Э. Клейвен

По ту сторону смерти

Эта книга посвящается

моим родителям

Стой, Призрак!

Гамлет

I

ПРОЛОГ: ЧЕРНАЯ ЭННИ

Его глаза! В его глазах стоял ужас. И еще. Прошло всего полгода с тех пор, как мы виделись в последний раз, но мне показалось, что за это время он постарел лет на двадцать. Он взирал на меня из-за двери с враждебной опаской, как будто ожидая подвоха, похожий на дремучего монаха-отшельника, которому не дали додумать его мрачную думу. Меж тем ему, как и мне, было немногим за тридцать.

Я уже отпустил двуколку, и стук копыт постепенно затих в вязких осенних сумерках, окутавших буковую аллею, которая вела к поместью Воронья Роща. Тяжелые свинцовые тучи, словно спасаясь от ветра, жались к самой земле. Каменная громада дома зловещей тенью нависала надо мной, подобно призраку, внявшему приказу: «Явись!». Все это — да еще огромные черные вороны, наблюдавшие за мной с остроконечных готических шпилей, — лишь усугубляло чувство суеверного страха, сковавшего меня, когда я увидел лицо своего школьного товарища, лицо, с которым время обошлось столь беспощадно.

Наконец я решился нарушить затянувшееся молчание.

— Мой Бог, Квентин! — воскликнул я сокрушенно. — А где же слуги?

Признаться, меня немало удивило, что он открыл мне сам, как и то, что дом был погружен во мрак, если не считать коптящей восковой свечи, которую он сжимал дрожащими пальцами.

Услышав звучание моего голоса, Квентин рассеянно оглянулся, точно до него лишь сейчас дошло, что его все бросили. Затем медленно повернулся ко мне, однако и тут мне показалось, что он смотрит сквозь меня, словно я бесплотный призрак, и единственное, что открывалось его взору, была теряющаяся во мгле буковая аллея.

— Ушли, — ответил он надтреснутым старческим шепотом — Все ушли. Никто не пожелал остаться со мной. Ни одна живая душа

Ветер усиливался. К моим ногам с сухим шорохом ложилась листва. Над головой хрипло и страшно, словно торжествуя, прокаркал ворон. Я невольно поежился. Наконец, стряхнув оцепенение, охватившее меня при виде скорбного зрелища, кое являл собой мой старинный приятель, я сделал шаг вперед и протянул ему руку. В ответ Квентин лишь облизал пересохшие губы и отступил под сумрачные своды холла.

Я последовал за ним. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за мной, и гулкое эхо многократно повторило исполненный странной меланхолии звук. Усилием воли я постарался не обращать внимания на эти зловещие предзнаменования, не замечать призрачного ореола, соткавшегося вокруг дрожащего огонька свечи. Я снова решился подойти к нему, по пути бормоча какие-то слова утешения. На сей раз мне было позволено приблизиться. Взяв Квентина под руку, я повел его в глубь дома.

Мы оказались в гостиной. Я развел в камине огонь, но он не развеял царящую в доме гнетущую атмосферу. Из каждого угла веяло запустением и упадком. Деревянные плинтусы покрывал густой слой пыли; с потолочных балок лохмотьями свешивалась паутина. Всюду валялись старые газеты, какие-то тетради, блокноты. Если весело занимавшийся в камине огонь и давал ощущение тепла и уюта, то оно мгновенно рассеивалось, то ли растворяясь под высоченными потолками, то ли обращаясь — под влиянием украшавших стены темных гобеленов и висевших на узких стрельчатых окнах тяжелых гардин — в фантасмагорические видения, зыбкие и страшные.

Оторвав взгляд от камина, я увидел, как Квентин тяжело опустился в кресло. Открыв рот, он, точно завороженный, следил за игрой света и тени на затейливом рисунке восточного ковра. Трепетный огонек свечи, которую он по-прежнему сжимал в руке, языки пламени, лизавшие дрова в камине и красноречиво напоминающие об уготованном каждому смертному чистилище, отражались на его впалых щеках. Я взял у него свечу и поднес ее к стоявшей на столике возле его кресла лампе, горестно размышляя о разительной перемене, произошедшей в облике моего приятеля.

И было от чего прийти в уныние, ведь я еще не успел забыть, как полгода назад мы с ним сидели в моей лондонской квартире, развалясь в небрежных позах, один в кресле, другой на кушетке, и, как в старые добрые времена, дискутировали до глубокой ночи. Священнослужитель с доходным бенефицием в графстве Суссекс, Квентин всегда был страстным защитником веры, искренним приверженцем идей Ньюмена[1] и Пьюзи[2], поборником высокой обрядности и мистицизма. Я, подающий надежды врач, уже имевший к тому времени небольшую практику на Харли-стрит[3], с таким же рвением отстаивал идеалы научного мировоззрения, утверждая, что ключом к пониманию движущего механизма жизни может служить лишь опытное познание. Я помнил, с каким жаром Квентин спорил со мной, как горели его глаза и звенел голос, когда он говорил, что только мистическое, сверхъестественное познание ведет к абсолютной истине.

Теперь же — не прошло еще двух недель с тех пор, как он прибыл в Воронью Рощу, чтобы уладить дела, возникшие в результате внезапной кончины старшего брата и его супруги, — щеки на некогда волевом, открытом лице ввалились, на лбу залегли глубокие складки, а вся фигура моего старого приятеля стала напоминать возвышавшийся неподалеку от поместья остов разрушенного неумолимым временем старинного аббатства. Несмотря на свои глубокие познания в области медицины, я не мог придумать ничего лучшего, чем предложить ему бренди. Кое-как, с моей помощью, ему удалось поднести бокал к губам.

Лекарство немедленно возымело некоторый эффект. Квентин закашлялся, часто заморгал и, поставив бокал на столик, посмотрел на меня так, словно впервые заметил мое присутствие.

— Невилл, — проговорил он. — Слава Богу, ты здесь.

— Ну конечно, здесь, старина, — ответил я, стараясь придать своему тону как можно больше непринужденности. — Ты написал мне такое письмо, что я сразу помчался в Воронью Рощу. Но, ради всего святого, объясни мне, что случилось. У тебя такой вид, будто ты побывал в аду.

В глазах его снова мелькнул ужас. Он отвернулся и уставился в камин, в котором вовсю полыхал огонь.

— Знаешь, Невилл, а ведь ты оказался не прав.

— Не прав? В каком смысле?

— Вообще, — удрученно проронил Квентин. — Вообще. За пределами известного нам мира существует мир иной. Он существует, и этот мир… — Он осекся и обратил ко мне исполненный животного ужаса взгляд, который был красноречивее всяких слов. — Невилл, — с трудом выдавил он, всем телом подаваясь ко мне. — Невилл, я видел это! Я видел ее!

— Кого ее? — Меня охватило раздражение, и виной тому было не столько недоумение, вызванное его туманными, незаконченными фразами, сколько неприятный пробегавший по спине холодок. — О чем, черт побери, та толкуешь? Кого та видел?

Казалось, силы окончательно покинули его. Весь он вдруг как-то обмяк и, уронив голову на грудь, загробным шепотом произнес:

— Черную Энни!

Больше он не сказал ни слова.

Я не знал, смеяться мне или плакать над столь явным свидетельством умственного расстройства. В конце концов, избегая смотреть ему в глаза, я сказал первое, что пришло мне в голову:

— Слушай, как ты думаешь, в этом мавзолее найдется что-нибудь поесть?

К счастью, выяснилось, что не все слуги разбежались из Вороньей Рощи. Некая девица — видимо, из жалости к своему хозяину — осталась. Она согласилась готовить для него, но лишь на том условии, что с наступлением сумерек ноги ее не будет в доме. И вот, после непродолжительных поисков я увидел в столовой накрытый стол. Негусто: кусок жареной баранины, ломоть хлеба и бутылка кларета, на поверку оказавшегося недостаточно выдержанным, но я был рад и этому. Я отнес тарелки и стаканы в гостиную, и мы, сидя перед камином, наскоро перекусили.

Ели мы молча. Квентин рассеянно жевал баранину, но я главным образом потягивал кларет, размышляя о том, что услышал.

Черная Энни. Имя — с таким содроганием произнесенное моим собеседником — было мне знакомо. Я даже помнил связанную с ним старинную легенду, которую слышал от Квентина в один из тех далеких вечеров, когда в школьной спальне гасили свет и мы по очереди рассказывали друг другу страшные истории.

Я встал и подошел к окну в дальней стене гостиной. Там, за забранным свинцовой решеткой стеклом, уже стояла ночь. Среди рваных клочьев гонимых ветром облаков то и дело мелькала луна, почти полная, озаряя мертвенным, неверным светом протянувшуюся на восток, покрытую жухлой травой пустошь. В одно из таких мгновений моему взору предстало видение, внушающее одновременно печаль и суеверный страх: руины аббатства — развалины церкви, покосившиеся надгробные плиты старинного погоста.

Давным-давно, еще до Реформации, земля, на которой стояло поместье, принадлежала этому аббатству. Именно с ним была связана легенда о Черной Энни. Сказку эту нельзя было назвать оригинальной. В Англии полно развалин, которые могут похвастаться тем, что в полночь там бродят неприкаянные души усопших монахов и прочий сброд. В данном случае — так по крайней мере гласила легенда — в заброшенных руинах аббатства нашел пристанище призрак некоей монахини — Черной Энни. При жизни ее соблазнил каноник ордена августинцев, чернорясников, как прозвали их из-за цвета монашеского облачения. Последствия не заставили себя ждать: несчастная понесла. Однако, прежде чем грех ее стал явным, она таинственным образом исчезла. Объяснялось все очень просто: сестры-послушницы спрятали ее в потайной комнате. Туда они приносили ей еду и питье, туда приходил к ней на свидания ее возлюбленный. Но с приближением родов становилось очевидным, что сохранить все в тайне не удастся. Положение усугублялось еще и тем, что в аббатство зачастили представители генерального викария, по приказу короля они рыскали по стране, собирая свидетельства мздоимства среди духовенства. Опасаясь разоблачения, каноник убедил Энни вверить младенца его заботам; он обещал спрятать его в надежном месте, где за ним будет ухаживать нянька из местных. Но, заполучив ребенка, коварный каноник — чтобы скрыть следы своего преступления — перерезал беззащитному созданию горло и спрятал тело где-то на территории аббатства. Слух о чудовищном злодеянии достиг ушей несчастной матери, и когда королевские слуги во время обыска нашли потайную комнату, их взорам предстало страшное зрелище: Энни повесилась, привязав веревку к потолочной балке.

Эту леденящую кровь историю Квентин поведал мне однажды ночью в школьной спальне. И добавил с подходящей случаю зловещей интонацией, что и но сей день призрак несчастной монахини неприкаянный бродит среди руин старого аббатства.

Видимо, я невольно усмехнулся, вспомнив эту мелодраматическую небылицу, потому что Квентин, словно прочтя мои мысли, промолвил-

— Ты ведь помнишь, правда?

Я кивнул:

— Я помню, в школе ты рассказывал мне какую-то чушь, но Квентин…

— Это правда, Невилл, чистая правда!

В возбуждении он вскочил с кресла, пересек зал и остановился под гобеленом с выцветшим от времени изображением Сусанны, с которой в неровном свете происходили странные превращения: она словно оживала и стыдливо краснела под похотливыми взглядами старцев. Лицо Квентина, искаженное страданием, освещенное неверным светом, тоже, казалось, жило своей собственной жизнью. Воздев дрожащую руку, он указал на окно:

— Говорю тебе, я видел ее. Там. У аббатства. Но главное… — Он безвольно уронил руку и сокрушенно покачал головой

— Что? Что главное?

Из груди его вырвался стон отчаяния, и весь мой скептицизм мгновенно пропал, и меня захлестнула волна жалости и сострадания.

— О Невилл, я знал, что ты не поверишь мне. Ты, со своей безоговорочной верой в торжество Здравого Смысла, который стал для тебя новой религией. Но повторяю, я видел ее… более того, я ее слышал. — Он таким мучительно долгим, таким пристальным взглядом вперился в дубовую дверь, что я впервые всерьез усомнился в ясности его рассудка. — В доме, — пробормотал он. — Она была в доме.

Глубоко потрясенный его тоном и выражением его лица, я все еще старался казаться бодрым и беззаботным.

— Ну что ж, отлично! Какая разница, верю я тебе или нет? Если она является тебе, то почему бы ей не явиться мне? Своим собственным глазам мне придется поверить, и тогда у нас, вне всяких сомнений, — я понизил голос, — появится возможность докопаться до сути всей этой истории.

Квентин печально кивнул и подошел к камину, в котором жарко пылал огонь.

— Будь осторожен в своих словах, Невилл, — заметил он и тяжело опустился в кресло.

— Я не боюсь, — сказал я.

Впрочем, это была ложь. Я очень боялся, хотя и не совсем того, что воображал себе мой приятель. Его рассудок, вот что внушало мне опасения. Какие бы видения ни преследовали его, я как врач отдавал себе отчет, что дело не в каком-то заблудшем неприкаянном духе, а в его, Квентина, неприкаянной душе. Чего я пока еще не мог уяснить, так это подлежит ли его больная душа излечению или Квентин неотвратимо погружается в пучину безумия. И я не без внутреннего содрогания ждал, что предстоящая ночь даст ответ на терзавший меня вопрос.

