает их в мешок.

— Но почему одни? И зачем ему черепахи? — спросил Бегичев.

— Сайфула одинок, — пояснил сержант, — черепахи — его ремесло. Он продает их в зоопарки, в институты для опытов, просто как среднеазиатский сувенир. Ловит он и змей. Двадцать лет, как промышляет.

— Значит, ложный след.

— Значит, так, товарищ Бегичев.

Узоров задумался. За пять лет службы на границе Петр привык, размышляя, сопоставлять факты, анализировать их со скрупулезной тщательностью. Сейчас его волновала мысль: случаен ли выход Сайфулы в пустыню, совпадение ли это... Нарушитель исчез, а наутро в пустыню пошел Сайфула. Совпадение? Вполне может быть. А если преднамеренность? Нужно увидеть Сайфулу. Что-то есть подозрительное в том, как он уходит.

Сержант развернул рацию и достал сложенный вчетверо лоскут выгоревшего брезента.

— Антон, сделай тень.

Бегичев встал над рацией и развернул брезент.

— Ну, что? — спросил Антон, когда Узоров закончил сеанс и упаковал рацию.

— Будем напрашиваться к Сайфуле в гости. Будем угощать старика водой. Если у него ее нет...

Сайфула настороженно и насмешливо смотрел на пограничников из-под лохматой, надвинутой на глаза папахи.

— Салам алейкум, — первым приветствовал старика Узоров.

— Алейкум салам, начальник, — спокойно ответил тот и жестом пригласил пограничников к костру, над которым висел котелок.

— Шурпу варишь? — спросил сержант.

— Угощайтесь, — сдержанно сказал старик.

— Спасибо. Мы гости нежданные и ненадолго. Чужого не встречал в пустыне?

Старик прищурился, неторопливо помешивая варево в котелке.

— Нет, начальник.

— Как добыча? — спросил сержант.

— Слава аллаху, как всегда.

— Змеи? — кивнул Узоров на пыльные черные курджумы.

— Есть немного.

— Вода нужна?

— Спасибо, начальник. Я много не пью.

Дым костра сузил глаза говорившего.

— Черепах твоих видел. Спят...

Сайфула равнодушно кивнул головой.

— Покажи, что поймал...

На лице сержанта появилось почти мальчишеское любопытство.

Старик исподлобья внимательно взглянул на Узорова, в глазах на мгновение промелькнула ярость.

— Сам смотри. Гюрза не любит, когда тревожат ее сон.

Не спуская глаз с Сайфулы, сержант подошел к курджумам. Поднял один из них, сделал движение, словно развязывал мешок.

Старик бесстрастно помешивал варево в котелке. Легкая усмешка застыла на его губах.

Узоров вернулся к костру.

— Как же ты их ловишь, Сайфула?

Старик кивнул на длинную бамбуковую палку, расщепленную на конце.

— Сделаю себе такую же, — сказал сержант. — Желаю удачи...

Сайфула встал, приложил руки к груди, вежливо поклонился.

— Курджумы тяжелы. Сколько, по-твоему, весит одна змея, Антон?

— Килограмма два.

— Надо знать точно. В каждом курджуме килограммов по пятнадцать. Если принять твой счет, старик поймал пятнадцать змей, что маловероятно. И учти, он петляет по пустыне с такой тяжестью, а не идет обратно домой. И вспомни — черепахи. Зачем усыплять черепах, их уже не унести. Через двенадцать часов они проснутся. Сайфула знал, что по его следу пойдут.

— И от воды отказался, — сказал Бегичев и дотронулся до пустой фляжки.

— Вода... — задумчиво протянул Узоров. — С вертолета обшарили весь квадрат и, кроме Сайфулы, не обнаружили никого. Для кого же старик несет воду?

— Что? — вскинулся Бегичев.

— В курджумах вода, Антон, — спокойно пояснил сержант.

— Нужно задержать старика, — твердо сказал Бегичев.

— Это было бы слишком хорошо для нарушителя. И для Сайфулы тоже. Что ты докажешь? Что человек взял с собой в пустыню большой запас воды. Нам с тобой важно знать, где он оставит эту воду? И кто за ней придет?

Шагая по сыпучему склону бархана, Узоров думал о человеке, для которого Сайфула нес воду. Сержант понимал, что старик выполнял роль подвижного промежуточного колодца. Поэтому и обходил сторожевую башню. Он видел вертолет и догадывался, что колодец в башне может быть блокирован пограничниками. На что же теперь надеялся старик? Он должен понимать: мы не выпустим его из поля видимости. Куда он пойдет?

Узоров сделал небольшой крюк по пескам, выбрал самый высокий бархан и достал бинокль.

Сайфула все так же сидел у костра. Похоже было, что он молился.

Старик даже не погасил огня, и тонкая струйка дыма тянулась вверх. Это было похоже на сигнал, на предупреждение об опасности.

Прошел час, но ничто не изменилось в позе старика, два раза он подбрасывал ветки саксаула в костер и застывал, как изваяние.

Изменения произошли в пустыне. Потускнело солнце. Горизонт задернулся бурой пеленой. Внезапно закурились серой пылью гребни барханов. Словно глубокий вздох пронесся над песками, и зашуршали, зазмеились тысячи желтых ручьев.

Вскоре вершины барханов скрылись в тучах песка. Раскаленные песчинки яростно хлестали по лицу, но Узоров не опускал бинокля. Он встал, чтобы лучше видеть. На миг среди пышущей жаром мутной пелены ему удалось разглядеть поднявшегося с земли старика. Взвихренный страшной силой ветра песок заслонил фигуру Сайфулы и все вокруг.

— Он уходит, Антон, — прокричал сержант.

— Радируй в отряд, — скороговоркой выпалил Бегичев, — и пойдем следом.

— Нужно переждать бурю, — склонившись к товарищу, снова прокричал Узоров, — и сберечь рацию. Мы не знаем, сколько будет бушевать афганец. Доберемся до старой кошары и там переждем бурю. Кошара слева от нас в двух километрах...

Старая, заброшенная пастухами кошара открылась внезапно среди плотной жгучей мглы. Некогда обшитое кошмой и дранкой помещение являло собой грустное зрелище. Ветер продувал его насквозь, распахнутые ворота бились и скрипели в ржавых петлях.

Узоров захлопнул ворота и привязал их бечевкой к толстой жердине.

Бегичев привалился к стене, где меньше дуло, и, едва разлепив спекшиеся губы, пробормотал:

— Пить...

Сержант встряхнул ею за плечи, нащупал пустую фляжку на поясе Антона. Молча отцепил свою, протянул товарищу.

Бегичев сделал большой глоток и, отвернувшись, возвратил фляжку.

Сержант только смочил губы. Он вспомнил слова Ермакова, сказанные во время беседы перед поиском.

«Синоптики предсказывают песчаную бурю. Держитесь ближе к строениям, их у вас два: развалины сторожевой башни и кошара. Укроетесь там в случае необходимости. И берегите воду...»

Узоров нащупал упрятанную в ранец трехлитровую флягу — НЗ и тихонько вздохнул. Хотелось пить, но больше хотелось смочить иссеченное песком лицо.

Афганец бушевал весь остаток дня и только к ночи затих. Кошару занесло песком по самую крышу, и Узоров с Бегичевым потратили целый час, чтобы выбраться на поверхность.

Огромные лохматые звезды висели над пустыней. Небо, яркое от звездного свечения, соприкасалось на горизонте с землей, внезапно обрывалось сплошной темнотой. В ней едва просматривались только гребни барханов, да угрюмо поскрипывал саксаул.

Но так длилось недолго. Выкатившаяся луна преобразила пустыню. Барханы окрасились голубым цветом, потеряли свои контуры и стали похожи на присевшие легкие облака.

В этой призрачной голубизне все стало близким, невесомым, и Узорову на миг подумалось, что если попробовать сейчас бежать, то, пожалуй, можно оторваться от земли и полететь над песками.

Сержант слушал тишину. Что-то шуршало, но в поле зрения ничто не двигалось, и казалось, что это шуршит луна, плывущая в холодном небе.

— Пошли, — шепотом приказал Узоров, — и тихо...

Они пересекли гряду барханов и остановились пораженные. След темнел полукругом. Он лежал на склоне песчаного холма, как брошенная веревка. Он как бы приглашал идти за ним и был похож на вызов.

Узоров молчал, вглядываясь в дорожку из следов. Человек прошел здесь час назад. И это не Сайфула. Сержант достал складной метр и измерил отпечаток. Стопа шире и длинней, чем у старика. Обут в спортивные ботинки. А может быть, старик сменил обувь? Где же они прятались от урагана? Неужели в старом полуразрушенном колодце, на месте заметенного песками кишлака?

Никто в округе не знает так пустыню, как Сайфула.

След завораживал, неудержимо манил за барханы. Бегичев непонимающе смотрел на сержанта. Узоров же тщательно исследовал песок там, где не было и намека на след. Наконец сержант удовлетворенно гмыкнул и поднялся с колен.

— Он его заметал, Антон, — негромко, словно самому себе, обронил сержант.

«Ему нужно, чтобы мы потеряли время. Мы пойдем по следу, и след этот будет временами исчезать. Щетка с тонким ворсом — вот чем орудует человек в ботинках. Он хочет, чтобы мы тыкались, как слепые котята. Идти по заметенному следу все равно, что ползти по пескам на животе. Хитрый, коварный враг. Где же Сайфула передал ему воду?»

Так размышлял Петр Узоров, вглядываясь в своего напарника, словно видел того впервые. Он дорого бы сейчас дал за то, чтобы знать, кто торочит этот фальшивый след — Сайфула или неизвестный?

— Антон, пойдем кругами, — сказал Узоров, — должен быть второй след. Будь внимателен и, главное, старайся идти тише. Ночью в пустыне шорох за версту слышно. Встреча — за четвертым барханом.

Бегичев кивнул. Он давно привык подчиняться товарищу: знал и верил — Петр Узоров опрометчивого решения не примет. Но как идти бесшумно, если ноги проваливаются по щиколотку в сыпучий шуршащий песок. Как быть внимательным, если все ждешь, что вот с близкого гребня грохнет прицельный выстрел.

Впереди что-то заблестело, засверкало, и Бегичев догадался, что выходит к шору-солончаку и что взблескивает в лунном свете соль. Он услышал лай шакалов, насторожился. Поискал глазами фигуру Узорова, не нашел, и короткой перебежкой приблизился к солончаку. Шор нужно было обойти по кольцу. След на твердом грунте едва ли обнаружишь, на тонком же слое песка он должен прочитаться довольно четко.

Антон увидел отпечатки знакомых каушей, когда кончал осмотр песчаного кольца вокруг шора. Цепочка следов тянулась на северо-восток.

И опять след свежий, получасовой давности. Бегичев не сомневался, что он проложен стариком.

Антон шел, низко согнувшись, зорко поглядывая вперед, держа автомат на изготовку. Внезапно ему показалось, что он увидел голову человека. Она мелькнула на гребне холма. Бегичев распластался на песке и медленно пополз вверх по гребню, оставляя так и не исчезнувшую голову слева от себя. Он перевалил через гребень и осторожно двинулся к черному предмету — теперь он не был уверен, что это голова человека, — маячащему на вершине бархана.

Когда подполз ближе, в призрачном свете луны разглядел кожаный туркменский курджум.

Он не раздумывал, когда рванул курджум с земли. А почувствовав тяжесть кожаного мешка и уверенный в том, что там вода, развязал сыромятную тесемку, перехватывающую горло курджума.

Вероятно, он поступил правильно: пограничник обязан осмотреть встреченный им предмет, тем более если он идет по следу. Бегичеву не хватило осторожности и опыта, которые имел сержант Петр Узоров. Из мешка послышалось шипение и показалась голова кобры. Черной молнией выбросилась она из курджума, злобно раскрыв пасть.

Антон, ошеломленный внезапным появлением змеи, отпрянул от мешка, инстинктивно вскинув перед собой левую руку. И тотчас почувствовал острую режущую боль в указательном пальце.

«Ударила зубами», — пронеслась мысль. Кобра снова взвилась в воздух. Антона захлестнула волна ярости. Почти не сознавая, что делает, здоровой правой рукой он захватил змею ниже пасти и, глядя в мерцающие холодной злобой глаза «грозы пустынь», изо всех сил стал давить ее горло.

Кобра крутила пастью, выставив зубы, по которым каплями стекал яд. Потом обмякла, бессильно упал раздвоенный язык, и тогда Бегичев отпустил горло змеи. Черной лентой скользнула она к ногам Антона.

— Глупо, — прошептал пограничник, разглядывая потемневший распухший палец. Он знал что укус кобры смертелен. Нужно быстро спустить отравленную кровь, иначе... последний час видит он эти голубые в свете луны барханы, яркие бесчисленные жаринки звезд, пронзавшие темное ночное небо

Антон рванул из ножен штык-тесак, снял с плеча автомат, воткнул его стволом в песок, положил распухший палец на торец приклада.

— Врешь — не умру, — в отчаянии прошептал Бегичев и, занеся руку с клинком, ударил резко и сильно, отсекая уже не принадлежавший ему указательный палец.

— Я не должен умереть... Петя... Ты слышишь, не должен, — пробормотал пограничник, впадая в беспамятство, и повалился на спину.

На бинтах, стягивающих всю ладонь левой руки, проступило алое пятно. Оно ширилось, росло, и скоро вся повязка набухла кровью.

Узоров разорвал зубами второй индивидуальный пакет.

— Антон... Ты меня слышишь? Слышишь, Антон? — склонился он к товарищу.

— Слышу, — тихо отозвался Бегичев и открыл глаза. — Наложи жгут... вот сюда, — показал пограничник чуть выше локтя, — бинт не поможет.

— Как ты?

— Из смерти выполз. Еще бы полминуты, и крышка. Сайфула нарочно подложил.

— А ты как думаешь? Расчет на пограничную бдительность. Идти-то сможешь?

— Не смогу — поползу, — сквозь зубы процедил Бегичев. — Мы теперь с ним, гадом, железной цепочкой связаны.

Узоров снял со спины ранец и развернул рацию.

— Я радирую: пусть высылают тревожную в наш квадрат. И привезут воды. Мы теперь...

Он не договорил. Длинная автоматная очередь разорвала тишину пустыни. Пули с железным шорохом взбили песок у самых ног сержанта, жалобно звякнули о металл радиостанции.

— Ложись! — крикнул Узоров и скатился по склону к кустам саксаула.

Бегичев бросился следом. Новая очередь веером взбила песок впереди пограничников. Антон упал.

— Жив? — окликнул товарища Узоров.

— Живой.

— Стреляют слева, с гребня. Не давай пристреляться, открывай огонь. Я поддержу. Им важно расстрелять рацию.

Бегичев ударил из автомата по гребню. Узоров резанул короткой очередью на звук вражеского автомата и быстро пополз вверх по склону, навстречу выстрелам.

— Прикрывай огнем, — успел крикнуть он и замер, ткнувшись головой в песок. Пуля ударила в приклад автомата, рикошетом обожгла щеку.

Снова застучал автомат Бегичева. С гребня ответили длинной очередью. Узоров не шевелился.

— Петя, живой? — крикнул Бегичев.

Сержант молчал.

— Убили, сволочи.

Бегичев рванул к себе брезентовые ремни рации и вдруг увидел на металлической коробке два пулевых отверстия.

— Все, — прошептал солдат, — отработала родная.

Пограничник посмотрел на то место, где лежал Узоров. Сержант медленно полз вперед.

— Живой, живой же... — пробормотал Бегичев.

Он упер диск в коробку радиостанции и прицельно ударил по самому гребню.

Узоров достиг середины склона, взмахнул правой рукой. За гребнем вырос черный султан взрыва.

На песке лежали автоматные гильзы. От них тянулась цепочка следов, испятнанных чем-то темным.

— Он был один, — сказал Узоров, рассматривая углубление в песке.

— Теперь не уйдет, — не отрываясь от бинокля, отозвался Бегичев, — жаль, рацию попортил. Сейчас в самый раз вертолет нужен.

— Он в рацию и метил, — сказал Узоров, — в нас уже потом.

— Он ранен! — вскрикнул Бегичев, склонившись над следом.

— Вперед, — шепотом выдохнул Узоров, — я бегом. Если опять застрекочет — прикроешь огнем.

Они увидели его в лощине. Человек сидел, прислонившись спиной к стволу саксаула, руки его сжимали автомат, голова безвольно свесилась на плечо Узоров узнал Сайфулу. Большое темное пятно расплылось на знакомом халате. Старик был мертв.

— Теперь назад, — угрюмо приказал сержант, — к следу, что ведет от солончака.

Бегичев покачнулся и тяжело опустился на песок. Больную руку нестерпимо ломило и жгло, словно ее сунули в костер. Кружилась голова, во всем теле ощущалась слабость.

Сержант достал флягу с НЗ, отвинтил пробку, протянул товарищу.

— Пей, пока не напьешься, — сказал он, — и умойся.

— А ты? — пробормотал Антон.

— И я тоже. Сейчас глупо беречь воду. Мы должны его достать. Понимаешь, достать. Он недалеко. Три тысячи метров, не больше. Пей, Антон, и вставай. Скоро день.

Они шли на восток, навстречу солнцу. У них не было воды. Связь с отрядом прекратилась — сержант оставил ненужную рацию и теперь шел налегке.

На двоих — три автоматных диска и одна граната. А след то исчезал, то появлялся в стороне от заданного направления. Нарушитель двигался зигзагами, делал скоростные рывки там, где попадался такыр, и снова петлял, выигрывая время. Казалось, ему зачем-то нужен яркий солнечный свет дня.

Узорова раздражала такая неразумность неизвестного. Именно ночью он должен был идти по прямой, сокращая путь к цели. Днем же обзор местности в бинокль увеличивается втрое, и они должны увидеть его. Здесь крылась какая-то загадка.

Небо смутно розовело. И вдруг яркий, жгучий свет залил горизонт от края до края. Ночь была отброшена стремительным, резким ударом солнечных лучей.

Пустыня преобразилась. Из серо-голубой она стала жгуче-желтой, и далеко на востоке проступили на ставшем шафрановым горизонте плоские и резко очерченные, точно приклеенные к небу, холмы.

— Мираж, что ли? — пробормотал Бегичев.

— Там, за холмами, — горы, — тихо произнес Узоров, — он идет туда, Антон. И хорошо знает дорогу.

Сержант вскинул к глазам бинокль. В окулярах поплыл знакомый пейзаж: гряды бесчисленных холмов.

Узоров вздрогнул и опустил бинокль. Потом снова поднес его к глазам. По дальнему бархану передвигалась длинная угловатая тень.

— Посмотри, Антон, — протянул сержант бинокль товарищу, — что-то у меня с глазами. Вижу тень, а от чего она — не вижу.

Бегичев взял бинокль.

— Тень... Я тоже вижу тень. Она передвигается, — вскрикнул пограничник.

— Может, облака... — неуверенно произнес Узоров.

Оба посмотрели на небо. Оно было чистым до самого горизонта.

— Теперь бегом, — приказал сержант, — на месте разберемся и с этим фокусом. Я — по следу, ты — в обход. Маскируйся и действуй по обстановке. Сигнал — взрыв гранаты.

Узоров согнулся и быстро скользнул вперед. Ноги его сразу обрели легкость. Таким он был всегда в минуту напряженной погони или опасности.

Остановила его длинная автоматная очередь. Пули пропели высоко над головой, и Узоров догадался, что стреляют издалека.

«Хорошо, что он заметил мое движение. Это заставит его сконцентрировать внимание только на мне. Только бы Антон успел», — думал сержант, продолжая бежать по самой кромке бархана.

Короткая очередь полыхнула откуда-то слева. Нарушитель сменил позицию. Еще одна очередь. Пули вжикнули над головой.

Узоров упал, быстро добрался до гребня, снял фуражку, положил козырьком к противнику и отполз в сторону. Старый прием, по верный. Сержант отполз еще дальше и укрылся за наметенным ветром взгорком.

Он взглянул на часы. Прошло пятнадцать минут.

Снова короткая очередь, и фуражку словно ветром сдуло.

Сержант осторожно выглянул из укрытия. Каждый мускул у него был напряжен до предела. И тут он услышал звук. Левее того места, откуда нарушитель вел огонь, вырос султан взрыва.

Узоров резко вскочил на ноги и ринулся по склону на тусклые вспышки выстрелов. Сержант на бегу бил короткими очередями по гребню и, как ему казалось, быстро карабкался наверх. Справа стрекотал автомат Бегичева.

Внезапно выстрелы прекратились. В жгучем мареве, струившемся над раскаленными песками, вырос силуэт человека с поднятыми руками.

Вот уже можно разглядеть искрящийся на солнце длинный халат лазутчика и такого же цвета капюшон, закрывающий верхнюю часть лица неизвестного.

Они шли к нему с двух сторон: слева — Узоров, справа — Бегичев.

И вдруг быстрым движением нарушитель выбросил правую руку в направлении сержанта. Сухо треснул выстрел. Пуля вырвала автомат из рук Узорова.

Неизвестный упал на склон и покатился вниз.

— Стреляй в ноги! — закричал сержант, бросаясь по склону вслед за нарушителем.

Бегичеву было неудобно стрелять с вытянутой руки. И все-таки он зацепил неизвестного первой же очередью, когда тот вскочил и вскинул руку с пистолетом.

Неизвестный обмяк и рухнул на песок. Подбежавший сержант ногой выбил пистолет. Он извлекал из воротника рубашки задержанного ампулу с ядом, когда подошел Бегичев.

— Ты контузил его пулей в голову, — сказал Узоров, вытирая кровь с лица нарушителя, — нам просто повезло...

Он показал товарищу ампулу с ядом.

Узоров истратил на задержанного последний пакет с бинтами. Он низко наклонился над ним и вдруг похлопал его по щекам.

— Хватит притворяться, вы уже пришли в себя, — негромко сказал сержант. — У вас дрожит правое веко. Вот это...

— Уберите руку, — хрипло выдавил тот и открыл глаза. Резким движением склонил голову и впился зубами в ворот рубашки.

— Скорпион, — брезгливо пробормотал Узоров и отступил на шаг.

Сержант внимательно разглядывал неизвестного. Тот был, пожалуй, по-восточному даже красив. Сросшиеся брови, волевой, хорошего рисунка подбородок, тонкий, с горбинкой нос. И холодные, жестокие, с неуловимыми зрачками глаза.

Он кого-то напоминал Узорову, что-то знакомое было в хищном изгибе надбровных дуг, в правильности черт, во взгляде из полуприкрытых век. Стоило сержанту взглянуть на руки нарушителя с длинными фалангами пальцев, как он вспомнил изящные, несмотря на старость, пальцы убитого Сайфулы.

— Сайфула — ваш отец? — быстро спросил Узоров. — Он убит.

Лицо задержанного исказилось, напряглись мышцы щек. Он обжег пограничников ненавидящим взглядом, взмахнул скованными руками, пытаясь встать. Напряжение обессилило его. Он затих.

— Понимаешь теперь, почему не обнаружили его с вертолета?

Узоров потрогал халат на задержанном. Он зашуршал шорохом песков.

— Чисто сработано, — отозвался Бегичев, — даже капюшон оклеили.

Он распахнул халат — на поясе задержанного плотно, одна к другой висели шесть фляжек.

— Вода, — прошептал пограничник и отцепил одну фляжку.

— Мы не выпьем ни капли, рядовой Бегичев, — сухо сказал Узоров и облизнул пересохшие, спекшиеся губы.

— Вода же...

Сержант обнял товарища за плечо.

— Нельзя, Антон. Понимать должен. Это его вода. Какая она — мы не знаем.

Бегичев не видел, как блеснули глаза задержанного, когда пограничник отцеплял фляжку.

Нарушитель не мог сдержать волнения, мышцы лица его напряглись, вздрогнули руки.

«А еще говорят: восточные люди умеют скрывать свои чувства, — подумал Узоров. — Впрочем, все объяснимо. Он слишком много поставил на жажду. Последний шанс. В пустыне всегда хотят пить».

Сержант отослал Антона за саксаулом. Нужно было разжечь костер. Летчикам легче их будет искать. Они не вышли на связь, и это встревожит Артюшина. Сержант думал о Бегичеве. Такие нужны границе. Опыт приходит с годами, мужество же впитывают с молоком матери. Узоров вспомнил Антона неуклюжим первогодком, не умеющим читать след, бороться с жаждой, быть собранным перед лицом опасности. Но было в этом пареньке спокойное, медлительное упорство, глубоко спрятанная внутренняя сила. И вот первая схватка с врагом, с матерым, специально подготовленным агентом. И в этой схватке родился пограничник Бегичев.

Строгий судья Узоров. Не о каждом он думает с затаенной нежностью.

Есть в Антоне частица самого сержанта. Долгие месяцы ходили они вместе в дозоры и секреты. Узоров отдавал товарищу все, что знал и накопил за пять лет службы. Однажды Бегичев спросил: почему он не демобилизуется, не уходит с заставы?

И строгий судья Узоров спросил самого себя: «Почему?» Тогда он сказал Антону о чувстве долга. И сейчас мог бы повторить то же самое.

На границе служат люди долга. От неширокой контрольно-следовой полосы начинается огромная, великая страна, первое в мире государство свободных, счастливых людей. И нет большей чести, чем та, что выпала ему, сержанту Петру Узорову, — охранять мирный труд миллионов близких и дорогих его сердцу соотечественников.

— Пить, — услышал сержант. Неизвестный смотрел на пограничника широко раскрытыми ненавидящими глазами.

— Пить, — потребовал еще раз задержанный и шевельнул головой.

— Вам придется потерпеть! — отрезал резко и отрывисто Узоров.

Снятые с пояса фляжки рядком лежали на песке у костра.

— Вы не имеете права, — процедил неизвестный, — это негуманно — не дать напиться раненому, изнывающему от жажды.

— Не торопитесь умереть, — все так же жестко произнес сержант, — вы нужны живым...

Он сказал это в надежде получить подтверждение своей уверенности в том, что вода отравлена.

Неизвестный молчал, прикрыв веками красные от напряжения белки глаз. Казалось, он снова потерял сознание. Внезапно он открыл глаза, внимательно и даже с любопытством посмотрел на сержанта. Тихо, с горечью сказал:

— На той стороне о таких, как вы, думают иначе. Теперь я знаю — они ошибаются.

Их обнаружили с воздуха на исходе дня. Бегичев и неизвестный лежали без сознания.

— Тепловой удар, — констатировал врач, — не смертельный. Ничего, организмы тренированные, молодые, наверняка выдержат.

Узоров сидел у костра, по-восточному скрестив ноги, не в силах пошевельнуться. Перед ним лежали шесть фляжек с водой, и под каждой — листок бумаги с надписью «Отравлено».

Уже в штабе отряда анализы подтвердили предположение сержанта.

В долине Полярных Роз

Припушенная снегом тайга сверху казалась застывшим белым морем. Андрей Астальцев скользил взглядом по ее просторам и словно бы читал карту. Вертолет шел над пограничной зоной, а ему ли, сержанту Астальцеву, не знать свой район. Как-никак, а на этой границе служил он давно и сейчас возвращался из отпуска на заставу. Вертолет вез пограничникам почту и продукты. Пилот был знаком Андрею, и за тот час, что они летели, Астальцев успел выспросить все пограничные новости. Одна из них насторожила сержанта. Третьего дня на берегу океана в долине Полярных Роз обнаружили медвежий след. Мишка выходил к океану попить соленой водички. Снегопад помешал проработать след.

Астальцев считался лучшим следопытом на заставе. Рассказ пилота заставил задуматься Андрея. В штормовую погоду да еще в начале зимы медведи — даже шатуны, бродяги-одиночки — не выходят к большой воде.

Вертолет стал проваливаться. Его закачало, потом подбросило.

— К пурге, — спокойно сказал пилот, — с океана ветерок. Успеть бы.

Андрей и сам видел в иллюминатор, как закурилась тайга, поползла с горных хребтов белая завеса. Вертолет пошел на снижение. Пилот менял маршрут, сворачивая к горам. Ветер там был слабее, а узкая долина, если сделать небольшой крюк, выводила прямо к заставе.

Зачернели осыпи на склонах. Горы, поросшие пихтой и лиственницей, надвинулись косыми парусами скал.

Астальцев всматривался в скалы в надежде обнаружить забытую старательскую тропу, как вдруг увидел на снегу цепочку следов. След вел из распадка, пересекал поляну и обрывался в густом пихтаче.

Сомнений не было: здесь прошел человек. Кто он? И почему прячется в пихтаче? За те секунды, что Астальцев обдумывал, кто бы мог спрятаться в тайге, вертолет проскочил добрую сотню метров, и когда Андрей тронул пилота за плечо и спросил: «След видел?» — внизу возникла черная лента реки, еще нескованная морозом.

Пилот развернул машину. Но сколько ни вглядывался теперь Андрей в склоны, следов не обнаружил.

— Померещилось, может, — сказал пилот и постучал костяшками пальцев по приборной доске, — горючее на исходе.

— Высаживай меня здесь, — тихо сказал Астальцев, — автомат я у тебя заберу. На заставе скажешь: в квадрате сорок три обнаружен неизвестный. Пусть высылают тревожную группу.

— Пурга скоро...

— Потому и схожу на промежуточной. Давай. Начнется пурга — след пропадет.

С дальних холмов набегали тени. Таежный низовой ветер заметал следы.

Нарушитель казался хрупким рядом с огромным, плечистым Астальцевым. Его лицо с узкими в щелочку глазами было усталым и злым.

Тайга, укутанная в подвижную студеную дымку, гудела. Воздух походил на мутное стекло.

Люди шли быстро. Но пурга обогнала их. Она задержалась и теперь тоже спешила.

— Я геолог. Заблудился. Наша экспедиция работает на побережье, — в который раз повторял задержанный. — Вы будете отвечать. Моя фамилия Кротов.

— Пусть так, — откликнулся Астальцев, — на заставе отогреетесь. Если геолог — пришлют вертолет.

Андрей не был уверен, что задержал нарушителя. Документы у Кротова были в порядке.

Астальцева насторожило то, что человек забрел в пограничную зону и был вооружен. Макаровский пистолет он увидел под мышкой, когда приказал задержанному расстегнуть полушубок. Пистолет висел на ремне в новенькой кобуре.

В том, что у геолога оказалось оружие, не было ничего удивительного. В тайге без него нельзя. У Кротова имелось разрешение на пистолет. Другое дело, где и как он его носит.

Тропа потянулась в гору. Все чаще встречались поваленные истлевшие ели и пихты. Самый опасный участок дороги. Склон был изрыт падающими сверху камнями и обрывался пропастью. Плитки сланца лежали на нем, как панцирь.

Внезапно задержанный сел.

— Больше не могу, — прохрипел он, — отдохнем.

Астальцев и сам видел, как устал Кротов. Дышал он тяжело, глотая воздух шумно, с присвистом.

— Вставайте. Пройдем склон — отдохнем, — сказал пограничник, вскидывая автомат.

— Нет. Здесь... Я больше не могу. Можете стрелять...

Астальцеву хотелось проверить тропу. Снег замаскировал опасные участки. Но для этого нужно обойти задержанного. Тропа узкая.

«Геолог, а ходить в тайге не умеет», — мелькнуло у Андрея.

Кротов сидел, уткнувшись головой в колени и, казалось, ни на что не обращал внимания.

Астальцева успокаивали связанные руки задержанного. Но это и беспокоило пограничника. Если Кротов поскользнется и упадет на склон, погибнет наверняка.

Нужно протоптать ему дорожку в снегу, пусть идет след в след.

Андрей осторожно двинулся вперед, обходя Кротова, сидящего на тропе, слева по склону.

Едва Астальцев поравнялся с нарушителем, тот внезапно повалился на спину и ударил пограничника ногами в живот.

Андрей упал на присыпанную снегом поверхность и медленно стал сползать вниз вместе с грудой внезапно оживших камней. Он рванулся назад, поскользнулся, выронил автомат и снова упал на камни.

Пограничник выхватил отобранный у нарушителя пистолет и выпустил всю обойму по уходящему «геологу».