Итак, мы продолжали наше ночное бдение. Огонь угасал, масло в лампе постепенно выгорало. Мрак спустился из-под потолочных балок. Слились с темнотой изображения на гобеленах, и лишь время от времени в красном отблеске умирающих угольков вспыхивал чей-то глаз, появлялась загадочная улыбка, чья-то ладонь тянулась к кому-то невидимому.

В эта часы мне представилась возможность — более или менее глубоко — поразмышлять над ситуацией, в которой очутился мой старый друг. Справедливости ради следует отметить, что я не являюсь противником искренней веры. И все же я не мог отделаться от ощущения, что душевное волнение, овладевшее Квентином, стало результатом его религиозных пристрастий. Цивилизованная форма религии, которую мы исповедуем сегодня, все еще связана многими незримыми нитями с языческими культами и почти забытыми предрассудками. «Что, если, — спрашивал я себя, — именно такие предрассудки и обрели в воспаленном воображении моего друга обличье Черной Энни?»

За этими размышлениями я не заметал, как догорела лампа. Угольки в камине еще шипели, но комната уже погрузилась в кромешную тьму. Я украдкой поглядывал на своего друга, и мне становилось все более не по себе; я физически ощущал, как в нем нарастает нервное напряжение. В соседней комнате часы пробили полночь.

Внезапно Квентин вскочил

— Это ее час! — воскликнул он. — Она здесь!

Не успел я промолвить и слова, как он кинулся к окну и приник лицом к стеклу. Я устремился за ним и, остановившись у него за спиной, стал вглядываться в ночь.

Стекло запотело от нашего дыхания.

— Вон там, смотри! — хрипло прошептал Квентин.

— Я ничего не вижу! — ответил я. Сразу за окном начиналась черная, могильная мгла.

Как вдруг поднялся ветер. Было слышно, как он гудит в каминной трубе. Потом я увидел, как задрожали голые ветви вяза. Тучи пришли в движение, и из-за их рваных краев выглянула луна, залив окрестности мертвенно-бледным светом. Там, за причудливым силуэтом вяза, вставали из тьмы печальные руины аббатства. Полуразрушенная церковная ограда, покосившиеся надгробия старинного погоста. В неверном свете луны, на которую то и дело набегали облака, ландшафт приобретал оттенок нереальности, все было зыбким и грозило растаять как сон. Мы вглядывались в окно, как в прореху волшебного занавеса, по ту сторону которого начинался иной, таинственный мир.

И тут я увидел ее. В черном плаще с капюшоном, скрывающим лицо, она ступала меж покосившихся могильных плит — медленно, неслышно, с величавой торжественностью. Она была черная, как сама ночь, не существо, а скорее отрицание всего сущего.

Я не могу описать охвативший меня животный ужас. Если до сих пор во мне еще теплились остатки мужества, то в тот момент они окончательно покинули меня. Я оцепенел. От этого сверхъестественного зрелища мозг превращался в лед, в жилах стыла кровь. Секунды казались вечностью. Черное Ничто меж тем шествовало по направлению к разрушенной церковной стене. Я не мог пошевелить пальцем, не мог вымолвить ни слова — я прирос к месту и только пронзал немигающим взором серебристую мглу за окном. Сама смерть не вызвала бы у меня такого ужаса, как этот черный призрак, явившийся словно вестник загробного царства, царства, находящегося за пределами здравого смысла, царства — и это самое страшное, — в котором нет места ни милосердию, ни состраданию.

Молчаливая, скорбная, двигавшаяся с безжизненной грацией фигура достигла конца погоста и остановилась у церкви, вернее, того, что от нее осталось. А потом, к величайшему моему изумлению — даже теперь, когда я пишу эти строки, мне не верится, что я видел все собственными глазами, — призрачное, бесплотное Ничто с тем же степенным величием начало уходить под землю. Вот на поверхности остался один капюшон. Потом и он исчез.

И в этот самый миг огромная черная туча, что висела над руинами церкви, подхваченная порывом ураганного ветра, устремилась к дому. В мгновение ока скрылась из виду луна, прореха в занавесе исчезла, наступила тьма, какая, должно быть, царила до сотворения мира.

Время шло, но, зачарованный увиденным, я все стоял, не в силах оторвать взора от оконного стекла, за которым простиралась непроглядная ночь. Меня вывел из оцепенения приглушенный крик. Повернувшись, я увидел, что Квентин бьется в конвульсиях. Сквозь стиснутые зубы вырывались сдавленные стоны. Испугавшись, уж не разбил ли его апоплексический удар, я схватил его за руку.

— Все в порядке, — сказал — нет, прокричал — я. — Успокойся, старина, возьми себя в руки. Все кончено. Она ушла.

— Ушла? — Голос его был приглушенным и вместе с тем удивительно визгливым Казалось, он с трудом сдерживает приступ истерического смеха. Мне стало не по себе.

— Ты идиот, — продолжал он. — Никуда она не ушла. Там, под аббатством, подземный лабиринт. Целая система водоотводов и туннелей для доставки провианта. Сейчас они перекрыты. Но там целая система потайных ходов и коридоров. И один из них… один из них ведет…

Он осекся, привлеченный странным звуком, доносившимся из глубины дома. Негромкий, но настойчивый, он, казалось, поднимался откуда-то снизу, распространялся по стенам и заполнял собой всю гостиную.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Раньше я только слышал, что волосы у людей могут вставать дыбом, но сам никогда ничего подобного не испытывал. Теперь я убедился в верности этого выражения. Звук напоминал колебания часового маятника, но был более звонким и отчетливым; он был тише и тоньше, чем стук в дверь, но вместе с тем такой же мерный, неотвратимый. Внезапно он оборвался, я обвел взглядом завешанные гобеленами стены. Звук возобновился.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Я посмотрел на Квентина. Он улыбался мне, но улыбка его была такой жалкой, что я всерьез усомнился, что он в состоянии вынести все это. Он подался ко мне и едва слышно, одними губами, прошептал:

— Один из них ведет в потайное убежище каноника.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Для меня не было секретом, что в католических аббатствах и в соседних с ними домах во времена гонений на Церковь часто устраивались потайные убежища, где скрывались опальные священники. Обычно такие убежища соединялись с аббатством подземными ходами. Король Генрих всегда обвинял католиков в том, что эти потайные комнаты служители Господа используют для встреч со своими подружками.

Глаза Квентина лихорадочно блестели.

— Потайное убежище? — повторил я. — И где же оно? Мы можем в него проникнуть? Идем, дружище, надо выяснить все до конца.

Второй раз за ночь Квентин подозрительно покосился на дубовую дверь.

Тук-тук. Тук-тук.

Что это было? Звук доносился словно из самой преисподней.

— В кабинете, — сказал Квентин.

Без колебаний — помедли я хоть мгновение, от моей решимости не осталось бы и следа — я подошел к камину, взял с полки свечу и поднес фитиль к дотлевающим уголькам. Когда огонь разгорелся, я, не выпуская свечу из рук, вернулся к Квентину. Лицо моего друга вытянулось, и черты его исказило предчувствие чего-то ужасного, словно до него только сейчас дошло, чту я намерен предпринять.

— Невилл, — судорожно выдохнул он, — мы не можем, мы не должны…

— Можем, — отрезал я. — Следуй за мной.

К двери его пришлось тащить едва ли не силой. Терапия оказалась болезненной, но действенной. Вырванный из когтей ужаса, увидевший впереди хоть какую-то перспективу, Квентин немного приободрился. По крайней мере его уже не трясло и, когда мы вышли в коридор, мне больше не приходилось понуждать его следовать за мной.

С каждым нашим шагом звук приближался и становился отчетливее. Однако меня не покидало ощущение, что он обволакивает нас, вибрирует за висящими на стенах портретами, льется из-под пола, эхом откликается в балках перекрытия.

Тук-тук. Тук-тук.

Квентин снова начал протестовать. Лицо его в зыбком свете свечи снова перекосилось от страха.

— Невилл. Невилл, послушай, — бормотал он, запинаясь. — Ради всего святого… Ты не представляешь себе, с чем ты имеешь дело… Ты не понимаешь… Послушай меня… Послушай, пока еще не поздно…

Я упрямо шагал вперед, стараясь не слушать увещеваний Квентина, опасаясь, как бы его слова не поколебали моей решимости. Между тем звук становился все громче. Он приближался. И у меня возникало чувство, что это кровь стучит у меня в висках.

Тук-тук. Тук-тук.

— Невилл! — истошно закричал Квентин.

— Это кабинет? — спросил я, поднимая свечу и хватаясь за кованую чугунную ручку. Квентин кивнул, и я с силой толкнул тяжелую дубовую дверь. Она медленно открылась.

Мы вошли в небольшую комнату. Пламя свечи выхватило из мрака портьеры, полки с книгами, стол, на котором, как и в гостиной, в беспорядке валялись какие-то бумаги. Все предметы в комнате, преломляясь сквозь трепетное дыхание свечи, удивительным образом преображались; словно погруженные в воду, они лишались привычных очертаний, как рыбы заплывали в поле зрения и снова уходили в глубину.

Тук-тук. Тук-тук.

Я шагнул вперед. Квентин шел за мной. Что бы это ни было, оно находилось здесь — или совсем рядом. Звук вибрировал в самом центре комнаты. Весь обратившись в слух, я крепче стиснул в ладони свечу. Звук повторился.

Тук-тук.

— Откуда же он идет? — прошептал я.

— Невилл…

— Откуда?

Квентин кивнул в сторону книжного шкафа:

— Там.

В ту же секунду я оказался у высокого темного шкафа; на полках рядами стояли тронутые плесенью фолианты в кожаных переплетах. Я растерянно провел рукой по одному из корешков. Квентин, стоя у меня за спиной, снова затянул свое:

— Невилл, давай уйдем отсюда, надо все как следует обдумать, ты еще не все знаешь…

Под тяжестью моей ладони черная книга, на тисненом корешке которой не значилось никакого названия, утонула в глубине полки. Послышался щелчок, и шкаф с жалобным скрипом начал отделяться от стены.

Когда он открылся словно дверь, за ним оказалась узкая лестница, которая вела вниз, в темноту.

Тук-тук. Тук-тук.

Теперь звук, как будто освободившись от душивших его объятий старого дома, освободившись от спертого воздуха, окружавшего нас, освободившись от своей собственной оболочки, звучал совершенно отчетливо и доносился из одного-единственного источника, скрытого во мраке основания лестницы.

Тук-тук. Тук-тук.

Я поспешил на звук.

— Невилл, нет!

Под ногами поскрипывали сырые доски. Истошные крики Квентина у меня за спиной напоминали жалобные всхлипы волынки.

— Ты же ничего не знаешь, — голосил он, — ты ничего не понял, ты должен мне верить, я много думал об этом, я пытался постичь…

На влажных каменных стенах причудливо извивались тени. Сердце глухо стучало, готовое выскочить из груди, комок подступил к горлу, едва не задушив меня.

Шагнув на последнюю ступеньку, я почувствовал, как по ногам потянуло сырым, липким сквозняком. Огонек свечи задрожал, вспыхнул с новой силой, и я увидел перед собой прогнившую деревянную дверь на кованых железных петлях

Тук-тук. Тук-тук.

Звук шел из-за двери. Нервно прикусив губу, я усилием воли заставил себя протянуть руку к чугунному кольцу.

— Невилл Ради Бога, послушай! — закричал Квентин. — Прошло несколько недель, прежде чем Энни повесилась. Все это время она ночами бродила вокруг аббатства, вооружившись садовой лопатой. Неужели ты не понимаешь? Она совсем обезумела от горя и лопатой крошила камни! Она искала…

Наконец дверь отворилась, цепляя нижним краем за каменные плиты.

Тук-тук. Тук-тук. Тук…

Внезапно настроила тишина. Звук прекратился. В зыбком свете передо мной предстало потайное убежище священника.

В нем было пусто.

Мы стояли на пороге и как завороженные вглядывались в тесную, сумрачную темницу с каменными глыбами стен и покрытыми плесенью балками низкого потолка. Не было слышно ни шороха, и эта почти сверхъестественная тишина навевала уныние и страх. Мы не увидели даже крыс, непременных обитателей подобных мест.

Зловещую тишину прорезал возглас Квентина:

— Вон! Смотри!

Я поднял свечу повыше, и свет озарил все углы темницы. Мой взгляд, проследив за указующим перстом, упал на белевшую в полумраке кучку известковых осколков и пыли — все это было отбито от одного из камней, лежащего в основании стены. Я отчетливо видел следы: выбоины и сколы, оставленные на камне каким-то острым орудием — возможно, лопатой, — которым орудовали как зубилом.

Держа свечу над головой, я, не долго думая, направился к стене. Квентин снова окликнул меня, но я, не обращая на него внимания, уже нащупывал пальцами углубления в кладке. Наконец мне удалось обхватить камень, и я потянул его на себя. Он легко сдвинулся с места, покачнулся и, едва я выпустил его из рук, с грохотом упал на пол. Воздух разрезал безумный крик. Кричал Квентин. Однако в следующее мгновение крик его утонул в другом вопле, пронзительном и страшном. Вопль доносился сразу отовсюду, а потому рождался как бы из ничего: это был дикий первобытный вой, исполненный сатанинского гнева и в то же время неизбывной, вековой скорби. Казалось, весь дом, до самого основания, в ужасе содрогнулся. Вопль не смолкал.

И тут я увидел В глубокой, прежде скрытой от глаз камнем нише, избежавшее из-за отсутствия воздуха тления, с кожей, превратившейся в подобие пергамента, с отверстыми устами и провалившимися глазницами, в которых, казалось, навечно застыло выражение предсмертной муки, лежало тело младенца с зияющей на шее раной. На наших глазах бренные останки обратились в прах.

II

ШТОРМ ВОЗВОДИТ ТРАГИЧЕСКИЙ ВЗОР

1

Зазвенело разбитое стекло. Шторм возвел трагический взор и увидел женщину, за которую не жалко и умереть.

На коленях у него все еще лежала открытая книга, а губы шевелились, пока он произносил последнюю фразу: «На наших глазах бренные останки обратились в прах». Но ему было уже не до декламации. Эта женщина была столь прекрасна, что при виде нее он вскочил как ошпаренный.

Шторм прекрасно понимал, что выглядит смешно. Что, собственно, делать дальше? Прыгать от радости, высунув язык, как герой мультфильма, у которого глаза на пружинках выскакивают из орбит, а сердечко прорывается сквозь рубашку? Он же современный американец, в конце концов, голливудский малый. Живой человек, с зарослями волос в носу и задним проходом. Жизнь — не кино. И в жизни невозможно — или все же возможно? — вот так влюбиться с первого взгляда.

Раздался смешок, но он продолжал молча смотреть на прекрасную незнакомку. Она стояла в арке у входа в салон, одна из многих, кто пришел сюда, когда Шторм начал читать вслух. У нее за спиной, в глубине гостиной, виднелась нарядная рождественская елка, и на этом своеобразном фоне женщина выглядела особенно эффектно. Ей было лет двадцать с хвостиком. Она не походила ни на изнуренных диетой старлеток, ни на бойких девиц с силиконовыми грудями и вакуумом в голове. Черное бархатное платье с глубоким вырезом выгодно подчеркивало достоинства ее фигуры — бедра и талия дышали очарованием женственности. Зачарованному Шторму незнакомка казалась посланницей тех далеких времен, когда женская грудь действительно была грудью. Лебединая шея, румянец цвета дамасской розы, кожа — слоновая кость, иссиня-черные, воронова крыла, волосы. Светло-карие глаза, светящиеся живым, острым умом. Боже правый, какая женщина!

Публика — сплошь лондонские снобы, — собравшаяся в салоне Боулта, принялась шумно выражать восторг. Послышались смех и аплодисменты. Женщина, продолжая растерянно держать на весу руку, в которой только что был бокал, изумленно взирала на рассыпавшиеся по полу осколки. На ковре расползлось бесцветное мокрое пятно. Скорее всего она задела поднос, который нес проходивший мимо дворецкий, и бокал выскользнул из ее пальцев.

Наконец к незнакомке вернулся дар речи.

— Ах, какая же я неловкая!

Услышав ее голос, Шторм внутренне содрогнулся. Нет, какое произношение! Настоящая английская леди. Совсем как Джули Эндрюс[4] в роли Мэри Поппинс. В детстве Шторм не раз представлял себе, как Мэри Поппинс, таким же неподражаемым голосом, напевает ему колыбельную: «О Ричард, мой юный хозяин!»

«Простите, — готово было сорваться с его языка. — Простите, что напугал вас. Это все дурацкая мистика». Однако к нему постепенно возвращалось привычное самообладание. К тому же к таинственной незнакомке уже направлялся, расставшись с любимым креслом, сам Боулт, хозяин дома.

— Ах, Фредерик, — проговорила женщина, — я все уберу. Ну какая же я неловкая!

— Нет-нет, — Боулт взял ее под руку. — Я уже распорядился. — Действительно, две горничные уже ползали по полу, собирая осколки.

Боулт со стремительностью и неотвратимостью авиабомбы приближался к порогу зрелости; дородный, с намечающимся брюшком, в ядовито-зеленом сюртуке и такого же цвета жилетке, он в самом деле чем-то напоминал небольшую бомбочку. У него было маленькое, морщинистое личико, на котором оставили неизгладимую печать долгие годы пристрастия к «Беллз»[5] и «Ротманс». Нечесаные, с проседью, волосы были обильно усыпаны перхотью; в руке он держал сигарету и стряхивал пепел прямо на ковер.

— Да и, к слову сказать, дом все равно не мой, — добавил Боулт, провожая ее из салона. — Я его арендую.

Шторм окинул их отсутствующим взглядом. Они вышли в холл. Голоса зазвучали глуше…

— Прости, Фредерик, мне не следовало приезжать — я с ног валюсь от усталости. Еще вчера я была в Огайо, а неделю назад в Берлине…

— Что за глупости. Я живу лишь ожиданием твоих визитов. Эти осколки я сохраню как реликвию, сооружу специальный ковчежец…

Кто-то похлопал Шторма по плечу:

— А ты молодец. Жутковатое чтиво. Ну и нагнал же ты на нее страху.

— Кто она? — пробормотал Шторм, не в силах оторвать глаз от того места, где только что стояла незнакомка.

— София Эндеринг, — ответили ему. — Ее отцу принадлежит галерея на Нью-Бонд-стрит. Недурна, верно?

Шторм рассеянно кивнул и осмотрелся: уютный альков, над полками, заставленными дешевыми — в бумажных переплетах с потертыми корешками — книгами, несколько плохоньких гравюр в псевдовикторианском стиле. Широкая арка, ведущая в гостиную, где сверкает разноцветными огоньками рождественская елка, горит газовый камин, и на бутылках с белым вином играют веселые блики. Туда-то и потянулись гости, еще недавно внимавшие ему, затаив дыхание. Из гостиной доносился нестройный хор голосов.

Хлопнула входная дверь; что-то подсказывало Шторму, что это ушла она.

«София Эндеринг, — твердил он про себя, положив на колени книгу и продолжая держать большим пальцем страницу, на которой прервалось чтение. — София Эндеринг».

Но какое это имеет теперь значение? Решительно никакого. Он не любил ее. Не мог он ее любить. Он уже никого не мог любить.

Он сидел, ссутулившись и целиком отдавшись своим мрачным мыслям.

2

«Но почему? — спрашивала себя Харпер Олбрайт. — Почему он так печален?» Сидя на парчовых подушках в кресле у окна, она все видела. Видела, как Шторм вскочил, когда его взгляд случайно упал на Софию. Видела, как моментально вспыхнувшее чувство оживило его лицо и как оно снова превратилось в бесстрастную маску. Сама собой напрашивалась аналогия с крабом, который «отбрасывает» клешни, чтобы вырваться из рук, лап или когтей врага. Ей казалось, что Шторм — она называла его этим нелепым именем из уважения к американцам, которые сами себя создали, — точно так же «отбросил» свое сердце, чтобы вырваться из объятий жизни.

Она размышляла об этом, сцепив сухие ладони на венчавшей трость резной голове дракона. Ее считали странной, эту Харпер Олбрайт. Угрюмой. Еще не старая — ей было, наверное, лет шестьдесят, — она тем не менее казалась древней развалиной. Безжизненные седые волосы, взбитые коконом над изборожденным глубокими морщинами лбом. Сизые мешки под глазами, ввалившиеся щеки. Постоянно моргающие за толстыми линзами очков глаза. И вечно попыхивающая кольцами желтоватого дыма пенковая трубка с чашечкой в виде черепа, которую она сжимала прокуренными зубами. Опустив подбородок на переплетенные пальцы, Харпер Олбрайт размышляла.

Почему бы Ричарду Шторму не полюбить Софию Эндеринг? Это верно, он старше ее — ему не меньше сорока. С другой стороны, выглядит он моложаво, такой подтянутый, даже симпатичный. Коротко остриженные русые волосы, волевое лицо с грубоватыми — как Дикий Запад, откуда он родом, — чертами. К тому же не женат — вернее, разведен. Великодушный, с отличным чувством юмора, он умел ладить с мужчинами и нравиться женщинам. Харпер и сама признавала, что Шторм, с тех пор, как впервые появился здесь, успел заронить в ее душе некие сентиментальные чувства. Возможно, успел. Некие. Так зачем же он избегает ее, Софию? Да и всех остальных. Этот вопрос не давал Харпер Олбрайт покоя.

«Несмотря на всю свою доброжелательность — думала она, — Ричард — человек таинственный или по крайней мере человек в себе». Удачливый голливудский продюсер, он делал хорошие фильмы, и те, которые она видела, в известной степени затрагивали и ее профессиональные интересы, поскольку в них речь шла о природе загадочных, сверхъестественных сил, о призраках, оборотнях и демонах. И вот примерно месяц назад Шторм внезапно все бросил и приехал в Лондон, где его практически никто не знает. Он явился к ней без чьих-либо рекомендаций и вызвался бесплатно работать стажером в ее журнальчике «Бизарр!»[6]. Шторм пояснил, что ему надоели фильмы о паранормальщине и что он хочет найти «нечто настоящее». Больше он ничего не сказал. Не требуя жалованья и не сетуя на судьбу, он стал ее тенью, ищейкой, принимая участие в журналистских расследованиях, в ходе которых ей приходилось проверять слухи о привидениях, ведьмах, вампирах, пришельцах и иже с ними. А поскольку Харпер не могла понять, в чем же заключается его истинный интерес, за чем он охотится и почему, наконец, держится особняком, ею постепенно овладело серьезное беспокойство.

Ее размышления были прерваны появлением Боулта.

— Следует отдать вам должное, читали вы убедительно, — ядовито заметил он Шторму.

С этого-то, полчаса назад, все и началось. С мистики. Общее внимание было приковано к Боулту, разглагольствовавшему о книгах, посвященных привидениям и призракам, которые принято читать на рождественских вечеринках. Шторм заметил, что всегда любил английскую разновидность этого жанра. Так и сказал: «любил» — с присущим янки энтузиазмом. Боулт не то чтобы питал неприязнь к американцам вообще или к Шторму в частности. Однако природное жизнелюбие Шторма не могло не раздражать Боулта, оно было противно его пессимистической натуре. И Боулт внезапно ощутил внутреннюю потребность выступить в роли эксперта. Теперь он уже не разглагольствовал. Он вещал с видом знатока. Поэтому, когда Шторм сказал, что относит оксфордское собрание мистики к числу сенсационных изданий — «Абсолютная сенсация!» — так буквально он выразился, — бедняга Боулт не выдержал.

— Возможно, — сказал журналист, — если только не принимать во внимание то, что издатель упустил из виду «Тернлейское аббатство». Конечно, нельзя объять необъятное, но, в конце концов, это «Оксфордское собрание английской мистики», и подобное название к чему-то обязывает!

— Да, «Тернлейское аббатство» — вещь, — согласился Шторм. — Кажется, оно вошло в «Викторианский сборник».

Но Фредерик Боулт лишь фыркнул.

— Кстати, а вы читали «Черную Энни» Роберта Хьюза? — деликатно перевел разговор на другую тему Шторм.

Харпер Олбрайт поняла, что таким образом Шторм пытается сгладить неловкость. Однако его слова возымели обратный эффект, потому что вскоре выяснилось, что Боулт не только не читал «Черную Энни», но даже и не слышал о ней. Что могло означать лишь одно: не стоит об этом и разговаривать. Боулт так и сказал.

— О нет, вы не правы! — С этими словами Шторм встал с кресла и уверенным шагом — так, будто находился у себя дома, — прошествовал к книжному шкафу, откуда извлек четырнадцатый том сборника мистики серии «Фонтана»[7]. — Вот! — торжествующе воскликнул он. — Вы непременно должны прочесть. Это действительно замечательная вещь.

Боулт недобро покосился на книгу:

— Ах, четырнадцатый! Здесь наверняка собраны жалкие остатки. — Но видя, что Шторм продолжает держать книгу в вытянутой руке, он скривил губы в презрительной ухмылке: — А почему бы вам не почитать нам вслух? Случай самый что ни на есть подходящий: Рождество, камин, призраки. В самом деле, Шторм, почитайте.

— Да полно вам, — проворчала Харпер Олбрайт. Временами Боулт становился совершенно несносным.

Однако чуть позже в душе ее шевельнулось сомнение: уж не попал ли Боулт в западню, намеренно устроенную американцем? Шторм, вернувшись в свое кресло, и начал читать вслух историю о Черной Энни. «Недаром его отец был актером», — отметила про себя Харпер. Ричард сам рассказывал ей об этом. Читал он так, что мороз пробегал по коже. Когда он дошел до того места, где Квентин и Невилл при свете свечи спускаются в зловещее подземелье, большинство гостей уже собрались в салоне и слушали, точно завороженные.

А прелестная София Эндеринг уронила бокал.

— Ничего не скажешь, прочитано мастерски, — признал Боулт. — Да и история занятная. Конечно, автору недостает оригинальности, ироничности — элементарной эрудиции, я бы сказал, — но все равно забавно.

Шторм развел руками.