Ему показалось, что Кротов захромал. Но вскоре фигура нарушителя скрылась за нагромождением скал.

— Стой! — крикнул Астальцев, сползая к черной страшной каемке пропасти. Масса мелких камней неслась на Андрея, срывая за собой сотни таких же обкатанных голышей.

Внезапно камни остановились. Это было похоже на чудо. Что-то задержало неумолимое скольжение осыпи.

Погас горизонт, накатилась темнота, повалил снег.

Страх иглами пронизывал сердце и не давал дышать. Даже боль разбитого лица не чувствовалась так остро. Андрей врос в камень и замер. Он понимал, что любое неосторожное движение может погубить его. А хотелось вскочить на ноги, рывком взбежать до гряды спасительных скал. Желание было так велико, что Андрей стиснул зубы и забормотал, успокаивая гулко стучащее сердце: «Нет, нет, нет!»

Он слышал посвист летящих в пропасть глыб. Ухо уловило звонкий удар, словно внизу раскалывался лед. Андрей начинал жить жизнью, полной враждебных звуков и шорохов, как слепой. Он слышал удаляющиеся шаги, Кротова, его смех, который прозвучал, как приговор.

Астальцева слегка знобило, он напрягся, собирая к мышцам остатки тепла. Тело точно вросло в камень, одеревенело, затекло.

Андрей открыл запухшие от удара глаза. В сумерках ели на склонах казались гигантскими грибами, их стволы поблескивали голой поверхностью, и лишь наверху волновались кроны. Они вздрагивали от ударов ветра. Андрей увидел небо. Темный глубокий провал между деревьями был, как неизведанная жизнь. С безжалостной ясностью открылся для Андрея весь ужас его положения.

Пограничник скосил глаза и посмотрел вниз: далеко ли осталось до края склона. Кромка его сливалась с темнотой, наползающей из пропасти. И все же Андрей рассмотрел, что дальше склон как будто становится более пологим и до края еще добрый десяток метров. Можно бороться. Он пожалел потерянные драгоценные минуты. Осмотревшись, Андрей осторожно двинулся вверх. Он полз на животе, загребая одной рукой и помогая ногами, медленно и осторожно повторяя одни и те же движения. Методически, с каким-то тупым постоянством, он, вытягивая руку, переносил тяжесть тела на локоть и перетаскивал себя на несколько сантиметров. Каждое движение стоило мучительных усилий. Руки в локтях горели, а пальцы и разбитое лицо казались окаменевшими.

Сланцы время от времени оживали и отбирали завоеванные в бою метры. И только мороз помогал человеку: он сковывал осыпь. Мелкие камни, словно капли, падали с высоты. Их монотонный стук напоминал об опасности.

Андрей с трудом раздвигал веки и смотрел на блестящий месяц. Больше он не видел ничего. Мороз крался под ватник, леденил ноги, тысячами мелких буравчиков вонзался в тело. Он припаивал камень к камню и подбирался к сердцу человека.

У Андрея не гнулись пальцы. От прикосновения к выступам они ныли невыносимо больно. Но он полз. И осыпь сдавалась, уступая человеку в упорстве. Выбравшись на тропу, Андрей, отогревая, долго держал пальцы во рту. Он был безоружен. Автомат скатился в пропасть.

Астальцев долго разглядывал следы.

Кротов повернул обратно. Он, конечно, избавился от бечевки — десяти минут достаточно, чтобы перепилить ее об острые края камней.

Торопится нарушитель или нет? Он может и не торопиться, считая пограничника погибшим.

Свернув с тропы, Астальцев обернулся. Осыпь тускло поблескивала, как вскрывшаяся река.

Андрей шел, всматриваясь в следы, уводившие его все дальше в тайгу. Кротов изменил маршрут: теперь он двигался параллельно границе.

Астальцев побежал. Густая снежная пыль набивалась в рот. Скрипел под ногами снег. Казалось, что кто-то идет следом. Снег заметал следы, и пограничник спешил.

Поляна открылась внезапно. По белому, почти квадратному полю шел человек. Он часто оглядывался.

На открытом месте пуржило сильней.

Астальцев подумал: «Хорошо бы обойти нарушителя», но тут же отбросил эту мысль. Он ничего бы не выиграл во времени. Кротов мог изменить маршрут и затеряться в тайге.

Нужно идти в открытую через поляну. Нарушитель устал, он далеко не уйдет, во всяком случае из поля видимости.

Кротов оглянулся, когда пограничник достиг середины поляны. Он вскрикнул и рванулся в чащу. Потом остановился. Понял, что не уйти.

Андрей сбросил ватник, расстегнул рукава гимнастерки.

Он медленно приближался к нарушителю.

Кротов выхватил из-под снега огромную валежину и пошел навстречу.

— Брось, — сказал пограничник.

— Сейчас, — усмехнулся нарушитель.

Он остановился в нескольких шагах от Астальцева и взмахнул валежиной.

Андрей пригнулся. Удар прошел мимо.

«Брошусь, когда он будет замахиваться», — решил пограничник.

Едва Кротов сделал движение, чтобы занести валежину еще раз, Андрей метнулся вперед и правой рукой ударил нарушителя в подбородок. Кротов выронил валежину и упал на спину. Но тут же вскочил и, вытянув руки, бросился на Астальцева. У него были цепкие пальцы.

Андрей почувствовал: какая-то непонятная сила отрывает его от земли. Он перелетел через голову Кротова и рухнул на снег. Успел поджать ноги и резко распрямить их, встречая кинувшегося на него противника.

Нарушитель лежал на снегу. Казалось, что он потерял сознание.

— Успокоился, — зло сказал Астальцев. Он выдернул из брюк ремень и склонился к лежащему. Кротов метнулся в ноги. Андрей ждал этого и быстро отпрянул.

— Вставай. Не вышло, — так же зло произнес Астальцев.

Кротов встал. Андрей сделал на ремне петлю и приказал:

— Руки вперед, без баловства!

Нарушитель устал. Он едва стоял на ногах.

Астальцев стоял прямо, хотя ноги у него подламывались и во всем теле ощущались слабость и боль.

— Мы замерзнем, — процедил нарушитель.

— Руки вперед!

Кротов сложил кисти рук и просунул их в ременную петлю.

Андрей остро почувствовал холод.

Ветер и снег отбирали у разгоряченного борьбой тела тепло.

Астальцев захлестнул ремень еще раз и завязал его двойным узлом.

Теперь можно было надеть ватник.

Второй раз нарушитель ступил на трону, с которой столкнул пограничника. Склон был чист и поблескивал черными отшлифованными плешинами. Осыпь исчезла.

Астальцеву показалось, что он видит у самого края свои руки — красные костяшки пальцев, впечатанные в темный камень обрыва.

Изумленный Кротов смотрел на склон.

— Из смерти выполз, — пробормотал он.

— Если бы не ты, может, и не выполз бы, — усмехаясь, заметил Андрей.

Глухой отдаленный рокот привлек внимание Астальцева. Он посмотрел вверх и вдруг сорвал шапку и замахал ею.

Над высокими раскидистыми соснами, у самого края ущелья, повисла бескрылая темно-зеленая птица. Это на помощь сержанту спешила тревожная группа с родной заставы.

И соленая пыль прибоя

Карауш смеялся, когда маленький Николка, направив в него игрушечный пистолет, нажимал на курок и выпускал тонкую струйку воды.

— Ты убит, папка, — кричал Николка, — ты нарушил границу, и я в тебя пульнул. Ты убит.

Карауш смеялся еще и оттого, что ему в это утро исполнялось двадцать семь лет, он не знал, что такое болезни, и мог на руках пройти вдоль всей набережной. Он не делал этого по единственной причине — в городе хорошо знали его, старшего лейтенанта пограничной службы.

Город любил пограничников. В трудном 42-м они насмерть стояли у его стен и все, как один, пали на подступах к бухте, откуда шла эвакуация.

Андрей застегнул янтарные запонки — подарок жены — и надел светлый легкий пиджак. Алена сама повязала мужу галстук.

— Не можешь? — ласково усмехнулась она.

— Не могу, — вздохнул Андрей и полуобнял жену. — Я через два часа вернусь.

— Папка, — закричал Николка, — ты обещал, когда тебе исполнится двадцать семь лет, мы взберемся на самую большую гору и устроим там салют. Ты помнишь?

— Помню, Николка. Сегодня мы с тобой совершим восхождение. И салют, конечно. Я вот только в порт схожу, встречу «иностранца». Идет?

— Идет! — вскричал Николка.

Андрей Трифонович неторопливо шагал туда, где у нагретой солнцем бетонной стенки кипел празднично-озорной белопенный прибой. Скоро должен был прийти иностранный туристический теплоход. Сегодня это не его забота: осматривать корабль, проверять документы гостей из-за рубежа. Просто старший лейтенант Карауш по старой привычке не мог пропустить этот строгий, напряженный и торжественный час. Он ничего не мог поделать с собой. А вдруг... Впрочем, на границе всегда ждешь неожиданностей. Здесь граница у трапа. Сколько раз за годы, проведенные на контрольно-пропускном пункте, вежливо просил он капитанов иностранных судов представить ему «кру-лист» — список команды и паспорта моряков.

Набережная задыхалась от жары. На старой пристани в ожидании катера собралось множество людей. Мальчишки сидели на каменных плитах, свесив ноги к воде, и удили рыбу.

На углу асфальтировали улицу. Каток медленно полз возле самого тротуара; две женщины, приложив мокрые тряпки к тяжелому валу, отступали шаг за шагом, и пальмы у тротуара отбрасывали ветви так далеко, что каток проходил под самыми пальмовыми ветвями.

Над витринами магазинов были опущены серые полотняные маркизы, но там, где вещи на витринах сдвинули с мест, можно было заметить темные следы — вся остальная бумага выгорела от беспощадного южного солнца.

По набережной ходил фотограф в широкой, как подсолнух, шляпе. Звали его Гриша-грек. Он и вправду походил на грека, маленький, худощавый, всегда с печальными черными, как маслины, глазами.

С «поплавка» доносилась слабая музыка, там стучали ножами и вилками. За «поплавком» была вышка, с которой самые храбрые прыгали в воду. До нее можно было добраться, пройдя с набережной через мосток.

А дальше, там, где раскинулся городской пляж, берег кишел бронзовыми телами. Солнце заливало пляж, и песок, изрытый следами ног, походил издали на огромные ассирийские письмена, а у воды лоснился, как спина дельфина.

Карауш поздоровался с Гришей-греком кивком головы, как вдруг старый фотограф остановил его.

— Отсюда не видно, — сказал Гриша-грек, поворачиваясь к морю, — а с дальнего волнореза просматривается. Жаль, у вас нет с собой бинокля.

— В чем дело? — насторожился Карауш, зная слабость фотографа поиграть в таинственность.

— Буек где-то ветром сорвало, — усмехнулся Гриша, — а может, что еще. Я на том волнорезе парочку щелкнул — просили поромантичней, — там, сами знаете, пять каменных пальчиков торчат из воды. Гляжу в объективчик, а оно там болтается, кабельтова не будет. Вы ж — «граница», должны знать... И еще просьба, товарищ Карауш... Я вас семь лет знаю, и за все эти годы вы ни разу у меня не сфотографировались. Позвольте, все будет в лучшем виде.

Карауш улыбнулся и пригладил ладонью волосы. Гриша-грек вскинул старенький «Зенит».

«Умеет старик поймать клиента, — думал Андрей, шагая по набережной в сторону волнореза, — вот и буек выдумал. Но в одном он прав — мы «граница» и должны знать».

Андрей миновал «поплавок», обошел поверху пляж и спустился на берег у последнего волнореза.

Где-то гулявший шторм принес на край бухты зыбь. Кромка берега была сплошь усеяна гребешками водорослей.

По морю равномерно, словно глубокие вздохи, ходили пологие валы зыби.

Чайки опускались на воду и, словно обжегшись, тотчас взмывали кверху.

Выложенный крупной круглой галькой волнорез уходил в море на добрую полсотню метров. Он был пуст. Карауш сиял ботинки и, держа их в руке, осторожно ступил на скользкую от выброшенных водорослей поверхность волнореза.

Разглядеть что-нибудь в море мешало солнце. Оно било в глаза, ослепительно вспыхивало на волнах, рассыпаясь на миллионы блестящих зайчиков, скачущих с одного гребня на другой.

И все же Андрей увидел черный округлый предмет, то исчезающий, то появляющийся на воде примерно в кабельтове от берега. Похоже, что это был буек.

Слабый бриз и волна подталкивали его к берегу, туда, где кончался пляж и торчали из воды острые тонкие камни, похожие на черные косые паруса.

«Через тридцать минут буек бросит на камни, — подумал старший лейтенант, — через тридцать минут в гавань войдет теплоход. Я должен взять бинокль на пляже у кого-нибудь из отдыхающих».

Смутное подозрение, что буек смахивает издали на мину, не оставляло Карауша и тогда, когда он шагал среди обнаженных купальщиков, ища глазами того единственного, кто любовался бы морем сквозь оптические стекла.

Андрей увидел на балюстраде набережной парня в голубых, выгоревших добела джинсах с транзистором в руке. Бинокль был переброшен через его плечо.

Парень танцевал твист. Босые ноги выделывали немыслимые па на асфальте, ревел транзистор, а вокруг, притоптывая в такт, веселилась группа молодежи.

Карауш пожалел, что на нем нет формы. Он резко шагнул вперед и тронул парня за плечо.

— Разрешите ваш бинокль. На одну минуту.

Парень неприязненно взглянул на Карауша, недовольный тем, что прервали танец.

— Я за одну минуту деньги беру, — процедил он.

— Сколько? — быстро спросил Андрей.

— Червонец, — усмехнулся парень.

— Держи.

Карауш рванул из бокового кармана деньги.

— Ты чего? — смущенно бормотнул парень, отшатнувшись. — Вот бешеный. Да в нем линзы неисправны. Это я так его прихватил, для вида.

Карауш скрипнул зубами.

— Разреши, — твердо сказал он, — человек в море уплыл — посмотреть нужно.

Парень неохотно подал бинокль.

Море метнулось к глазам и заплескалось, затанцевало, усыпанное зеркальными бликами. Андрей повел биноклем вправо от последнего волнореза и отшатнулся, словно его внезапно ударили под сердце.

На волнах качался круглый, опутанный водорослями, металлический шар с рогульками. Мина!

Пятьсот килограммов тротила — вот что такое эта мина. Она выметет пляж и набережную страшной в своей разрушительной силе взрывной волной. И теплоход с туристами. Тысячи осколков ударят по нему, просвистят над городом, над портом. И кто знает, что встретят они на своем пути?

Поставленная во время войны немцами, она была сорвана вчерашним штормом с якоря. Ветер подогнал ее к берегу.

Карауш не мог оторвать взгляда от мины, словно незримый магнит притягивал его взгляд к ее осклизлым ржавым бокам.

«В порт. Это нужно сделать быстро. Так быстро, как никогда. Нет, поздно, не успеть».

Парень в джинсах выхватил бинокль из рук Андрея.

— Хватит, дядя, понравилось...

«Это сделает он, — подумал Андрей, — он побежит в порт и поднимет тревогу. А я не дам ей прыгнуть на скалы...»

Карауш внимательно и строго посмотрел на владельца бинокля и тихо, но внятно приказал:

— Смотри в створ волнореза, быстро.

Парень вскинул бинокль. Карауш увидел, как кровь отхлынула от его загорелого лица.

— Теперь только бегом и без паники, — спокойно произнес старший лейтенант, — сначала на пляж, найдешь милиционера, скажешь все, как есть. Пусть очистят от людей пляж и набережную. И пусть звонят в порт — нужен катер, самый быстрый.

— А вы? — задохнулся парень.

— Беги. Я придержу ее.

— А как вас?..

— Старший лейтенант пограничной службы Карауш.

Андрей сбежал вниз на волнорез. Раздеваясь, увидел, как в зеленой воде шевельнулись заглаженные прибоем водоросли, похожие на волокнистую каменную породу.

Прежде чем прыгать с волнореза, Карауш взглянул в сторону мины. Она мелькнула совсем близко, как черная молния.

Андрей понял, что ошибся во времени. В незащищенной молом части бухты ветер оказался сильней, чем он предполагал. Через считанные минуты мина достигнет отмели с торчащими из воды камнями.

Карауш резко оттолкнулся от края волнореза и ушел под воду. Он долго плыл под водой и, когда вынырнул, увидел мину совсем рядом. Пенные гребешки жестко хлестнули по глазам. Андрей пошел широким брассом, разрезая воду сильным, гибким телом. Было невыносимое желание оглянуться на берег: сработал ли парень в джинсах?

«Потом, потом, когда закреплю ремень на кольце минрепа», — приказывал себе пограничник.

Ремнем от брюк он перепоясался еще там, на волнорезе, надеясь с его помощью буксировать мину.

Она покачивалась в трех взмахах руки от него. Среди тонких нитей водорослей торчали, покрытые белым налетом, рога гальваноударных колпаков. Свинцовые выступы, побуревшие от долгого пребывания в воде, изъеденные солью, казались необычно хрупкими.

Карауш вытянул руки вперед и коснулся железного тела мины. Ржавый обрывок минрепа хлестнул по воде, пограничник схватил его правой рукой и тут же отдернул — обрывок троса ужалил ладонь острыми стальными заусенцами.

Волна вскинула мину на гребень. Карауш нырнул, чувствуя, как холодеет сердце. Ему казалось, что мина, сброшенная с гребня, устремится в глубину и достанет его своими хрупкими рогами.

Он вынырнул далеко позади металлического шара, снял ремень и осторожно поплыл к мине.

Обдирая ладони о ржавый кусок троса, Карауш мертвой хваткой вцепился в рым. Теперь он вместе с миной то взлетал на гребень, то падал вниз, выбирая момент, чтобы захлестнуть ременную петлю за неподвижное кольцо минрепа. Наконец ему это удалось, он отпустил рым и бешено заработал ногами.

Зыбь мешала движению. Она, как бы играя с миной, раскачивала ее, с каждой новой волной приближала к берегу.

Карауш плыл почти автоматически, загребая правой рукой, понимая, что стоит на месте. Он чувствовал, как с каждым гребком силы оставляют его, но пограничник видел краем глаза огромный белый теплоход, медленно входивший в тесное полукружие бухты, и напрягал свое скованное неимоверной усталостью тело, сдерживая железный шар, готовый в последнем прыжке достигнуть отмели.

Карауш не думал о катере, который, по его подсчетам, должен был уже выйти из порта. Его сознание как бы сжалось, сосредоточилось на одном — не выпустить ременной петли.

Андрей захлебнулся и рванулся в смертельной тоске, выталкивая из горла соленую горечь воды. Мина, качнувшись, ударила его по голове — она словно ждала этого момента. Карауш выпустил ремень, и в ту же секунду ноги его коснулись подводной скалы.

«Отмель!» — пронеслось в сознании.

Мину подхватила прибойная волна, задержала на гребне, и, прежде чем тяжелый шар, начиненный тротилом, рванулся вниз, Андрей, ощущая в теле непривычную легкость, стремительно пронырнул гребень и встал спиной к скале, первой среди пяти каменных пальцев, торчавших из воды. Пограничник уперся руками в скользкий крутящийся корпус мины, отжимая ее от скалы в сторону моря.

Страшный груз пригибал руки к подбородку; прямо перед глазами, словно винтовочный ствол, вздрагивал тупой, покрытый белым налетом колпачок ударника.

«До девятой волны, — мелькнула мысль, — я выдержу до девятой волны. Она самая мощная... Она перебросит мину через меня...»

Ему казалось, что он видит ее, эту девятую волну, рожденную в открытом море странной закономерностью или прихотью природы.

— Эй!.. Старшо-ой!.. — внезапно донеслось из-за камней.

Андрей скосил глаза вправо и увидел спасательную шлюпку. Она ходко двигалась от берега к камням отмели. В гребце Карауш узнал парня в джинсах. Он ловко подогнал шлюпку к скале и выпалил скороговоркой:

— Спасателей не нашел. Вот канатик захватил на всякий случай...

И от этого веселого баритона Караушу сделалось спокойно и легко. И он подумал: «Увижу Николку».

— Бросай сюда канат, вытрави метров десять и не вертись возле железяки, — строго сказал Андрей.

— Э-э, да тебя солью посыпали, — вглядываясь в угрюмое лицо старшего лейтенанта, пробормотал парень.

Он бросил конец и затабанил веслами, удерживая шлюпку на месте.

Карауш продел левой рукой конец в кольцо минрепа, ощущая всем телом тяжесть мины, и, когда обратная волна с берега чуть качнула рогатую смерть от скалы, быстро обеими руками завязал его морским мертвым узлом.

— Греби! — жгучим, как плеть, голосом крикнул пограничник и, вытянув руки, что есть силы толкнул мину от себя.

Теперь он только смотрел, как медленно, неспешно уползает она от него.

Сильным был этот парень в джинсах. Греб широко, захватисто.

— А что же катер? — запоздало крикнул Карауш, чувствуя, как немеют израненные об острые края подводных камней ступни ног. И тут же увидел пенистый бурун со стороны порта.

Теряя сознание, Карауш почувствовал, как его оторвало от скалы, подняло вверх и бросило на отмель.

Он еще успел подумать: «Вот она, девятая». Потом наступила тишина, неподвижная, словно каменная.

Все выше подымались волны в море. Все тише пели птицы в садах. В небе все чаще появлялись темные, печальные облака. Пока еще одиноко падал на чуть порыжевшую землю яблоневый лист. Он звенел, касаясь на лету горячего воздуха. А с гор, с севера все чаще дули нетеплые ветры.

В один из таких дней мальчик и молодой мужчина с белыми, как иней, волосами взбирались на гору, что возвышалась над городом и над морем. Им хотелось увидеть море так, как не видел его никто в городе.

Мальчику было трудно преодолевать крутой подъем — сандалеты скользили на скалах. Он снял их и пошел босиком. Мужчина прихрамывал и опирался на суковатую палку.

К полудню они достигли вершины. Отсюда ни волн, ни ряби на море не было видно, и оно казалось гладким громадным агатовым камнем, вправленным в зеленые берега. Им хотелось увидеть парус, но море было пустынно.

Мальчик повернулся к отцу и долго вглядывался в его строгое, почти суровое лицо с глубоким шрамом на лбу.

В его представлении оно было красивым и сильным, как море.

ПОВЕСТИ

В двух шагах от «Рая»

Адъютант, моложавый подполковник, приветливо кивнул Седому и пропустил в покои командующего. Маршал сидел в большом кресле у раскрытого окна и пил чай.

— Садись, капитан, наливай, не стесняйся, покрепче.

Командующий с интересом рассматривал разведчика.

— А ты и впрямь седой.

— Седой, — немного растерянно ответил Долгинцов.

— Мне о тебе говорил Георгий Константинович. Рекомендовал. А он, сам знаешь, слов на ветер не бросает.

— Знаю, товарищ командующий.

Маршал был в простой саржевой гимнастерке с расстегнутым воротом. Очки на толстом, мясистом носу.

— А полковника моего ты ловко отбрил. Он у нас человек, безусловно, талантливый, но любит порисоваться. Совещания, заседания, в общем, хочется иногда показать себя. Тоже, знаешь, двигатель. Честолюбие помогло, как известно, Гоголю стать великим писателем.

И Седой вспомнил несостоявшееся совещание в разведотделе фронта.

Красавец полковник со смешной фамилией Кембытько представил Седого как крупного специалиста по тыловым диверсиям и попросил рассказать собравшимся о намечавшейся операции. Людей в отделе было много, да еще стенографистка. Она совсем вывела Долгинцова из равновесия. И он грубовато сказал:

— Хорошо бы все делать тихо... и без свидетелей.

Полковник взорвался:

— Вы что же, считаете совещание лишним? Мы ведь тоже не совсем тупицы, капитан. Головы дивизионной, армейской, фронтовой разведки. Лучшие головы, можно сказать, в вашем распоряжении.

— Я ничего но считаю, — устало сказал Седой. — Когда об операции знает сорок человек, включая стенографистку, видимо, нет смысла пересекать линию фронта. Можно напороться на засаду.

— Ну, знаете, капитан!

— Знаю.

Это была неслыханная дерзость. Полковника сдерживало спокойствие генерала, присутствовавшего на совещании. Тот сидел прямо и в упор рассматривал Седого. Потом тихо, но внятно произнес:

— Совещание закончено.

Седой усмехнулся воспоминаниям. Кембытько тогда как-то сразу сник, увял, весь его лоск поблек. Он почти застенчиво посмотрел на Седого и вдруг подмигнул ему весело и озорно, и Долгинцов понял, что человек этот незлобив, может быть, даже добр и неглуп, но вот явилась знаменитость, то есть он, Седой, и в человеке заговорило самолюбие, захотелось показать себя. Но и еще кое-что понял Седой. Генералу тоже хотелось посмотреть, как поведет себя «знаменитый капитан», потому и разрешил совещание.

— ...В разведке это только мешает, товарищ маршал, — запоздало ответил Седой.

— Ох и суров ты, капитан!

Маршал осторожно снял очки, и Седой увидел добрые, небесной синевы глаза.

— Говори, — кивнул маршал и отодвинул пустую чашку.

Седой глубоко вздохнул и негромко стал докладывать:

— Я достал мелкомасштабную карту района, где предполагается расположение склада. На карте около тридцати малых и шесть больших пещер.

— Думаешь, склад в пещере?

— Немцы лишнюю работу делать не станут. Пещера — и маскировка, и неуязвимость для авиации.

— Почему такое странное название склада — «Рай»?

— Пока не знаю, товарищ маршал.

— Давай дальше.

— Нужно искать, товарищ маршал. Вывозят же они горючку — значит, коммуникации есть. В районе, где исчезли группы, три шоссейных и семь проселочных дорог...

— Где карту-то достал? — внезапно спросил командующий.

— В музее, товарищ маршал. Тут краеведческий музей, экспонаты разные, чучела животных, сталактиты, сталагмиты. И карты. Есть и схемы всех пещер. Не заблудимся.

— Ну и бес ты, капитан. А мои разведчики рохли. Сколько стоим!

— Не скажите. Мне пришлось покопаться, как прилетел — все искал. В подвале в архиве обнаружил.

— Знал, что есть, должна быть, вот и обнаружил, — проворчал командующий. И тут же спросил: — Что думаешь об охране склада?

— Как зеницу ока сторожат — значит, не меньше батальона. СС, конечно.

— Думал, как бы сам охранял?

— Думал.

— И что же?

— Если пещера имеет один выход, он же вход, въезд или что там еще, сделал бы стальные воздухонепроницаемые ворота и пустил в пещеру газ.

— Как это?

— А так. Кроме специальной команды в противогазах, никто туда войти не сможет — мучительная смерть.

— Но ведь у тех, кто захочет войти, тоже могут быть противогазы.

— Конечно. Но они не будут знать, какой газ пущен в пещеру.

— И какой же вы бы пустили?

— Последнюю немецкую новинку — газ табун. От него не спасут никакие противогазы, только специальные металлические скафандры.

— Да, капитан, в фантазии тебе не откажешь.

— Немцам тоже, товарищ маршал.

— Я имел в виду аналитичность твоего ума. Можно сказать, комплимент тебе приготовил. Вот и о табуне больше меня знаешь. Ну, да ладно. Интересно мне теперь знать... — Командующий строго взглянул на Седого. — Фронт послал три группы. Ни от одной нет известий. Что думаешь?

— Группы были сброшены с самолетов в район предполагаемого склада. Правда, я не уверен, что он там. Немцы могли использовать шоссе как отвлекающую магистраль, а горючее вывозить проселками по ночам с определенным интервалом. Что касается групп... Ночи ясные, товарищ маршал, парашютист в небе виден за десять километров. Много раз сам видел. И землю и с земли. Ох, как плохо прыгать светлой летней ночью! Как раздетым на женский пляж войти.

Маршал удивленно гмыкнул, потом тихонько рассмеялся.

— Значит, пойдешь пешком. Не далеко?

— Далеко, близко — не проблема. Группа должна выйти на цель. Время — субстанция в данном случае растяжимая. Я бы очень вас просил параллельно с моей готовить группу для заброски с воздуха. Заброски может не быть, но вот сделать ее подготовку заметной...

— Понятно. Ох, хитер! Ты потребовал у фронтовой разведки разыскать своих людей. Что же моим разведчикам не веришь? Или нехороши?

— Хороши, товарищ маршал. И в ближнем бою, и стрелки отменные. И верю я, конечно, ребятам. Но моим верю я, как себе. Моих я знаю с пеленок, я имею в виду разведку. Знаю, кто что может. А с вашими людьми я буду слепой. И еще. Я просил двух разведчиков-югославов родом из предполагаемого квадрата. Хорошо, если бы они немного знали русский.

— Ждем ответа из штаба Тито. Но они-то будут совсем чужие.

— Ни один из моих людей не знает сербского языка и местность. И много всего... Что носят, например, сербские пастухи на голове, во что одеваются, какие у них привычки? Где найти в горах родник?

— Что ты меня агитируешь? Я же согласен с тобой, — улыбнулся маршал.

Он поднялся с кресла, прошел в угол комнаты, где стоял сейф, скрипнул дверцей. В руках его появились черная бутылка с цветистой этикеткой и два фужера.

— «Осборн», капитан. Коньяк высшей марки. Пахнет солнцем Андалузии. Поди, и не пробовал такого?

— Всяко приходилось, товарищ маршал.

— Да, я и забыл, что ты специалист по немецким тылам, — усмехнулся командующий. — Учти, пью редко и не со всяким человеком. Но с тобой выпью. И вот за что...

Командующий вдруг посуровел, легкая тень набежала на лицо.

— Войну мы выиграли. Теперь можно так сказать. А солдаты продолжают умирать. Наши, советские люди, капитан. Ты лучше меня знаешь, что такое тысячи тонн бензина. Но если не взлетит хотя бы сотня самолетов врага, если не двинется хотя бы полсотни танков, это значит — сберегут головы тысячи наших людей. Славянская кровь должна дорожать, капитан. Мы и так ее пролили достаточно. Вот я и хочу выпить за свою удачу.

Командующий разлил коньяк в фужеры, быстро взглянул на дверь, торопливо чокнулся и залпом выпил.

— Адъютант, понимаешь. Если увидит, будет мне нахлобучка.

Маршал снова прошел к сейфу и спрятал бутылку и фужеры.

— Ну вот, теперь мы чистые, — усмехнулся командующий.

— А запах?

Маршал грустно взглянул на Долгинцова.

— От тебя не скроешься, дотошный ты. Дыши в себя, и не будет никакого запаха.

Седой сдержанно улыбнулся.

— В себя долго не подышишь, товарищ маршал.

— Приходилось?

— В болоте лежал, глубина метра полтора. Немцы набежали. По их расчетам, должен я здесь быть, а меня нет. А я не знаю, сколько они топтаться у меня над головой будут. На всякий случай полминуты лишних пролежал.

— А всего сколько?

— Минуты две.

— Не может быть! Тренировался, что ли?

— Тренировался, товарищ маршал, с детства.

— Ушли немцы-то?

— Не пил бы я с вами коньяк, если бы не ушли.

— У меня тоже случай был. В сорок втором. Штаб армии попал под бомбежку. Навел кто-то. Две землянки вдребезги. А там, где я, горит все и дым. Дышать нечем. Так я полотенце в воде намочил и сквозь него дышал. Потом ребята из охранения вытащили без сознания. Да...

Командующий пожевал губами, потер виски.

— Почему все-таки «Рай»? Оригинальничанье или код?

— Код. Возможно, начальные буквы или слоги. Я посижу над картой. И есть у меня один шибко сообразительный малый на такие кроссворды.

— Из тех, что прилетят?

— Из тех, товарищ маршал. И еще есть просьба.

— Слушаю.

— Моих людей, которые прибудут, не нужно никому показывать. Пусть отправляют сразу на хутор, что на стыке двух проселков. У меня там «Логово».

— Тоже код?

— Конечно, товарищ маршал, но знаете его пока вы один.