— Понимаете, дело в том, что я впервые прочел эту историю, когда мне было, наверное, лет десять, — сказал он с подкупающей простотой, которая, по мнению Харпер, должна была бы сразить Боулта наповал. — Я был буквально потрясен. Я вдруг понял — это и есть настоящая английская мистика. И это стало для меня своеобразным толчком. Я снял свой первый фильм двадцать лет назад — мне тогда было, не знаю, года двадцать два. Он назывался «Призрак». Я никогда не был в Англии и написал сценарий, сидя в Калифорнии. Там же проходили все съемки. Но когда я работал, перед глазами у меня стоял вот этот мир — понимаете? — мир «Черной Энни». Не знаю, он всегда был со мной в этом…

Шторм осекся и сокрушенно покачал головой. «Что ж, в конце концов, он американец, — напомнила себе Харпер, — а американцы давно утратили привычку изъясняться законченными фразами». Но то, что он сказал — или пытался сказать, — заставило ее задуматься. Положив подбородок на набалдашник, она посасывала пенковую трубку с чашечкой в форме черепа и часто моргала сквозь толстые линзы очков. «Да, кажется Ричард Шторм и впрямь любит английскую мистику», — думала она.

Возможно, в этом и заключался ответ.

3

Тем временем София Эндеринг быстро шла по узкой, забиравшей вверх улочке, и над булыжной мостовой в темноте гулко разносился стук ее каблуков. Великолепная грудь, так поразившая воображение Шторма, вздымалась от волнения. «Дурацкий рассказ, — думала София. — Дурацкий американец и рассказы у него дурацкие».

Одной рукой она прижимала к себе сумочку, другой ритмично, словно подчиняясь беззвучной команде, размахивала в такт шагам. Она шла, устремив взор вперед, подставляя лицо ветру и мелкому моросящему дождику.

Тук-тук. Тук-тук.

«Это всего лишь нелепое совпадение, — убеждала она себя. — Рассказ, повторяющийся звук, гонка по коридорам дома, населенного призраками». Тук-тук. Этот звук странным образом вторил ее воспоминаниям. Далеким и тяжелым воспоминаниям…

Дойдя до перекрестка, она сбавила шаг и полной грудью вдохнула холодный зимний воздух. Над головой у нее, подсвеченные полной луной, тяжелыми свинцовыми комьями перекатывались облака, наваливаясь на маячившие впереди таинственные кущи Холланд-парка и сливаясь с ними.

Тук-тук. Тук-тук.

София нервно оглядывалась по сторонам в надежде увидеть такси. Стояла непривычная тишина. Ни одной машины. Ни единой живой души. Лишь слабый звук ее собственного дыхания. «Наверное, уже слишком поздно», — решила она. Часы показывали второй час ночи. София почти физически ощущала звенящую тишину пустынной, безлюдной улицы у себя за спиной. Тишина нервировала, раздражала. Под уличным фонарем негр с войлочными волосами — очевидно, выходец с Ямайки — целовал сифилитичного вида блондинку. Проехали несколько машин. Откуда ни возьмись появилась шумная ватага подростков, они громко смеялись, и каждый норовил исподтишка пнуть другого. Они исчезли так же внезапно, как появились, и смех бесследно растаял в ночи. София решила, что ей надо следовать за ними, по направлению к авеню. Там даже ночью можно поймать такси. Она почти не сомневалась, что ей повезет. Таксистам она всегда нравилась.

Тук-тук.

София оцепенела. Ей показалось, что на сей раз это не просто плод ее воспаленного воображения. Неужели она действительно слышит этот звук? Негромкое цоканье по булыжной мостовой. Собравшись с духом, она обернулась и внимательнее вгляделась в темноту. Стиснутая с обеих сторон старыми, увитыми засохшим плющом кирпичными стенами, улочка сбегала вниз. Нет. По-прежнему ни души. Большинство домов были окутаны мраком, а если где-то и теплился свет, то он пробивался в щелки между плотно сдвинутыми шторами. София судорожно сглотнула. Все это изрядно действовало на нервы: история о монахине, ее собственное непонятное волнение. То, как она на глазах у всех уронила чертов бокал. Американец, который устроил этот спектакль…

Она повернулась и невольно вскрикнула.

Прямо перед собой она увидела мужчину. Он стоял совсем близко, непозволительно близко, его лицо буквально нависало над ней.

Первым ее побуждением было прошмыгнуть мимо, сделав вид, будто она ничего не заметила. Ничего не говорить. Не провоцировать. София опустила голову и сделала шаг вперед. Мужчина поднял руку. У нее екнуло сердце — может, все же позвать на помощь?

— Подождите, — сказал он. — Мисс Эндеринг. София. Не бойтесь.

Это остановило ее. Тот факт, что он знал ее имя. Его интонация. Превосходный английский, с легким немецким акцентом. Она замерла, устремив на него испытующий взгляд. Незнакомец был молод, и в глазах его сквозила неподдельная чистота юности. Он кутался в короткую курточку с поднятым воротником. Совсем молодой и очень обаятельный. Светлые кудри. И эти глаза, излучающие теплый, мягкий свет. Несомненно, приезжий.

Мужчина улыбнулся:

— Нет-нет, вы меня не знаете. Я — «восставший из мертвых».

Первоначальный испуг прошел, и к Софии вернулось самообладание, но ей по-прежнему было не по себе. Ее нервировала его близость, нервировали тени, притаившиеся вокруг. Незнакомец был значительно выше, и ей приходилось все время задирать голову, кроме того, он стоял так близко, что она ощущала на лице жар его дыхания. Совсем недавно она веселилась на вечеринке у Боулта, с губ еще не улетучился вкус вина. Как бы она хотела оказаться там вновь, подальше от этого странного продрогшего человека. «Восставшего из мертвых».

И все же София знала, что в состоянии контролировать собственный голос.

— Вы стоите слишком близко, это меня пугает, — сказала она. — Отойдите подальше, если хотите поговорить со мной.

Он повиновался беспрекословно, хотя и с видимым неудовольствием. Казалось, он чувствует себя неуютно, попадая в область более яркого света. Он опасливо покосился по сторонам, а когда мимо проехало такси, еще глубже втянул голову в плечи.

— Итак, — сказала София. — Говорите, я слушаю.

Шум мотора затих. Луну закрыл слой облаков. Молодой человек нервно облизал губы и поднял голову, в его глазах застыло выражение тревоги и растерянности. Светлая прядь упала ему на лоб. В его облике было что-то очень трогательное, мальчишеское.

— Сегодня ночью меня убьют, — внезапно сообщил он и нервно рассмеялся, будто только что осознал нелепость сложившейся ситуации. — Меня убьет человек, который купит «Волхвов».

София невольно открыла рот, однако ничего не сказала, а лишь осторожно кивнула. Неловко сунув руки в карманы, она зябко поежилась и отвернулась, глядя в пространство и стараясь собраться с мыслями.

— Мисс Эндеринг, вы должны… — робко продолжил незнакомец, но София не дала ему договорить.

— Пойдемте на авеню, — сказала она. — Найдем какое-нибудь кафе и спокойно поговорим.

Обладатель немецкого акцента всплеснул руками, точно извиняясь.

— Простите, но меня никто не должен видеть. И вас никто не должен видеть в моем обществе. Это очень опасно. Извините, но я не хочу, чтобы на меня падал свет. — С этими словами он снова придвинулся к ней, спасаясь от падавшего на него тусклого света уличного фонаря. — Я не угрожаю вам, а просто прошу вашей помощи. Я хотел бы, чтобы вы поскорее все уяснили. Тогда я сразу исчезну.

София тяжело вздохнула и смерила его задумчивым взглядом. Сердце бешено колотилось у нее в груди.

— Ну хорошо. Продолжайте, я вас слушаю.

— Мое имя Джон Бремер. Вы запомните?

— Джон Бремер. И что же?

— А он купит «Волхвов».

— Вы все это серьезно?

Молодой человек стиснул ее локоть. В этом прикосновении София почувствовала — даже сквозь толстую шерстяную ткань рукава — настойчивую мольбу. У него дрожали губы, точно у обиженного ребенка.

— Он — это Дьявол из Преисподней, — выпалил Бремер. — Все «восставшие из мертвых» погибли. Человек, установивший подлинность триптиха, замучен и убит, тело его обезображено. Та же участь постигла пару, которая нашла мастерскую в Восточной Германии. Обоих пытали и в конце концов умертвили. Не избежал гибели и владелец мастерской — его тело извлекли из Эльбы через три дня после того, как был найден триптих. Его глаза… это чудовищно… Итого, пять человек — пять человек держали «Волхвов» в руках, мисс Эндеринг. Четверо из них мертвы. Я последний.

— Боже правый, — выдохнула София.

Она чувствовала, что Джон Бремер говорит правду, и все же этот разговор казался ей плодом воображения, бредом, порождением дурного сна. Они сами напоминали в тот момент призрачные тени, которые жмутся к стенам домов, избегая открытых пространств. И слова — нет, они обменивались не словами, а таинственными, исполненными угрозы заклинаниями. Нет, это просто смешно. Дьявол из Преисподней…

— Что ж, в таком случае вам следует обратиться в полицию, — решительно заявила она.

— Нет-нет! — Молодой человек замахал руками и в ужасе отпрянул от нее. — Его люди повсюду. Вы единственная, кому мы можем доверять. — Он снова схватил ее за руку. София вдруг поняла, как сильно он напуган, и ей стало жаль его. Жаль их всех. — София, мне больше не к кому обратиться. Все дело в «Волхвах». Вы узнаете участников сделки. Вы можете спокойно задавать вопросы, и никто ничего не заподозрит. А когда вы увидите, кто купит «Волхвов», когда вы узнаете… вы можете незаметно привлечь внимание… властей… ваших друзей в прессе… кого угодно…

София согласно кивнула, и Бремер наконец отпустил ее руку. Голос его сделался тише, теперь он говорил почти скороговоркой:

— Я устроил так, чтобы одну створку триптиха выставили на аукционе от имени некоей благотворительной организации — нечто вроде анонимного пожертвования с самыми благородными целями. Я все устроил. Аукцион «Сотбис». В середине января. Пока картина будет в пути, ей ничто не грозит. Это я и собираюсь сказать им, когда… — София видела, как судорожно дергается его кадык. — Когда они найдут меня, — закончил он и заговорил еще тише: — Он купит, я знаю, он заплатит любые деньги. Вы понимаете, о чем я? На аукционе он наконец обнаружит себя.

Шквальный ветер разорвал облака, и в образовавшуюся брешь выглянула луна.

— Нет, я все же не понимаю. Зачем кому-то платить любые деньги? Зачем убивать? Эта вещь стоит двадцать пять тысяч фунтов, максимум пятьдесят, при условии, если обнаружатся две остальные створки. Почему вы уверены, что кто-то поступит именно так? Ваши люди…

— Мертвы, — сказал он торжественно, словно подчеркивая серьезность момента. — Они все мертвы. И я уверен. Я кое-что знаю о нем. Он ничего не боится, и не будет посылать кого-то вместо себя. Он сам явится на аукцион.

Джон Бремер попятился, и у Софии словно камень с души свалился. Покосившись по сторонам, он снова посмотрел на нее — теперь его взгляд был далеким и отрешенным.

— Я не знаю, зачем он убивает и почему он заплатит любую цену. Но он убивает, и он заплатит. Он выложит любую сумму. Так что его будет легко узнать, потому что покупателем будет именно он. Дьявол из Преисподней. Вы должны помнить об этом. Покупателем будет он…

Софии показалось, что молодой человек ускользает из поля ее зрения, подхваченный течением ночи. Ей хотелось остановить его.

— Послушайте, — пролепетала она. — Вам действительно следует обратиться в полицию. Я не могу…

— Запомните. — Его голос внезапно охрип и зазвучал невнятно. — Тот, кто купит картину, тот и убил меня, убил нас всех. Тот, кто купит «Волхвов»…

На ее глазах он ступил на тротуар, подошел к стене парка, и тень деревьев словно втянула его в себя.

Тот, кто купит «Волхвов»…

Нет, он не повторял этой фразы. Он уже исчез.

Такой чудовищной ночи София не помнила. Несколько часов ее преследовали кошмары. Призрачная фигура Черной Энни оборачивалась тремя царями, сошедшими с картины Рейнхарта «Волхвы». Зловещий коридор Вороньей Рощи превращался в бесконечный лабиринт Белхема, по которому ей приходилось идти на ощупь. Тук-тук. Тук-тук. Запомните, София. Тот, кто купит «Волхвов»… То и дело она просыпалась, объятая ужасом, и снова забывалась тревожным сном. Тук-тук. Тук-тук. Сны были вязкие, они затягивали, подобно зыбучим пескам. Коридор тянулся за коридором, а на темных стенах висели картины, и каждая оказывалась очередной копией «Волхвов». Запомните, София…

Наконец, застонав не то от досады, не то от страха, София усилием воли вырвала себя из объятий сна. Она лежала, уставившись в потолок, и потирала ладонями плечи, чтобы согреться. Все воспоминания стерлись — осталось лишь смутное ощущение враждебности окружающего мира. Знакомые предметы обрели гротескные, гипертрофированные очертания: выставочные экземпляры постеров в высоких рамах, книги по искусству на полке, шведское бюро, привычный силуэт компьютера, стопки книг на полу…

Запищал будильник, включилось радио: «Би-би-си, Радио Четыре. Семь часов утра…» — и вслед за этим раздались сигналы точного времени: «бик-бик-бик…»

«Восставший из мертвых», — внезапно вспомнила София, и у нее екнуло сердце. Сегодня ночью меня убьют…

По радио передавали новости: «Сегодня утром из Темзы извлекли тело немецкого торговца антиквариатом Джона Бремера. Бремер пользовался известностью и уважением среди европейских антикваров. Полиция не исключает, что это убийство совершено сектой сатанистов. Представитель полиции сообщил, что Бремера подвергли ритуальным пыткам. У него были выколоты глаза…»

София привстала.