Маршал снова, как полчаса назад, остро взглянул на Седого. Молча кивнул. Потом спросил:

— Никому?

— Ни одному человеку.

— Верю я в тебя, капитан. Ой как верю! Если бы все понимали так свою задачу, давно бы войну выиграли. Людей твоих будет встречать мой адъютант.

— Спасибо, товарищ маршал.

— Слушай, что я тебя напоследок хотел спросить. Ты уж не смейся над стариком. Тебе страшно бывает, когда ты по тылам ходишь?

— Конечно. Все ведь знают, что такое гестапо. Только я бы им не дался. У меня под ремнем всегда лимонка да еще в чугунном чехле. Граната-неразлучница.

— И сейчас с собой?

— И сейчас.

— Покажи.

Седой достал из-за широкого ремня гранату. Маршал взял лимонку, подержал ее на весу.

— Неразлучница. Хм... А если есть еще шанс?

— Нельзя рисковать. Там про шанс не думаешь. Мысль одна — как бы не попасть в их руки.

— Ты прав, капитан. Такая у тебя работа. Ну прощай. Еще раз желаю удачи... и возвращения.

— Спасибо, товарищ маршал. Постараюсь выполнить задание. Ну и вернуться.

Седой вытянулся, отдал честь и, мягко ступая по коврам, вышел из комнаты.

*

Не успел Седой сойти с крыльца дома, в котором остановился командующий, как попал в мощные объятия крупного усатого человека.

— Ваня! — вскрикнул Долгинцов и обнял старого друга.

— А я вот, видишь, поджидал тебя, — хитро подморгнул капитану грузный человек с полковничьими погонами. — Думаю, улетит ведь фокусник, в не увидимся.

Они подружились в начале войны. Иван Евксентьевич Шашырев был командиром дивизионной разведки, куда бывшего пограничника Седого направили для прохождения службы.

Фронтовая дружба возникает внезапно и надолго. Зачастую цементом этой дружбы является совместно пролитая кровь. Случилось так, что они дрались в одном окопе, когда дивизия попала в окружение. Потом война разбросала их по разным фронтам. И вот встреча. Шашырев носил уже чин полковника и занимал соответствующую должность, но в обращении остался прост и трогательно наивен, потащил Седого в свою комнату, достал коньяк, консервы.

— Как я рад, что ты жив, Андрюша! — бубнил он, разливая коньяк. — Много слышал о тебе и все думал: до коих пор он будет ходить по лезвию ножа?

— До сих, — улыбнулся Седой, — до конца войны, Ваня.

— Ну и бросает тебя! Два дня назад еще ведь в Польше был.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, брат. Знаю и то, что за тобой самолет посылали в тыл к немцам. Такой ты у нас достославный, Андрюша.

В тот же день, под вечер, Седой попросил подобрать ему разведчика в группу — для полного комплекта не хватало одного человека.

Утром Шашырев сам пришел к разведчикам в «Логово».

— Едва нашел твое убежище, — недовольно проворчал Шашырев, здороваясь с Седым.

— А ты хотел, чтобы его знал каждый ездовой, Ваня? Абвер не дремлет. Уверен, и здесь у него своя пара глаз.

— Выходит, наши контрразведчики зря хлеб едят?

— Выходит. Группы-то не вернулись. И на связь не вышли.

— Да, конечно.

— Ну что, Иван, кого отдашь из своих золотых запасов?

Шашырев усмехнулся и, глядя куда-то в сторону, неуверенно сказал:

— Есть тут у меня один парень. Из бывших лейтенантов. Профессионал. Может все. Только вот с характером у него, да и с дисциплиной нелады. Не то чтобы псих, но и... Одним словом, сгоревший человек. Немца живого видеть не может. А так, если характер отбросить, самый твой человек. Узнает, куда идете, умолять будет взять с собой.

— А этого пока никто не знает, и ты тоже, Иван Евксентьевич.

— Конечно, конечно. Но ты все же его посмотри. Из твоих ребят его никто не возьмет. Пулеметчик — поискать надо. Знает немецкий.

— Зовут как?

— Щеколда. А проще — Саша Чиликин.

— Ну что ж, идем смотреть Щеколду. Кстати, за что такая кличка?

— А он и есть щеколда. Если руками что схватит — все. Считай, намертво.

Чиликина они отыскали на краю села. Он сидя бросал ножи в дерево, три из них уже торчали в стволе одинокой сосны.

Щеколда лениво и, как показалось Седому, неохотно поднялся с пня, на котором сидел.

Это был медлительный, широкоплечий крепыш с мощным торсом и огромными, сильными руками.

Седой понял всю справедливость клички.

— Сержант Чиликин, — доложил Щеколда.

— Тренируетесь? — дружески спросил Седой.

— Не-е, балуюсь.

— Можно и мне побаловаться?

— Ну-у, попробуйте.

И он протянул капитану длинный нож.

— Бью в середину между вашими двумя финками.

Седой метнул нож. Щеколда удивленно присвистнул. Нож точно вошел между двумя лезвиями.

— Разведка, — сразу догадался сержант.

— Будем знакомы, — ответил Седой, — капитан Долгинцов, командир особой группы штаба фронта. Есть предложение.

— Так сразу?

— Да. Вы мне нужны. Если нарисуете на мишени восьмерку из пулемета, беру с собой.

— Какой пулемет?

— МГ. Трофейный немецкий.

— Сделаем, товарищ капитан. А с собой — это куда?

— В «Рай», — усмехнулся капитан.

— Можно и туда, но лучше в чистилище, пусть почистят.

Щеколда нарисовал пулями обещанную восьмерку. Седой остался доволен.

Чиликину капитан понравился сразу, а это было немаловажно. У Щеколды все люди делились на «нра» и «ненра». Если ему человек не нравился чем-то, толку от Чиликина не было. В лучшем случае он выполнял долг. Но уж если нравился, Щеколда выкладывался весь, чтобы заслужить легкую похвалу или расположение этого человека.

— Ну? — спросил Шашырев, когда они остались одни.

— Беру. Спасибо. То, что надо.

— Эх ты, а еще старый друг. Я тебе суперразведчика, а ты — «то, что надо»... Экстра-класс. От сердца отрываю, можно сказать.

— Так для дела-то какого отрываешь, Иван Евксентьевич.

— Да уж... Как там все сложится? Как в языке майя: сто иероглифов — и все неизвестные.

— Языками балуешься?

— А-а, до войны все. Хотел разгадать тайну языка майя и прочесть их таинственные манускрипты на скалах.

— Ничего, окончится война — разгадаешь.

— Нет. Буду преподавать.

— Слушай, и у Чиликина, что же, так и никого?

— Никого, — помрачнел Шашырев, — всех немцы расстреляли за связь с партизанами. Его ведь из лейтенантов за что разжаловали? Пленного «языка» одним ударом убил. Сам же взял, тащил на себе, а потом... Тот что-то сказал ему — никто не знает что. Он его и стукнул. Я же тебе говорил — сгоревшая душа.

— Пламя, на котором горит эта душа, чистое, светлое пламя, Ваня.

*

Сначала он смотрел, как они стреляли. Из немецких шмайсеров на расстоянии ста шагов, из трофейного МГ на пятьсот и больше. Из личных парабеллумов по движущимся мишеням. Потом дзю-до. Схватки между собой, каждый с каждым. И по очереди с ним, капитаном Долгинцовым.

Полковник Шашырев только удовлетворенно крякал, когда очередной «противник» Седого беспомощно валился на песок. Но капитан остался доволен: «Чуток подучим. А так ребята в порядке. Реакция есть, ловкости и силы не занимать».

Подошел Мирчо Джанич, словенец, присланный из разведотдела штаба Тито, и что-то быстро проговорил, путая сербские и русские слова. Гайда, его товарищ, хорошо знавший русский, перевел: «Товарищ капитан — великий чемпион, его, Мирчо Джанича, не мог «взять» никто во всей Народной армии, товарищ капитан бросил Мирчо за три секунды, он готов идти с товарищем капитаном хоть в преисподнюю».

— Туда не требуется. Пойдем, Мирчо, к тебе в гости. Может быть, даже домой заглянем.

Прошло несколько дней. Жизнь в «Логове» текла своим чередом. Седой радовался добрым, открытым отношениям, сложившимся в интернациональной группе. Чех Франтишек Печек учился у Присухи радиоделу, Гайда осваивал новую снайперскую винтовку и приобщал к ней угрюмоватого Джанича.

— Пригодится, Мирчо, — старательно выговаривал по-русски худощавый, жилистый серб и не уставал записывать в блокнот русские слова, которыми так и сыпал всезнающий оптимист Присуха по кличке Ньютон.

Болгарин Николо Арабаджев учил разведчиков алгебре маскировки и незаметного проникновения к нужному объекту. Это были тихие, бесшумные часы терпеливого ожидания и вдумчивого наблюдения. Седой приказал бегать кроссы. Они вырабатывали выносливость и силу. Путь предстоял неблизкий.

За неделю интенсивных тренировок бойцы осунулись, внешне подобрались, посуровели.

Прошла еще неделя. Эфир молчал. Седой вернулся из штаба серьезный, сосредоточенный, собрал группу и кратко изложил суть задания. Взорвать бензохранилище. Любым способом. Пока жив хоть один из группы, он должен думать только об этом.

Ночью люди Седого выехали на прифронтовой аэродром. Чтобы сэкономить силы и время, Седой решил лететь до самой линии фронта сколько возможно. Воздух спасал и от замаскированных вражеских глаз.

*

Седого клонило ко сну. Ровный гул моторов действовал как снотворное. Сколько помнил себя, ему всегда в самолете хотелось спать. Капитан взглянул в иллюминатор. На ночной земле вспыхивали редкие огоньки жизни.

Операция закодирована как «Кедр». Для всех он Седой, командир. Его приказ — закон. Из двенадцати он знает четверых: старшину Арабаджева, радиста и минера Николая Присуху, сержанта Синева и подрывника Франтишека Печека.

С Николаем Арабаджевым судьба свела еще в сорок втором. Их группу из шести человек десантировали с катера на Крымское побережье для выполнения редкостного по отчаянности задания — уничтожения гигантского орудия, обстреливавшего осажденный Севастополь.

С тех пор старшина отвоевал два года по тылам без единой царапины, словно заговоренный.

Сержанта Присуху, бывшего пограничника, Седой знал, что называется, с пеленок — он взял его прямо из школы подрывников и ни разу не пожалел о сделанном.

Остальные — участники последнего рейда в Польше. Очень разные эти двое. Синев неразговорчив, угрюмоват, в широких, налитых силой плечах таится спокойная, тяжелая мощь. Чех Франтишек улыбчив, хрупок, любит шутку — открытая душа. Франтишек из эмигрантов. Отец, в прошлом известный всей Европе врач-окулист, не смог жить в оккупированной Чехословакии.

Седой откинулся к холодной плоскости и чуть повернул голову влево.

«Крепкие нервы у парня», — с уважением подумал капитан.

На металлической скамье, привалившись к стенке, спал чернобородый загорелый Мирчо Джанич — чемпион по дзю-до Народной армии. Спал, словно у себя дома, сладко посапывая и чему-то улыбаясь во сне. Его товарищ Данило Гайда с удивлением и завистью смотрел на разведчика, нервно покуривая.

Мирчо и Данило не знали, чьими стараниями они оказались за линией фронта.

В штабе фронта с самого начала дело всем казалось простым. Ну, подумаешь, сжечь склад с горючим. Сколько их взлетело на воздух за годы войны!

Готовилось наступление в Югославии. Склад питал горючим немецкие танковые корпуса и авиацию, базирующуюся на сербских и словенских аэродромах. Немцы развозили горючее ночью, строго соблюдая светомаскировку. Никто не знал даже приблизительно, где находится этот злополучный склад. Сведения, полученные из разведывательного центра Народной армии, были разноречивы и содержали скудную информацию: «в южных районах Сербии», «северо-западнее города», «наблюдатели засекли колонну автоцистерн в районе...».

Немцы явно хитрили, делая ложные ходы. Они прекрасно понимали, какую роль играет спрятанный среди гор склад после потери румынских нефтеперерабатывающих заводов. Вместе с потерей горючего они утратили бы маневр.

Была создана группа «Кедр» взамен невернувшихся. Седого торопили с подготовкой группы. Тогда-то и возникли двое из Народной армии. Капитан не хотел блуждать в потемках на незнакомой территории.

*

Маршрут «Кедра» пересекал фронт армейской группы «Сербия», все ее три пояса обороны и затем ее тылы. Дальше была благословенная земля Сербии, где гарнизоны в городках были венгерскими, села же в лучшем случае охранялись четниками.

Разведка ночным боем силами батальона на участке, где группа Седого переходила фронт, отвлекла, дезориентировала немцев, и «Кедр» благополучно проскользнул мимо сторожевого охранения, скрылся в лесу.

Нужно было пройти чисто. В этом заключалась главная трудность. Мог ведь просто встретиться случайный немец. Его пришлось бы ликвидировать и тем самым наследить.

Седой вел группу змейкой, обходя большие скопления войск, замирая днем я неслышно передвигаясь ночью. Опыта в таких делах ему было не занимать, но еще надеялся и на удачу. И она не оставила его, человека, воевавшего с первого дня войны.

Группа прошла все три пояса обороны немцев, миновала тылы и вырвалась на просторы осенней Сербии.

Они шли по пустынным межгорьям Восточно-Сербских гор, обходя села и хутора. Война отодвинулась, стала далекой. Им стало казаться, что так было всегда — тишина гор, хрустально-чистый воздух, журчание ручьев, пение птиц.

Ночью в горах было холодно, по они не разводили костров, пока не наткнулись на небольшую пещерку. Там огонь горел всю ночь, и они хорошенько выспались.

Истекло несколько дней, пока группа приблизилась к желаемому квадрату. Последний переход был длинным, и разведчики устали.

Седой уже подумывал о привале, присматривал место. И вдруг дом. Он стоял на холме и притягивал как магнит.

— Что скажешь, Мирчо?

— У нас есть такие хутора. Дом с пристройками и сарай. Бывает еще амбар, ну и всякие там погреба, хранилища. Здесь должна жить большая семья.

— Хижина на семи ветрах, — буркнул Арабаджев, — никак там архангелы живут.

— Может быть, он пустой? — сделал предположение Присуха.

— Нет, — сказал Седой, опуская бинокль, — дом жилой, а хозяин смотрит из-за занавески.

— Неужели видели, товарищ капитан? — удивился Присуха.

— Предполагаю. Занавески задернуты, на срубе колодца ведро — недавно брали воду. Ну а на крыше ведь, кажется, стоит аист.

— И правда.

— Я посмотрю, — предложил Джанич.

Седой кивнул. Серб умел стать невидимкой, когда следовало приблизиться к чему-нибудь неизвестному.

Как и предполагал Седой, хозяин оказался дома. Высокий худой словенец мял в руках неизвестно откуда взявшуюся газету и заискивающе смотрел на разведчиков.

— Спроси его, Мирчо, есть ли в округе немцы, а если есть, то где и много ли. Заметь, немцы, а не венгры.

Джанич вынул из рук хозяина дома газету, силой посадил его на лавку, тихо и строго спросил:

— Как зовут?

— Милан, — невнятно пробормотал тот. — Милан Стуковский...

Джанич проследил за взглядом Милана. Хозяин смотрел в пол.

— Где семья?

Стуковский вдруг сжался и жалобно взглянул на разведчика.

— Немцы, что ли, убили? — спросил Джанич.

— Нет. Ушли, — опять невнятно пробормотал Стуковский.

— А ты что же?

— Дом.

— Ясно. Дом побоялся оставить. А где же другие люди с хутора?

— Ушли.

— Немцы рядом есть?

— Нет.

Милан смотрел мимо Джанича. Чуть выше и в сторону. Лицо его казалось бледным.

Одет Стуковский был хорошо, в добротную кожаную куртку, яловые сапоги. Весь внешний вид его говорил о достатке.

«Может быть, не успел переодеться? — подумалось Седому. — Поздно нас обнаружил».

Он не верил Стуковскому. Дом на горе — прекрасный наблюдательный пункт на все четыре стороны. Настораживало отсутствие людей. Мертвая зона. И один дом, один человек. Живет, словно и войны нет.

Долгинцов приказал тщательно обыскать дом и сараюшку.

Телефон обнаружил Гайда. В подполье, в стене, оказалась ниша, искусно замаскированная фанерой.

Стуковского спустили в подпол и показали находку. Он весь обмяк и рухнул на колени.

Допрос повел Джанич.

— Кличка?

— Отшельник.

— С кем связь, конкретно фамилию, должность?

— Оберштурмбаннфюрер Гельмут Хёниш, комендант, все немцы, что в округе, под его командованием.

Это был уже мертвый человек. Чрезвычайная бледность покрывала его лицо, ввалившиеся глаза закрыты, их бил нервный тик. Отвечал он громко, монотонно, словно читал давно заученную молитву.

— Что ты должен сообщать им по телефону?

— Ваше появление, количество людей, вооружение, приметы.

— И что же? Были русские?

— Были... — прошептал Стуковский.

Гайда переводил Седому допрос. Капитан вздрогнул.

— Сколько?! — крикнул он. — Сколько их было?

Стуковский бормотал что-то несвязное, переходил на шепот. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

— Он говорит, товарищ капитан, что русские были трижды, три группы, и он обо всех сообщил немцам.

Вот почему молчал эфир. Они приходили сюда обогреться, может быть, поесть горячего, отдохнуть перед дальним и трудным поиском. Узнать от, этого человека о дислокации немцев. А он хладнокровно звонил в гитлеровский штаб и сообщал даже приметы разведчиков.

Он и встречал их, наверное, в холщовой поддеве и в лаптях. Бедняк, оставшийся сторожить кулацкий дом, вот за кого он себя выдавал. А сейчас не успел навести маскарад.

У Седого было такое чувство, словно ему жгли руки. Они тянулись к пистолету. Ему хотелось самому всадить в эту мразь все девять пуль именного вальтера.

— Кого знаешь в комендатуре? — продолжал допрос Джанич.

— Абер... капитан Зигфрид Рутт. Обер-лейтенант Кройш — командир роты охранения.

— Где склад? — в упор спросил Джанич,

— В Черной пещере. Но я сам его не видел.

— Четник?

— Да. Расстреляйте меня быстро. Я больше не могу.

Джанич жестко и неожиданно спросил:

— Какой район в округе местные жители называют «Раем»? И давно ли?

— Долину, которая у Черной пещеры. Давно. Ее так называл еще мой дед.

— Так просто, — пробормотал Седой, — не может быть...

Он был разочарован. Это было непохоже на немцев.

— Спроси его, много ли немцев охраняет Черную пещеру?

Стуковский помотал головой, спазм перехватил горло, потом вымолвил:

— Не знаю.

— Он просто связник и осведомитель, товарищ капитан, и, конечно, мало что знает, — сказал Джанич. — Я его расстреляю сам, потому что он мой югославский фашист.

Все правильно, Мирчо, хотелось сказать Седому, фашисты везде фашисты, и всюду за ними стояли жестокость, насилие, подлость и смерть.

Седой думал об ошибке. Весь его опыт разведчика, специалиста по диверсиям в тылу врага, заставлял его противиться простому решению немцев закодировать квадрат с местонахождением склада под местное прозвище долины. Что-то не сходилось в итоге. Седой не понимал противника, и это злило его. За годы войны он привык иметь дело с умным, коварным врагом. Здесь же налицо была беспечность, граничащая с глупостью. А ведь он знал, что стоит за этим. Абвер и СД, может быть, и гестапо. Склад-то — объект чрезвычайной важности. Тогда в чем же дело?

Он резко встал и вышел из дома. Разговор разведчиков мешал сосредоточиться, отвлекал, нарушал живой процесс мышления. Седой спустился к горной речушке.

Придется все проверять. И Черную пещеру, и всю округу. Если в пещере склад, должна быть охрана — вышки, дзоты, ну и все, что положено в таком случае. Значит, нужно скрытно выйти на подступы к входу, дождаться въезда и выезда бензовозов. Где-нибудь на дороге незаметно проверить наличие горючего. И только тогда действовать. Искать обходной путь в пещеру. Если такого пути не найдется, прорваться на склад с последним боем. Но прежде проверять, проверять, проверять. Если им подсовывают «дезу», при настоящей строгой проверке она рано или поздно вылезет наружу.

Да, что-то здесь не так. Но что? Манера, стиль, школа. Все непохоже на абвер и СД. Черт, словно попал в липкую гигантскую паутину. Вроде и рвется, а не выйдешь.

Вышки были на месте. Колючая проволока в три ряда опутывала подступы к широкому въезду в пещеру. Под горой даже стояли зенитки. Дзоты Долгинцов обнаружил позже по редким хилым дымкам — утрами в горах было прохладно. У въезда ходили часовые и стояли два крупнокалиберных пулемета.

— Стуковский сказал правду: склад, — прошептал Джанич.

— Может быть, Мирчо. Будем смотреть карту и схемы, искать второй вход. Возвращаемся.

*

Вот когда пригодились схемы пещер. Оказывается, Черная была связана с одной из пещер длинным естественным коридором, который когда-то был руслом подземной реки. Пещера и называлась по имени реки — Разливка.

Седой послал на дорогу Арабаджева и Гайду. Они должны были определить, с грузом ли идут бензовозы от Черной? Сделать это было не так уж и сложно. На дороге поперек ее делалась влажная полоса — хватало двух канистр с водой. Сначала измерялась глубина колеи после порожней машины. Затем то же проделывалось с машинами, идущими от Черной.

Бензовозы обратно шли с грузом. И тогда Седой дал команду двигаться к Разливке.

Группа скрытно прошла ущелье, обойдя Черную справа, и выбралась на почти симметричный изгиб долины, рассекающей хаос невысоких гор и холмов. Разведчики прошли по склону одного из холмов и очутились перед каменной осыпью, где должен был находиться лаз в пещеру. Груда мелких и крупных камней, скатившихся с вершины, видимо, закрыла лаз, но, когда разобрали завал, увидели в теле горы железные двери.

— Двери, товарищ капитан! — удивленно воскликнул Присуха.

Выходило, что немцы знали об этом лазе и заделали его.

Ни часовых, ни вышек, ни дзотов. Седой насторожился. Но соблазн проникнуть в пещеру с тыла был велик.

— Франтишек, — позвал он.

Чех поднялся с обломка скалы, на котором сидел.

— Сколько нужно взрывчатки, чтобы подорвать двери?

— Одной толовой шашки хватит.

— Не шумно будет?

— В самый раз, если, конечно, никого нет рядом.

— Действуй.

Взрыв все-таки прозвучал гулко и сильно. Двери лежали на земле. Дорога к сердцу Черной пещеры была открыта.

Но путь неожиданно преградила подземная река. Пришлось идти по пояс в ледяной воде. Летучие мыши, потревоженные светом, метались под высокими сводами. В пещере было холодно и промозгло. То и дело встречались глубокие, бездонные, темные провалы подземных колодцев. Одна галерея переходила в другую.

Группа двигалась бесшумно и наконец добралась до коридора, круто уходящего вниз. Внезапно из темноты выросла груда набросанного камня, а за ней — массивная бетонная перегородка.

— Они заделали вход в Черную, — сказал Джанич, — взрывать нельзя — услышат. — Он улыбнулся. — Не зря я кирки брал. Теперь это наше главное оружие.

Да, у них были и ломы и кирки. Упакованные в брезент, они производили впечатление оружия. Каково же было удивление Присухи и других, когда они увидели обыкновенные кирки и ломики.

Щеколда хлопнул Джанича по спине.

— Ну ты и фокусник. А если бы стенки не было?

— Тогда тренировка по поднятию тяжестей. Полезно для разведчика с такими руками.

Работали молча. Через час удалось отбить небольшую глыбу скалы сверху, где стенка соприкасалась с камнем пещеры. Именно там, на стыке, велел работать Джанич.

Вскоре Мирчо установил, что перегородка сложена из кирпича и камня, положенных в два ряда. Появилась надежда пробить стенку. Работали до вечера, сменяя друг друга. Наконец пробили небольшое отверстие, и, самый любопытный, Присуха заглянул в пролом.

— Вот это да! — услышали все приглушенный восторженный вопль радиста.

Потом в пролом заглянул каждый. Пещера Черная не оправдывала своего названия. В свете фонарей она блистала и переливалась многочисленными разноцветными сталактитами. Снизу поднимались к сводам ребристые, играющие всеми цветами радуги сталагмиты.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал Щеколда.

Расширили проход и влезли в пещеру. Долго сидели отдыхая, любуясь невиданной доселе красотой.

Седого тоже потрясла красота подземной залы. Что-то нереальное, сказочное было в этом сверкающем многоцветье. Невозможно было оторвать глаз — так завораживающе действовало зрелище подсвеченных фонариками причудливых натеков,

Они двигались цепочкой вслед за Джаничем, который один пользовался фонариком. Он то и дело гасил его, останавливал группу, и тогда все слушали пещеру. Они слышали шорох крыльев, стук падающих с потолка капель, тихое журчание воды и собственное дыхание.

Шаги звучали в пещере гулко и громко. Их эхо отражалось от стен. Казалось, пещера сердится за безразличие к ее красотам.

Неожиданно Джанич остановился и сказал:

— Всем разуться. Склад совсем рядом. Слышите запах?

Пахло бензином. Все разулись и дальше двигались в носках. Мелкие острые камни ранили ноги, но никто не замечал боли. Группа приближалась к огромной зале, где стояли бочки с бензином. Их уже было видно. Они стояли штабелями, окруженные колючей проволокой и железными ежами.

— Наверняка есть мины, — шепнул Присуха капитану.

— Проверь.

Ньютон уполз вперед. Вернулся он скоро.

— Нет мин, товарищ капитан.

— Ладно. Нет так нет. Забыли поставить. Теперь уже все равно.

Пока делали проход между ежами и резали двойной ряд колючки, Седой успел обдумать весь этот трудный день. Вроде бы все правильно. И вышки сторожевые, и железные двери, и бетонная стенка, и ежи, и вот колючая проволока, но с другой стороны — тыл не охраняется, хранилище не заминировано. Что это? Беспечность или расчет? Такой склад так охранять нельзя, пришел к выводу Седой, и его уже не удивил громкий удивленный возглас Щеколды:

— Да ведь они пустые! Товарищ капитан, в бочках нет ничего. Вот, послушайте.

И он ударил чем-то металлическим по одной из бочек. Она отозвалась гулким глухим звоном.

*

Они не дураки и продумали вариант диверсии с нашей стороны. Отшельник ловил диверсантов на подступах, мы его прошли и напоролись на фальшсклад. Они рассуждали правильно. Русские будут искать склад в самой большой пещере. Подсунем им фальшивку по всем правилам тонкой игры. И мы попали в эту сеть. Остроумно. И вроде бы просто. «Рай» оказался без райских яблок. И даже без Адама. Адам смеется сейчас в другом месте, и, может быть, даже поблизости.

Казалось, ему ли удивляться? Не новичок ведь. Но он-то, многоопытный разведчик, знал, что таится за словами «обнаружить и по возможности уничтожить». За этими словами стояли Ее Величество Неизвестность, не одна сотня километров поиска, боль потерь в коротких жестоких схватках с врагом, возможно, минные поля и специальные заграждения.

Быстро не получилось. И не могло получиться. Внезапно склад превратился в реальный объект особой важности. Может быть, только сейчас Седой осознал это до конца.

Капитан опасался засады на выходе. И он был недалек от истины. Немцы просто немного запоздали. Группа уже выскользнула из пещеры. И все же полурота эсэсовцев настигла ее на выходе из ущелья. Седой принял бой, потому что уходить было некуда — их прижали к пропасти. Оставалось одно — как можно дороже продать свои жизни.

Немцы были наглые, видимо, не нюхавшие пороху, и Щеколда расщедрился — стрелял, как в тире. Полурота залегла и повела осаду по всем правилам «охотников на лис».

*

Кличка пристала давно. Как-то Сергей Веретенников вернулся из трудного поиска в обожженных лохмотьях, почерневший от голода и недосыпания. Пришел, когда все уже перестали ждать. И тогда оказавшийся в землянке разведчиков корреспондент армейской газеты воскликнул:

— Вы — Феникс, — и, смущенный столь громким сказочным образом, тише добавил: — Возрожденный из пепла.

— Возрожденный из пепла...

Так и пошло — Феникс. По всей армии. Даже командующий однажды обронил:

— В поиск пусть возьмут Феникса. Он умеет выходить из любых передряг.

Да, судьба хранила Веретенникова с завидным постоянством. Вот и сейчас она вырвала его у смерти, можно сказать, в последнюю секунду.

Он охранял пролом в пещеру, куда ушли его товарищи, когда увидел немцев. Они спокойно шли к пролому, и было их человек двенадцать. Феникс подождал, пока они приблизятся, чтобы ударить в упор, и вдруг увидел, как передний, видимо офицер, достал из сумки противогаз.

Сержант догадался сразу, что это значит. В пещере газ. И вся группа, видимо, погибла. Он затаился за уступом, пропустил немцев в противогазах и приготовил гранаты.

Немцы появились спустя четверть часа. Веретенников увидел оружие своих товарищей и одежду. Он узнал плащ-накидку лейтенанта Губина и ручной пулемет своего закадычного друга ефрейтора Симыковина.

Ярость захлестнула разведчика. Он расстрелял гитлеровцев в упор, ожидая пули от вскинувших автоматы немцев. Но так неожиданно было появление сержанта, что две-три очереди, что они успели выпустить, прошли над головой Веретенникова.

Сержант надел противогаз убитого и спустился в пещеру. Вынеся всех до одного на поверхность, он пытался по очереди откачать каждого. Потом он похоронил их в одной могиле.

Оставшись один, Веретенников решил мстить. Он собрал оружие убитых и спрятал его в разных местах вместе с боеприпасами. Он понимал, что за ним начнется охота.

И охота началась. Чтобы сбить со следа собак, сержант прошел с полкилометра ручьем и тут обнаружил пещеру. Вначале он увидел щель, а когда разгреб камни, то понял, что это замаскированный вход, а может быть, и выход. Не раздумывая, Веретенников нырнул в щель. Скоро обозначился и вход — пещера оказалась небольшой. Разведчик решил переждать здесь первый поиск немцев. Но он ошибся. Охотники обладали многолетним опытом и чутьем. Они даже не полезли в пещеру, а просто позвали:

— Иван, ты здесь. Выходи!

— Ну да, — хмыкнул сержант, — чтобы волки съели, — и подивился расторопности немцев. Откуда ему было знать, что гитлеровцы сделали из каждой пещеры ловушку. Входи, но выползай с поднятыми руками.

Веретенников вырос в Майкопе, и это, возможно, спасло ему жизнь. Запах нефти в городе был привычной и неотъемлемой частью каждого майкопчанина, как и близкие горы.

Сержант вначале подумал, что нефть где-то в пещере, но запах шел от входа. В темноте ничего не было видно, но Веретенников быстро полз, иногда перебегая от уступа к уступу, почти натыкаясь на них, боясь включить фонарик. И когда в пещере полыхнуло пламя и огненная река выплеснулась на простор, сержант уже разбирал камни, которыми завалил выходную щель.

— Крематорий что надо, — пробормотал Сергей, в изнеможении упав на траву. Он тихонько, чуть истерично, рассмеялся. Напился в ручье и, низко пригибаясь, осторожно двинулся вверх по ущелью. Он остался один на огромном пространстве, занятом врагом, но ведь это было для него не впервой. Стратегическая задача ему была ясна — взорвать склад.

Веретенников долго размышлял, что лучше, полезнее. Отыскать склад и попробовать поджечь его или предпринять попытку пройти территорию, забитую немецкими войсками, пересечь линию фронта и рассказать все, как было.

Сержант остановился на первом варианте из соображений долга перед погибшими товарищами. Он знал, что до их группы были еще две, которые не вернулись. Теперь-то разведчик понимал, как они исчезли. Но фронт был далеко, до него можно и не дойти в пятнистом комбинезоне. И не российская земля была под ногами. Поди угадай, кто ты — случайный встречный, четник, фашистский прихвостень или патриот, ждущий прихода Красной Армии?

И Веретенников начал свой отчаянный одиночный поиск. Прошла неделя, кончился запас продуктов, взятых дома, а Сергей не приблизился к цели ни на метр. Он обшарил всю округу, облазил все пещеры и понял что склада здесь никогда не было Немцы выдумали его. Распространить ложную информацию не составило большого труда. Так появился особой важности квадрат «Д», о котором говорил ему командир.

И сержант решился. Он выследил немецкого фельдфебеля, большого любителя малины. И взял его. Связанный по рукам и ногам, немец долго не мог прийти в себя. Познания Веретенникова в немецком языке были ограниченными, по фельдфебель его понял. Пожилой, лысоватый немец из Кельна грустно покачал головой и сказал, что ему неизвестно, где склад, но что он дальше, южнее, в отрогах Восточно-Сербских гор. Когда Сергей спросил о бензовозах на дорогах, немец вдруг сказал по-русски:

— Маскировка.

И пояснил: бензовозы пустые, в них нет. горючего. Попросил не убивать его. Он многосемейный отец и единственный кормилец. Веретенников и сам видел — немец не кадровый, штатский. Он оставил его в пещерке, предоставив возможность самому выбираться из создавшегося положения. И пошел на юг, решив навсегда покинуть квадрат-ловушку. И тут он услышал стрельбу. Кто-то охотился в его владениях. Интересно, на кого же? Стреляли на стыке двух проселков возле ущелья погибших. Веретенников поспешил. Он бежал по знакомой, едва заметной тропинке и скоро выскочил к ущелью. Здесь шел бой. Он увидел до полуроты немцев, охвативших полукольцом невысокую гору, где засели какие-то люди.

«Югославские партизаны», — решил сержант и замер, ожидая развязки.

У него было четыре гранаты и шмайсер с тремя запасными рожками. Он у немцев в тылу. И позиция что надо. Но, ввязавшись в бой, он рисковал.

Немцы подбирались все ближе к вершине, откуда раздавались редкие очереди.

Если бы позиция была другой, Веретенников никогда бы не ввязался в схватку. Ему было искренне жаль зажатых на вершине партизан. И он ударил из своего укрытия. Бил короткими очередями, как на стрельбище. Немцам некуда было деваться. Они сами оказались в ловушке. И тогда офицер повел их на штурм веретенниковского укрытия.

Сержант израсходовал четыре гранаты и отбросил немцев на исходные. Группа на вершине оживилась и атаковала немцев по фронту, тем более что гитлеровцев оставалось немногим более полутора десятков человек. Партизаны вели огонь прицельно и точно, и вскоре на склоне остались лежать последние из отступающей группы.

Высокий седой человек в маскировочном комбинезоне остановился перед укрытием Веретенникова и, сложив ладони рук рупором, крикнул:

— Эй, товарищ, выходи!

Веретенников от удивления привстал из-за камня, не теряя осторожности, спросил:

— Вы кто? Почему говорите по-русски?

— Это я вам должен задать вопрос: почему вы говорите по-русски?

— Вы партизаны? — крикнул сержант.

— Нет.

Веретенников встал и, спотыкаясь, медленно пошел по склону, уже понимая, кто перед ним.

*

В бункере было светло. Двое офицеров цедили коньяк и вели неторопливую беседу.

— Ты любишь убивать потому, что ты смертен и знаешь, что придется умереть. Ты мстишь за свою будущую смерть, — говорил тщедушного телосложения худощавый немец в форме абвера.

— Кому-то нужно делать грязную работу, Зигги. Поэтому я и пошел в СС.

— А я не хочу. Для меня интересна игра умов. Победить умного противника — это удовольствие. И ты не откажешь в моем поиске. Он последний, Гельмут.

— Что ты несешь? — притворно поднял брови оберштурмбаннфюрер.

— Ты знаешь. И не хуже меня. С лейкемией не шутят, как с Кальтенбруннером. Так-то вот, оберштурмбаннфюрер Хёниш.

— Ты еще доживешь до победы, Зигги.

— До чьей победы? Германия опять проиграла войну. И все из-за этой проклятой камарильи во главе с обожаемым фюрером,

— Зигги, ты с ума сошел!

— Ефрейтор не должен командовать вооруженными силами.

— Там генералитет.

— А-а, — махнул рукой капитан, — клянусь святой Кунигундой, они боятся этого психа, им везде чудится гестапо. Я сожалею, что покушение не удалось. Может быть, мы и вышли бы из войны. С Западом — наверняка. Фюрер — новый Бисмарк. Как же! Он даже не его тень.

— Тебя нужно расстрелять, — угрюмо пробормотал Хёниш.

— Я уже расстрелян, Гельмут, — судьбой. Я наци, но не дурак и не предатель. И я молился нашим богам. А сейчас нам нужно знать, что задумали русские. Для этого я должен увидеть и услышать их. И сосчитать. Я сыграю глухонемого пастуха, как в Греции, помнишь? Ты не можешь сказать, что я не умею пасти овец, Гельмут. Я принес тебе сведения о дислокации партизанского отряда на блюдечке.

— Русские не греки. Они раскусят тебя.

— Нет. Старый лис не знает промахов. Я сработаю, как надо. И ты возьмешь их. Все-таки рота СС.

Они помолчали. Хёниш внимательно смотрел на приятеля.

— Бороду я, слава богу, отрастил заранее, — нарушил молчание Зигфрид Рутт, — лохмотья достать нетрудно.

— Ты возьмешь с собой оружие. Парабеллум и две гранаты.

— Упаси боже. Ты, Гельмут, незнаком даже с азами разведки. Тебе бы все пиф-паф. — Рутт по ребячьи засмеялся.

— Твое счастье, что у тебя нет татуировки, — пробормотал Хёниш.

— Да. Это мое счастье. Только идиоту могло прийти такое в голову — группу крови нанести на кожу тушью.

— Мы не думали проигрывать войну, — буркнул Хёниш, — зато...

— Нету у нас «за то», Гельмут, — тихо произнес Рутт, — у нас осталось только «за это». Чем больше русских погибнет на фронте, тем легче будет потом начать все сначала. Американцы и англичане не захотят терять Германию.

— Ты все знаешь, на то ты и абвер, — ехидно процедил Хёниш, — А скажи, друг детства, Зигфрид Рутт, как и куда бежать мне, эсэсовцу, любившему убивать?

— Лучше всего сделать пластическую операцию лица и вырезать проклятую цифру вместе с кожей. Паспорт можно всегда купить. Я бы ушел в Швейцарию.

— Зачем что-то делать с лицом?

— Вы все любили сниматься с жертвами. Вашими лицами завалены все досье контрразведки русских... и американцев тоже.

— Ты прав.

— Двадцать третий сообщал, что и четвертая группа русских будет заброшена по воздуху. Я что-то не видел парашютистов.

— Они изменили решение в последний момент.

— По-моему, они еще не приняли решения. Они просто исчезли.

— Да. Кройшу не повезло. До сих пор не могу понять, как горстка русских расправилась с двумя взводами СС?

— Это особые люди, Гельмут. Их собирали со всего фронта, а может быть, и фронтов. Кройш был зауряден, просто служака.

— Они все равно придут к Отшельнику.

— А если нет? Что-то долго он молчит. Может быть, заболел?

Рутт помолчал, поиграл стеком, потом четко сказал:

— Я пошел спать. Распорядись достать овец и все принадлежности пастуха. Мне нужно еще обработать кислотой руки. Чтобы собака привыкла ко мне, я должен ей устроить настоящий пир. Для этого нужно мясо.

Хёниш кивнул, прикрыл глаза и поджал губы, как это делал всегда, когда требовал от мозга максимального напряжения.

*

Пастух был низкоросл, хлипок, с выцветшими, тусклыми глазами. Одет в холщовую поддеву, стоптанные чувяки, голова покрыта засаленной шляпой. С ним была собака.

На все вопросы он мотал головой и только мычал, потом написал прутом на песке — «Лука».

— Глухонемой он, — первым догадался Присуха, — а зовут Лука. Только как же зовут, если он не слышит?

— А мы сейчас проверим, — усмехнулся Щеколда.

Он сзади бесшумно подошел к пастуху и выстрелил из пистолета над ухом Луки. Тот даже не повернул головы.

— Отставить, сержант Чиликин, — сердито сказал Седой.

Капитан разглядывал овец. Их было немного и все под стать пастуху — тощие, грязные, со скатанной лоснящейся шерстью.

Седой кивнул Джаничу. Тот подошел к пастуху и написал на песке одно слово по-сербски: «Откуда?»

Глухонемой показал рукой за гору и написал: «Кловачи».

— Село за горой, — сказал Джанич, — я там бывал.

И, написав на песке: «Хозяин?» — ткнул в пастуха пальцем. Тот испуганно замотал головой и махнул рукой в сторону горы.

Джанич взял пастуха за руки и развернул их ладонями кверху. Ладони были в язвочках, кое-где кожа лопнула, и они слегка кровоточили.

Джанич отвел глаза, но все же открыл вещевой мешок пастуха. Ничего, кроме куска овечьего сыра, там из оказалось.

— Может, покормить его, товарищ капитан? — вымолвил Присуха, на которого и руки и весь вид пастуха произвели жалостливое впечатление.

Лука ел неторопливо, беря мясо из банки руками, предварительно даже не ополоснув их. Покончив с едой, он низко поклонился и отошел к ручью, где овцы пили воду.

— Кого у нас нет? — спросил Седой.

— Феникса и болгарина — в дозоре.

— Так. Пастух пусть идет дальше. Некстати он тут оказался, ну да ладно. Ты что, Гайда?

Капитан заметил долгий, изучающий взгляд серба — он следил за пастухом. Седой проследил взгляд и увидел, как Лука встал над овцами. Словно Наполеон при Ватерлоо. Спина его была пряма как стенка. Он смотрел из-под руки на гребень горы, вскинув голову и расправив плечи. Там летел самолет.

— В укрытие! — крикнул Седой. — Всем в расщелину.

Старенький одномоторный моноплан-парасоль прошел так низко, что Седой увидел пилота. Тот смеялся. И все же он сбросил гранату. Она взорвалась на том месте, где было начертано слово «Лука». Летчик, конечно, прочитал его.

— Мы сами демаскировали себя, — сказал Седой и усмехнулся, — а может быть, это и к лучшему.

Лука с овцами мелькал за гребешками скал и скоро исчез совсем.

И тогда Долгинцов спросил:

— Что, Гайда?

Серб присел на корточки рядом.

— Командир, это не пастух и не серб.

— Ну да! — искренне вскинулся Седой.

— Он не пахнет сербом, он пахнет старым дорогим одеколоном, а может быть, и опытной немецкой овчаркой. И одежда подобрана случайная. Шляпа горца, а чувяки жителя долин. И ходит, сгорбившись понарошку, у этого человека с трудом гнется спина — значит, солдат.

Седой изумленно смотрел на Гайду. Да, этот человек схватил все или почти все, что успел заметить он сам. «Однако талант», — с уважением подумал Долгинцов. И старый запах немецкого одеколона уловил. И то, что глухонемой оделся для них, не учитывая словенца и серба в группе русских. Как же это, абвер — и такая небрежность? Да, прав, наверное, Веретенников — не те нынче немцы.

— Спасибо, товарищ Гайда, — сказал Седой, — я тоже думаю, что он враг.

*

Седой ощущал, как течет время. Оно мчалось по изломанной кривой. Во всяком случае, на карте это было так. Группа обшарила десяток пещер, и все напрасно. Бензовозы везли к фронту горючее. Никогда еще за все время войны Седой не испытывал такой беспомощности, как после неудачи с Черной пещерой. Он стал раздражителен, и разведчики с удивлением посматривали на него. Арабаджев сказал:

— Нетерпеливость — плохой советчик, Андрюша.

Долгинцов и сам понимал, что не прав, но у него не было четкого плана поиска. Наблюдение за дорогами ничего не дало. Машин было много, маршруты их предугадать было невозможно, и Седой понимал, что попал в эту круговерть не по своей воле. Кажущаяся неразбериха была организована. Бензовозы проделывали огромную, казалось бы, ненужную работу, они кружили по проселкам и днем и ночью.

Встреча с «пастухом» еще раз убедила капитана, что склад где-то рядом. Он не совсем понял намерение немцев — ведь они знали о существовании группы. Агент, конечно, их всех «сфотографировал» и пересчитал, знает, чем вооружены. Но он не знает двоих — Щеколду и Арабаджева. А это уже хорошо — неопознанный резерв.

В который раз Седой рассматривал карту. «Рай». Немцы не очень любят символику. Кому может прийти мысль назвать «Раем» хранилище десятков тысяч тонн бензина? Здесь что-то другое. Привязка к местности? Может быть. Долгинцов достал лупу и снова стал читать названия югославских деревушек. Он считал немца-шифровальщика оригиналом и поэтому надеялся на удачу.

Седой стал произносить названия вслух. Потом он выписал все названия в одну колонку. И вдруг — Радкаличи, село, начинающееся на «ра». Капитан отодвинул листок, боясь поверить случайности. У него уже мелькало название деревни, начинающееся на «й».Ои ужо знал, что оно есть, это название. «Йовица». Вот и все. Между этими двумя селами расположено хранилище.

— Веретенников, — позвал Седой. Сержант проворно спрыгнул со скалы.

— «Рай» на карте. Найди.

— Найдем, — сразу согласился Феникс. Он остро взглянул на капитана, успел заметить листок с выписанными названиями, которые Седой запоздало прикрыл рукой, и беззаботно рассмеялся. И все же он провозился целый час, пока и ему открылось кодовое названии.

— Там должна быть пещера, — уверенно сказал он, — в квадрате сел Радкаличи и Йовица.

— Светлая твоя голова, Сережа. Работать бы тебе в генштабе фронта, а ты тут пыль глотаешь.

— Кому-то надо и пыль глотать, — смиренно согласился Веретенников.

— Иди скажи ребятам, чтобы собирались.

— Есть собираться, товарищ капитан.

Сильно пересеченная местность позволяла двигаться скрытно, но медленно. Наконец, села, обозначенные на карте как Радкаличи и Йовица, остались позади, и взору открылась каменистая взъерошенная долина с козырьками ущелий.

— Всем отдыхать, — приказал Седой, видя, как измотаны долгим переходом люди.

Они выбрали затишок и над обрывом под скальным козырьком большого камня соорудили нечто вроде шалаша-палатки. И рухнули на теплое каменистое ложе. Заснули мгновенно.

— Феникс, — приказал капитан, — смотри тут.

И, откинувшись на вещмешок, впал в сон-забытье.

Веретенников лег у края холодного камня навзничь, расслабив все тело, и стал думать о жизни. Короткая она пока была. Всего и прожил-то Сергей Николаевич Веретенников двадцать два года, три из них проработал слесарем на заводе, два отслужил в армии. Спортом не занимался, потому что был ловок и силен от природы. Любил баловаться с деревом. Деревяшки под его рукой оживали, становились собаками, лошадьми и другой живностью, а то резал он лики великих героев, и самым любимым был Степан Разин. Вообще героическим прошлым страны Веретенников интересовался. Книги собирал только о героях и сам иногда мечтал совершить что-нибудь достойное внимания граждан своего родного Майкопа. На фронте любовь к героическому привела его в разведку.

— А вообще я счастливый, — вслух сказал Феникс и оглянулся на шалаш-палатку.

«Ну и тишина здесь, — подумалось Веретенникову, — такая, словно война кончилась».

И вдруг он насторожился. Снизу доносились непонятные звуки. «Рип-рит, рип-рит» — будто капуста хрустит на зубах. Звуки были приглушенными, едва слышными.

Через мгновение Феникс был уже у обрыва. И без бинокля была видна редкая неровная цепочка солдат, идущих вдоль склона. Веретенников взглянул вниз и увидел другую группу немцев — эти были в маскировочных комбинезонах. Они медленно двигались вверх, тщательно прочесывая каждую скалу, каждую ложбину.

— Ну вот и охотнички пожаловали, — пробормотал сержант и бросился к шалашу.

Через минуту Седой с биноклем появился на обрыве.

— Команда оберштурмбаннфюрера Гельмута Хёниша. Думаю, только часть, и, может быть, не самая лучшая. Немцы теперь знают, что мы здесь. Самолетик летал не зря. Мы все-таки чем-то выдали себя.

— Они будут у этого каменного козырька не раньше, чем через полчаса, — сказал Веретенников.

— Да. Нужно уходить, и быстро. След все равно останется, они наткнутся на стоянку. На сборы пять минут.

Седой уводил группу по левому крутому склону, когда из-за поворота показалась фигура в маскировочном халате. Немец выскочил из-за гребня скалы так внезапно, что разведчики несколько опешили.

— Русс! — завопил немец и повалился лицом вперед, сраженный точным выстрелом Щеколды.

Что его ждет за поворотом, Седой не знал, но он принял единственно правильное решение — ошеломить немцев, что могли быть за скалой, внезапной атакой.

Это была короткая жестокая схватка — двенадцать на двенадцать. Стреляли в упор, в ход шли ножи и кулаки. Немецкий заслон был уничтожен в считанные минуты.

Снова показался самолет. Это был все тот же моноплан-парасоль, тихоход с легким пулеметом, скорее всего, предназначенный для связи, но вот вынужденный переквалифицироваться в разведчика. Словно коршун, он неспешно плавал в чистом, без единого облачка небе, высматривая добычу. Он мешал быстрому движению группы, она не могла идти по открытой местности, и ягд-команда почти догнала разведчиков.

Седой остановил движение и вызвал Щеколду в, Гайду.

— Выберите позицию и задержите их на полчаса. Потом догоняйте нас, направление — юго-восток.

Щеколда любил автоматическое оружие. И хорошо знал его. Еще в училище он прославился тем, что срезал из пулемета все мишени без исключения. Не было промахов в его жизни. Это был прирожденный стрелок с великолепной интуицией и ледяным спокойствием. Когда Чиликин стрелял, он ни о чем не думал, кроме цели, которую нужно поразить.

Чиликин лежал за длинным плоским камнем с козырьком и чистил металлическим ершиком складного немецкого шомпола ствол пулемета. Гайда расположился чуть поодаль и наблюдал за немцами. Винтовка с телескопическим прицелом лежала рядом, заботливо укутанная в мягкую ткань.

— Пора, — сказал Гайда, — они рядом, — и развернул винтовку.

Лейтенант, ведший солдат, был молод и фасонист. Его тонкое, красивое лицо украшали аккуратно подстриженные усики.

«У него, наверное, были бы симпатичные детишки», — устало подумал Щеколда и нажал на спуск. Лейтенант растерянно взглянул на плоский камень с гребешком и как бы нехотя опустился на землю.

И вмиг растворилась, рассеялась, вросла в камни и ложбины ягд-команда. Это были опытные охотники, и Чиликин понял это по тому, как они медленно и неотвратимо стали наползать на их с Гайдой укрытие.

Серб стрелял редко, тщательно выцеливая каждого врага. Он сразил восьмого, когда Чиликин тронул его за плечо.

Они ползли, волоча за собой мешок с дисками-кругляшами, закрытые от противника каменным козырьком. Потом они бежали змейкой, пересекая открытое пространство, и пули стегали перед ними каменистую землю. Запоздало рванули первые мины — подтянули из тылов миномет.

Следующая позиция в ложбине Чиликину не нравилась. Слишком открытая. Но делать было нечего. Они с Гайдой выдохлись, быстро поднимаясь наверх.

Пользуясь временным затишьем, Щеколда набивал патронами пустую ленту. Делал он это быстро и ловко — один за другим золотистые патроны точно входили в гнезда. Гайда протирал замшей телескопический прицел и на вопросительный взгляд Чиликина ответил:

— Пыль.

Немцы перегруппировались, сосредоточившись водном месте, те, что были в масккомбинезонах, заняли позиции справа и повели шквальный огонь из автоматов. Но шмайсер хорош только в ближнем бою. Пули летели не кучно, а рассеянно, много выше позиции разведчиков.

Под прикрытием миномета и автоматного огня немцы снова поползли на ложбину.

Чиликин слился с пулеметом. Хорошо видно, как по каменистому склону веером укладываются пули, высекая искры. «Ках-ках-ках...» — это кашляет МГ. И охотники не выдерживают прицельного, точного огня. Прекращают движение. И становится тихо. Молчит и миномет.

Вначале Чиликин принял молчание немцев за желание взять передышку, может, выслушать команды офицера. Но потом понял, что ошибся. Спиной почуял опасность. Екнуло сердце. Незаметно повернул голову вправо и взглянул наверх. Там, на шпилеобразном утесе, стоял немец. Он беззвучно смеялся. Вот почему не стреляли гитлеровцы! «Откуда он? Откуда? — билась мысль. — С неба, что ли?» И вдруг понял — с неба. Парашютист. Один. Больше ведь моноплан-парасоль взять не может. Не зря кружил, сволочь, полдня. Теперь все. Расстреляет, как цыплят. Гитлеровец стоял на острых, как лезвие ножа, каменных перьях. Чиликин видел, как напряженно держал он свое тело, низко согнув его, словно лыжник, готовый устремиться вниз.

— Гайда, не шевелись, — тихо сказал Щеколда, — сзади немец. Окликнет — встань и подними руки.

Гайда вздрогнул. Скосил глаза на, Чиликина. Тот кивнул.

— Я пойду к немцу, вроде бы сдаваться. Если он меня пустит на пятнадцать шагов, я его сниму, у меня за комбинезоном нож. Если нет, тогда ты из парабеллума от бедра.

Нож за шеей в специально сшитой кобуре Щеколда носил всегда. Он придумал это сам. И не раз спасал себя этой придумкой от смерти. Трижды ему приходилось делать вид, что он сдается, и трижды противник падал, сраженный точным броском ножа.

С утеса послышалось резкое, пронзительное восклицание. Щеколда обернулся, выпустил пулемет, встал и поднял руки. То же самое проделал и Гайда. Немец, не отрываясь, следил за каждым движением разведчиков, поводя стволом автомата.

Но вот Чиликин медленно двинулся к утесу.

— О гросс русс Иван,-- несколько удивленно воскликнул немец. — Комм, комм... Вас? Хочешь сказать — плен есть гут.

— Я, — глухо вымолвил Щеколда.

— Комм.

И вдруг немец рявкнул:

— Хальт!

Чиликин прикинул расстояние и вздохнул — еще далеко.

Немец согнул колени и показал рукой на землю.

— Ферштейн, русс Иван.

«На колени хочет поставить, — понял Щеколда. — Ну, конечно, ему же перед своими нужно покрасоваться. Двое русских, один на коленях. Ладненько».

И Щеколда рухнул на камни.

Снизу донеслись крики.

— Комм, комм, — манил его немец-парашютист, не отрывая, однако, взгляда от обеих фигур.

И огромный, мощный Чиликин пополз на коленях. Он задыхался от ярости и считал метры. Еще. Еще ближе. Ну подними же взгляд, один только раз! Что же ты? Ведь они орут, твои товарищи, они поднимаются к тебе и орут от восторга.

Крики раздавались все ближе, и тут кто-то, видимо офицер, громко позвал:

— Конрад, ты заслужил Железный крест.

Парашютист вскинулся и взглянул на кричавшего, который уже достиг каменного гребешка. Словно молния сверкнула в предвечернем свете. Ничего не успев сообразить, парашютист рухнул на острые изломы скал с ножом в горле.

— К пулемету! — жгучим, как плеть, голосом крикнул Щеколда. — Огонь!

Он надеялся на мгновенную реакцию Гайды. Сам же, словно убитый наповал, скатился в крошечную выемку. «Догадается ли поднять прицел на планке?» — мелькнуло в голове Чиликина. И тут же услышал стрекот МГ.

На крутом, совершенно открытом склоне спрятаться было негде. И немцы шли в рост. Они видели все, что произошло на утесе, и бросились вперед, надеясь броском захватить позицию Гайды. И напоролись на бешеный, в упор огонь пулемета. Это было избиение. Солдаты, выскочившие на козырек, падали, как куклы, сбитые пулями, те, что отстали, валились ничком, катились по склону, оседали на месте.

Гайда все сделал, как надо, поставил упреждение и бил точными короткими очередями, понимая, что уже не успеет сменить диск-кругляш.

Оставшиеся в живых солдаты ягд-команды отхлынули на свои позиции. И тогда ударил миномет. Мины ложились веером, нащупывая укрытие разведчиков, но те уже уходили по краю утеса, спускаясь под крутой и острый гребень со спусками и подъемами, края которого резко и круто обрывались в пустоту. Вскоре они вышли к плато, за которым тянулись вертикальные стенки, гигантские выступы, узкие щели, длинные «балкончики». Еще через час они догнали группу.

— Они придут сюда не скоро, — кратко доложил Гайда.

Седой кивнул и устало улыбнулся.

*

Альпийские луга с многотравьем и цветами кончились неожиданно. Повеяло ледяной пустыней, вдоль тропинки потянулись острые серые скалы, появились проплешинки снега. Начинались настоящие горы, чья нетронутая красота пугала и манила одновременно.

Через час с небольшим группа вышла к отвесной скальной стенке. Дальше тропа исчезала, и было непонятно, для чего она вообще существовала. Но, внимательно приглядевшись, Седой заметил ее робкое, хилое продолжение вдоль стенки на юго-запад.

Джанич проследил за взглядом капитана.

— Она идет к перевалу. Это далеко и небезопасно.

— Да, карта говорит так, — сказал Долгинцов.

— Товарищ командир, мы идем сверхтрудным путем, но он ведь и приведет к цели, — улыбнулся Джанич.

— Это не мы идем, Мирчо. Это нас водит капитан абвера Зигфрид Рутт. Он нас уводит от склада, отрезая от выхода в долину. Его ягд-команды оттесняют на юго-восток... Почему? Потому что склад на северо-западе.

— Да, наверное, вы правы, — опустил голову Джанич. — Они рано или поздно замкнут кольцо. Они бы это сделали давно — у них не хватает солдат. Я знаю, как они это делают.

— Я тоже, — усмехнулся Седой. — А потому, коли мы такие битые и ученые, то не имеем права оказаться в ловушке.

Седой давно не бывал в горах. Мало кто в пограничном училище знал, что он ходит в мастерах и совершил несколько трудных восхождений. Альпинистом Долгинцов стал давно, можно сказать, с самого детства. Родился он в Горном Алтае среди снежных вершин и уже в двенадцать лет взобрался на гору Белуху. Горы прекрасны всегда, нет некрасивых гор. Вот и эти сербские вершинки возвращали Седому утерянное за годы войны ощущение удивительной хрустальной свежести. Холодный, одетый снегом и льдом, мир хаоса и строгих пропорций всколыхнул в Долгинцове самые счастливые воспоминания юности. И то, что Седой нес с собой альпинистское снаряжение, упакованное в брезент, говорило о его предусмотрительности. Знал, куда шел. На всякий случай один комплект взял. И случай еще раз проверил капитана.

Седой подумал, что хорошо бы подняться по отвесной скале самому, помочь Щеколде, а уж богатырь втянет остальных. Стенка выводила их к нужному квадрату, минуя немецкие заслоны и засады.

Разведчики рассматривали гладкую, без единого излома, гранитную стенку.

— Да, тут без завещания не обойдешься, — пробормотал Щеколда.

— Ну так уж и завещание, — усмехнулся Седой, — с твоей-то силой.

— А сила тут ни к чему, товарищ капитан, тут умение нужно. Дом-то десятиэтажный, и ни одной зацепки.

— А если я поднимусь и тебе сверху помогу, по страховочной веревке сможешь подняться по вбитым крючьям?

— Ну, если... Может быть.

— Если поднимешься, ты мне втащишь остальных.

— Поднимусь, тогда конечно.

И в это время металлический стрекот нарушил тишину. Все замерли, напряженно прислушиваясь.

— Самолет, — определил Синев.

Из-за горы вынырнул знакомый моноплан-парасоль.

— В укрытие, — крикнул Седой и первым бросился под козырек скалы в узкую расщелину.

Самолет перешел на бреющий полет — пилот старался разглядеть получше то, что происходило у скальной стенки.

— Товарищ командир, разрешите, я его на опережение сработаю, ну, товарищ командир. Он же нас видит, гад, видит. Мы — как муравьи на асфальте.

Седой и сам понимал, что пилот их видит. Снижается, чтобы получше разглядеть, сосчитать, а может, и обстрелять.

— Давай, Саша, покажи все, что можешь. Ведь рисовал же ты восьмерку.

— Счас! — рявкнул Чиликин и резко приладил ствол в каменную разножку. Щеколда ждал, как охотник, затаившись, весь собранный, сосредоточенный, — глаза спрятались в веках, остались одни щелочки. Эти щелочки смотрели в прорезь прицела.

Моноплан шел низко. Черные кресты неторопливо наплывали на ложбину. Щеколда повел стволом, ловя самолет, сделал упреждение и слился с пулеметом. Он выпустил весь диск до последнего патрона. Моноплан продолжал лететь, ни дыма, ни пламени. И вдруг все поняли, что самолет летит по инерции, потому что еще работает мотор и крылья держат ветер. Он так и врезался в скальную стенку много выше ложбины. Глухо ударил взрыв, и обломки полетели вниз, клацая по камням, словно сорвавшаяся с горы лавина.

Все смотрели на Щеколду. А он поглаживал ствол пулемета, словно это была собака, которая принесла дичь, и смущенно поводил радостными глазами, потому что такого в его жизни еще не случалось.

*

Седой смотрел на клиф. В лучах заходящего солнца он казался гигантским кулаком. Гора грозила небу.

Молоток и связка крючьев. Бесконечно длинный жгут веревки. Все альпинистское снаряжение. Седой оглянулся на группу. Никто из них не ходил на восхождение. Только он. Придется идти без страховки, по незнакомому клифу. Он даже не знает, где сможет передохнуть на этой проклятой стенке — сумерки мешали видеть рельеф горы, они скрадывали, размывали выступы, расщелины, зубчатые края нависающих над долиной утесов.

И все же он начал подъем. Крючья приходилось вбивать через каждый метр. Седой нащупывал рукой трещину, вставлял в нее крюк и бил молотком, пока крюк прочно не входил в стенку. Потом надевал на него карабин, пропускал через карабин веревку.

До войны Седой с группой альпинистов пытался штурмовать такие вот стенки. Все попытки кончались неудачей. Сейчас же от него зависело выполнение задания огромной важности, и он чувствовал холодок в пальцах, когда думал об этом. И еще он думал, что человек может все. Когда очень надо, когда нет выбора. Что-то просыпается в человеке, какая-то мощь, до поры до времени хранящаяся в глубинах мозга и тела. Приходит час, и человек делает невозможное. Когда-то очень давно Седому рассказывали случай, когда из горящего дома мужчина по веревке спустил с восьмого этажа потерявшую сознание жену. На одной левой руке. Когда его потом просили подтянуться хоть раз на левой руке, он не смог этого сделать.

Седой протиснулся в расщелину и расслабил тело. Он долго отдыхал. Целых пять минут. Знал: такой расщелины ему больше на пути не встретится. До вершины еще далеко, а силы на исходе. Долгинцов снял ботинки и бросил их вниз. Ноги теперь должны быть легкими.

Оставшиеся метры восхождения были жутким, неповторимым бредом. Он вбил добрую сотню крючьев в гранитную броню горы, размотал весь гигантский жгут страховочной веревки, тысячи раз напрягал измученное, потерявшее чувствительность тело, чтобы продвинуться хотя бы на дюйм, и, когда пальцы ухватились за кран стенки, у Седого уже не осталось сил, чтобы подтянуться в последний раз. Он замер, распятый на вершине.

Ему показалось, что прошел час, но когда он открыл глаза, то увидел огромный шар солнца, висящий в вечернем небе.

Седой тяжело перевалил непослушное тело через край в оказался на небольшой, в три квадратных метра, площадке, за которой начиналась широкая поляна, выводящая прямо в долину.

Седой закрепил конец веревки за обломок скалы, который обнаружил на площадке, и бросил вниз белый лоскут ткани, давая этим сигнал подъему Щеколды.