«… а на груди вырезаны странные знаки».

— О-о! — невольно вырвалось у нее.

Но диктор уже рассказывал о другом. София, прикрыв ладонью рот, вглядывалась в сизый сумрак спальни. За окном слабо брезжил рассвет. Из глубины комнаты, где еще недавно стоял компьютер, на нее смотрело обаятельное юношеское лицо живого Джона Бремера. И только глаза, его чистые, правдивые глаза, были мертвыми — на их месте кровавыми провалами зияли пустые глазницы.

4

— Кто такая эта София Эндеринг? — неожиданно спросил Шторм.

Харпер Олбрайт приложила палец к губам:

— Ш-ш-ш!

Шторм перешел на шепот:

— Просто любопытно… Ты ее знаешь?

Харпер не ответила и не удостоила его даже взглядом. А про себя отметила — выходит, Ричард еще не забыл Софию, а ведь после приема у Боулта прошло почти две недели.

Они со Штормом устроили засаду на сельском кладбище в графстве Девоншир. Разумеется, в полночь, потому что, по слухам, зверь появлялся здесь именно в эту пору. Заросли папоротника у могильных плит уже занесло мокрым снегом. Более того, под снегом оказался и кусок оленины, который они в качестве приманки водрузили на кладбищенской стене.

Слой снега в палец толщиной покрывал поля широкополой шляпы Харпер Олбрайт и полы ее манто. Она стояла неподвижно со своей неизменной тростью, чувствуя, как серая шерстяная ткань манто тяжелеет, пропитываясь влагой, и как промозглая сырость подбирается к ее старым костям. Ветер, не стихающий ни на минуту, с глухим воем переваливался через изгородь и старался опрокинуть ее на землю. И были в его жалостном, словно предсмертном, вое странные нотки, напоминавшие о дартмурских феях, которые погубили рыбачившего на реке сына фермера только тем, что без конца звали его по имени. Жан Ку! Жан Ку! И теперь в печальном завывании ветра Харпер слышались их голоса.

«Пора бы этой твари и появиться», — угрюмо размышляла она.

Холод пробирал ее до костей, но она не жаловалась и приготовилась ждать сколь угодно долго. Если бы не живые, постоянно мигающие за толстыми линзами очков глаза, Харпер походила бы на затейливый надгробный памятник.

Шторм же, напротив, беспрестанно подпрыгивал на месте, напоминая бутылку, покачивающуюся на волнах, бутылку, которая светилась в ночи, словно неоновая реклама. На нем была немыслимая пуховая куртка — ярко-оранжевая с зелеными и лиловыми треугольничками, хаотически разбросанными на груди. «Нет, — размышляла Харпер, — на что он действительно похож, так это на прохудившийся воздушный шар». На груди у Шторма болтались на ремнях — крест-накрест — две фотокамеры, обе закутанные в полиэтиленовые пакеты. Если им повезет, следующий номер «Бизарр!» выйдет с фотографией девонширского монстра на обложке.

Шторм похлопывал себя ладонями по плечам, растирал розовые щеки и уши, которые плотно облегала шапочка вахтенного[8], и все подпрыгивал и подпрыгивал на одном месте, чтобы не замерзнуть на пронизывающем ветру.

— Я тебя умоляю, — буркнула Харпер, причем сделала это так, что ее губы даже не шевельнулись.

— Что-что? — стуча зубами выдавил Шторм.

Харпер раздраженно фыркнула и наконец сжалилась над ним.

— Ну хорошо, хорошо, так и быть. Я ее знаю — или по крайней мере знаю кое-что про нее.

— Ты имеешь в виду Софию? Софию Эндеринг?

— Собственно говоря, мне довольно много про нее известно. А что, она тебя заинтересовала?

— Меня? Да нет. Просто вдруг вспомнил. — Шторм отчаянно пытался унять выбиваемую зубами дробь. — Надо же о чем-то думать, пока мы здесь торчим.

Харпер решила не обращать внимания на явную ложь. Она неторопливо изучила взглядом простиравшийся перед ней безрадостный пейзаж: покосившиеся каменные плиты надгробий, заиндевелые склепы и на самой границе видимого мира расплывчатый силуэт церкви с зубчатыми стенами. За кладбищенскими пределами, за низкой каменной оградой, все тонуло в непроглядной снежной мгле.

— Ее дед занимался торговлей, — проскрипела она.

— Ее дед?

— Ты же просил рассказать о ней?

— Да-да, верно. Ее дед. Значит, он был торговцем?

— Да, торговал антиквариатом. Кажется, в Суррее. В своем роде это довольно романтическая история. Его сын, Майкл Эндеринг, влюбился в дочку архидиакона. Родители Энн сочли, что он ей не пара, запретили дочери думать о нем и отправили ее учиться в Швейцарию. Однако пять лет спустя Майкл снова попросил ее руки. К тому времени он уже стал миллионером.

— Как? За пять лет? — спросил Шторм стуча зубами.

— Да. Деньги-то, очевидно, все и решили. Он получил девушку, а вместе с ней родовое поместье Белхем — а потом и рыцарское звание, с которым пришло признание английской аристократии. Насколько мне известно, с тех пор всякие слухи относительно связей с наци прекратились.

Шторм застыл как вкопанный. Потом, тяжело дыша, смахнул оранжево-неоновым рукавом повисшую на кончике носа каплю и удивленно спросил:

— С наци? Ты хочешь сказать, с нацистами? С плохими немецкими парнями времен Второй мировой войны?

— Совершенно верно. — С этими словами Харпер наконец повернула голову к собеседнику. Это было странное зрелище, словно ожила каменная статуя. — Тебе, должно быть, известно, что нацисты грабили музеи и частные коллекции по всей Европе — владельцев же просто уничтожали. Когда война закончилась, произведения искусства, полученные таким путем, хлынули на черный рынок. Английское законодательство делало этот промысел крайне рискованным, поскольку продавец должен был подтвердить право собственности…

— Ты хочешь сказать, что отец Софии нелегально приобретал трофеи нацистов?

— По крайней мере ходили такие слухи. В то время к ним отнеслись скептически, а теперь и вовсе забыли. Словом, Майкл Эндеринг женился на Энн, открыл собственную галерею на Нью-Бонд-стрит и обосновался в поместье Белхем. У них родились трое детей — София самая младшая. Все шло довольно гладко, пока девятнадцать лет назад Энн не покончила с собой. Она повесилась.

Шторм открыл рот, выпустив облачко пара.

— Повесилась?

— К счастью, дети тогда находились в Лондоне, у деда с бабкой. Софии было пять лет, когда это случилось.

— Черт побери, — пробормотал Шторм. — Нацисты, самоубийства…

— Вот такие дела.

Некоторое время они молчали. Харпер смерила своего напарника долгим, испытующим взглядом.

— Ричард, — проговорила она наконец, — если ты хочешь познакомиться с мисс Эндеринг поближе…

— Нет-нет, об этом не может быть и речи, — поспешно ответил Шторм.

— И все же, если так, ты должен знать…

— Харпер, у меня этого и в мыслях не было. Поверь. — Он вдруг помрачнел. — Не за этим я сюда приехал.

Харпер целую минуту сверлила его взглядом. Наконец Шторм не выдержал и отвернулся.

Когда Харпер снова заговорила, голос ее смягчился. Она уже убедилась, что сердце у Шторма доброе и с его стороны не стоит ожидать подвоха. Она не могла не признать, что испытывает к нему некоторую симпатию.

— Предположим, — сказала она. — Но зачем же ты все-таки приехал?

Зябко поежившись, Шторм рассеянно махнул рукой и обхватил ладонями плечи. Что он хотел показать ей? Покосившиеся надгробные плиты? Открытую всем ветрам церковь? Заснеженную пустошь? Или, может быть, все вместе? В глазах Шторма сквозила грусть, истоки которой терялись в сумерках его души, остававшейся для Харпер Олбрайт энигмой[9]. Его голос зазвучал задумчиво и печально.

— Я же говорил тебе — это все Англия. Всю жизнь я снимаю кино про Англию. Про такие вот места. Посмотри вокруг, ведь эта страна — грандиозный съемочный павильон, ей-богу.

— Хм, пожалуй. — Харпер проследила за его взглядом и улыбнулась. — Хотя здесь многие думают, что Англия — это своего рода крепость, которую природа построила для себя на случай всеобщего мора или войны. Но раз тебе видится съемочный павильон, пусть так. И что же?

Отрешенный взор Шторма был обращен туда, где над полуразрушенным склепом старый вяз словно оплакивал чьи-то останки.

— Для меня Англия именно то место, где обитают призраки, — еле слышно, словно обращаясь к самому себе, промолвил Шторм. Снег падал ему на лицо, шапочка давно промокла, куртка понуро обвисла.

Харпер и сама — хоть и продолжала хранить каменную неподвижность — почувствовала дрожь, поднимавшуюся откуда-то из самых глубин ее естества. Однако она по-прежнему не двигалась с места, и сухонькая ладонь по-прежнему крепко сжимала голову дракона — набалдашника трости. Снег забивался за голенища ее сапог, проникал под широкие поля фетровой шляпы, но ничто не могло заставить ее хотя бы шелохнуться; все так же невозмутимо взирала она сквозь подернутые влажной пеленой линзы очков на каменную кладбищенскую ограду, наблюдая, как запорашивает снегом принесенный ими в качестве приманки кусок оленины.

— Я приехал сюда, — продолжал Шторм, — чтобы собственными глазами увидеть…

— Ш-ш-ш!

Шторм замер. Харпер насторожилась. Теперь уже оба, подавшись вперед, пристально вглядывались в белую мглу. Там что-то было… Какой-то посторонний звук примешивался теперь к привычному вою вьюги.

Он казался порождением ветра, его плотью. Тихий и в то же время пронзительный. От него стыла в жилах кровь. Он разрастался, дробился и множился, оборачиваясь целой какофонией голосов. Истерзанных, страдальческих голосов. Словно неслись из ада причитания и стоны грешников. Он креп, набирал силу, сливался в один протяжный плач, прерываемый неровным, свистящим дыханием ветра, затем снова раскалывался, рассыпаясь бесчисленными отголосками. Хор мучеников. Казалось, этому не будет конца.

«Вопли страждущих поразили мой слух — стоны, причитания, мольбы и проклятия…» — про себя декламировала Харпер. Меж тем ни единый мускул не дрогнул на ее лице.

— Боже правый, — выдохнул Шторм. — Сущий ад.

— Очень точно подмечено, — согласилась Харпер.

Неожиданно звук исчез. Теперь завывал и плакал только ветер. И в плаче его слышалась обреченность. Харпер, прищурившись, зорко вглядывалась в темноту, туда, где за древней гробницей со статуей на стене лежал запорошенный снегом кусок оленины.

— Ты думаешь?.. — Шторм осекся.

Зверь застал их обоих врасплох.

Он появился внезапно, без всякого предупреждения.

Ему предшествовало лишь подспудное ощущение, что к кладбищу приближается некая громадная темная масса, как будто надвигалась сама ночь. И появился он вовсе не там, где его ожидали, — не рядом с заснеженным куском оленины. Он появился в каких-нибудь пяти ярдах от них, на каменной ограде, он наблюдал за ними, и глаза его плотоядно блестели.

Шторм бросился вперед и, раскинув руки, загородил собой Харпер. В его поступке было столько великодушия и благородства, что у Харпер дрогнуло сердце. Но тратить время на сантименты она не собиралась. Харпер перехватила трость левой рукой, и в следующее мгновение в ночном воздухе сверкнула холодная сталь клинка.

— За меня не бойся, — буркнула она. — Снимай.

Шторм энергично принялся за дело. Он без промедления сорвал с одной из камер полиэтиленовый пакет и открыл футляр.

Харпер с опаской наблюдала за ним. Фотокамеры, равно как и прочие механизмы, оставались для нее такой же загадкой, как изображение белой лошади в Аффингтоне[10]. Шторм, прикрывая ладонью объектив, уверенно поднял аппарат.

Сверкнула вспышка. Зверь насторожился. С глухим утробным рыком он оглянулся, и две ослепительные молнии, как две белые смерти, устремились через заснеженное кладбище к глазнице — объективу камеры.

Гортанный хохот Харпер прорезал ночь.

— Ха-ха-ха! Отличная получится обложка. Молодчина. «Так жаждет человек испить любви глоток смертельный…» — Харпер питала страсть к цитированию.

Зверь повернулся к ним всей своей тушей. У Шторма перехватило дыхание.