Через полчаса Чиликин вполз на площадку и долго лежал недвижно, иногда вздрагивая всем своим могучим телом. Седой дал ему глотнуть из фляжки, зажег сигарету и сунул в рот. Щеколде еще предстояла тяжелая многочасовая работа, и Долгинцов начал массировать сержанту шею, предплечья и торс, снимая массажем усталость, обессиленность, расслабляя закаменевшие мышцы, как это делал бы хороший тренер перед выходом на ринг своего любимого ученика.

*

Они бросали тяжелые гранитные обломки сверху на расстилавшуюся перед ними широкую горловину спуска в долину. Седой опасался мин. Очень соблазнительным было заминировать эту горловину. И когда черный султан взрыва вырос на краю каменистой поляны, Седой нашел глазами Присуху и кивнул ему. Ньютон начал осторожный спуск от можжевелового леска, где укрылась группа, на поляну, начиненную сотнями смертей. Минут через двадцать он вернулся.

— Мины ящиковые, товарищ командир, и все по кольцу, обойти невозможно, нужно делать проход.

— Так... Работай осторожно, я буду рядом.

— Лучше я один.

— А если что нужно?

— У меня все есть.

— И круглогубцы? — усмехнулся Седой.

— Не забыли, товарищ капитан?

— Знал, куда иду. А ты забыл.

С лица Присухи не сходила восторженная улыбка. Он догадался, что Седой внимательно проверил перед выходом весь инструментарий разминера и обнаружил отсутствие важной вещи — круглогубцев.

— Держи, — протянул капитан круглогубцы, — и помни — кроме ящиковых, могут быть и сюрпризы.

— Есть помнить про сюрпризы, товарищ командир.

Присуха зажал щуп в вытянутой руке и осторожно пополз к четырем скалам, смутно белевшим в надвигавшихся сумерках.

В детстве он чуть было не взорвал кочегарку заброшенного двухэтажного дома. Потом карбидной бомбой едва не разрушил школьный туалет. Страсть к взрыванию привела его в кружок по физике при Доме пионеров. И первый чертеж, который он изучил, был чертеж детонатора мины замедленного действия.

Родители боялись, как бы он не сжег дом, столько всякого, по их понятию, хлама хранила крошечная Колина комнатка. Но этого не случилось — началась война.

Судьба свела его с Седым после окончания школы подрывников. Основная же профессия Присухи обозначалась как радист-коротковолновик. Седого обрадовало это сочетание, и Присуха был зачислен в диверсионную группу и получил кличку Ньютон. Капитан научил его стрелять без промаха, бегать кроссы и обливаться холодной водой в любое время года. Всему остальному сообразительный Присуха выучился сам. Был он веселым, смешливым пареньком, с душой ранимой и нежной.

...Обнаружив очередную мину, Ньютон разгребал копалкой грунт, подчищал его спереди и углублялся в середину, где у ящика был вырез. В нем-то и прятался взрыватель. Дальше Присуха работал пальцами. Он то и дело сдувал осыпавшуюся землю, стараясь определить состояние чеки. Если все было в порядке, Ньютон снимал крышку, вынимал детонатор и вывинчивал капсюль-держатель. Это была знакомая, привычная работа, и Присуха тихонько насвистывал, испытывая, может быть, легкую тревогу.

Он воткнул пику в грунт и вдруг похолодел от скрежещущего звука. Щуп угодил во что-то металлическое. Чека взрывателя! «Без паники, только без паники», — уговаривал себя Присуха. Он уткнулся лицом в землю, успокаивая сердце.

Присуха чувствовал взгляды товарищей, их напряженное внимание и, погрузив пальцы в неподатливую землю, начал осторожно очищать края мины. Обозначился нижний край крышки, плечико, которое нажимает на чеку. Проржавевшая чека была надломлена посередине, и оба кончика ее вдавались в корпус взрывателя. Присуха достал круглогубцы, припасенные Седым. Нужно было зажать шток ударника.

Ньютон в первое мгновение даже не понял, что случилось. Обе половинки чеки внезапно отлетели. Присуха вцепился в ускользающий кончик стержня, левой рукой быстро раскрыл круглогубцы и прямо через кончик стержня сжал шток ударника. Это было пока все, что он мог сделать для собственной жизни. Присуха знал, что наступит за этим — онемеет рука и стерженек выскочит. Грохнет взрыв. А ведь все так просто — нужно оттянуть шток до появления дырочки и вставить чеку. Отскочившие кончики были слишком малы, чтобы зажать их зубами и высвободить руки.

Ньютон в смертельной тоске закрыл глаза. Крикнуть бы. Капитан поспешит на помощь. Может в сумерках не заметить вешки или чуть сместиться в сторону — и смерть. Нет. Нужно что-то придумать. Добыть какой-нибудь шпенек и зубами вогнать его в дырочку для чеки. Зубами! В деревянном корпусе мины должны быть гвозди.

Дерево пахло гнилью и еще чем-то знакомым с детства. Присуха отщипывал зубами с края ящика, надеясь защепить гвоздь, который по его предположению должен был уже появиться. Рука занемела, но он все же ощущал ее пульс.

Присуха выплюнул зуб, потом второй и почувствовал, как что-то теплое и липкое заполнило рот. «Кровь», — догадался он. Он выплюнул еще несколько зубов, пока добрался до гвоздя. Теперь нужно попасть этим гвоздем в отверстие для чеки.

Присуха нажал на круглогубцы и потянул их на себя. Медленно шток ударника сжимал пружинку, каждое мгновение грозя вырваться и произвести взрыв. Все ближе отверстие. Держа гвоздь зубами у самой шляпки, Ньютон подвел его к металлическому стерженьку и начал водить из стороны в сторону. Кровь сочилась из разорванных десен и капала на землю. Наконец, кончик гвоздя задержался в углублении для чеки. Присуха нажал сильнее, и гвоздь ушел внутрь по самую шляпку. Тогда он перестал тянуть на себя круглогубцы, но нажима не ослабил, не веря в спасение. Потихоньку отпустил шток до упора гвоздем в корпус. Тот прочно удерживал ударник.

Присуха заплакал. Он плакал, давая разрядку закаменевшим нервам. И еще от радости. В который раз он уходил от смерти. Но впереди его ждали мины, и он перевернулся на спину и поднял руки вверх, давая отдохнуть затекшим мышцам. На востоке темнело. Но еще были видны вешки, которыми Присуха обозначал проход.

Он выполз к можжевеловому леску через час с небольшим.

— Есть проход, товарищ капитан.

— Что у тебя с губами?

— Железо маленько пришлось пожевать, до свадьбы заживет.

— Сюрприз?

— Хуже. Ударник выскочил, стойф ржавый был.

— Спасибо, Коля.

Седой обнял Присуху.

— Рот прополощи раствором марганцовки. И выпей сто граммов спирта, считай, что орден получил.

*

Солнце утонуло за гребнями гор, и Седой почувствовал, как вращается земля. Он стоял, широко расставив ноги, и рассматривал в бинокль зеленый оазис и примыкавшую к нему невысокую гору, поросшую редким леском.

Они проникли в долину и вышли к подножию этой горы, которую Присуха окрестил Пеликаном. Сходство было приблизительным, но на карте ей названия не было, и Седой кивком подтвердил горе кличку. Названия не было, зато была помечена пещера. Гора оказалась как бы полой. «Да, — думал Седой, — немцы нашли для склада место — лучше не придумаешь.

— Нужно искать дорогу, — сказал Долгинцов, — если склад здесь, то должна быть дорога.

— Как ее найдешь на этом камне? — бормотнул Веретенников. — Здесь везде дорога.

— И все же, — нахмурился капитан, — собирайся, отряхни пепел с крыльев и собирайся на работу.

— Придумали, — обрадовался сержант.

— Нет. Ничего не придумал. Просто знаю, что дорога должна быть.

Проселок обнаружил Джанич. Он выпросил у Седого бинокль и куда-то исчез. Оказывается, Мирчо выбрал самую высокую точку в хаосе скал, взобрался туда и разглядел-таки темную ленту на светлом каменистом полотне.

Да, это была дорога. Обыкновенный рядовой проселок, весь в выбоинах и щербинах с ненаезженной колеей.

— Ночлег здесь, костров не разводить! — приказал Седой.

*

Слабая волна пологих холмов накатывалась на долину. День выдался редкостный. Листва трепетала под легким ветерком. Ласково светило нежаркое осеннее солнце. Близкие холмы манили зеленью и прохладой ущелий. И стояла великая тишина, нарушаемая только щебетаньем птиц.

Седой не спеша чистил именной вальтер. Привычка один раз в неделю чистить оружие осталась у Долгинцова с первого дня войны. А прошла неделя.

Капитан слушал, как переговариваются разведчики, и бездумно смотрел на красоты южной Сербии.

«Я разучился наблюдать природу, — думал он с легким оттенком обиды на себя. — Вот ведь вроде и красиво, а не трогает. Зато я научился видеть ее с точки зрения войны — оборонительной или наступательной позиции».

Распадок, что справа от узкой долины, — каменный мешок-ловушка. Один выход. А спрятаться в нем соблазнительно.

— Ландшафт, — вслух сказал Седой и тихонько рассмеялся.

Да, это немецкое слово рассмешило капитана. Ландшафт на подходах к Пеликану был более чем странный. Ни одного дерева, ни одной крупной скалы. И кустарник. Весь на уровне груди. Ландшафт для длительной обороны. Или охранения чего-то сверхсекретного.

Капитан хмыкнул и позвал Веретенникова. Тот оставил разобранный автомат и вытянулся перед командиром.

— Садись, Сережа. Ты хвалился, кажется, знанием немецких позиций.

— Да вроде нет. Но могу.

— На это я и надеялся. Поднимешься на ближний холм, что справа, и в бинокль изучишь все подходы к Пеликану. И движение, фиксируй любое движение. Короче, считай, что тебе нужно пересечь долину и пройти к горе.

— Сделаю, товарищ капитан.

Феникс. Для него нет ничего, что бы он не смог сделать. Удивительный парень. Конечно, за годы войны он сотни раз изучал немецкую фортификацию на деле, иначе бы живым не был. И все же уловит ли он нюансы? Седой проверял себя Веретенниковым.

Феникс вернулся к обеду.

— Движения никакого, товарищ капитан. Все тихо. Ландшафт чужой. Нужно не через бинокль, а ближе. Разрешите, я вечером, в сумерках.

— Дойдем вместе.

*

— Она, товарищ капитан.

— Думаешь? — скосил глаза Седой.

— Чую, она. Видите следы шин у самой стенки? Стенка — раздвижные ворота. Электромоторы там. Они двигают стенку. Горючее отправляют ночью. И не в бензовозах, а в бочках, по двадцать штук на «бюссинг», сверху брезентуха, и вся маскировка...

— Не вижу охраны, — флегматично произнес Седой.

— Охрана внутри. В этом весь фокус. Зачем демаскировать склад вышками или траншеями. Мы ведь на это в прошлый раз купились. Лучше, как в той восточной сказке: «Сезам, отворись!» — и все дела. Въехал — выехал.

— Ты с какого разведчиком?

— С начала войны, товарищ капитан.

— И все сержантом. Куда смотрит командование? Давно пора роту давать. Да-а. Я ведь тоже так думаю, как ты, Серега. И ворота раздвижные, и часы работы ночные. И след от шин они заметают, ты-то один все же и узрел.

— Торопился фриц с метелкой, — поддакнул Веретенников.

Они лежали у самого края скалистого гребня, скрытые кустами можжевельника. Далекие вершины по очереди несли на своих плечах предзакатное солнце. Седой был доволен сегодняшним днем. Еще бы. Они наконец-то открыли «Рай». Правда, он еще не знает, как туда войти, но это уже дело ума, хитрости, изворотливости, может быть, суточного наблюдения за пещерой. Торопиться сейчас было бы просто преступлением.

— Уходить нужно, товарищ капитан.

— Нет. Все же посмотрим, как они это делают. Может быть, и нам придется делать так же. И должна же быть где-то у них хотя бы парочка дзотов. Знаю немцев. Сидят тихо и смотрят в стереотрубы. Охрана внутри — это правильно. А кустарничек-то подстрижен не зря, смотри внимательней — на уровне груди, чтобы голова колыхалась, когда идешь в рост. Мы привыкли, что они выбривают секторы для обстрела, а они тоже ученые.

— Да, не тот немец нынче, товарищ командир! — подзадоривая Долгинцова, воскликнул Веретенников.

— Здесь тот, что служит в СС. Гитлеровские фанаты, гордые ортодоксы с помыслами о бессмертии.

— Коли так говорите, значит, бывали у них дома.

— Хоть и секрет, но тебе скажу: бывал, Сережа. Организация у них крепкая. Много еще кровушки прольем. А надо бы поменьше. Вот склад. Сколько их было в моей жизни, а этот... Только бы не оказался липой.

— Ну нет, здесь они все устроили люкс два креста. Товарищ капитан, немцы!

На гребне из-за поворота показались силуэты, так примелькавшиеся за войну, — высокие сапоги, длинная шинель с непромокаемой накидкой и каска. Патруль — три человека и собака. Гитлеровцы прошли неподалеку, и капитан хорошо разглядел их.

«Не те уже немцы, не те. Прав Веретенников. Автоматы держат, как топоры. Сто против одного, что так же и стреляют. И все с язвами — ишь, согнулись, бедненькие...»

И Седой вспомнил 41-й год, границу, рослых, здоровенных эсэсовцев, идущих в рост. А их всего горстка, восемь человек, оглушенных, израненных, можно сказать, чудом уцелевших поело страшного артналета. Заставы нет. Маленький, полузасыпанный дзот — все, что от нее осталось.

Седой вспомнил, как положил из «Дегтярева» первую цепь уверенных в себе немцев. Обжегшись, они залегли и не вставали долго, пока не подвезли огнеметы. Но он все же уполз тогда в пшеничное поле, а наступившая ночь укрыла его.

Долгинцов вздрогнул от прикосновения руки Веретенникова.

— Товарищ капитан, смотрите!

У скальной стенки появился немец. Он прошел к углу скалы, и Седой увидел в бинокль одно из чудес «Рая». Немец сдвинул что-то в камне, и открылась небольшая металлическая коробка в нише. Немец сделал движение рукой, и вдруг скала раздвинулась, и открылся темный широкий зев горы. Через пять мигнут по каменистому проселку прошло сорок «бюссингов». Ворота пропустили их во мрак пещеры. Так же бесшумно ворота сдвинулись.

— Как в сказке, — восхищенно прошептал Веретенников, — ну а мы-то эту сказочку предвидели.

Через полтора часа «бюссинги» выползли из зева и ушли в ночь с потушенными фарами, как сорок призраков.

— А если поймать один «бюссинг» и подъехать? Откроют, товарищ капитан?

— Нет. У них пароль, знак. Ты что, их за идиотов считаешь? — недовольно сказал Седой.

— Да нет. Но ведь бывает и на старуху проруха.

— На эту нет прорухи, а есть точно выверенная схема. Туда, товарищ Феникс, не войдешь, да еще с взрывчаткой. А нужно.

— Если нельзя, то как же?..

— По воздуху, Сережа, — прошептал Седой и вскинулся, словно опаленный внезапной мыслью. Замер и Веретенников, еще не понимая всей радостной, удачно пришедшей в голову командира идеи.

— Придется тебе отлавливать летучих мышей, — уже спокойно и иронично закончил Долгинцов.

Дерзкий план рождался у Седого, когда последняя машина покинула пещеру. План был и сложен и прост одновременно. Сделать садок, отловить десятка два крупных летучих мышей и привязать им на брюшко трехсотграммовые мины. Открыть ворота, замкнув электрическую цепь, закрыть дымовыми шашками вход от дзотов, проникнуть в пещеру и выпустить летучих мышей. Мышь долго не пролетит, вцепится в свод. Сработает взрыватель замедленного действия.

Седой не думал, что бочки с горючим расположены далеко в глубине пещеры — немцы не любят делать лишнюю работу. Оставалась, правда, весьма существенная деталь — как выманить роту СС, охрану склада из той казармы или бункера, где они расположены? Нужен бой. Но сначала — демонстрация всех разведчиков, кроме троих. И нужны маски. Чтобы капитан Рутт не знал, что его, Седого, командира диверсионной группы «Кедр», нет с идущими в ловушку разведчиками. Маски можно сделать из противогазов.

Здесь другая война, думал Седой, здесь не гудят моторы, не рвутся мины и снаряды, здесь не требуется и особой храбрости. Здесь ценится выше всего умение терпеть и ждать, обмануть врага внезапным ходом, переиграть его умом.

И Седой вспомнил распадок на краю долины. Распадок — ловушка, каменный большой мешок с одним выходом. Немцы, конечно, знают о нем, и он в поле их видимости. Если провести группу по краю долины, ее зафиксируют немецкие наблюдатели.

— Что же там, в этой железной коробке, товарищ капитан? — прервал мысли Долгинцова Феникс.

— Там небольшой рубильничек. На всякий пожарный случай. Мало ли что там, внутри: вдруг заело трос, или все угорели от бензиновых паров. Ворота можно открыть и с улицы, только нужно замкнуть цепь. Ясно?

— Ясно. Как к нему подобраться?

— Пулеметом.

— Как это?

— Две очереди всадить в скальную стенку — она тонкая, добраться до коробки. И ее срубить пулями. Замкнуть цепь. И — «Сезам, отворись!»

— Здорово! Только кто же так точно напишет расписочку?

— Щеколда. Только он.

— А дзоты? Они, что же, молчать будут?

— Не будут, Серега, в том-то и дело. После первой же очереди накроют.

— Значит, нужно разбить камень с первой очереди?

— Да. Хорошо бы.

*

Седой собрал группу в расщелине на узкой площадке, где приходилось стоять в неудобной позе. Он кратко изложил суть плана. И попросил высказываться. Он надеялся на хороший подсказ. И получил его. Джанич, знаток пещер, взялся отловить десяток крупных летучих мышей.

— Они хорошо называются у Брема — красный кожан.

— Самые наши мыши, — вставил Присуха, — а я гарантирую взрыватели к минам любого замедления.

— А мины?

— Мины, командир, сделаю я, — сказал Франтишек, — нужно ведь не более трехсот граммов взрывчатки.

— Да, кожан больше не потянет, — сказал Джанич.

— Щеколда?

— Спасибо, командир, за доверие. Постараюсь добраться до коробки. Только бы успеть.

Да. От Чиликина зависело все. Если не откроются ворота — вся затея с летучими мышами лопнет как пузырь.

— Знать бы, сколько их там? — вздохнул Гайда.

— Зачем? Сколько ни есть — все наши, — отозвался Арабаджев.

«Человек всегда должен надеяться на лучший исход, — думал Долгинцов. — А его-то и нет. Исход один. Смерть с оружием в руках».

Распадок — ловушка, капкан. Вошел и уже не вышел. Если немецкий комендант не дурак, он поймет всю выгодность своего положения и поднимет солдат по тревоге. Велик будет соблазн уничтожить всю группу одним махом. Наверное, за такое у них дают Железный крест.

«Как же тяжело отправлять людей на смерть, — думал Седой. — Ведь это их последний день, вечер, последнее солнце, самокрутка, рукопожатие. Другого дня не будет. Но ведь этот день приходит рано или поздно, а тебе вдруг выпало сделать для других людей такое великое дело, что все твое существование на земле окупается сразу и на долгие годы. И все равно, как все-таки тяжело посылать людей на неминуемую смерть». О себе за годы войны он привык не думать — смерть всегда ходила с ним рядом. Ему вдруг тепло и хорошо вспомнился Веретенников. Этот парень останется жить. Должен. Он же Феникс. А вообще везучий. Оказывается, есть на войне и такая субстанция — везение. Он вот тоже везучий. Сколько раз приходилось умирать, а живой.

К вечеру Гайда сплел из ивовых прутьев просторный садок. Вернулся из поиска Джанич с Арабаджевым. Они принесли в мешке двенадцать крупных мышей. Мыши отчаянно пищали, и Седой подумал о патрулях, которые иногда появлялись на складах.

Ночь прошла спокойно. Веретенников доложил об очередном рейсе колонны «бюссингов». У немцев было все в порядке. Они работали.

Следующий день Франтишек и Присуха мастерили мины. Взрыватели должен будет вставить Веретенников в последний момент. Замедленность пять минут. Этого времени должно хватить, чтобы выпустить всех мышей.

Кончался день. Солнце огромным красным шаром медленно падало за вершину горы. Но и потом света его хватило, чтобы высветить лица сидящих кружком людей. Они писали письма. Все, кроме Щеколды и Седого.

Долгинцов отозвал Арабаджева, сунул ему гранату-неразлучницу и тихо сказал:

— Проведи мне людей мимо скального гребешка, Николай.

— Хорошо, Андрюша. Возьми письмо. Останешься живой, передашь моим. Только в руки. Хочу, чтобы ты рассказал сам.

— Если останусь, сделаю, как говоришь.

— Прощай. Помни Севастополь.

Они обнялись.

Солнце совсем спряталось за горой, и лишь призрачный полусвет говорил, что оно еще здесь, в этом краю, в этом полушарии. И в этом полусвете он, напрягая глаза, всматривался в их лица.

Они проходили перед ним строгие, подтянутые и красивые в свой последний час. Их лица были обращены к нему, и он едва уловимым движением головы кивал каждому. Они понимали, что командир захотел проститься с ними по-воински, просто без рукопожатий и объятий, которые, может быть, даже и оскорбили бы их, уходящих на столь тяжкое и высокое испытание. Ведь никто из них не знал, как будет умирать, знал только, что смерти не миновать.

А Седой чувствовал, как каменеют скулы на лице. Последним шел Присуха. Он улыбнулся капитану, как улыбнулся бы отцу, но улыбка вышла горькой и фальшивой.

Горше всего было прощаться с Присухой, он был неистребимо юн и немного наивен в своем стремлении казаться матерым боевым разведчиком. Он был похож на мальчишку, играющего в войну.

Сзади вздохнул Веретенников. Группа скрылась за гребешком скал.

*

Рутт и Хёниш смотрели в бинокли через амбразуру дзота. Целый час они вели наблюдение за долиной. И никого. Никакого движения.

— Вот они, Гельмут. Все десять человек. Взгляни, левее распадка. А, черт, их девять. И что это с ними? Они в масках. Что бы это значило? Гельмут, мне нужен десятый. Где он? Такой огромный русский медведь. Что за чертовщина? И все равно мы их возьмем за полчаса. Сотня твоих парней, и конец.

— Я не дам команду оставить «Рай», Зигги.

— Ах да, — иронически обронил Рутт, — ты ведь поклялся фюреру выиграть войну, твердо следуя идиотским распоряжениям твоего высшего начальства. Зачем я ходил к русским? Я их всех сосчитал и разглядел в лицо. У них один пулемет МГ и десять автоматов, тюки со взрывчаткой и решимость взорвать склад. Это они. И они не успокоятся, пока не сделают своего дела. У тебя есть возможность их взять и получить Железный крест, а ты топчешься на месте. Они все здесь, кроме одного. Я не знаю, где он, но что может один? Даже если он медведь. Поднимай роту, Гельмут. Если они сейчас исчезнут, мы не будем знать, что они сделают завтра. Взводом поиска их не возьмешь. Нужно сто твоих парней.

— Ты прав, Зигги, — вдруг согласился Хёниш. — Я их возьму, пока они тепленькие и не подозревают, что лезут в мешок. Пусть они войдут в распадок. Это же мышеловка — оттуда не выйдешь. Они глупы, как куропатки. Тревога! Зигги, поднимай роту.

*

— Смотрите, товарищ капитан.

Седой взглянул на ворота. Они были распахнуты. Из них выходили и строились в колонну по четыре солдаты в черных мундирах.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно пробормотал Долгинцов.

— А если кто остался?

— Бой вытянет всех, он просто их потребует, Серега. И что нам редкий заслон, мы ведь будем невидимками.

Они ждали. И вот в распадке загрохотало. Сотни стволов резали очередями ночь на части. Седой ждал трассы от гребешка, за которым укрылся Щеколда. Она возникла внезапно и сразу стала сверлить скальную стенку, прячущую коробку с рубильником.

Пулеметные очереди, как огромные длинные сверла, дробили упругий гранит, поднимая облачко не то пыли, не то мелких осколков.

...Саднило где-то внутри, словно вбили большой острый гвоздь, жгло шею и предплечье. И все эти отдельные боли угасали и растворялись, когда вспыхивала одна общая тягучая жуткая боль, перехватывающая дыхание. Но это был еще не конец. Он успел вставить последний диск, когда не почувствовал ног, перебитых длинной пулеметной очередью. Повисла левая рука. Но каким-то чудом ни одна пуля не коснулась головы. И сердца. Оно, как казалось Чиликину, заполняло собой весь мир, стучало гулко и больно. Оно подстегивало сержанта, и он понял, что счет жизни пошел на секунды.

Каменный щиток распался под пулевым сверлом, и открылась серая железная коробка прикрытия. Свинец разбил и ее. И замкнулась цепь — одна из пуль попала в рубильник.

Последнее, что видел Чиликин, был темный провал «Рая» и белесый в свете ракеты дым, ползущий на скалы. И в этом белесом дыму метались и гасли лучи карманных фонариков, слышались команды, топот ног, и Седой не спешил, стоя за козырьком скалы, в нише, буквально в двух шагах от входа. Шум сейчас поднимать не стоило. Немецкий заслон редок — сквозь него можно проскользнуть в пещеру. Веретенников держал садок наготове и, как только гомон немного успокоился, первым скользнул в темный провал. Они договорились с Седым пройти немного вглубь, чтобы действовать наверняка.

Долгинцов слышал стрельбу в распадке — она становилась глуше. Не так уже плотно звучали автоматные очереди, там погибала его группа, закодированная в штабе как «Кедр».

На мгновение они потеряли друг друга в дыму, наползающем в пещеру, и тогда Седой два раза стукнул себя ладонью по голенищу.

— Здесь я, — вынырнул из белесого мрака Феникс.

— Пора, Сергей, и осторожней. Выпустишь последнюю, бегом из пещеры и вниз, а там как получится.

— Получится, со мной не пропадете, — озорно сверкнул глазами Веретенников, — я везучий.

— На твоего бога вся надежда, — усмехнулся Седой, — давай я прикрою.

Долгинцов рванулся к выходу — ему почудилось движение. И он не ошибся. Из мглы вынырнули трое с автоматами на изготовку, с включенными фонарями.

Седой прижался к стенке, развернул автомат и расстрелял весь рожок. В упор. С пяти метров. Быстро сменил рожок. И на всякий случай дал длинную очередь в направлении входа.

*

Долгинцов катился по склону, расшибая тело об острые изломы скал. Он знал, что следом за ним катится Феникс, и считал секунды. «Вот сейчас, ну же, ну...»

Сначала дрогнула земля, как во время землетрясения. Потом раздался страшный грохот, и вдруг небосвод озарила неправдоподобно яркая вспышка, и стало светло, как в ясный солнечный день.

Это было, как ожог. И загрохотало непрерывно и сильно, как будто в землю с огромной силой били гигантским молотом.

На Седого упал обессиленный, с окровавленным лицом Веретенников.

— Это им, гадам, за ребят.

Пот, и кровь, и слезы смешались на его лице, и Седой ощутил горький привкус соли, когда коснулся губами искалеченного лица сержанта.

— Это за всех, Сережа, за всех погибших наших солдат. Мы сделали свою работу хорошо. Нужно уходить и посмотреть, что в распадке.

— Да. Может быть, кто-нибудь остался, ну, раненный. Что вы так смотрите, товарищ капитан. Неужели все?

Седой покачал головой.

— Там была мышеловка. И для нас, и для немцев. Рота СС — это много.

*

И все же Долгинцов ошибся. В живых остался Присуха. Он брел к стоявшему у края распадка «оппелю» между рослыми эсэсовцами, тяжело припадая на правую ногу, в одной нательной рубахе, со скрученными веревкой руками.

Его взяли без сознания. И вот теперь он шел по краю распадка, невольно наблюдая за тем, как немцы убирают трупы своих солдат. Убитых было много. Но от этого не стало легче. Плен. Допросы. Пытки. Все это впереди. Такой «язык»! И после такого дела. Он ведь единственное оправдание охраны перед высшим начальством.

Присуха не очень боялся смерти. И все же мысль о том, что его может не быть на свете, обескураживала парня, казалась нелепой и никчемной. Всем своим существом он любил жизнь, любил всякое ее проявление. Так он жил с детства. Он и войну-то иногда принимал за игру. Когда его первый раз ранило, Присуха как-то растерялся, лежа на сырой земле. Но вокруг были свои, а это была жизнь. Он вспомнил, как отец драл его за взрывоопасные проделки, порой до жуткой, нестерпимой боли. Но это была жизнь. Он вспомнил, как они голодали под Саратовом, ели лебеду и крапиву. Но это была все же жизнь. Он вспомнил, как подрядился в экспедицию археологов рабочим и уехал в Среднюю Азию в пустыню. И как однажды заблудился в песках и погибал от жажды. Но и тогда это была жизнь. Была надежда на жизнь. И вот теперь... Он подумал, что хорошо, наверное, умирать среди своих. Это очень важно — среди кого умирать. Седой увидел Присуху первым.

— Та-ак, — процедил он и сел на землю.

Феникс тихонько присвистнул, тихо спросил:

— Сейчас?

— Нет. Позже, когда посадят в машину. Две гранаты в левых немцев и очередь в охрану. Чтоб чисто. Остальное я беру на себя. Остальное — это разрезать веревки на руках Присухи и сунуть ему трофейный автомат. Остальное — это включить мотор и дать полный газ. Остальное — это остаться в живых в создавшейся ситуации и выручить пария.

Все произошло в считанные секунды, только мотор не заводился. Сначала этому мешал убитый водитель. Потом закапризничал двигатель, и сколько Седой ни пытался его запустить, что-то не срабатывало.

Веретенников вел прицельный огонь из окна кабины «оппеля». Присуха же, тяжело дыша, лежал поперек салона, схлопотав еще одну пулю. Он был ранен в шею и тихо стонал.

«Влипли, — подумал Седой, — нужно ручкой, ручкой заведется».

Завести машину ручкой — это значило выйти под пули.

Веретенников прекратил стрельбу и удивленно уставился на командира. Он увидел, как тот достает заводную ручку.

— Не давай им поднять головы, Сережа, я пошел.

Ему еще и везло. Машина завелась с третьего рывка. Немцы вначале слегка обалдели от такой наглости, а потом было уже поздно. Может быть, это и решило все дело.

Гора Пеликан осталась позади, и из-за нее всходило солнце. Яркое, красное, как большое яблоко, оно медленно выкатывалось из-за пологой вершины и обещало добрый, удачливый день.

Взведенный курок

КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

— На девятом непонятное, товарищ капитан. Обнаружен след в наш тыл.

Старшина Ива Степанович Недозор стоял навытяжку, напряженно. Знаменитые на весь отряд запорожские усы чуть шевелились.

Начальник заставы Андрей Стриженой знал эту привычку старшины после доклада бормотать еще что-то неслышное.

Капитан проснулся мгновенно, как только скрипнула дверь. С тех пор как уехала Нина, он не записал двери на ночь. Стриженой взглянул на часы — четыре ночи.

— Так что же непонятного на девятом, Ива Степанович?

— След непонятный, товарищ капитан. В единственном числе. И опять же вроде шаровая молния Границу нарушила.

— Кто у нас на девятом?

— «Эстет», простите, товарищ капитан, Агальцов — десять минут тому он включился в розетку и доложил, что видел своими глазами удивительное и редкое явление природы — шаровую молнию больших размеров на расстоянии примерно полукилометра.

— След на контрольно-следовой полосе?

— КСП на участке проходит но ложбине, там и в сухое-то время мокро, а сейчас озеро должно быть. След обнаружен у сломанной ольхи, что над ручьем. Агальцов решил молнию проследить. Пока бежал, молния исчезла в лесу, тогда он немного углубился в тыл, тут и увидел след. Он его лапником закидал, чтобы не смыло, и к розетке бегом. Задача ему поставлена: держать след, пока не прибудет Гомозков с Мушкетом.

— Так.

«На девятом — это плохо, — думал Стриженой, — плотный лес с густым кустарником, два оврага, ручей, выводящий к старому замку. И Агальцов. Молодой, неопытный солдат. «Эстет». Придумают же».

Капитан быстро оделся, оглядел старшину. Тот стоял, выпятив грудь, всем видом показывая, что готов возглавить поисковую группу.

«Не потянет, — мелькнула мысль, — пятьдесят два года, три ранения, две контузии. Пойду сам. Обидится старик. Отца вспомнит. Потом объясню...»

— Ива Степанович, — мягко сказал Стриженой, — останетесь за меня. Оповестите все пограничные наряды, позвоните соседям. Сообщите в отряд о нарушении. И вот еще что — Гордыню с Даниловым к старому замку.

Старшина опустил голову.

— Есть.

— А я с тревожной. Буду звонить.

Туман и мелкий моросящий дождь. Хуже погоды не придумаешь. А ведь еще не шумела осенняя ярмарка листопада, не кричали в небе журавли, хотя осень и чувствовалась в звонкости воздуха по утрам, в шорохе усыхающих на болоте камышей, в легкой багряности осиновых листьев. А дни-то какие стояли — тихие, солнечные. И вдруг, словно по чьему-то приказу, погода изменилась в одну ночь. Заволокло небо, и заморосил нудный, затяжной дождь. Из распадков и низин хлынул туман и укутал горы в плотную вату.

Пятый год пошел, как Стриженой принял заставу, а все не привыкнет к таким вот природным метаморфозам.

Внезапный порыв ветра рванул космы тумана, и провода антенны боязливо натянулись и тягуче заябедничали ветру: «сты-нем, сты-нем». В тумане прошелестели чьи-то большие крылья.

И аистам не спится. Тревога разбудила птиц. Счастливая застава, — говаривали в отряде, — на трубе гнездо аисты свили. А оно, гнездо это, еще до войны было, а потом при отце, когда он принял заставу, аисты вернулись.

Мысли об отце знакомым теплом толкнулись в сердце, и оно защемило застарелой болью.

Отец. Он погиб здесь такой же дождливой осенью.

Случилось это в год тысяча девятьсот сорок девятый. Пограничники и истребительные отряды из местных комсомольцев теснили и дробили банды националистов-бандеровцев. Самолеты выслеживали дымы костров в глухих лесах, местные люди проводили воинские подразделения сквозь непроходимые болота, крестьяне отказывали бандитам в продовольствии.

Осенью сорок девятого наступил разгром. Отдельные банды стали прорываться по указанию Бандеры через границу. Целью ставилось — пробиться в Западную Германию. Самый короткий путь туда был через территорию Чехословакии. Прорыв границы осуществлялся сразу в нескольких местах.

Удар одной из банд пришелся на заставу капитана Павла Стриженого. Высланное подкрепление задержалось в пути — бандеровцы взорвали мост через горную реку. Застава, поднятая в ружье, заняла оборону на участке — от старого замка до стыка с соседней заставой. Два часа длился неравный бой. Бандитов сдерживал ручной пулемет, за которым лежал сам начальник заставы. Его поддерживал огнем автомата сержант Ива Недозор. Древняя разрушенная башня замка прикрывала пограничников.

Оуновцы открыли по башне огонь из минометов, а выкатившийся невесть откуда грузовичок, обложенный мешками с песком, почти вплотную приблизился к развалинам замка и оттуда застрочил из двух спаренных пулеметов.

Капитан приказал Недозору подорвать грузовичок с пулеметами, сам же сменил позицию и внезапно ударил по врагу из-под козырька сохранившейся крыши.

Двумя связками гранат сержант подорвал бандеровский «броневик», но был ранен в плечо и в голову и потерял сознание.

Стриженой, трижды раненный залетавшими под каменный козырек осколками, продолжал сдерживать банду, пока пущенная бандеровским снайпером пуля по сразила его.

А вскоре подоспела помощь из отряда, и банда была почти вся поголовно уничтожена.

...Тревожная группа ждала во дворе заставы — лучший следопыт отряда Гомозков с неразлучным Мушкетом, рядовые Заборов и Колашник. Во дворе урчал мотором «газик». Капитан заметил в кабине водителя Хачика Месропяна.

Через минуту они уже мчались сквозь косую пелену дождя.

«Так что же случилось в девятом квадрате?» — думал Стриженой. Вода скрыла следы на контрольно-следовой полосе. И каким же чудом заметил единственный отпечаток у ручья рядовой Агальцов? На девятом много воды — вот она, разгадка: болота, ручей и дальше три озерца и еще дождь, который сделал ручей полноводным, а болотца почти непроходимыми. Почти. На границе нет такого понятия. И не с божьей помощью перемахнул нарушитель КСП. Агальцов заметил след, когда, увлекшись погоней за шаровой молнией, вышел к ручью. Ручей на девятом близко подходит к КСП. Значит, нарушитель прошел по воде с сопредельной стороны и, пользуясь непогодой, дошел до ручья. А может быть, он даже заметал след. И вот ошибся. Один-единственный раз. И не заметил этого. Или не захотел заметить, не придал столь незначительному факту внимания. А вот глазастый Агальцов заметил след и поднял тревогу.

Капитан думал о совпадении. Агальцов увидел молнию и затем в том же квадрате обнаружил след. Какой же давности? След не мог быть старым, иначе его смыло бы дождем. Значит, след мог появиться сразу вслед за молнией. Уж не с ней ли связано нарушение границы?

Стриженой в запрошлом году сам видел шаровую молнию. Перед грозой. Огненный шар величиной с футбольный мяч, словно живое существо, медленно двигался над склоном горы, пока не пропал в ущелье. «Нужно расспросить Агальцова, что же он видел с расстояния в пятьсот метров да еще в тумане? Но это потом. Главное сейчас — перекрыть выходы к шоссе, ведущему в город. Именно туда и будет стремиться нарушитель. Район заблокируют. Если нарушитель не успеет за полтора часа добраться до шоссе, что мало вероятно, то он в мышеловке. На что же он надеется? Может быть, на шоссейке его ждут с машиной, и он идет по самой короткой прямой. И все равно ночью в лесу быстро не пойдешь. За полтора часа к дороге не выйти. Тогда что же?..»

Стриженой ставил себя на место нарушителя, искал выход и не находил.

Капитан годами приучал свой мозг в минуты наивысшего напряжения выполнять только одну работу — сопоставлять, анализировать, делать неторопливые выводы. Мысли образовывали как бы замкнутый круг: слышу, вижу, вспоминаю, сопоставляю и думаю, думаю, ищу единственно верное решение.

Стриженой никогда не считал нарушителей глупыми — и тут сказывался опыт его предшественников и его собственный опыт; он проштудировал сотни документов, лаконично повествующих о задержании, просмотрел огромное количество стенограмм допросов пойманных нарушителей, в свое время подивился их изощренности в подготовке перехода границы, их остроумным внезапным ходам. И теперь Стриженой понимал, что имеет дело с хитрым, коварным врагом, скорее всего, человеком местным, возвращающимся из-за кордона.

На небольшом, в сущности, клочке земли поведется ожесточенная борьба умов, характеров, опыта и интуиции. Капитан предполагал — нарушитель имеет резервный вариант на случай неудачи, возможен и обратный прорыв границы, поэтому он и поднял заставу по тревоге. Через час пробудится весь район, и круг замкнется. Дружинники блокируют непроходимые чащи, протянутся цепью вдоль скалистых склонов, как бы отрезая полный тайн мир пограничной полосы от шумного, многолюдного мира городов и сел, от вечно живых артерий — дорог.

Солдаты из пограничного отряда, поднятые по тревоге, закроют все проходимые и непроходимые черные тропы, умело замаскировавшись, замрут, застынут в ожидании, чутко вслушиваясь в шорохи, отыскивая среди них тот единственный, который рождает шаг человека.

Стриженой знал, как редко случается на границе задержать настоящего матерого нарушителя. Иной прослужит всю жизнь, но так и не столкнется с человеком, который долгие годы готовился к переходу. Асы разведки не каждый день прорывают границу. Но ты готовишься к этой встрече всю жизнь и, если настал твой час, ты отдаешь всего себя борьбе, поиску, схватке.

— Агальцов, — сказал Гомозков, нарушая раздумья командира.

— Где?

— Справа, в сорока метрах от поворота.

Капитан приказал остановиться и выскочил из машины. На темной стене леса тускло мерцала яркая точка. Курит!

Капитан выслушал доклад подошедшего пограничника, спросил:

— Курили?

— Курил, товарищ капитан, — опустил голову солдат, — захолодился на одном месте, вода кругом.

— Гомозков, займитесь следом. А вы... — Стриженой смерил Агальцова строгим взглядом, — покажете место, где видели шаровую молнию.

— Есть!

Агальцов повел рукой в сторону болотца.

— Сперва она пришла от границы, а дальше я не видел.

— Какая она была, когда вы ее обнаружили? Опишите.

— Когда увидел, вроде как фара у «газика»,только больше в размерах и поярче. Туман был, товарищ капитан. Много не увидишь. Хотя по манере все это напоминает Клода Моне, знаете, есть такой французский художник. Так вот, у него Нотр-Дам написан в сплошном тумане, получилось вроде видения, ирреально все — вроде есть и вроде пригрезилось.

— А если без Моне, — усмехнулся капитан, — не пригрезилась вам, Агальцов, эта самая молния?

— Никак нет. Я в том месте, где молнию засек, лес обследовал. Деревья в округе подпалены. Слышите, пахнет.

«Вот тебе и первогодок, — думал Стриженой, — и с обонянием у него полный порядок, и времени даром не терял».

Во влажном воздухе стойко держался запах горелого дерева.

Подошедший Гомозков доложил:

— След часовой давности, товарищ капитан, размер обуви сорок три, сапоги с подковами, новые. Рост нарушителя за метр восемьдесят пять, вес... Вес за сто сорок, товарищ капитан, остальное только Мушкету известно.

— Так. Говоришь, с подковами сапожки? На счастье подковки приколотили, Гомозков, а? И вес... А может быть, нес он что-нибудь. След нужно искать, Глеб. По ручью ведь пошел.

— По ручью, товарищ капитан.

— Значит, где-нибудь выйдет. Возьмешь Агальцова и вверх. Я еще побуду здесь. И вниз спущусь.

— «Попрыгунчик», товарищ капитан?

— Не знаю, Гомозков. Нужно посмотреть, что на КСП в ложбине. Держи связь с заставой. Там Недозор.

— Есть держать связь с заставой.

Агальцов и Гомозков с Мушкетом неслышно растаяли в тумане.

ГОМОЗКОВ И АГАЛЬЦОВ

Теперь они бежали, отстав друг от друга на добрую сотню метров. Впереди Гомозков с Мушкетом на длинном поводу, за ним худой, жилистый Агальцов.

Собака взяла след, едва пограничники прошли полкилометра вверх по ручью. Два часа без передышки шел поиск. И вот надо же: Мушкет потерял след, кружил по поляне с тремя стогами сена, тыкался носом то в один стог, то в другой, жалобно скулил, потом сел, вывалив язык и тяжко дыша, словно бы моля об отдыхе.

— Ищи, Мушкет, ищи. Ну, Мушкетик, милый, уйдет ведь он.

Гомозков уговаривал собаку, поглаживая ее мокрую голову.

Далеко в горах высверкивали молнии, здесь же в долине ровно шумел дождь.

— Что? — выдохнул подбежавший Агальцов.

— Похоже, Мушкет след потерял, — угрюмо отозвался проводник.

Агальцов сразу поскучнел.

— Значит, спрашиваем — отвечаем. Как звали моего предка, который жил при Иване Грозном? Ответ — Лифантием.

— Ты бы лучше осмотрел местность, чем трепаться, — не то приказал, не то попросил Гомозков.

— Ладно. Я сейчас залезу вон на ту сосенку.

Агальцов слыл мастером турника. Вскоре его жилистое тело замелькало где-то возле самой вершины.

Гомозков устало присел на поваленный бурей старый дуб.

Надежда, что Мушкет снова возьмет след, не оставляла следопыта. Дождь, конечно, мешает собаке, но и что-то еще. Ведь след-то свежий, и что Мушкету дождь, если он не вынюхивает землю, как другие, а ведет проводника по запаху, оставленному чужим человеком в общей атмосфере данной местности.

Значит, что-то еще мешает собаке.

Гомозков знал, на какие ухищрения идут нарушители, чтобы замести след. Табак, рассыпанный на тропе, — самое простое. Гомозков встал, потянул ноздрями влажный плотный воздух. Его насторожил сам воздух. В нем таился какой-то запах, незнакомый, совершенно чуждый многочисленным лесным запахам. Словно жгли здесь недавно не то пробку, не то...

«Газ», — пришла внезапная мысль. Вот что мешает Мушкету.

Агальцов шумно спрыгнул на землю.

— Нет, ты мне скажи, шотландцы носят комбинацию? А? Небо в мехах до самого Рижского залива, товарищ сержант. В полумиле, курс зюйд-вест, большая поляна и на ней опять же три стожка сена. Надо бы посмотреть.

— Посмотрим. Обязательно. Отдохнем чуток. Мушкет выдохся.

Агальцов удивленно уставился на товарища.

— Здесь он, твой дядя с подковами. И недалеко. Достанем. Ты вот лучше мне скажи, Алеша. Вроде ты и грамотен. Биографии великих людей читал, разные картины видел, а живешь не думая.

— А чего думать, если все понятно. К примеру, на сей момент: Мушкет твой едва плетется, потому что старшина лишний кусок мяса пожалел собачке.

— Потяни-ка своим длинным носом. Потяни как следует.

Агальцов шумно, со свистом вдохнул в себя воздух.

— Чуешь что-нибудь?

— А что? Костром вроде пахнет.

— В котором сжигали пробки.

— Вроде так. Пахнет жженой пробкой.

— Значит, не померещилось, — пробормотал Гомозков.

Теперь следопыт был уверен — нарушитель где-то рядом. Он тоже не двужильный, устал и явно сбавил обороты, а чтобы сбить собаку со следа, пустил в ход последнее средство — баллончик с газом.

Гомозков взглянул на Мушкета. Тот зябко вздрагивал всем телом, лежа в кустах, и грустными глазами смотрел на хозяина.

— Нужно идти, — сказал человек собаке, и она послушно встала.

— Еще немного, и мы достанем его, Мушкет. Алексей, смотри в оба, автомат с предохранителя и — тихо. Пойдешь следом, дистанция пятнадцать метров. Вперед.

ГОНДА

Он исходил здесь каждую тропинку еще в детстве. В Мюнхенском центре знали, кого посылать для прорыва границы. Каких только кличек для этого человека не придумывали за рубежом, сколько псевдонимов и фамилий сменил он за четверть века, работая по заданию службы генерала Гелена на территории Польши и Чехословакии. Давно кончилась война. Для этого человека она не кончалась никогда. В сорок девятом с остатками разбитой оуновской банды он бежал из родных мест, через территорию Чехословацкой Республики, пробрался в Мюнхен и работал в штабе Бандеры. Он и сам иногда забывал свою настоящую фамилию. И имя. Но не было человека на земле, по которой он сейчас шел, кто бы забыл его последнюю кличку — «Марко Палач». Сейчас ему пятьдесят один год, но в плотном плечистом теле угадывается незаурядная сила и ловкость, все также зорки глаза и остер слух.

Он хорошо знал, как будут действовать пограничники. Ничего нового они не придумают. Заблокируют зону, перекроют дороги, обшарят старый полуразвалившийся замок. Найдут тело Цацуры, если он не успел уйти обратно и умереть на территории так любимой им Чехословакии. И начнут свой знаменитый прочес. Сеть будет плотной — тут и весь погранотряд, и заставы, и дружинники, и местная милиция. Может быть, и еще кто-нибудь. А он не будет торопиться. У него есть время. Продукты. Уютный спальник на гагачьем пуху. А главное — логово, в котором он будет заниматься гимнастикой и спать, строго соблюдая режим, предписанный добродушным веселым немцем по фамилии Веттинг.

В центре позаботились, чтобы он не походил на прежнего Гонду. Две пластические операции — пустяки в сравнении со страхом быть узнанным.

Гонда не доверял никому. Не доверял и не верил. Это стало законом его жизни давно. Может, поэтому он и решился на довольно рискованный шаг — подслушать разговор тощего американца, прикатившего в дом под Мюнхеном перед самой заброской. Он предчувствовал, что разговор пойдет о нем. В тот день Гонда должен был бежать двадцатикилометровую дистанцию. Это входило в подготовку к переходу. Веттинг доверял ему и не контролировал. Гонда пробежал половину дистанции и скрытно вернулся к спрятанной в густом лесу вилле. Обмануть охрану не составило большого труда. Давно уже матерый агент изучил систему постов на подходе к дому. Рисковал ли он? Безусловно, рисковал. Но он хотел знать, что думают о прорыве границы и о нем самом Веттинг и тощий американец. И он полз, затаив дыхание, к распахнутым окнам кабинета шефа мюнхенского отделения разведки Аларда Веттинга, словно переходил границу.

Разговор записался в памяти дословно. Тогда же он узнал фамилию американца — Фисбюри. Впрочем, это могла быть и не настоящая фамилия.

Фисбюри: Я хотел бы повидать агента.

Веттинг: Получите его в полдень после кросса.

Фисбюри: Вы словно готовитесь к чемпионату мира по боксу.

Веттинг: В нашем деле и одна недотренированная мышца может все разрушить.

Фисбюри: И все же почему он?

Веттинг: Наш лучший агент. Знает местность — как это у русских? — как свои пять пальцев. Рожденный в тамошних местах. Опасность быть узнанным мы ликвидировали. Две операции сделали его неузнаваемым.

Фисбюри: И все же риск.

Веттинг: Он не сдастся. В любом случае пограничники получат только тело.

Фисбюри: Еще бы, такие грехи не замолить. Но я не об этом. Риск быть узнанным — риск провала всей операции. Почему бы не попробовать в другом месте?

Веттинг: Именно на этом участке у агента на границе личный схрон. Никто, кроме Козырного, как мы предполагаем, об этом не знает. Запас продовольствия рассчитан на две недели. Больше пограничникам держать войска в зоне не позволят. И тогда Козырной спокойно покинет убежище и, замаскированный под грибника, Черным бором уйдет к шоссе. Иохим, когда нужно, умеет стать невидимым, хотя риск определенный есть, но ведь он есть всегда.

Фисбюри: С какого года существует схрон? И кто его построил?

Веттинг: Никто. Козырной нашел его еще в 1947 году. Схрон — это скрытая пещера с тайным лазом. Лаз же служит и вентиляционной трубой. Кое-что Иохим за годы оуновского движения там переделал, но без свидетелей. Кстати, этот схрон дважды спасал его от «ястребков» — так называли в частях Бандеры истребительные батальоны Красной Армии.

Фисбюри: Кроме ненависти к Советам, что еще стимулирует Козырного?

Веттинг: Деньги. На его счет в Мюнхенском банке...

Фисбюри: Понятно.

Веттинг: Но это не все. Козырной вернется и станет легендой, героем.

Фисбюри: Вы хотите «расшифровать» агента? Не рано ли? В случае удачи годовой отпуск — пусть съездит в Штаты. Кстати, там и потратится. Соблазнов много. Вернувшись, он захочет заработать. И тогда...

Веттинг: Нужно быть благодарным к таким людям, как Иохим. У него огромные заслуги и опыт, которого недостает молодым агентам. После возвращения Козырной останется работать инструктором в одной из разведшкол.

Фисбюри: Вы неисправимый альтруист, Алард. Но оставим это. Козырной пойдет с прикрытием?

Веттинг: Да. Сразу за контрольной полосой агент прикрытия двинется в противоположную маршруту Козырного сторону. Вода скроет следы. Через час он должен совершить обратный прорыв границы, чтобы дезориентировать пограничников, отвлечь их...

Фисбюри: А если его схватят?

Веттинг: И это тоже предусмотрено, сэр.

Фисбюри: Не слишком ли громкое кодовое название операции — «Взведенный курок»? Как это по-немецки?

Веттинг: «Гешпаннендер Хан». Романтично и изящно. И соответствует действительности — у моего агента реакция взведенного курка. Вы можете убедиться в этом сами. К операции привлечен, кроме «носильщика», еще связной в городе, кличка Чибис — база и канал информации. Но основная тяжесть по выполнению задания ложится на Козырного. Он должен проникнуть в расположение интересующего нас объекта, взять пробу грунта и ночью сфотографировать «новостройку». А сейчас я хочу показать вам место перехода. Пройдемте к карте.

Гонда отполз от окна и вернулся на кроссовую тропинку. То, что он услышал, обрадовало его. Ореол героя, который прочил ему Веттинг, его не волновал. А вот годовой отпуск, деньги и возможность после возвращения осесть наконец на одном месте вполне устраивали агента. Гонда устал рисковать, хотя не хотел признаться в этом даже себе самому.

Вот и сейчас нервы на пределе. Ручей, по которому шел Гонда, уводил в сторону от КСП. До схрона двадцать минут пути. Больше всего Гонда боялся сейчас, как бы не кончился дождь. Погода для прорыва была выбрана лучше не придумаешь. Дождь и туман. И все же Гонда прихватил с собой и порошок с ядохимикатом, и небольшую металлическую щетку для затирания следов. До замаскированного лаза от ручья нужно сделать пятьдесят шагов по горному склону. И каждый — след.

АГАЛЬЦОВ

Взвизгнул Мушкет. И, словно споткнувшись, ткнулся мордой в землю. Гомозков мгновенно вскинул руки с автоматом к груди и тотчас почувствовал острейшую боль в левой, той, что успел прикрыть сердце. Вражеская пуля ударила в приклад и отрикошетила в кисть руки. Он упал между кочек так, как падают сраженные наповал точным, единственным выстрелом в десятку.

«Бесшумный пистолет», — успел подумать Глеб, и тут же мысли его метнулись назад — ведь Агальцов идет шагах в двадцати за ним и через несколько секунд выйдет на кочкарник, на открытое пространство, «Я не могу пошевелиться — он меня видит и думает, что я убит, — иначе вторая пуля. Что же делать?»

Он вдруг представил себе широкоскулое курносое лицо Агальцова с чуть раскосыми, всегда смеющимися глазами и, совсем уже некстати, вспомнил, как в первый же день своего появления на заставе Алексей заработал взыскание от старшины Ивы Недозора.

Стена, возле которой стояла койка Агальцова, буквально на следующий день оказалась оклеенной вырезанными из «Огонька» репродукциями.

— Это шо? — спросил старшина, увидев уголок «эстета».

— Вершина эстетического наслаждения, товарищ старшина, — невинно улыбаясь, с готовностью пояснил солдат. — Люблю, знаете, портретную живопись. Особенно XVIII—XIX век. Какие люди жили! Ведь все в глазах прочитать можно. Умные глаза, знаете ли. И с достоинством. Рокотов, например, его серия портретов.

— Это шо таке? — грозно повторил свой вопрос старшина.

Агальцов молчал. И тогда старшина приказал пограничнику выйти во двор заставы. За ними потянулись любопытные.

Во дворе заставы Ива Недозор, торжественный и строгий, вскинул руку и обратил внимание солдата на сложенную из красного кирпича трубу. На трубе было гнездо аистов.

— Когда летит аист или даже стоит — это красиво. Живая красота, товарищ Агальцов. А знаете ли вы, товарищ «эстет», что аисты жили здесь и до войны? Немцы заставу сожгли, а труба и печь остались. Мы вернулись — заставу отстроили. И красота в лице аистов обратно прилетела.

Агальцов смотрел на аистов и посмеивался.

— А теперь, товарищ боец Агальцов Алексей Иванович, идем до казармы, биографию будешь рассказывать.

— Да ведь она ж у меня в анкете изложена, товарищ старшина.

— В анкете — это правильно. Меня интересуют подробности.

На заставе знали эту привычку старшины въедливо интересоваться жизнью человека до призыва в армию. Наводящих вопросов у Ивы Степановича было великое множество, и беседы продолжались с перерывами не одну неделю. Такой уж был у Недозора принцип — знать о солдате как можно больше.

...Жалобно и протяжно, как человек, застонал Мушкет.

«Живой!» — мелькнула радостная мысль. Где же Агальцов? И вдруг... Не померещилось ли?

В стороне от стожков на правом фланге отчетливо послышался треск и шорох, словно там разыгрывалась кабанья схватка.

«С ума он, что ли, сошел?» — ругнулся про себя Гомозков. Внезапно понял — Агальцов отвлекает на себя нарушителя, он обо всем догадался, когда взвизгнул Мушкет.

Ближний стожок вздрогнул. Маневр Агальцова удался. Нарушитель переключился на второго преследователя. Но шевельнуться Гомозков все равно не мог. Он лежал на открытом месте, и всякое движение было бы замечено.

А треск уходил вправо, вроде бы затихая, пока не смолк совсем. Гомозков догадывался, что сейчас сделает Агальцов — он ползком вернется к стожкам и затаится, ожидая, пока враг обнаружит себя. «Он вернется, потому что совсем не уверен, что я убит».

И не так прост этот ершистый смешливый парень. Есть в нем и хитринка, и сообразительность, и отчаянность, без которой не обойтись на границе.

«Не умирай, пока живешь», — вспомнил вдруг Гомозков любимую поговорку Агальцова и решился. Осторожным неуловимым движением протянул правую руку к выпавшему автомату.

— Глеб, живой ли? — услышал Гомозков откуда-то сбоку еле слышный шепот.

Следопыт не успел ответить. В наступивших сумерках от крайнего стожка метнулась высокая, нескладная фигура человека. И тотчас ударил автомат Агальцова.

— Бей в ноги! — крикнул сержант и, вскочив, рванулся к нарушителю.

Человек бежал, словно пьяный. Его шатало, он делал неверные движения и, не оглядываясь, стрелял из пистолета наугад, посылая раз за разом пули в небо.

«Ранен, что ли?» — мелькнуло у Гомозкова. И тут преследуемый обернулся, тяжело взмахнув руками, выронил пистолет с длинным стволом, качнулся и рухнул на колени.

— Иезус Мария, они меня убили, — услышал подбежавший Гомозков предсмертный шепот человека в толстой непромокаемой куртке. И увидел его лицо. Оно было искажено страшной внутренней болью. Гримаса боли не разгладила черты и после смерти.

— Пуля? — спросил подошедший Агальцов. — Неужели моя?

— Нет. Скорее всего, цианистый калий, — угрюмо отозвался следопыт. — А может... Постой-ка.

Гомозков наклонился к мертвому нарушителю, достал нож.

— Похоже, здесь сработал другой яд, — сказал он через минуту. На его ладони лежали две целехонькие ампулки с прозрачной жидкостью.

— Побудь тут. Я к Мушкету, он живой был, перевязать нужно.

Гомозков с сожалением осмотрел свою распухшую, контуженную пулей руку и достал индивидуальный пакет.

Мушкет был жив, но потерял много крови. Пуля скользнула по черепу, разорвала кожу и сильно контузила животное. Перевязав собаку, следопыт подключился к замаскированной в зарослях розетке и доложил на заставу о случившемся.

— Добро, Глеб, — сказал Недозор, — жди капитана, он рядом.

Гомозков вернулся на поляну, где Агальцов, сидя на корточках, рассматривал холодное безжизненное тело.

«А ведь для него все это впервые», — вдруг подумал сержант и спросил:

— Обыскивал?

— Не-е. Вот пушку осмотрел. Стрельнуть бы из нее.

Гомозков прикрыл утомленные глаза, поморщился от ноющей боли в руке, негромко обронил:

— Спасибо тебе, Алексей, за выручку.

— Да ну, чего там, обыкновенное дело: спрашиваем — отвечаем, сколько будет дважды три, умноженное на девять.

Сержант усмехнулся, достал фляжку, глотнул ледяной колодезной воды.

— Ты знаешь, что однажды сказал один умный и старый человек о нашей службе? — Сержант помолчал, собираясь с мыслями, а может быть, вспоминая сказанное. — «Нигде, как на границе, не чувствуешь, как дорог простой миг бытия, дорог друг, глоток свежей воды. Нигде, как на границе, не познаешь, как неестественны трусость, ложь и лицемерие, — как они бессмысленны. Только на границе людям часто случается видеть собственную смерть в облике ли респектабельного цивильного человека или озверевшего, готового на все бандита». За годы службы на границе этот человек видел сотни смертей.

— Недозор, что ли? — догадался Агальцов.

— Да, Ива Степанович. Вот ты сегодня первый раз видел свою смерть.

Гомозков кивнул на мертвого нарушителя.

— Он мог тебя убить.

— А тебя?

— И меня. Но не в первый раз.

— Ладно. Что не случилось, то не считается, — весело сказал Агальцов. — Думаю, что этот гигант был не один, товарищ сержант, а изображал из себя Буцефала, проще говоря, лошадь Александра Македонского. Но седок не оставил ля тряс.

— Чего не оставил? — вскинулся Гомозков.

— По-французски ля тряс — след. Так седок его не оставил.

— Разбираешься, — задумчиво протянул следопыт.

ГОМОЗКОВ И КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

Дожидаясь капитана, Гомозков не сидел без дела. Укутал Мушкета в бушлат, обшарил на всякий случай поляну в поисках следов. Не обнаружив таковых, вернулся к мертвому нарушителю и тщательно обыскал его. Две полные обоймы к бесшумному пистолету, плитка черного шоколада, белые таблетки в целлофановом пакете, сигареты «Мальборо», стеклянная плоская фляжка с коньяком. И никаких документов. Похоже, на прогулку собирался человек.

Для Гомозкова сегодняшний поиск — повторение пройденного. И все же этот долгий бег по лесу и короткая схватка на поляне как бы заново волновали следопыта, заставляли взглянуть на себя со стороны, оценить каждый шаг, выявить ошибки. На поляну он выскочил опрометчиво, то, что торопился достать нарушителя, — не оправдание. Возможность засады нужно было предвидеть и обойти стожки по кромке леса. Капитан, конечно, выскажется по поводу контузии и ранения Мушкета.

Строг Стриженой, но справедлив. А последнее время совсем засуровел капитан. И тому есть причина. Уехала жена. Красивая женщина, ничего не скажешь. Полгода всего и прожила на заставе. По его, Гомозкова, рассуждению, женщине на границе делать нечего — никаких тебе развлечений. Пообщаться, поговорить разве что с Агальцовым. Капитан весь в делах и заботах, участок-то трудный, ох трудный. Гомозков знает это по себе, на таком участке не заскучаешь.

И опять же привычка. Кто вырос в большом городе, к пограничной тишине тому трудно привыкнуть, а тут иной раз комара слышно. Случаются тревоги, так тоже для городского человека не сахар. Шум среди ночи, «газики» ревут, солдаты топают, команды рвут эту самую пограничную тишину. Захочешь потом уснуть — не уснешь. Все равно ждать будешь — что там, как там? Большой город, большой город. Гомозков и сам тосковал иногда по своему Саратову.

С капитаном у сержанта сложились дружеские, добрые отношения, вместе решали шахматные задачи, до которых Стриженой был охоч, вместе думали, как плотнее закрыть границу, вместе бегали тренировочные кроссы — готовились к тому, что случилось сегодня.

Серьезный, хитрый, дерзкий прорыв. И то, что нарушитель отравлен медленно действующим ядом, подтверждало опасения следопыта — где-то затаился «второй», тот, что не оставил следа. Придется вызывать отрядного проводника с собакой. И пройти по обеим сторонам ручья. Дождь и время — вот что работает на «второго». А может быть, вспугнутый боем на поляне, он уже выскользнул за рубеж?

Обследовать контрольно-следовую на всем протяжении — такую задачу поставит капитан, если уже не распорядился осмотреть КСП.

Капитан с Заборовым вынырнули из зарослей с юга, откуда Гомозков их не ждал. Вымокшие до нитки, словно их окунали в глубокую воду, Стриженой и Заборов привалились к крайнему стожку, давая отдых натруженным ногам, и не спеша закурили, первым капитан, потом солдат.