— Ух ты, — пробормотал он растерянно, однако, к вящему удовольствию Харпер, ни на секунду не прекратил щелкать затвором. Ночная мгла то и дело озарялась яркими сполохами фотовспышки.

— Что это за тварь? — спросил Шторм.

— Felis concolor, мой мальчик, — с радостным энтузиазмом юного натуралиста ответила Харпер. — Oregonensis, судя по размерам и согласно теории Бергмана[11]. Дикий представитель семейства кошачьих. Пума, пантера, кугуар — так, кажется, его называют в Америке. Естественный ареал обитания — от Ванкувера до Патагонии.

— Вот те и на, — пробормотал Шторм, снова нажимая на кнопку. Зверь оскалил пасть, и из его утробы выкатилось глухое ворчание. — А здесь-то он какого черта делает?

— Трудно сказать. По-моему, в данный момент он соображает, что вкуснее — оленина или человечина.

Снова сверкнула вспышка, и огромная бурая кошка, обнажив чудовищные клыки, припала на задние лапы и занесла переднюю, словно давая понять, что намерена уничтожить двух наглецов. Тварь вполне могла это сделать. Несмотря на свою массивность, она была необычайно подвижной. Она знала свое дело, и ей не составило бы труда разделаться с ними обоими. Плевое дело. Два засвеченных негатива — вот и все, что осталось бы от Харпер и Шторма.

— Уф, — шумно выдохнул Шторм. — Может, нам пора убираться отсюда, как ты думаешь?

— Я бы не стала так рисковать. Конечно, ей привычнее нападать из засады, внезапно, но…

— Что но?

— Прыгает она на двенадцать метров.

— Ну и ну!

— Вопрос в следующем, — задумчиво промолвила Харпер, — чует ли эта тварь приманку?

Зверь чуял. Но не спешил. Он словно играл с ними. Вот он сделал еще один обманный взмах лапой. Вот снова припал к ограде. Встал на дыбы, темной громадой нависнув над двумя тщедушными человеческими фигурками. Наконец, смерив их напоследок желчным взглядом, лениво потянулся, грациозно выгнул спину и, неторопливо, величаво ступая по каменной ограде, двинулся к приманке. Шторм по-прежнему не выпускал из рук камеру. Харпер зорко следила за происходящим, глаза ее лихорадочно блестели. Еще секунда. Все остальное свершилось в мгновение ока, словно уместилось в один-единственный кадр — снежная пелена вздрогнула, и зверь растворился в ночи, унося прочь свою добычу.

Камера выпала из окоченевших пальцев Шторма и, ударив ему в живот, повисла на ремне. Харпер, внезапно обмякнув, словно с плеч ее свалился огромный камень, вложила в ножны клинок — и он снова превратился в дубовую трость с набалдашником в виде головы дракона. Окружающий мир, который на время противостояния точно отключился от их сознания, теперь возвращался вновь в звуках и ощущениях — с шумом ветра, с мокрым, липким снегом.

Шторм и Харпер смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

Харпер первой нарушила молчание:

— Так что ты там говорил?

— Э-э?

— Ну ты говорил, что приехал в Англию, чтобы своими глазами увидеть… Увидеть что?

В глазах Шторма мелькнула растерянность, и вдруг он расхохотался — громко, безудержно.

— Увидеть, могут ли мертвецы ходить, — промолвил он, давясь смехом. — Я хотел увидеть живых мертвецов.

5

Редакция «Бизарр!» располагалась на втором этаже дома, принадлежавшего Харпер Олбрайт. Ласкающий взор белокаменный особняк с просторными комнатами и высокими потолками являл собой типичный образец городской усадьбы начала века. Впрочем, очарование его мгновенно улетучивалось, стоило войти в помещение самой редакции, где стены почти сплошь были обклеены старыми журнальными обложками, из-под которых лишь местами выглядывали желтые полосатые обои. На обложках красовались изображения существ невиданных и фантастических. Из утроб гигантских членистоногих выползали детеныши-мутанты; где-то в Бразилии на берегу безымянной реки грелись на солнце отвратительные уродцы — наполовину люди, наполовину рептилии; по галереям родовых замков бродили бесплотные выходцы с того света; пялились пустыми глазницами, корчили страшные гримасы, бесновались в своих болотах и расселинах момусы, мораги, мокеле-мбембе и прочая чертовня. Имелась даже фотография — пусть и не слишком четкая — человека-мухи.

Ощущение паноптикума усугубляли выставленные на всеобщее обозрение редкости и экзотические вещицы. В стеклянном аквариуме мариновалась в формалине уродливая, похожая на клешню конечность. В керамической вазе стояло чучело какого-то загадочного существа. В цветочном горшке рос кактус неведомой ботаникам разновидности; когда поблизости пролетала муха, он раскрывался и из его отверстого чрева сочился густой темный сок. Попадались, правда, и более прозаические предметы: полосатый шезлонг в проеме между высокими окнами, напротив, у глухой стены, — стол и компьютер; антикварный кульман, несколько потертых кресел; наконец, огромный камин с мраморной полкой, которая покоилась на плечах двух бородатых атлантов с лицами, искаженными гримасой адовой муки. Впрочем, Харпер находила их симпатичными.

В последнее время популярность журнала росла. Харпер как-то заметила, что, спекулируя на паранормальных явлениях, можно неплохо зарабатывать, тем более на исходе тысячелетия. Так или иначе, журнал приобрел постоянного издателя и печатался теперь в цветной обложке и с цветными вклейками на несколько страниц. Выходить он стал регулярно, завоевал репутацию международного издания, и тираж его вот-вот должен был перевалить за сто тысяч. Тем не менее штат сотрудников оставался прежним: два человека — сама Харпер Олбрайт и ее помощник, незаменимый Бернард. При необходимости они всегда могли рассчитывать на разбросанных по всему свету жадных до денег внештатников. А время от времени в редакцию приходили фанатики — вроде Ричарда Шторма, — готовые работать бесплатно.

Тот день в самом начале января выдался пасмурным. Шторм в задумчивости стоял у камина. Харпер, развалясь в шезлонге и посасывая неизменную трубку, краем глаза наблюдала за ним.

Бернард, как обычно, сидел за компьютером. Его долговязая, согбенная фигура словно приросла к странному сооружению на колесиках — сколь нелепому, столь и неудобному, — это был даже не стул, а скорее табурет, поскольку спинка отсутствовала. В тусклом свете матово блестел его наголо бритый череп. Пальцы Бернарда выбивали дробь на клавиатуре, и он пристально вглядывался в экран. Пять лет назад, едва перешагнув порог этой комнаты, Бернард уговорил Харпер приобрести компьютер. С тех пор, несмотря на то что Харпер презирала технический прогресс, эта штука стала подлинным мозгом редакции. Хотя для Харпер компьютер так и остался вещью в себе, непостижимой и немного пугающей, Бернард с его помощью творил настоящие чудеса. Он обращался с клавиатурой, как фокусник. Несколько взмахов руки — и компьютер превращался в волшебный карандаш: он редактировал, компилировал, стирал, вырезал и менял местами, а потом вдруг, подобно Паку[12], срывался с места и носился по невидимым, опутавшим земной шар электронным сетям в поисках материалов, которые могли бы заинтересовать «Бизарр!».

Наконец Бернард оторвался от диковинного аппарата и скучающим голосом сообщил:

— Некая вдова из Линкольншира хочет продать принадлежащую ей часть прямой кишки инопланетянина.

— Боже мой, в самом деле? — не выпуская трубку изо рта, процедила Харпер.

— «Мне нечем кормить моих несчастных кошек, — прочитал Бернард. — Хотя мне бесконечно жаль расставаться с этой вещью, поскольку с ней связаны мои самые дорогие воспоминания».

— Ха-ха-ха. Думаю, мы сможем это использовать. В рубрике «Отовсюду обо всем». И даже непременно.

Шторм — который до сих пор, привалившись плечом к обезображенному торсу атланта, с мрачной сосредоточенностью изучал синие языки пламени — фыркнул и устало покачал головой.

Харпер не спускала с него глаз. Она разгладила подол серой девичьей юбки на опухших от ревматизма коленях. Извлекла из нагрудного кармашка белой девичьей блузки шведскую спичку, зажгла ее, с величавой — как она надеялась — небрежностью чиркнув о ноготь большого пальца, черного от табачного дегтя, и поднесла огонь к резной, в виде черепа, пенковой чашечке трубки.

Харпер невольно сравнивала себя с жуками-вертячками. С их удивительной способностью видеть одновременно то, что происходит над водой и под ней. Но что, собственно, видела она? Обветренное, как у ковбоя, с резким волевым подбородком, лицо Ричарда Шторма. Отрешенность во взгляде. Худощавую фигуру — в джинсах и простой рубашке — человека замкнутого, склонного к ипохондрии и вместе с тем уверенного в себе. Но все это на поверхности. А что в глубине? Какие чувства обуревают его? Скорбь? Горечь утраты? Страх? Харпер терялась в догадках.

— Ты действительно охотишься за привидениями? — спросила она, окутываясь перламутровым облачком дыма. — Надеешься, повезет?

Шторм рассеянно пожал плечами:

— Не знаю. Может быть. Призрак… или голос. Голос оттуда. Словом, что-нибудь потустороннее, понимаешь? Все, что угодно. Хоть одно паршивенькое привидение — мне много не надо.

— Эксклюзивные фотографии Джона Кеннеди и Ли Харви Освальда, — объявил Бернард. — Оба счастливо улыбаются — мистификация удалась, и теперь они втайне от мира могут спокойно предаться любви.

— Нет. Это не пойдет, — сказала Харпер, отгоняя ладонью дым.

Шторм отпрянул от каменного идола, сунул руки в карманы и, понуро потупившись, сделал несколько шагов по ковру с цветочным орнаментом. Потом рассеянно посмотрел на законсервированную конечность, плавающую в аквариуме.

— В последнее время, — промолвил он, — мне кажется, что, если человек начинает искренне во что-то верить, окружающие смотрят на него как на сумасшедшего. Понимаешь? Все непременно должно иметь разумное объяснение. В современном мире нет места мистике или спиритизму. Спасибо ученым — они хотят лишить нас всего. Этот Крик со своей ДНК[13], Карл Саган[14], Ричард Доукинс. Словом, вся эта ученая братия. Они пытаются внушить нам, что человек своего рода машина — наше тело, даже наш разум… А любовь — просто феромоны или как-их-там. Бог? Да его можно элементарно вычислить при помощи математических формул. Даже если ты пережил клиническую смерть и побывал на том свете, они говорят тебе: нет извини, браток, это просто защитная реакция психики или глюки, или… черт знает что…

Харпер положила руку на мягкий цилиндрический подлокотник. Скудный сумеречный свет сочившийся сквозь плотно задернутые серебристые гардины, еще больше старил ее, подчеркивая темные круги под глазами, выделяя каждую складку, каждую морщину на дряблой коже. Впрочем, судя по тому, как через мгновение она ткнула мундштуком своей трубки в сторону Шторма, мысли о старости ее не тяготили.

— Ричард, нет ничего сильнее идеи, которая созрела, — сказала она. — Идеи, чье время пришло. И не важно, верна эта идея или нет. То, что наука срывает покров таинственности с самых загадочных явлений, весьма распространенный в наши дни предрассудок, и ни один мало-мальски образованный человек не может освободиться от него. Перефразируя Леки[15], если мы верим в привидения, то сотой доли имеющихся у нас доказательств хватит, чтобы мы окончательно убедились в собственной правоте, если же мы не верим, никакие доказательства не помогут.

— В Аргентине арестована банда каннибалов, — снова подал голос Бернард. — На месте преступления полиция обнаружила большую пиццу с грибами и анчоусами, а также пару кроссовок. Незадолго до этого подозреваемые заказали пиццу на дом, ее принес мальчишка-разносчик.

— Ну хорошо, позвони аргентинцам, пусть подтвердят, — сказала Харпер. — Или свяжись с ними по электронной почте.

— Леки, Леки-Шмеки, — буркнул Шторм, затем досадливо махнул рукой и с ненавистью посмотрел на развешанные по стенам фотографии диковинных монстров. — Харпер, я не хочу тебя обидеть, но ты точно такая же. Я торчу здесь уже два месяца, и все — что бы мы ни делали — на поверку оказывается липой. Охотимся за Дартмурским Чудовищем, а находим дикую кошку, которая сбежала из зоопарка, потому что ее плохо кормили. Достаем видеозапись вскрытия инопланетянина, а ты утверждаешь, что этот малый препарирует куклу Кена[16], предварительно нахлобучив ей на голову фольгу. Черт побери, три независимых эксперта подтверждают наличие психической деятельности в том злополучном подвале в Чиппинг-Нортон, а ты вооружаешься лопатой и разрываешь барсучью нору. Ты такая же, как все.

— Я? Ничего подобного. Alieni nil a me humanum puto[17]. Ха-ха-ха. — Однако каламбур повис в воздухе. Шторму было не до острот.

— Я вот смотрю на все эти обложки, — процедил он сквозь зубы, — и спрашиваю себя: неужели все эти фотографии, все статьи и материалы, которые ты печатаешь, — неужели все это «лажа»? Неужели все это яйца выеденного не стоит? Неужели ты ни разу не видела ничего мистического? Таинственного? Неужели ты ни во что не веришь?