Стриженой выслушал доклад Гомозкова, недовольно нахмурился, узнав о ранении Мушкета, и подошел к лежащему на боку нарушителю.

— «Мальборо», говоришь, и коньяк?.. На пикник собирался. И заметь, Гомозков, погоду для этого выбрал подходящую. «Лошадка», что и говорить, мощная. И все же не поверили «там», что при крайней необходимости человек этот воспользуется ампулами с цианом, подстраховались ровно настолько, чтобы дать «второму» уйти, а «носильщику» наследить...

— Выходит, «рядовой» тут лежит, «генерал» ушел, — вставил Гомозков.

— Выходит так, Глеб. Отряд поднят по тревоге дружинники тоже не спят.

Капитан аккуратно спрятал окурок в- портсигар.

— Куда ж ему деваться?

— Возьмем, товарищ капитан, — улыбнулся Гомозков. — Вот только дождь некстати.

ГОМОЗКОВ

Дождь размыл контрольно-следовую полосу до стыка с соседней заставой. В низинах стояли огромные лужи, и ни о каком прочтении следа не могло быть и речи. В двух местах дикие свиньи так вспахали полосу, что даже Гомозков только развел руками, глядя на глинистое месиво. Отрядный следопыт Тарас Карун с собакой Найдой метался вдоль КСП, поглядывая на высокое начальство с опаской, но все это были дежурные пустые хлопоты. Собака, как и предполагалось, след не взяла.

Офицеры из отряда во главе с начальником штаба подполковником Шуховым поглядывали на Гомозкова, ожидали, что скажет лучший следопыт. Они прошли пешком весь участок, подолгу ждали, пока сержант колдовал над мало-мальским отпечатком на залитой водой КСП. То он долго измерял и исследовал лунку, образовавшуюся на самой середине полосы, то уходил немного в тыл и просил Каруна поработать с Найдой. Гомозков едва не стер колени, ползая вдоль размытой ручьями, побитой косыми сильными струями дождя КСП.

Он двигался впереди группы, чтобы видеть дозорную тропу чистой, незатоптанной, и остро чувствовал отсутствие Мушкета. Нет ничего хуже слепого поиска. Гомозков не верил в обратный прорыв. Предчувствие подсказывало ему, что «второй» где-то рядом, затаился и ждет, пока затихнет шум, поднятый дерзким нарушением.

А шуметь бы не нужно. Все должно быть, наоборот, тихо, незаметно, без суеты. Засады на тропах, ведущих в тыл, наглухо закрытые подходы к шоссе. И ждать. «Второй» сам обнаружит себя. Сколько можно сидеть в убежище, день, два, неделю. Выходить-то все равно придется. Прочес силами отряда, соседних застав и сельских дружинников не дал желаемого результата. Ни следа, ни даже намека на след, ни малейшей детали, которая хоть как-то сказала бы, что «второй» здесь, в этих четырех квадратах леса, гор и болотцев.

Гомозков все чаще возвращался мыслями к ручью, куда первоначально направился «носильщик». Разгадка исчезновения «второго» крылась где-то здесь. Но ведь сержант сам пропахал чуть ли не на животе пространство, примыкавшее к ручью. Проклятый дождь. Ливень смыл всякое подобие следа.

— Ну что? — спросил Жухов, как только следопыт вернулся к кабаньим следам.

— Обратной дороги не было, товарищ подполковник, — твердо сказал Гомозков.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво произнес Жухов, — но все же стопроцентных гарантий нет. А?

— Их почти никогда нет, товарищ подполковник, но в данном случае такую погоду использовали для прорыва — и вдруг обратно... И — смерть «носильщика». Человеком пожертвовали.

— Все правильно, сержант, — сказал подполковник, — боюсь только, не спугнули ли вы с Агальцовым «второго» стрельбой у стожков. Ведь прорыв-то рассчитан был чисто, шум в планы не входил.

Гомозков слушал Жухова и думал о Мушкете. Ему нужно было подтверждение своей версии, а подтвердить ее мог только старый четвероногий друг, которого он так неосторожно подставил под пулю.

ПОВАЖНЫЙ

Начальник отряда Серафим Ильич Поважный сидел в комнате Стриженого напротив хозяина и сокрушенно покачивал крупной бритой головой.

— Что же получается, Андрей Павлович? — хитро помаргивая большими, чуть навыкате глазами, говорил Поважный. — Нарушитель глотнул яду на сопредельной стороне, а к нам пошел умирать.

— Он всего лишь «носильщик», товарищ полковник, — спокойно сказал Стриженой, — опасного человека нес. Думаю, ему не хватило времени нарушить границу в обратном направлении.

— Все это так, товарищ капитан. От вашего Гомозкова убежать трудно. И мы теперь знаем, что «носильщик» был с грузом. Где «второй»?

Полковник остро взглянул на Стриженого, насупился.

— Выкладывай свои соображения, и без фантазий.

— Есть выкладывать соображения, — подчеркнуто серьезно сказал Стриженой, — тщательное изучение обстановки, данные поиска, изучение и анализ следов на контрольно-следовой полосе — все говорит за то, что второй нарушитель проник далеко в наш тыл до того, как был заблокирован участок.

— На крыльях он летел, — сыронизировал Поважный.

— Может быть, и на крыльях, — невозмутимо отозвался капитан, — а может быть... Ему ведь важно было выиграть время. И если он местный, а Гомозков считает его таковым, то к шоссейке нарушитель бежал кратчайшим путем.

— Так уж и бежал все двадцать километров, — проворчал полковник.

— Гомозков это расстояние покрывает за час с небольшим, тренированный человек с хорошо поставленным дыханием сможет пробежать дистанцию быстрей.

— Ночью, в дождь, по скользким тропам, — усмехнулся Поважный, — фантазируешь, Андрюша. Вари свой знаменитый кофе и прикажи принести сюда карту участка. Будем ставить точки на уязвимых местах, искать и думать. Я не верю, как, впрочем, и твой Гомозков, что нарушитель ушел обратно за кордон. Не за тем его посылали. Кроме того, наши чехословацкие друзья предупреждены и дали бы знать. Твоя версия ближе к истине, но и в ней не все сходится. Есть думка, что он затаился и сделал это так хитро, что мы прошли мимо. Нужно бы как следует посмотреть все крупные деревья, пригодные для оборудования «гнезда». На участке много столетних грабов с большими дуплами. А кое-где прощупать землю, как делали это в сорок седьмом и сорок девятом, когда искали оуновские схроны. И развалины замка. Они хоть и на виду, но стены простучать еще раз нелишне. Кстати, в хозяйстве Недозора есть сарай для сена или чего там еще. Стоит на отшибе. Небось не догадались заглянуть?

Стриженой улыбнулся.

— Не шучу, — сказал полковник, — загляни и сделай это осторожно. Не было в твоей практике? А в моей было. Так что считай, что я приказал осмотреть сарай.

— Есть осмотреть сарай...

Поважный наблюдал, как Стриженой разжигал крошечную спиртовку и потом колдовал с джезвой, засыпая в нее из банок смолотый кофе и сахар.

— По-турецки, товарищ полковник?

— Давай по-турецки. Главное, чтобы покрепче. Когда еще к тебе в гости выберешься?

Начальник отряда маленькими глотками отпивал кофе и разглядывал карту участка, принесенную расторопным Агальцовым.

Поважный служил в отряде с конца войны. Начинал начальником заставы. Как говорится, знал службу изнутри. Порой был резок, вспыльчив, но вряд ли кто за долгие годы сделал для границы столько, сколько он. Рассказывали, что Поважный мог нарисовать словесно, как выглядит каждый погранзнак района и когда его подновляли последний раз. Лощинки, бугорки и неглубокие ущелья в счет не шли. Граница долгие годы лепила и закаляла этого человека, учила выдержке и воле.

И сейчас он сидел и хмурился, растирая бугристый лоб ладонью, словно хотел стереть многочисленные глубокие морщины — следы давних ночных раздумий. И Стриженой подивился внезапно переменившемуся лицу Поважного, на нем застыло выражение твердости и холодной вдумчивости.

— Расширим петлю на двадцать километров по окружности и будем снова тщательно прочесывать местность, каждую щель, каждую копешку и каждое дупло. Шоссе закроем до конца поиска. Щупы привезут саперы. Гомозков возглавит поиск, пусть ищет так, как подсказывает ему опыт и интуиция. Выделить ему в помощь двух следопытов с собаками.

Поважный положил тяжелую руку на карту.

— Нет у нас другой альтернативы, Андрей Павлович. Волк заброшен к нам матерый, и, по всему видать, живым не дастся.

— А если повторный прочес окажется холостым? — осторожно спросил Стриженой.

— Не окажется. Не должен оказаться. Будем искать. Мы отвечаем за границу. И должны использовать все средства.

Поважный запнулся, по лицу его прошла легкая судорога, и он, стряхивая с себя суровость, улыбнулся и весело спросил:

— Ксения Алексеевна в гости не собирается?

— Мама написала, что приедет в конце месяца, перед выездом даст телеграмму.

— Опять Недозор встречать будет?

— Он, Серафим Ильич. У них с матерью традиция — обязательно пройти через Черный бор.

— Да-а, — протянул полковник. — Такая уже удивительная женщина Ксения Алексеевна. Всегда завидовал твоему отцу. Рад буду встрече. Меня-то она первого навестит, тоже, знаешь, по традиции — первому представляться начальству. Давай-ка еще по чашечке твоего знаменитого да поеду к соседям.

АГАЛЬЦОВ И ГОРДЫНЯ

Прошло двенадцать суток, как поднятые по тревоге пограничники вели поиск. На тринадцатые пришел приказ отряду вернуться на исходные. Массированные прочесы, засады на тропах не дали результатов. Но заставы продолжали жить напряженной жизнью. Стриженой с тревожной патрулировал близкий тыл, оставив секреты на лесных потайных тропах, сам спал урывками, проводя все время на участке. Он не верил установившейся тишине. Гомозкову прислали Барса, широкогрудого красивого пса, и он пропадал с ним у разбухшего от дождей ручья, на что-то надеясь, а может быть, просто приучал собаку к заболоченному квадрату земли.

После длительных проливных дождей, наконец, установилась теплая солнечная погода. Ефрейтор Иван Гордыня и Агальцов совершали очередной дозорный поиск в ближайшем к КСП тылу. Молчаливый, неулыбчивый Гордыня шел впереди головным дозора и всматривался в полегшую, уже начинавшую жухнуть траву. Всякую пограничную работу он делал сосредоточенно и добросовестно. А работы этой на границе Иван переделал за два года столько, что вспомнить приятно. У себя в колхозе Гордыня слыл отличным трактористом, и здесь, на заставе, никто лучше него не мог вспахать и заборонить ленту земли, называемую контрольно-следовой полосой.

Иван умел сложить печь, поставить дом, настлать пол, сварить отменный обед на всю заставу. Он пользовался безграничным доверием старшины Недозора и уважением всех, кто жил с ним бок о бок, ходил в дозоры, мчался в «газике», когда вспыхивал тревожный свет сигнала на пульте дежурного.

Сзади бесшумно скользил Агальцов. Почти две недели поиска иссушили его и без того поджарое тело, под глазами залегли синие тени. Он сдружился с Гомозковым и по его рекомендации стал «верхолазом». Следуя по маршруту, он выбирал самое высокое дерево и делал его своеобразной обзорной вышкой, взбирался на самую вершину и замирал там с биноклем надолго. Придумка Гомозкова позволяла вести наблюдение за обширным квадратом территории, где всякое движение должно быть замечено.

Агальцов облюбовал старый, в три обхвата бук с раскидистой кроной.

— Стой! Смири, Гордыня, о гордыню, ты будешь рядовым отныне, — громким шепотом продекламировал пограничник.

— Ну и трепач! — восхищенно пробормотал ефрейтор.

Захлестнуть веревочную петлю на толстом суку было делом привычным и не заняло много времени. Когда Агальцов исчез среди ветвей, Гордыня бесшумно лег в траву.

Агальцов устроился на вершине бука почти с комфортом — крона оказалась своеобразным зеленым, слегка пружинящим «креслом». Алексей подстраховал себя веревкой и крутнул на бинокле барабанчики наводки. Сильные стекла-линзы мгновенно приблизили дальнюю кромку Черного бора, блеснувшее зеркальце небольшого озерца. Некоторое время Агальцов всматривался в просеку, ведущую к шоссе, потом развернулся в «кресле» и обратил свой взор на юг. Взгляд его заскользил вдоль ручья и дальше, дальше к знакомой ольхе, где он две недели как обнаружил след.

С такого ракурса Алексею еще не приходилось просматривать склоны вдоль ручья. Он взял выше, там, где склоны холма падали почти отвесно, и увидел щель. Она лежала как рубец на теле горы. Ее словно нарисовали. Агальцов увидел и большие царапины на гладкой каменистой поверхности склона и догадался, что все это проделал камнепад, вызванный ливневыми дождями. Камнепад что-то сдвинул в огромном теле горы и образовал щель. Агальцов был уверен, что сможет просунуть туда руку по локоть. Смутная догадка пронзила мозг: «Может быть, это...»

Алексей заспешил вниз. Он только и сказал, отвечая на удивленный вопросительный взгляд Гордыни:

— Теперь быстро.

Никогда в жизни Агальцов не бегал так быстро. Тяжелый ефрейтор безнадежно отстал. Алексей успел крикнуть ему, чтобы он подключился к розетке и сообщил на заставу о возможном убежище второго нарушителя на крутом склоне возле ручья.

Агальцов не был до конца уверен, что открыл убежище «второго», но что-то подсказывало ему — тревога будет поднята не напрасно.

Чувство опасности заставило его залечь на подходе к склону. Остаток пути Алексей проделал ползком, сняв автомат с предохранителя. Пограничник уже поднялся, чтобы сделать последний рывок к щели, когда увидел след. Он был еле заметен на скользкой хвойной подстилке, но дальше, в низине, где подстилку смыло дождем, след отчетливо пропечатался, и, припав к земле,, Алексей различил то, чему его учил Гомозков: след уводил от склона в наш тыл. Значит, «второй» ушел, и бункер пуст. Все еще не веря в неудачу, Агальцов взбежал по склону и рванул сдвинутый камнепадом обломок скалы, скрывающий лаз в пещеру. Заглянул внутрь и отшатнулся — таким смрадом ударило из каменного схрона. И все же, преодолевая тошноту, он спустился в пещеру.

Она была пуста, если не считать спального мешка и с десяток пустых консервных банок.

Агальцов выбрался наружу и достал из подсумка ракетницу. Две подряд выпущенные красные ракеты вонзились в небо, оповещая границу о новой тревоге.

СТАРШИНА НЕДОЗОР

Ива шел ходким ровным шагом, радуясь возможности побыть наедине с лесом. Извечное чувство пограничника — тревога не оставляла старшину, и поэтому Недозор заметил след, ведущий к росстани. Там, где земля не была прикрыта прошлогодней листвой, четко, словно печать, выделялся совсем свежий след. Человек, обутый в спортивные туристские ботинки сорок четвертого размера, прошел здесь каких-нибудь десять минут назад.

«Лесничий», — подумал Ива и тут же прогнал нелепую мысль. Лесничего Ивана Сороку старшина знал едва ли не с молодых лет, и, сколько Ива помнил, тот всегда был в сапогах.

Может, кто из приезжих забрел? По грибы. Надо бы поговорить в сельсовете, а может, и на общем собрании, чтобы приезжих гостей без сопровождения местных в лес не пускали. Так, чего доброго, и к контрольно-следовой прибредут. Опять же тревога, выяснение личности и все прочие формальности. Прав капитан Стриженой, сказавший на прощанье: «Черный бор сейчас не тыл, а самая что ни на есть граница. Быть внимательным и осторожным. Считать себя в поиске».

Трава в лесу не успела пожухнуть, но была вся покрыта палым листом — желтым, буровато-красным. Та же листва, которая осталась на деревьях, сильно поредела и истончилась, и только кусты стояли нетронутыми — иногда темно-зеленые, как летом, а иногда багряные или с оттенком меди.

Ива вошел в чащобу. Лес обласкал его влажным теплым дыханием. Он был полон загадок и тайн. В самой середине его открылось озерцо. Солнце сюда не доставало — такой рослый дубняк с разлапистыми грабами вокруг, — и оно лежало притемненное, таинственное, как сказка. И совсем уже как в сказке бродили на другой стороне озерца две белые кобылицы и рыже-огненный жеребенок. Чуть позвякивали колокольца от ботал.

Ива застыл от восхищения. Он не знал и не понимал живописи, зато умел ценить живую красоту природы. А то, что он видел, было невероятно и прекрасно — тихое прозрачное озерцо и белые лошади с неспутанным, резвящимся, рыжим, как огонь, жеребенком.

Ива подошел к озерцу, зачерпнул в пригоршню воды, умылся, а потом и напился.

Лошади были с кордона, Иван Сорока выпустил их на луг, что примыкал к озерцу, полакомиться последним разнотравьем.

От солнца ли, томливо висевшего в безоблачном синем небе, от лесных ли осенних запахов, оттого ли, что увидел он двух кобылиц и рыжего жеребенка, по всему телу Ивы тихо разливалась нежащая лень. И мысли его неспешно вязались в нехитрый узор. Вспоминалось прошлое. Настоящее-то, повседневное было просто, как необходимость. А думать о прошлом он любил. Да и человека он шел встречать из прошлого — породнились они в том памятном бою пролитой кровью, а она, может быть, та кровь, роднее родной.

Ксения Стриженая приезжала на заставу каждый год и всякий раз осенью. Для Ивы ее приезд был настоящим праздником. И по давнему уговору встречал он ее на развилке трех дорог, где Ксения Стриженая высаживалась из отрядного «газика» и ждала его у столетнего граба, выбежавшего на большак да так и застывшего часовым на перекрестке.

Потом они вместе шли к заставе, пересекая угрюмоватый Черный бор, разговаривая о новостях, о жизни и о разных разностях, накопившихся за целый год. И если бы кто увидел их со стороны, подумал бы — вот встретились брат с сестрой, и нет у них другой заботы, как наговориться вдосталь, полюбоваться друг другом, порадоваться, что живы еще и держатся на земле крепко.

Ива любил осень грустью своего одаренного счастливого сердца. Любил слушать печальный, монотонный шум дождя. Когда он шумит, всегда думается, как хорошо, что есть крыша над головой.

Может, потому, что Ива вырос в деревне и детство его прошло возле тихой и теплой реки, любил старшина желтое жнивье, сосновые перелески в робкие, незаметные тропки в чащобах.

Но больше всего на свете любил Ива лошадей. Когда он видел лошадей, он вспоминал детство, ту счастливую раскованную пору, когда мир кажется светлым и чистым, а люди в нем красивыми и добрыми.

Когда же это было и было ли все так, как представлял себе свое детство старшина сейчас, отгороженный от него четырьмя десятками лет, кровопролитной войной и строгой, беспокойной службой на границе?

«Самый старый я в отряде, — думал о себе Недозор, — и полковник Поважный давно приглядывается ко мне, но что-то мешает ему сказать прямо и строго: «Пора уходить в отставку, товарищ Недозор».

И то правда, пора. Последние три года Ива чувствовал себя неважно. Не то чтобы где-то болело — так, легкое недомогание, а после бессонной ночи ныло в левой стороне груди.

«Неужели сердце сдает? — думал Недозор. — Отдохнуть бы надо, на курорт, что ли, съездить?»

В последнем поиске, когда старшина возглавлял тревожную, случился конфуз. Искали забредшего с сопредельной стороны крестьянина (это уже потом выяснилось, что он крестьянин), час длился поиск. Мушкет взял след, и Гомозков оторвался от группы. Старшина знал способности следопыта вести «куцевский» бег, но далеко отставать нельзя, и Недозор приказал прибавить ходу. На втором километре он остановился, удивленно посмотрел на догонявших его пограничников и замертво рухнул на землю, так и не поняв, что же произошло.

Но все обошлось. Придя в сознание, Ива приказал обоим пограничникам следовать за Гомозковым и, может быть, впервые в жизни соврал, что подвернул ногу.

Старшина лежал на мокрой после дождя земле с таблеткой валидола под языком и слушал свое сердце. Оно билось натужно, словно кто-то сдавил его сильными пальцами и забыл потом разжать их.

Ива впервые за долгую жизнь испугался. Съездил в город в платную поликлинику. Врач, низкорослый, тщедушный человек с неправдоподобно белой седой шевелюрой, долго и внимательно слушал бухающее в груди сердце, потом также тщательно исследовал длинную бумажную ленту с непонятными Недозору чернильными закорючками и, наконец, изрек: «Страшного пока ничего нет. А вот покой нужен, покой, понимаете, милейший? Пора. Займитесь огородничеством, больше спите. У вас есть семья?»

Ива не ответил, поблагодарил доктора, взял выписанные рецепты, а перед самым уходом спросил: если выдерживать режим, пройдет ли болезнь? На что доктор вежливо заметил, что болезнь Ивы — это возраст и что неприятные ощущения останутся теперь до конца дней.

«А в каком дне он, этот конец?» — рассердился Недозор и решил не думать больше о болезни. Просто жить, как жил. Только для лекарств вшил Ива внутрь бриджей небольшой карманчик и заполнил его самыми эффективными современными препаратами. А чтобы сберечь их подольше, сделал старшина нечто вроде кожаного кисета и не расставался с ним ни днем ни ночью.

Недозор снова углубился в чащобу. Набухшая влагой старая кора сосен и грабов здесь была черной. И весь лес казался подкрашенным сажной краской до половины своей высоты. А там, где кора была молодая, деревья казались бронзовыми.

Ива шел теперь не спеша и тихонько напевал полюбившуюся еще с войны песню.

Матуля, я тут завтра не буду,

Искай меня, где сонейко взойдет,

Буду за него я биться,

Чтоб в полон не отдать.

Или могилу мне отроешь,

Или ворог туда войдет.

На примятую жухлую траву старшина и не обратил бы внимания, если бы не пепел, сразу сделавший травинки седыми. Он склонился над ними и увидел на земле характерное, едва заметное углубление. Человек сидел здесь, отдыхая, и курил. Нет, не курил, а что-то сжигал — для одной сигареты слишком много пепла.

За долгие годы, проведенные на границе, у Недозора выработалась привычка — придавать пустякам значение. Вот пепел. И не где-нибудь, а в самой чащобе Черного бора. Вроде бы и от границы далеко, а если прикинуть, то и не так уж далеко.

Знакомый след старшина обнаружил нескоро. Человек, оставивший пепел, шел по густотравью, пока мог, обходя лысинки и взгорбки, где исходила легким парком голая, влажная земля. Может быть, он нарочно брел вот так наугад по разнотравью. Если он городской житель, то его понять можно. Обалдел от тишины и первозданности природы, почувствовал себя «робинзоном» и рванул по чащобе, чтобы трава по колено.

И все же старшине хотелось увидеть след. И он увидел его снова на краю оврага, где трава была скошена до самой кромки, и обойти эту своеобразную КСП «робинзон» не мог. Если он, конечно, хотел спуститься в овраг. А он это и сделал. Ива склонился над жнивьем. Все тот же след от спортивных ботинок с низкой рифленой резиновой подметкой сорок четвертого размера. Вот ведь как устроен человек: теперь Иве захотелось увидеть владельца столь шикарной спортивной обуви.

Ничего предосудительного не было в том, что человек решил спуститься в овраг. Только Недозор подумал о том, что оврагом можно и скрытно выйти к ближнему проселку, а такое может знать только человек местный или хорошо знающий такую возможность. Нет, Ива не стал смеяться над своей подозрительностью. Он принял всерьез возможность встречи с незнакомцем и переложил макаровский пистолет из кармана брюк в карман кителя, предварительно сняв его с предохранителя и дослав патрон в ствол.

Теперь старшина, осторожно ступая, шел вдоль оврага, стараясь держаться за кустарником. Он знал, что рано или поздно незнакомец станет выбираться из этого, похожего на гигантский туннель, оврага. Можно было бы опередить «робинзона», прибавить ходу и перекрыть ему выход на проселок. Но старшину останавливала мысль, что незнакомец может раньше покинуть овраг, и тогда все ожидания его на выходе будут напрасными.

Ива даже почувствовал нечто вроде легкого азарта. «Увижу, проверю документы и спрошу про пепел. Судя по размеру обуви и по глубине следа, мужчина крупный. Гомозков бы точно определил и рост и вес, он ведь профессор по этой части», — думал Недозор.

Вначале старшина услышал легкое отдаленное вжиканье — так отмахиваются ветками от комаров. Потом услышал треск и шорох, а вскоре и тяжелое дыхание человека, слегка запыхавшегося от быстрой ходьбы.

Ива лег в кусты так, чтобы видеть край оврага.

Широкоплечий, плотный человек вырос из овражного полусумрака, не спеша отряхнулся и, не оглянувшись, твердо зашагал едва заметной тропкой по самой кромке.

Ива успел хорошо рассмотреть его, пока незнакомец не повернулся спиной. Одет он был, как истый горожанин, в синий недорогой джинсовый костюм, на голове легкая белая пляжная фуражка с длинным козырьком, в руках лукошко, полное грибов.

«Вот так-то, бдительный старшина Недозор, — усмехнулся Ива, — человек грибы собирал, а ты его шпионом сделал».

И вдруг старшину будто током ударило. На незнакомце не было ботинок. Он уходил по тропе в обыкновенных резиновых сапогах, в которых ходят в лес все мало-мальски уважающие себя грибники.

«Что за черт, — думал старшина, — ведь ясно же я видел след спортивного ботинка. Переобулся он, что ли? А где же ботинки?» Кроме лукошка, в руках человека ничего не было.

И все же прежде, чем броситься вдогонку за «грибником», старшина осмотрел этот второй новый след. Сомнений не было — человек переобулся. И сделал это в овраге.

«Робинзон»-то, видать, с Гавайских островов», — чувствуя привычный холодок в груди, подумал Ива. Он ускорил шаг, решив не окликать незнакомца, пока не подойдет к нему вплотную.

Ива, может быть, и не узнал бы никогда эти глаза, если бы однажды не видел их так близко. Тогда они смотрели в упор и полосовали старшину огнем ненависти, ибо не было в руках у Гонды оружия. А случилось такое тридцать лет без малого, когда пограничники вместе с отрядом «ястребков» брали банду Солового. Банда была прижата к непроходимому болоту, и деваться ей было некуда.

Тогда, в пылу боя и после, когда вели пленных к машинам, не знали, кто есть кто, — все в ватниках, все бандиты. Опознать Гонду было некому, а если бы такое случилось, на три мушки сразу приказал бы взять его майор Кальянов, командир оперативной группы. А уж он-то, Ива, глаз бы не спускал с надрайонного «проводника» Иохима Гонды, прозванного за чрезвычайную изощренную жестокость «Палачом».

И сейчас это были глаза хищника, готовившегося к прыжку. Они не изменились — узкие, как щели, белые от страха и ненависти, глаза убийцы, хотя лицо было другое, совсем непохожее на лицо Иохима Гонды.

Ива отступил на шаг, и это спасло его. Гонда резко взмахнул рукой, и в ней блеснула сталь клинка. Он, конечно, слышал шаги сзади и давно приготовился к неизбежному оклику и встрече. До последнего момента, пока не скрестились взгляды, у Гонды не было уверенности, как ему поступить, — догонявший его человек мог быть просто сельчанином, прохожим, лесничим наконец. И на этот случай были разработаны различные легенды, «кто он и откуда».

Гонда не узнал старшину, но он понял по выражению глаз пожилого пограничника, что узнан. Узнан! Случилось то, чего больше всего опасался один из бывших главарей бандеровской службы безопасности.

Пожилой сивоусый человек должен умереть быстро и тихо, без выстрела. Не для того он таился в «личном» схроне, чтобы будить Черный бор выстрелами. Крик не в счет — в этом лесу он глохнет, как в колодце. А то, что сивоусый будет кричать, Гонда не сомневался. Счет будет идти на секунды. Пауза и так затянулась. Гонда прыгнул вперед, словно его сильно толкнула земля. Нож полоснул пустоту. Неуловимым движением сивоусый сместился в сторону, и Гонда по инерции проскочил мимо, но тут же мгновенно развернулся и вдруг увидел холодный зрачок пистолета. Уже автоматически рухнул на край оврага, из которого выбрался минуту назад, рванул сильное тело в сторону — услышал запоздало сухо треснувший выстрел — и покатился в спасительный сумрак оврага, набирая скорость, точно огромный валун, сброшенный с покатой горы, ломая кустарник, подминая под себя тонкие стволики берез.

Пауза в три секунды. Какое гигантское время уместилось в ней для Недозора! Целая жизнь. И еще ее продолжение. Он скатился в овраг вслед за Гондой и не успокоился, пока не увидел в полусумраке мелькающую тень человека.

Гонду выдавало движение. И ведь бандит знал, что стоит ему замереть, застыть на месте, и он растворится, исчезнет из поля зрения сивоусого пограничника. Но страх был сильнее, он толкал Гонду все дальше и дальше вдоль знакомого ручья.

Овраг перешел в пологий подъем, и Гонда выпрыгнул на свободное от кустов пространство, надеясь быстро достигнуть спасительного леса, и сразу спиной почувствовал эту пулю. Она ударила в левое предплечье. Боль была мгновенной, словно ожог. Гонда повернулся, рванул из-под мышек крупнокалиберный бесшумный пистолет и разрядил в близкий кустарник всю обойму.

Распластавшись на сырой, пахнущей грибной прелью земле, Ива считал выстрелы. Девять. Значит, пистолет будет перезаряжать на ходу.

Недозор легко оторвал тело от земли и успел пересечь поляну, как снова зацукали глухие частые удары.

«У него есть второй пистолет», — мелькнуло в сознании. Старшина ткнулся лицом в оказавшийся на пути большой трухлявый пень и тут же услышал, как в полусгнившее дерево вошла пуля.

«Бьет прицельно — значит, страх отпустил», — подумал Недозор.

Так оно и должно быть. Гонда — волк матерый. Тогда в сорок восьмом ушел быстро и проворно, обманув бдительность конвойных и выпрыгнув из грузовика на полном ходу со связанными руками. Сколько ни искали потом в лесу, исчез, растворился бесследно ловкий и хитрый бандит Иохим Гонда. Да, местность он знает лучше любого лесничего. Что-то у него с лицом, постарел, что ли? Нет, скорей, помолодел, усы модные отпустил, телом усох немного, но все так же проворен и силы в плечах на троих.

Если сейчас подняться, стреножит враз — в пятнадцати метрах затаился гад. Где же он? За стеной леса никакого движения.

Недозор не мог знать, что ранил Гонду, и теперь тот осторожно полз, прикрываясь кустарником, чутко прислушиваясь к шорохам леса, зажимая правой рукой рану в предплечье.

Сдерживая стон, Гонда вспомнил ледяную маску лица Фисбюри и его монотонную напутственную речь: «Вы перешагнете границу по воде. Вас прикроет наш человек. Случайности учтены и исключены все до единой. Вы отсидитесь в своем схроне и, когда пограничники снимут осаду, достигнете шоссе и прибудете в город по известному адресу. Вас встретит резидент, он передаст вам инструкции. Нужно всегда помнить — вы выполняете особое задание шефа разведки, я подчеркиваю — особое...»

Плечо наливалось тяжестью, словно повесили на него пудовую гирю. Боль почти не чувствовалась, и Гонда понял, что кость задета скользом, пуля разорвала мышцы плеча и прошла навылет. Такие раны не страшны, только нужно остановить кровь.

Пластической операцией бывший эсбист был даже доволен. Теперь и свои не узнали бы его. Он внушал себе, что стал другим человеком, с другим лицом, привычками, манерами, с другой походкой. Он отпустил модные в России усы, концами к уголкам губ, привык носить темные элегантные очки, отрепетировал перед зеркалом особую, как ему казалось, располагающую улыбку.

И вот все полетело к дьяволу. Первый же пограничник узнал его. Такие у него были глаза, словно увидел ядовитую змею. Что же, выходит, они не сняли осаду, «держат зону» или это случайность, от которой его «стопроцентно» застраховал Фисбюри? Пожалуй, все-таки случайность. Иначе давно бы уже шум, поднятый в лесу, был услышан, и тогда — ампула с цианом. Но у каждой случайности своя закономерность. Не хватило каких-нибудь двух километров. А там — шоссе. И первая попутная машина унесла бы его в город. Впрочем, еще не все потеряно. Есть шанс оторваться от старика. Гонда вспомнил кроссы в парке под Мюнхеном. Не зря же он лил пот, черт возьми. Но сказывалось двухнедельное сидение в схроне. Прерывистое, сбивчивое дыхание отнимало у мышц силы.

Гонда слышал отдаленный топот, приглушенный прошлогодней листвой, и старался держаться за широкими, в два обхвата грабами, но не оглядывался, боясь потерять и без того бесценные секунды.

Их разделяла какая-нибудь сотня метров. Ива не стрелял — берег последний патрон. Не стрелял и Гонда — одной правой рукой на бегу никак не мог перезарядить пистолет, левая же не слушалась, повиснув безжизненной плетью вдоль тела.

«Еще немного, и я достану его, достану. Он ранен...» — догадался старшина, все убыстряя и без того бешеный темп бега.

И вдруг — вмиг приподняло его и бросило. Ни боли, ни страха. Какая-то дремотная мягкость. И, сверкнув, погасла мысль: «Так вот она какая, смерть». И тотчас, почти из небытия, как из вязкого утреннего тумана, появился отец, Степан Евдокимович Недозор. Черные глаза вприщур. И смеющееся лицо его как бы говорило: «День мой — век мой!»

«К чему это?» — забилась в мозгу Ивы тревожная мысль, и вдруг понял, что жив он и не пуля это вовсе ударила и бросила его на землю. В сердце что-то оборвалось и зазвенело долгой пронзительной болью. Боль несла гибель. Расцепив сведенные судорогой руки, прижатые к груди, Ива лихорадочно зашарил по карманам — он искал лекарство. И оттого, что так долго не мог найти его, старшину охватил озноб. Недозор сейчас не страшился смерти. Лекарство нужно было, чтобы продлить жизнь ровно настолько, сколько потребует последнее, может быть, самое важное дело, которое должен был совершить Ива.

Лекарство отыскалось в боковом кармане пиджака. Он высыпал из узенькой пробирки на ладонь крошечные белые шарики и положил под язык сразу три штуки. Потом, когда они растаяли, еще три. Лекарство ударило в голову, словно бы даже обожгло мозг, но Ива знал, что так оно и должно быть, и скоро он сможет вдохнуть полной грудью.

«На войне как на войне», — подумал Недозор и вдруг увидел себя на раскаленном июльском поле и услышал стригущие землю пулеметные очереди. Его батальон лежит за железнодорожной насыпью, и он один посреди поля, а из дота с холма бьет крупнокалиберный пулемет, и только чудо спасает пока человека. Он вскакивает и бежит к холму зигзагом, сбивая пулеметчиков с прицела. Сзади грохочет выстрелами железнодорожная насыпь. Пули и мины взвихривают перед дотом белую песчаную пыль, и, прикрытый этой пылью, как дымовой завесой, он снова бросается к подножию холма, тяжело хватая воздух воспаленным ртом.

Старшина вспомнил, как командир полка обратился именно к нему, сержанту взвода разведки Иве Недозору. А случилось такое в боях за Левобережную Украину. Тщательно замаскированный немецкий дот обнаружил себя в последнюю минуту, когда полк брал одну из тех господствующих безымянных высот, которые за время войны никак не удавалось взять «малой кровью».

Дот бомбили наши «Илы», стволы десятков орудий раскалились от стрельбы по вершине холма, дот же был, как заколдованный, а может быть, немцы не пожалели бетона и стали, чтобы побольше пролилось славянской кровушки за выход к Днепру.

«Ну, граница, — сказал подполковник, — на тебя надежда. Взорвешь дот, к ордену представлю». «К ордену необязательно, — тихо молвил тогда Недозор, — а вот огоньком прикройте, чтобы фрица с прицела сбить».

Весь батальон вел огонь по амбразуре дота. Связку толовых шашек тащил в вещмешке сержант Недозор — запалы держал под гимнастеркой. И не полз, а стелился худенький сержант последние двести метров по прошлогоднему жнивью. И каждый полынный куст был ему броней и укрытием. Может, и спасло его тогда от пули неровно вспаханное танками поле.

Горел уже сложенный Ивой костерок из сухих веток, что развел он под одиноко стоящей сосенкой, занималась уже кора на деревце, а старшине все виделась белесая, изрытая танковыми гусеницами земля того бесконечного солдатского поля и глухие удары свинца в эту землю. Он как бы вновь ощутил и полынную горечь во рту, и жар полдневного, ослепительного солнца, и свое хриплое страшное дыхание.

...У него еще хватило сил отползти от сосенки, но он уже не услышал того, что сказал или собирался сказать:

— Прости меня, лес...

КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

«Почему я бегу? — думал Стриженой. — Нужно заставить себя идти спокойно: сосна потушена, Недозора отвезли в больницу. Барс взял след, Поважный в курсе всех дел, а я бегу. Я бегу потому, что нарушитель — Гонда, и он повернул к границе. Я боюсь, что он снова канет в этих озерцах и болотцах, зароется в другую нору — схрон и бог весть сколько будет там отсиживаться».

Капитан вспомнил лежащего навзничь Недозора, его бледное заострившееся лицо с пепельными подглазьями, и в который уже раз повторил про себя лаконичный текст записки, нацарапанной карандашом на газетном клочке и намертво зажатой в кулаке:

«Товарищу капитану Стриженому. Мною по дороге к росстани в Черном бору опознан Иохим Гонда. У него что-то с лицом. Преследовал врага, пока мог. Ранил его, но не знаю куда. Уходит на север, думаю, к шоссейке. Все. Прощайте. Сосну поджигаю, чтобы пришли люди и нашли меня. Недозор».

Стриженой скрипнул зубами. Его не покидало странное ощущение своего тела. Оно словно слегка закаменело, стало жестким и непослушным.

С того момента, как нашли старшину и потушили пожар, капитан думал о Недозоре. Он вспоминал его в разные годы и в разных ситуациях, немного ворчливого, как многие пожилые люди, порой по-детски застенчивого и безмерно доброго к солдатам-первогодкам, и догадывался, за что любили его пограничники. Он всех их встречал и провожал, как собственных детей.

Капитан поймал себя на мысли, что и сам думает о Недозоре, как о близком, родном человеке.

Граница — это люди. Старшина Недозор умел создавать людей границы. И он был предан ей до конца. Не эту ли преданность чувствовали немного растерянные парни, прибывшие на пополнение, когда старшина выстраивал их на заставском дворе. Он проникал в каждого нового человека так, словно тот был чем-то необыкновенно интересен. Он открывал таланты и характеры. Кто был лучший следопыт отряда Глеб Гомозков до встречи с Недозором? Хулиганистый, разбитной парнишка с непомерно развитым честолюбием. Старшина разглядел в нем призвание следопыта, особое чутье, догадку На след, трогательную и властную любовь к животным.

А он, Андрей Стриженой, разве не учился сам у Ивы Степановича выдержке и терпению, доброте и строгости? И всем тонкостям пограничного дела, которому невозможно обучить ни в одной высшей школе.

— ...«Атлас», «Атлас», я — «Сорочь», я — «Сорочь».

Мегафон трещит и хрипит, словно его пронзают десятки молний.

— Я — «Атлас», — спокойно говорит Стриженой, — иду по следу. Закройте правый фланг, — и после недолгого раздумья глухо добавляет: — Всеми имеющимися людьми.

Сейчас важно отсечь Гонду от развалин старого замка. Интуиция подсказывала капитану, что «Палач» устремится к тому месту, где он покинул «носильщика», то есть устремится к воде. Маневренная группа отряда, если она успеет, заставит Гонду повернуть на юг. Так опытные загонщики выгоняют волка на затаившегося стрелка.

ГОМОЗКОВ

«...Дыши в себя, если враг близко», — вспомнил Гомозков третью заповедь старшины Недозора и придержал Барса. После ранения Мушкета следопыт ревниво относился ко всему, что делал Барс. Понимал, собака работает хорошо, и все же не мог избавиться от ощущения недоверия к новому другу.

Теперь Гомозков ступал осторожно. Слух и зрение обрели особую остроту. Он вдруг ощутил необъяснимое беспокойство, которое заставляет горных змей уползать в долины накануне землетрясения. Было такое ощущение, что тебя разглядывают. Барс рвался с поводка.

«Он где-то рядом, — подумал следопыт, — совсем рядом. Нужно дождаться отставших Агальцова и Гордыню. И, может быть, капитана. Он с группой идет к ручью».

На краю заболоченной поляны Гомозков остановился и, чувствуя холодок в груди, лег за поваленное бурей дерево. Из этого чахлого болотца и вытекал тот злополучный ручей, который петлял вдоль КСП, где Агальцов увидел шаровую молнию.

На болотце едва слышно всхлипнуло. Раз. Другой. Гомозков до боли в ушах вслушивался в эти вроде бы знакомые звуки. Легкий ветерок принес тихий шелест.

«Уходит или провоцирует, — подумал проводник, — пустить Барса? Но ведь ребята вот-вот появятся. Пересечь открытую поляну и... наткнуться на пулю». У Гомозкова вдруг заныла левая, контуженная две недели назад рука. «Носильщик» Гонды стрелял как бог. Если бы не Агальцов.

Сзади накатился нестройный треск сухостойника. Следопыт трижды крикнул совой. Треск смолк. Вскоре Агальцов и Гордыня подползли к поваленному дереву и молча уставились на поблескивающее сквозь кочкарник болотце. Они ни о чем не спросили, знали — Гомозков зря землю обнимать не будет.

— Он пойдет по ручью, а мы следом, — шепнул следопыт солдату.

Плеск стал слышней. Уходит.

— Прикрой, — шепнул Гомозков, — потом за мной.

И выскочил на свободное пространство.

...Пятый час идет поиск. Кольцо сжалось до предела. Но след потерян. Гонда не вышел из ручья, возможно, он даже и не входил в него. Барс метался по обоим берегам, не находя привычного запаха, и жалобно повизгивал, словно жалуясь на собственную беспомощность. Гомозков стоял потупившись, понимая, что ошибся, уверовав в единственный, как ему казалось, вариант движения Гонды. «Палач» оказался хитрей. Он догадался, что тропа к КСП перекрыта, и избрал другой путь. Скорей всего, сделал по болотцу петлю, пропустил мимо себя пограничников и снова вышел в наш тыл. Только вот в каком месте? Начальник отряда полковник Поважный развернул маневренную группу к югу, приказав Стриженому с тревожной вернуться к болотцу и прочесать весь квадрат в поисках следа. Застава же во главе с замполитом лейтенантом Крапивиным наглухо закрыла границу по всему участку.

ГОНДА

Обманув пограничников, Гонда долго кружил по болотцам, находя одному ему известные подводные тропки. Но он понимал — пограничники вернутся. Пора использовать запасной вариант, о котором Гонда умолчал в кабинете Веттинга. Для этого нужно было дождаться темноты и проникнуть на территорию развалин замка. В запасе минимум пара часов. День клонится к закату. Козырной не верил в засаду. Развалины на виду, и только дурак решится лезть в западню. Да и обшарили пограничники все вокруг. Развалины — тыл границы. И все же нужно быть осторожным, не выдать себя движением. Если на башне наблюдатель, он рано или поздно обнаружит его. Значит, по-пластунски от дерева к дереву. И на ближних подступах ждать сумерек. Поспешность может все погубить.

— Гут, — сказал он себе по-немецки и вдруг подумал, что еще вчера ему показалась бы нелепой даже мысль о том, что он будет утюжить животом эту ненавистную ему землю.

По тому, как дрожали пальцы, Гонда понял, что смертельно устал. Он пошарил в карманах и достал таблетки, завернутые в целлофан. «Они придадут вам бодрости и восстановят силы», — вспомнил Гонда наставления Веттинга.

— Сволочи, — пробормотал Козырной и тяжело лег на густо растущую осоку.

У него было состояние полной безысходности. Хотелось вот так лежать, лежать, не поднимая головы, не вслушиваясь в шорохи и шумы близкого леса.

«Бойтесь абулии больше пограничников — она порождает апатию ко всякому действию». А ведь верно. Немец прав. Ему сейчас все равно, что будет через час, через сутки. И только инстинкт самосохранения пока еще срабатывает. Вспомнилась одна из ночей большого города Франкфурта-на-Майне. Его и еще одного слушателя разведшколы послали «пообщаться» с туристами из Советского Союза. Туристы прибывали поздно вечером из Мюнхена на автобусе.

Гонда и Стрелец (под такой кличкой значился другой агент) долго кружили вокруг гостиницы, где остановились туристы. Они уже потеряли всякую надежду, когда в полночь из гостиницы вышли двое — парень в джинсовом костюме и широкоплечий, спортивного вида мужчина лет пятидесяти.

Франкфурт, этот «маленький Париж», как его любят называть немцы, засыпал рано, и двое русских шагали по пустынным улицам, залитым светом реклам, останавливаясь у освещенных витрин, о чем-то оживленно переговариваясь.

Гонда вышел из темного переулка с единственной целью, напугать этих не в меру смелых путешественников. И ошибся.

Оба русских спокойно обошли их с разных сторон, словно и Гонда и Стрелец были дорожными указателями. И тогда Стрелец крикнул им вслед по-русски:

— Эй, земляки, хотим поговорить.

Они остановились, несколько, может быть, удивленные тем, что их окликнули, да еще по-русски.

— Вы из Москвы? — спросил Стрелец.

— Из Москвы, — ответил тот, что постарше. — А вы откуда?

— Мы? Я — с Урала, а вот он — с Кубани.

— И живете в Западной Германии, — улыбнулся парень в джинсовом костюме.

— Да. Так вот случилось, — пробормотал Стрелец, — поговорить захотелось, знаете ли, на родном языке.

— Понятно, — сказал тот, что постарше, — и о чем же мы будем с вами говорить?

И Стрельца вдруг понесло.

— Я вот хочу на родину вернуться. Как это лучше сделать?

— Обратитесь в советское посольство, — ответил пожилой, — как все, кто хочет вернуться. Вам помогут.

— А КГБ? — ляпнул Стрелец.

— Тогда возвращаться не стоит, — усмехнулся пожилой.

— Вы воевали? — спросил Гонда.

— Воевал, — разглядывая Стрельца, сказал пожилой, — с первого и до последнего дня.

И, не прощаясь, двое русских повернулись к ним спиной и не спеша зашагали к центру залитого светом огромного города.

— Вот теперь они какие, — растерянно произнес Стрелец.

Гонда зло усмехнулся.

— Домой захотелось? Они тебе построят дом с нарами на вечной мерзлоте,

— Что ты, что ты? — бормотнул агент. — Мы тут, как галушки в сметане.

— Смотри, из макитры не выпади. Подбирать с полу не станут.

...Где он теперь, «маленький Париж», город Франкфурт-на-Майне. Вспомнилось же такое. Мюнхен вот не возник, а ведь он прожил в нем без малого пятнадцать лет.

КСЕНИЯ СТРИЖЕНАЯ

Колесов оторвался от бинокля.

— Зря мы здесь загораем. Нарушитель сюда не сунется, он сейчас другую дорожку ищет — за нашу КСП.

Ксения Алексеевна промолчала. Она думала о муже. Вот здесь, под этим разбитым козырьком, лежал Павел Стриженой и короткими очередями из ручного пулемета сдерживал банду. Лучшей позиции придумать было невозможно. Автомат Ивы Недозора и «Дегтярев» Павла держали на мушке подступы к границе. В жизни человека бывают часы, когда прожитое как бы концентрируется, сжимается в короткие, как вспышки, мгновения. Они, эти мгновения, озаряют прошлое, дни и годы обыкновенного мирского существования или даже войны с ее разрушительной силой. Павел прошел войну, а погиб здесь в осенний ночной час, и его наган с серебряной пластинкой холодит сейчас ей руку.

О чем он думал в те минуты, когда нажимал на спусковой крючок пулемета? У него не было времени для боли, для угрызения, для печали. Может быть, он думал о том, что хотелось пожить, — ведь для него, веселого, отзывчивого человека, сорок лет было только полднем жизни.

Познакомились они в предвоенный год. Ксения кончала консерваторию по классу фортепьяно. Тогда много выступали в парках, на открытых эстрадах. Она играла шопеновские ноктюрны. После концерта к окруженной подругами Ксении решительно подошел смуглый кареглазый военный с двумя кубиками в петлицах. Он попросил уделить ему минуту времени. Она чувствовала его молчаливый восторг и неуловимую робость перед ней.

— Вы хотите пригласить меня в кино? — игриво спросила она.

— Куда хотите, — мягко и растерянно сказал он.

— А вы хитрый, — кокетливо заметила Ксения, оглядываясь на подруг.

— Не очень. А вот вы...

И он заговорил о музыке. Он заговорил о ней, как о своей неосуществленной мечте. И спустя много лет Ксения помнила этот удивительно страстный монолог, прерываемый лишь доверительным прикосновением к ее руке в поисках, может быть, вдохновения.

Он открылся ей, как самому близкому человеку. Ее поначалу огорошила такая откровенность и прямота, потом она поняла, что человек этот весь соткан из чистых, благородных помыслов, что он естествен и бесхитростен в каждом своем порыве.

Они встретились в следующую субботу и пошли в кино. Потом посидели в кафе и выбрались за город, бродили по лесу и вернулись в Москву поздно. Они дружили по-юношески светло и чисто. И пролилась между ними та самая вечная и прекрасная музыка, в которой один созвучен другому, и стало невозможно разъять эти созвучия. Они уехали в Среднюю Азию на границу, к месту службы Павла.

Ей снились березы. По ночам она плакала. В первые дни ее потрясло однообразие пейзажа. Песок и редкие кусты саксаула. Беспощадное белое солнце — сорок пять по Цельсию в тени. Можно было сойти с ума. Это уже потом Ксения узнала и поняла красоту весенней, цветущей тюльпанами и астрагалом пустыни. Оценила вечную текучую песню песков, полюбила черное бархатное небо с близкими, как нигде, синими-синими звездами. Ей нравилось поить гордых верблюдов. Она научилась ездить верхом, стрелять из винтовки.

Но иногда вспыхивала в ней неодолимая тоска по дому, по Москве, по инструменту, пальцы помнили любимого Шопена, они ничего не хотели забыть, эти тонкие длинные пальцы лучшей выпускницы консерватории. Родился Андрей. А вскоре началась война. Павел писал рапорты с просьбой отправить его на фронт. Он уехал в конце сорок второго под Сталинград. Ксения осталась на заставе, хотя ей предлагали вернуться в Москву, настаивал на том же и Павел. А она осталась. И поднималась по тревоге, как все, и скакала в ночь, сжимая короткий кавалерийский карабин в правой руке, чтобы можно было стрелять навскидку. Она обстирывала и кормила заставу, отрезанную от Большой земли нескончаемыми песками, и ждала писем от Павла. Война уводила его все дальше на Запад, а потом пришло письмо из госпиталя. Стриженой писал, что ранен в плечо и в голову и лежит в одном из сочинских госпиталей, и, как только подлечится, приедет на заставу.

Он приехал весной, когда цвели тюльпаны и миндаль. Увидел шрам — след бандитского ножа, молча кивнул, все понимая, и позвал на руки четырехлетнего Андрейку. А она смотрела на него, бледного, исхудавшего, с тонкой полоской бескровных губ, и узнавала своего Павла, единственного в мире человека, кому было позволено обнять и поцеловать ее в губы властно, по-мужски.

— ...Поклонись своей любви, Ксения, — сказала себе Стриженая. Ей показалось, что она произнесла слова вслух. Взглянула на Колесова. Сержант, поджав губы, крутил барабанчики окуляров на бинокле. Она посмотрела на западную часть гигантского лесного массива. Там, над зубчатой кромкой в розово светящемся небе, застыл неправдоподобно красный шар солнца. «Оно похоже на этот сумасшедший, тревожный день», — подумала Ксения.

Полковник Поважный любезно предложил провожатого. И молоденький сержант Константин Колесов, узнав, кого будет сопровождать на заставу, был сама предупредительность и внимание. И все же Ксении стоило большого труда уговорить сержанта подняться на башню разрушенного замка. Он уступил только после того, как Стриженая рассказала ему о ночном бое и гибели мужа. И все-таки, прежде чем подняться на башню, Колесов подключился к розетке, связался со штабом отряда и внезапно получил приказ остаться на башне и вести наблюдение до подхода тревожной группы.

Ксения ощутила в кармане плаща холод нагана. В нем семь патронов с войны. Полный барабан. Мужнин наган. Единственная вещь, которую Ксения оставила на память. Может быть, потому, что он именной. Тонкая серебряная пластинка на рукоятке. И на ней малопонятная гравировка:

«От Гангута до Корсуни — 1945 год».

Сам Стриженой никогда не объяснял смысла надписи на пластинке, однажды только сказал: «Не знаю оружия надежнее, чем наган».

И вот пришла пора распрощаться с дорогой сердцу вещью. Ксения твердо решила подарить наган заставскому музею, где все дышало подвигом мужа и его бойцов.

— Мы здесь не зря, Костя, — запоздало ответила Стриженая, — даже у тренированного человека есть предел физических возможностей. К тому же, как тебе сказали, нарушитель ранен. Он может прийти сюда зализать свою рану и отдохнуть.

— Да ведь развалины-то эти с башней у всех на виду, — возразил Колесов.

— Ему нужно где-то укрыться. Он ушел по воде и сбил след. И он знает, где его ищут. К границе он не пойдет — умен. Вам известно, что такое схрон?

— Не видел пока. А слышал много, — ответил Колесов.

— Тайники и схроны строили немцы. Вы, конечно, знаете, что такое ОУН. Для этих бандитов и делались подземные квартиры. Сколько их еще на нашей земле осталось... В сорок шестом году у бандитов были даже свои бронетранспортеры и тяжелые минометы. Оуновцы — фанатики, хотя и среди них находились просто обманутые бандеровской пропагандой простые крестьяне.

— Нам рассказывали, — серьезно сказал Колесов и вдруг спросил: — А кто такой Гонда? Жухов сказал — нарушитель Гонда, и все.

Ксения Алексеевна прищурилась и взяла из рук сержанта бинокль. Долго рассматривала окрестности.

— Я не знаю, кто он сейчас. В ОУНе носил чин надрайонного «проводника». Жестокий и страшный человек. Недаром его прозвали «Палач». Говорят, только один вид горящего села доставлял ему огромную радость. Пыткам и зверствам Гонды нет числа.

Шар солнца скатился за лес, оставив призрачный слабый след. Зубчатая кромка бора уходила в сумрак, буквально на глазах исчезала, сливаясь с еще теплившимся мягким светом горизонтом.

— Все, — сказала Стриженая, возвращая бинокль, — через полчаса сюда явится Андрей с тревожной. Теперь можно и на заставу. Иногда, Костя, человеку просто необходимо почувствовать, что он делает важное и опасное дело. Звездный час не случился, значит, не о чем и жалеть. Осмотри еще раз подходы, а я вниз. Подожду тебя под аркой.

Она спустилась по каменным стертым ступеням в узкий, стиснутый кирпичными стенами двор. Двор был глухой, и только в дальнем углу зиял пролом. И в нем стоял человек. В сумерках он казался вырезанной из фанеры черной мишенью. Стриженая вздрогнула. Инстинкт бросил ее на холодные плиты. И тотчас глухо хлопнуло. И пуля, трижды срикошетив от стен, бесформенным комочком свинца подкатилась к самому лицу Ксении.

«Костя! Он же будет спускаться. Ему не сделать и двух шагов по лестнице. И он ничего не слышит там, наверху», — молнией пронеслось в мозгу.

Снова глухо щелкнул бесшумный пистолет. И снова стены отозвались на выстрел тройным стуком.

«Он меня плохо видит — серый плащ на серых плитах. Наган!» — вспомнила Ксения. Она успела рвануть из кармана оружие, когда осколки гранитной плиты ударили в лицо, обжигая нестерпимой болью. Ослепленная, она стреляла наугад в направлении пролома, предупреждая Колесова о появлении Гонды.

Козырной уже покинул двор. Только на миг его фигура еще раз появилась в проломе — тогда и прозвучала короткая автоматная очередь. Окрика «Палач» не слышал. Пуля ударила в голову выше левого виска, жестоко контузив того, кто именовался Иохимом Гондой по кличке Козырной.

ГОНДА

У него было странное ощущение не своего тела. Он видел и чувствовал, но не мог шевельнуться. Сквозь полуприкрытые веки Гонда различил склонившееся над ним лицо молодого скуластого парня. Тот сказал:

— Вот и все.

А Гонда думал об ампуле, вшитой в воротник джинсовой куртки. Вторая в перстне на безымянном пальце правой руки. Нужно только дотянуться до одной из них и раздавить зубами. Мышцы отказывались повиноваться мозгу. Этого не мог предвидеть ни Веттинг, ни тощий американец по фамилии Фисбюри. Этого не мог предвидеть никто.

Кололо в висках. Тело казалось объятым пламенем. Внезапно он вспомнил себя в эсэсовском черном мундире с двумя «молниями» — готическими буквами «С» на левой петлице. Есть ли у них фотографии того времени, когда он служил в военно-диверсионном подразделении «Нахтигаль»? Его охватила бешеная злоба. Не хватило каких-нибудь пяти минут, чтобы нырнуть в подземелье. Он бы сдвинул плиту и одной рукой. Она в левом углу под лестницей. Никто, кроме атамана Солового и брата Сигизмунда, не знал о ходе в подземелье. Обоих давно нет в живых. А может быть, и этот тайный вход открыт пограничниками? Помнится, еще в сорок восьмом там крутилась группа войсковых саперов. Как бы там ни было, теперь и эта возможность уйти, раствориться в полузасыпанных галереях замка рухнула. Мелькнула слепая и беспомощная мысль о побеге. И тут же угасла — после такой контузии далеко не убежишь. Поздно. Он не смог продать жизнь дорого, теперь нужно попробовать ее купить. И пусть идут ко всем чертям и тощий американец, и Веттинг со своей любовью ко всему изящному. Он выложит все, что знает. И потребует гарантии. Он будет жить до последнего. Есть еще его величество случай. Ведь ушел же он в сорок восьмом от «ястребков», из самого пекла вырвался. А умереть он всегда успеет.

ЭПИЛОГ

Дорога то взлетала на холм, то круто падала вниз, и тогда казалось, что она уходит под землю — такой туман стоял в низинах.

Андрей искоса взглядывал на мать. Ксения Алексеевна зябко куталась в домотканый гуцульский платок и грустно покачивала головой, утверждая себя в каких-то давно выношенных мыслях.

Лес на холмах сквозно сиял льдистой пустотой. Шофер-первогодок вел «газик» осторожно, словно вез бесценный, хрупкий груз. Он тоже поглядывал на Ксению Алексеевну, и с лица его не сходило выражение плохо скрываемого восторга.

— Я возьму его к себе, — внезапно сказала Стриженая, — он будет жить в комнате Нины.

— В лесничестве ему предлагали работу, — осторожно напомнил Андрей, — он не сможет без границы.

— Когда не сможет, тогда и уедет, а пока поживет у меня. Я за ним присмотрю.

Андрей смотрел на рваный глубокий шрам, тянувшийся от уха почти до самого подбородка, и узнавал свою мать. Она не менялась с годами, только серебристей становились волосы да солнышки морщин делались гуще. Ксения Алексеевна работала, была окружена людьми. Общительная по натуре, она быстро завоевывала расположение товарищей по службе. И все же родной человек один. Он, ее сын, плоть от плоти матери. Даже глаза и те с материнской, едва приметной раскосинкой.

Ксения Алексеевна повернулась к сыну лицом.

— Не смотри на меня так. Красота мне все равно ни к чему. А дети привыкли. Ты ведь не знаешь, я забыла тебе рассказать. Мы в школе ставили оперу, детскую конечно. Пришлось мне на время стать композитором. Версификация безусловная, но и не совсем бесталанно.

«Мать все понимает, — подумал Стриженой, — о многом догадывается и о Недозоре заговорила неспроста. После того, что случилось в Черном бору, о службе не может быть и речи. И мать не верит в возвращение Нины. Две женщины, а такие разные». Он вдруг представил себе Нину во встрече с Гондой и не мог себе сказать, как бы она поступила. В ней слишком много было для себя, в матери же — для людей. Вот и сейчас думает об одиноком больном Иве Степановиче.

«Газик» проскочил пригород, пересек центр и выкатился прямо к вокзалу. Стриженой помог матери выйти из машины. Ксения Алексеевна прощально помахала рукой водителю.

Андрей решительно шагнул к привокзальному скверу.

— Посидим.

Они нашли свободную скамью, окруженную с двух сторон акациями. Некогда густо поросшие листвой, деревца проредились, с них то и дело срывались легкие истонченные листья, прихваченные первыми ночными заморозками.

Ксения Алексеевна молчала. Они сидели близко, рядом, и мать чувствовала, как труден сыну предстоящий разговор. И она первая начала его.

— Такие прорывы не каждый год, Андрей.

— Да, не каждый, — согласно кивнул Стриженой, — но я к нему готовился.

— Поводил он вас за нос с этим схроном, — сказала мать. — Кто бы мог подумать: пещера-убежище в полукилометре от КСП. И все-таки вы его взяли. А Колесов молодчина. И Агальцов. Настоящие ребята. — Ксения Алексеевна усмехнулась. — Ты только не думай — мать героическая женщина. Мне было страшно так же, как в сорок втором, когда я заработала первый шрам, как в сорок восьмом, когда погиб твой отец. — Ксения Алексеевна потерла виски и вдруг остро и озорно взглянула в лицо сыну. — Ты устал... Последние недели были трудными и неудачными. А застава числится в отличных. В ошибках разберешься сам. Они для того и совершаются, чтобы на них учились. Но вот что я скажу тебе на прощанье. Нужно всегда помнить, что каждый из вас значит для государства здесь, на пограничной полосе. Что бы ни случилось с душой, как бы ни выворачивалась она от боли,твои тревоги ничто в сравнении с тревогами границы на всем бесконечном ее протяжении.

— «На всем бесконечном ее протяжении», — как эхо, повторил Стриженой. — Спасибо, мама.

Ксения Алексеевна достала из кармана револьвер.

— Хотела вот увезти обратно. Все равно, думала, нигде патронов для нагана теперь не достанешь. Ведь те, которые были, — с войны. Я счастлива, Андрюша, что стреляла из него по врагу. Оказывается, можно хоть на минуту вернуть молодость. И я поняла, что не имею больше права на это оружие. На границе оно должно передаваться по наследству. Возьми. Я его и везла в комнату Славы. И пойдем на перрон, чтобы мне не сказали: «Ваш поезд давно ушел».

Ксения Алексеевна озорно, по-молодому рассмеялась и легонько шлепнула сына пальцем по носу, как это делала давным-давно, когда он пытался дотянуться рукой до макушки карликового карагача, росшего во дворе отцовской заставы.

Content

Время талых снегов

Вместо предисловия

РАССКАЗЫ

Баллада о кедрах

Время талых снегов

Ночной брод

Барханы были голубыми

В долине Полярных Роз

И соленая пыль прибоя

ПОВЕСТИ

В двух шагах от «Рая»

Взведенный курок

КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

ГОМОЗКОВ И АГАЛЬЦОВ

ГОНДА

АГАЛЬЦОВ

ГОМОЗКОВ И КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

ГОМОЗКОВ

ПОВАЖНЫЙ

АГАЛЬЦОВ И ГОРДЫНЯ

СТАРШИНА НЕДОЗОР

КАПИТАН СТРИЖЕНОЙ

ГОМОЗКОВ

ГОНДА

КСЕНИЯ СТРИЖЕНАЯ

ГОНДА

ЭПИЛОГ