Харпер вдруг посерьезнела:

— Я много чего видела, и я ни во что не верю. Вообще ни во что, ты понимаешь? Теперь это искусство почти утрачено, но я в нем разбираюсь.

— Тогда зачем ты этим занимаешься? Зачем тебе это нужно?

— История, Ричард, история, — надменно растягивая слова, ответила Харпер. — Жизнь многому научила меня. — Трубка дважды пыхнула, пенковый череп зарделся; она выпустила облачко дыма и продолжала: — Мой юный друг, твоя беда в том, что ты не умеешь отличить художественный вымысел от реальности. Расцвет английской мистики приходится на период между тысяча восемьсот пятидесятым и тысяча девятьсот тридцатым. Это было время — кстати, в чем-то похожее на наше, — когда наука, усилиями таких людей, как Дарвин и Фрейд, совершила грандиозный скачок, когда материалистическая философия потрясла основы религии. Океан Веры отступил. Это был долгий отлив, сопровождаемый глухим, печальным рокотом, и вот тогда-то Дух выплеснулся на страницы популярных изданий, чтобы задать всем и каждому один-единственный вопрос: «Ты, Человек Земной, веришь ли ты в меня или нет?» История, Ричард, история — вот истинная обитель твоего призрака. Даже в Голливуде, я уверена, еще не забыли о том, что существует история. О том, что люди когда-то писали гусиными перьями, а женщины носили корсеты и так далее, и так далее…

— На прошлой неделе в Глостершире два подростка были госпитализированы после того, как ошибочно приняли местного констебля за привидение, — сообщил Бернард.

— Забавно.

Шторм досадливо махнул рукой и отвернулся.

— Мальчишки проникли на территорию Белхемского аббатства, чтобы выследить Черную Даму, призрак которой с убиенным младенцем на руках, если верить легенде, время от времени появляется среди руин. Детей напугал совсем другой призрак — полицейского Тима Бейлиса. Его вызвал Майкл Эндеринг, владелец соседнего поместья. Он попросил…

— Нет, нет, нет, — перебила его Харпер. — Только не это… не надо…

Но было уже слишком поздно. Шторм устремился к компьютеру, едва не сбив по пути плотоядный кактус.

— Одну минуту, одну минуту! — воскликнул он.

— Шторм, Шторм… — пробовала урезонить его Харпер, но тщетно.

— Я должен это увидеть. Майкл Эндеринг. Это же он. Отец Софии.

Мгновение спустя Шторм уже стоял за плечом у Бернарда, склонившись к экрану монитора.

— Сэр Майкл Эндеринг, — бормотал он. — Точно, он самый. И этот призрак в аббатстве. С мертвым младенцем…

— Дама в белом, Ричард, — воскликнула Харпер, протягивая к нему руку с курительной трубкой. — Дама в сером, дама в черном, как тебе будет угодно. В нашей стране такого добра навалом. В «Записках островитянина» я связываю ее с тевтонской богиней Берхтой, которой молва приписывала способность забирать души мертвых детей. — Шторм, вперившись в экран, ничего не слышал, и Харпер повысила голос: — Христианская традиция превратила ее в заурядную ведьму, которой пугают детей. Со временем она трансформировалась в привидение. Все это есть в моей книге. Может, стоит нанять кого-нибудь, чтобы тебе почитали вслух…

Шторм по-прежнему не обращал на нее никакого внимания.

— Это же Черная Энни, — бубнил он себе под нос. — Чтоб я сдох. Поэтому она и выронила бокал. Поэтому так побледнела. На ней же просто лица не было. Я читал эту историю, не подозревая, что в доме ее отца водится точно такой же призрак, Черная Энни…

— Что касается Черной Энни, это, несомненно, не кто иная, как Черная Аннис, чье имя искажено автором записок, — вещала Харпер. — Пресловутая ведьма Дейн-Хиллс, пожирательница младенцев, скорее связанная с кельтской Ану, чем с Берхтой, хотя не исключено, что таким образом народная память донесла до наших дней историю об отшельнице Агнес Скотт. История, Ричард, история…

— Бьюсь об заклад, что она ее видела, — заявил Шторм. — Готов поспорить на что угодно. Ты же сама была свидетельницей, Харпер. Эта история потрясла ее. Она выронила бокал. Побледнела…

Убеждать Шторма было бесполезно. Он вперился в экран немигающим взором. Голова его находилась теперь практически на одном уровне с головой Бернарда. Харпер видела их лица, отраженные серебристым экраном: голливудского героя вестерна и ангела эпохи Ренессанса. Она наблюдала за ними с мрачной тревогой. Эти двое остались теперь ее единственными мужчинами, единственными собеседниками.

— Белхемское аббатство, — задумчиво повторил Шторм. — А как, ты говорила, называется их поместье? Белхем?

Сокрушенно вздохнув, Харпер вылезла из шезлонга.

— Ричард, — мягко произнесла она, подходя к столу. Ее тон заставил Шторма поднять голову и посмотреть в толстые линзы ее очков. Впрочем, не выдержав пронзительного взгляда Харпер, он тотчас же потупился. — Нет никакой необходимости знакомиться с ней таким экстравагантным способом — задавать глупые вопросы. — Шторм молчал. — Не проще ли попросить ее о свидании?

— Дело в другом, — буркнул Шторм, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Это же журналистика, Харпер. Здесь есть какая-то связь… — Он замолчал.

Харпер вздохнула и сунула трубку в рот:

— Как знаешь. — Она помолчала, потом добавила: — Но в таком случае — в любом случае — тебе следует кое-что узнать.

Шторм хотел возразить, но Харпер опередила его:

— Для отца София Эндеринг своего рода символ удачного восхождения по классовой лестнице. Знаю, ты наверняка считаешь, что в наши дни это не важно, но только не для него. Для Майкла Эндеринга это смысл жизни. Ее образование, положение в обществе — даже ее внешность — старик считает признаками хорошего тона, добропорядочности. Софию вырастили и воспитали такой, какая она есть, для того чтобы она поддерживала и укрепляла статус семьи. И в этом она преуспела, надо отдать ей должное. Она сдержанна, умна и довольно скрытна. Говорят, она может испепелить взглядом того, кто захочет заглянуть к ней в душу. В ее жизни нет места мужчинам, для нее существует только ее красота. Своих секретов она не поверяет никому.

Шторм упрямо вскинул подбородок:

— О'кей. Ну и что с того?

— А то, что, принимая во внимание некоторые детали ее биографии, логично предположить, что если у нее и есть сердце, то она держит его на замке. Но мне сдается, что если когда-нибудь она сбросит маску неприступности, перед тобой окажется создание столь же хрупкое, сколь и драгоценное.

— Ис-то-ри-я, Ричард, ис-то-ри-я, — передразнил Бернард, когда Шторм ушел. — История, окутанная тайной.

— Помолчи, — проворчала Харпер.

Она стояла у окна, опираясь на трость, задумчиво кусала мундштук и хмуро разглядывала затянутое туманной дымкой стекло.

Бернард, в толстом шерстяном свитере, отодвинувшись от стола, сидел, скрестив руки на груди и поглядывая на нее глазами паяца.

— Ты ведь не все ему рассказала, верно?

Харпер фыркнула:

— Я рассказала все, что ему нужно знать.

— Харпер, я тебя умоляю.

Она снова фыркнула. И еще больше помрачнела. На стекле блестели капли дождя. Капли конденсата. Размытые очертания улицы: кирпичные дома напротив, в окнах горел свет. На углу призывно мерцала вывеска паба «Журавль».

— Ты смотрела его первый фильм? — не унимался Бернард. — «Призрак»? Смотрела?

— Давным-давно, — буркнула Харпер.

— И что же? Он случайно преодолевает пять тысяч миль, чтобы работать с тобой. Случайно читает эту историю. Она случайно оказывается рядом. Именно она…

— Знаешь, приятель, случайность не такая уж редкая штука.

Бернард лениво потянулся.

— Знаю. Но когда мы приближаемся к заветной цели, когда чувствуем, что след еще не остыл, случайности происходят все чаще и становятся все более знаковыми. — Он вдруг подался вперед. — Это неизбежность, моя милая. Ричард Шторм именно тот, кого мы ждали. Именно Ричард Шторм привел все в движение. И ты сама это знаешь.

— Пусть так, все равно. Я не хочу, чтобы он пострадал. Это не его дело. Мое.

— Это наше дело! — запальчиво произнес Бернард. — Мне казалось, что прошедшие двадцать лет не остудили твой пыл. Мы не можем уберечь Ричарда от его собственной судьбы.

— Не говори ерунды, — осадила его Харпер. — Судьбы! — Она вынула трубку изо рта и пальцем нарисовала на запотевшем стекле какую-то фигуру.

— Ты не сказала ему, что мать Софии, прежде чем повеситься, вскрыла вены…

— Пустые слухи. Констебль, давший показания, был не в своем уме.

— Она вскрыла вены…

— Ты не можешь ничего доказать. Семья никогда не говорила об этом. У нас есть сотня других, куда более крепких зацепок, тысяча…

— Она вскрыла вены, — стоял на своем Бернард, — и кровью нарисовала на стене…

Рука Харпер безжизненно повисла. На стекле остался оплывающий символ — что-то вроде подковы с восьмеркой внутри.

— Вот именно, — торжествующе заявил Бернард. — Она нарисовала знак Яго.

6

Иногда жизнь текла перед ее глазами словно кадры иностранного фильма с субтитрами. Иногда люди со своими страстями и пороками, ложью, склонностью задним числом оправдывать неблаговидные поступки были настолько наивны, неискушенны и безыскусны, что одно-единственное слово или нечаянный жест выдавали их с головой.

На уик-энд София приехала в поместье Белхем. Она, ее старшая сестра и брат пили кофе в утренней гостиной, небольшой светлой зале с красивой, богатой обстановкой. В высокие, от пола до потолка, окна проникали лучи скудного зимнего солнца, которые мягким отсветом ложились на буфет, столики для закусок и висевшие на кремовых стенах старые полотна с пасторальными сценками среди живописных развалин.

Присутствующие расположились лицом друг к другу. София в белой блузке и широких светло-бежевых брюках сидела, заложив нога на ногу, на стуле со спинкой, изображавшей лиру, в духе английского неоклассицизма; слева от нее на мягкой кушетке — Лаура. Справа, в кресле во французском провинциальном стиле, расположился Питер. Стул отца — его массивный трон, «чиппендейл» XVIII века — пустовал, и светлый солнечный блик на спинке словно временно замещал хозяина.

Маленький Саймон, пятилетний сын Лауры, племянник Софии, ползал под столом. Он возил взад-вперед по ковру игрушечный автомобиль Бэтмана — подарок тетки на Рождество — и отчаянно колотил фигуркой человека-летучей-мыши о зловещую, в виде когтистой лапы грифона, ножку стола.

София, помешивая сахар в чашке с кофе, устало наблюдала за ребенком. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Слишком много работы, слишком мало сна. Тук-тук, тук-тук. Слишком много тревожных мыслей и ночных кошмаров. До аукциона осталось две недели. София, тот, кто купит картину… Все эти дни голос несчастного — «восставшего из мертвых», как он сам себя называл, — звучал у нее в ушах. Он — это Дьявол из Преисподней. А потом его тело выловили в Темзе. Тук-тук. Его обаятельное лицо с мертвыми, пустыми глазницами стояло у нее перед глазами, когда она просыпалась.

София, которая и раньше не страдала избыточным оптимизмом, теперь не на шутку испугалась, что в ее жизни наступает действительно черный период. Возможно, виной тому был ее собственный цинизм, благодаря которому она читала жизнь между строк.

— Дорогой, отойди от стола, — в третий раз повторила Лаура, миловидная натуральная блондинка с приятными чертами лица. Портили ее лишь жеманно поджатые губы и страдальческий, лихорадочный блеск в глазах. — Это дедушкин антиквариат. Ты поцарапаешь полировку или разобьешь чайник. Ступай, пока ничего не сломал. Играй лучше у окна.

В сознании Софии отчетливо проступили субтитры: Меня бесит, что ты возишься с подарком тети Софии, когда мамочка подарила тебе роскошную пиратскую шхуну и конструктор, из которого можно соорудить целый Тадж-Махал.

— Лаура, ради всего святого, оставь ребенка в покое, — подал голос Питер, не отрываясь от свежего номера «Гардиан». Он сидел развалясь, закинув ногу на подлокотник кресла и заставляя жалобно поскрипывать антикварный орех. Субтитр услужливо перевел: Мне все нипочем, и отца я не боюсь. Последнее было жалкой бравадой. София поднесла чашку к губам. «Стоило перед завтраком проделать добрые пять миль, чтобы купить газету, — отметила она про себя. — Можно подумать, радикальные пролейбористские взгляды сделают из Питера Жоржа Дантона».

Лаура, не выносившая никакой критики в свой адрес, немедленно позабыла о Саймоне — который, впрочем, все равно не обращал на нее внимания — и перешла в наступление.

— София, ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказала она. — Хотя я не понимаю, как можно хорошо выглядеть в восемь тридцать утра. Я всегда говорила Спенсеру, если он хочет, чтобы я весь день оставалась в форме, ему не следовало просить меня подарить ему сына и наследника…

У меня есть муж, и я произвела на свет сына — внука нашего отца, — а ты просто фригидная стерва, неспособная иметь детей.

Питер опустил газету, его одутловатые щеки и усталые глаза, глаза старого человека, совершенно не вязались с непослушными мальчишескими кудрями.

— Чем, интересно, занимается наш Высокочтимый муж? Англия — маленькая страна, сколько нужно времени, чтобы подавить в ней всякое проявление художественной оригинальности?

Ты не только фригидна, но и жизнь твоя абсолютно никчемна, ты ни черта не смыслишь в деле, которым занимаешься.

София положила серебряную ложечку на блюдце и сдержанно, одними глазами, улыбнулась. Таково было ее кредо — такова была отведенная ей семейным сценарием роль: всегда сохранять спокойствие, не снисходить до взаимных упреков, быть выше, изысканнее и благороднее — само ее существование служило апофеозом волшебного превращения отца в истинного джентльмена. Она подумала, что ее реплика могла бы звучать так: Лаура, не важно, сколько еще детей ты произведешь на свет, а ты, Питер, можешь сколько угодно напускать на себя бравый вид, — факт остается фактом: галереей управляю я, я одна.

Потому что в конечном итоге каждый из них зависел в первую очередь от отца. Романист непременно попытался бы найти в их семейной истории страшную тайну, психиатр постарался бы сделать на них деньги. Но Софию всегда забавляло, насколько все очевидно и до бестолкового просто и неизбежно. Как этот его стул, напоминающий кафедру в готическом соборе — буковый, с венчающими витой изгиб спинки резными столбиками, — стоял теперь в самом центре воображаемого круга, который они образовывали, так и он сам, их отец, всегда занимал центральное положение в жизни каждого из них. «Так почему же никто не может прямо, без обиняков, признаться в этом? — рассуждала София. — Почему не снабдить этот кадр простым и лаконичным субтитром?» Нет, из года в год повторяется одно и то же. Лаура вечно похваляется своей плодовитой утробой, знает, что выглядит жалкой, но ничего не может с собой поделать. Питер отстаивает левые взгляды, причем всякий раз, как его очередное профессиональное начинание заканчивается крахом, он временно утрачивает веру в себя и погружается в состояние горькой обиды. А она, София, — совершенная, без пятна и без порока, — ревностно оберегает свое законное место одесную трона. Таков итог очередного эпизода сериала «Семья Эндеринг». И через неделю все будет то же самое.

— Внимание! — крикнул из-под стола маленький Саймон. — Приближается Бэтман!

И вот он наконец выходит на сцену. Сэр Майкл собственной персоной. Уверенной, тяжелой походкой он направляется к своему почетному месту — пышущий здоровьем, румяный, с крупными чертами лица, широкоплечий, грудь колесом. В твидовом зеленом сюртуке провинциального «джентри» и визитке. Серебряная проседь. Массивная нижняя челюсть. Волевой подбородок. В уголках губ Софии забрезжила слабая улыбка. Она всегда улыбалась при виде этого буйства плоти, торжества физической силы. В свои шестьдесят четыре года сэр Майкл сохранил энергию рабочего вола и упорство морского буксира.

— Всем доброе утро.

Все это время Питер, словно не обращая внимания на присутствие отца, сидел в прежней позе, то есть забросив ногу на подлокотник кресла. София даже испугалась: уж не отсохла ли она у него от страха? Затем он, шумно шурша страницами, перевернул газету, специально проследив, чтобы открылось ее название.

— С делами покончено? — развязным тоном поинтересовался Питер. — Слуги наказаны? Налоги собраны? Модернистские тенденции преданы анафеме?

— …и крестьяне потоптаны лошадьми, Питер, — закончил сэр Майкл, усаживаясь на стул. — Утро прошло удачно во всех отношениях.

— Дело во мне, или Питер действительно становится брюзгой? — спросил сэр Майкл позже, когда они с Софией прогуливались по саду. Размеренным шагом они неспешно ступали по мощенной каменными плитами дорожке среди кустов белой акации и кизила, усыпанного алыми брызгами ягод. Вдоль дорожки в траве стояли остатки каменных колонн и мраморные статуи: пять столетий назад на месте сада был внутренний двор аббатства. — Это чувство морального превосходства, заносчивость, — вполголоса продолжал сэр Майкл. — Я знаю, человек становится таким, если удача постоянно отворачивается от него, однако…

— Он делает это только для того, чтобы подразнить тебя, — сказала София, беря его под руку. Она сознательно вела себя, как терпеливая жена, — это действовало на отца умиротворяюще и они оба чувствовали себя спокойнее.

— А все эти разговоры о народе? — ворчал сэр Майкл, очевидно, чувствуя себя настоящим сквайром. — Есть в этом что-то американское. В конце концов, народ — это мы. И слова Питера ужасно глупы и наивны. Неужели он этого не понимает?

София подставила лицо свежему северному ветру. Кучевые облака мчались по синему небу, словно флотилии кораблей-призраков. Ветер шумел в багряных кустах кизила, покачивала ветвями акация. Ладонью ощущая, как играют под плотным твидом упругие мышцы отца, София прислонилась к нему плечом. Здесь, в саду, жизнь всегда казалась ей более или менее сносной.

Сэр Майкл меж тем продолжал:

— На мой взгляд, народ всегда творит что ему вздумается. И что в итоге? Предшествующие эпохи со всеми королями и сатрапами вместе взятыми не видели такого кровопролития. Газовые камеры и культурные революции — вот плоды деятельности народа. А когда какой-нибудь Черчилль или Рузвельт призывают их к порядку, они начинают хныкать: «Ах, во всем виноваты наши вожди, это они завели нас в тупик». А кто, спрашивается, эти самые вожди? Сапожники, крестьяне, маляры. Чего еще от них можно ожидать? Народ… То, что они не в состоянии разрушить, приходит в упадок и разлагается. Чего стоит все это телевидение, рестораны быстрого питания…

«Современное искусство», — как будто в полудреме подумала София.

— …современное искусство, — говорил сэр Майкл. — Народ обуреваем страстями и непостоянен; он не способен оценивать собственные поступки и находить верные решения. Знаешь, кто это сказал?

София, с нежностью поглаживая твидовый рукав, машинально про себя ответила: «Александр Гамильтон»[18].

— Александр Гамильтон. А он знал, что такое народ, когда нашего доморощенного Мао-Питера и в помине не было.

У дальней стены сада София остановилась у скульптуры, которую любила больше других. Это было каменное изваяние Девы Марии. По крайней мере София надеялась, что это именно Дева Мария, хотя время и дожди практически стерли узнаваемые черты. Осталась только готическая строгость складок мантии, струящейся с плеч.

— Видно, крепко он тебе досадил, раз ты в одном предложении помянул и американцев, и китайцев, — сказала София.

Высокочтимый муж уронил подбородок на грудь, чтобы спрятать предательскую улыбку.

— Наверное, ты считаешь меня старым занудой, — сказал он. — Что ж, я и есть старый зануда. Я пребываю в самом расцвете старческого занудства. Я имею на это право и не позволю, чтобы меня лишили подобного удовольствия.

София тихо рассмеялась и положила голову ему на плечо. Мысли ее при этом были примерно следующими: «В этом старике больше жизненных сил, чем в десятке каких-нибудь питеров. Нет, не зря мы все цепляемся за него».

— Помню, однажды в Лондоне я стоял возле дома, в который попала бомба, — сказал сэр Майкл. Софии нравилась эта история, и она была не прочь послушать ее еще раз. — Мне было тогда лет двадцать, совсем юнец. Висел туман, настоящий, как в старые добрые времена — густой, как похлебка. Туман и дым, и из этого месива глаз выхватывал какие-то рваные, темные силуэты. Провалы окон. Покосившиеся двери, которые вели в никуда. Груды битого кирпича. Лунный пейзаж. Вокруг плавал кисловатый запах. И стояла неестественная тишина, словно весь мир в одночасье рухнул.

Они повернулись и медленно направились к дому.

— И пока я там стоял, мне было видение, — продолжал сэр Майкл. — И я понял, что мир — мир, который я знал, — уже кончился, что дни цивилизации сочтены. Европу тошнило от самой себя, она растратила волю к великому. И я подумал: больше не будет ни Рафаэля, ни великой, достойной его живописи. Не будет гениальных опер и симфоний. Не будет поэзии, подобной поэзии Китса, не будет пьес, равных пьесам Шекспира. Никогда. Я думал: люди скоро забудут, как любить высокое и прекрасное. Уже забыли. Зато они научатся любить мелкие, ничтожные — земные — вещи и от этого сами станут мелкими и земными. Однажды они усядутся в круг на корточках и будут недоуменно разглядывать драгоценные реликвии прошлого и вопрошать: «Что это? Кому это могло нравиться? Кто решил, что это красиво?» Как обезьяны, которые тупо пялятся на сломанную лиру.

Впереди, за садовой оградой, показалось поместье. Нет, не чопорный и претенциозный феодальный замок, но почтенное родовое дворянское гнездо, неотъемлемая деталь пейзажа Котсуолдских холмов[19]. Двухэтажный особняк — кое-где еще виднелись следы первоначальной, пятнадцатого века, кладки — с высокими арочными окнами цоколя и двумя живописными мансардами по обе стороны фасада, увенчанного остроконечной крышей. Дом ее матери. Некогда на этом месте было зернохранилище Белхемского аббатства. К парадному входу вела буковая аллея. Сквозь сухую листву угадывались очертания разрушенной церкви. Понуро стояли в пожухшей траве покосившиеся древние могильные камни.

— Невыразимая тоска охватила меня, и я ушел, — рассказывал сэр Майкл. — Прочь от разрушенного дома. Я блуждал в тумане, не понимая, куда иду. Вдруг — это было как в сказке — я услышал голоса. Хор пел «Иерусалим», и в тумане казалось, что звуки льются с небес. Я очутился у входа в церковь. Никогда не забуду, это была церковь Святого Иакова. Я вошел — церковный хор репетировал, готовясь к какому-то торжеству, которое, кажется, должно было состояться вскоре в соборе Святого Павла. Церковь была пуста, и я решил, что это добрый знак — паства ушла, но гимн еще звучит… Потом они начали петь что-то другое со множеством «аллилуйя». По-моему, «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его» или что-то в этом роде… А потом одна девушка вышла вперед и запела соло. Очаровательное создание. Черные, воронова крыла, волосы. Вдохновенный лик. И удивительный голос. Меццо-сопрано. С жемчужным тембром. «И это все приложится вам…» — Остановившись, сэр Майкл отечески похлопал Софию по руке. — Так я впервые увидел твою мать.

София хотела — как всегда при этих словах — улыбнуться, но на сей раз история не возымела ожидаемого воздействия; ее сердце дрогнуло, и она отвела глаза: среди мокрых от дождя зарослей ломоноса стоял маленький садовый домик. Сквозь пелену неожиданно навернувшихся слез она смутно различила фигуру сторожа, Харри. Сидя на крыше, он приколачивал к карнизу водосточную трубу, один за другим вынимая изо рта гвозди. Тук-тук, тук-тук — разносилось по саду.

Внезапно София поняла, что вступает в очередную черную полосу своей жизни. В самую черную. «Хватит ли мне сил?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

— Кстати, — проговорил сэр Майкл. — Я вдруг вспомнил — через две недели на «Сотбис» выставят «Волхвов». Думаю, мы должны их купить.

— Что? — София вздрогнула и в ужасе посмотрела на него, но тут же, осознав, что в словах отца нет ничего зловещего, поспешила взять себя в руки. А что еще он мог сказать? «Волхвы» — прекрасный образец немецкого романтизма, и его желание участвовать в аукционе вполне объяснимо.

— Да, — рассеянно произнесла она. — Разумеется. Если только цена будет приемлемой. Скажем, тридцать… или сорок тысяч.

— Нет. — Сэр Майкл поднял голову и устремил ввысь задумчивый взгляд. — Пусть мне придется выложить вдвое больше… втрое. Плевать. Я хочу купить весь триптих. Я куплю «Волхвов»… за любые деньги.

Портрет матери всегда висел напротив ее кровати — старой детской кровати на втором этаже усадьбы Белхем. Той ночью, лежа под пуховым одеялом, она, из-под кружевного полога, смотрела на него и не могла заснуть.

Родители заказали портрет вскоре после свадьбы. Энн тогда было примерно столько же лет, сколько теперь Софии. Бриллиантовое колье, гордый поворот головы, сияющий взор — все это вызывало улыбку. Художник явно льстил оригиналу, изобразив миру идеал, но при этом лишив его всякой индивидуальности. Тем не менее каждому, кто смотрел на портрет, бросалось в глаза очевидное сходство матери и дочери: те же черные волосы, те же высокие скулы, карие глаза, кожа цвета жемчуга. Только у женщины на портрете — как теперь казалось Софии — черты лица были мягче, светлее… Глаза светились добротой и состраданием, в улыбке угадывались великодушие и неподдельный интерес к жизни.

Глядя на нее, София неожиданно почувствовала невыносимое одиночество.

Повинуясь инстинкту, не отдавая себе отчета в том, что делает и почему плачет, она откинула одеяло, соскользнула с кровати и вышла из спальни. В дальнем конце темного коридора стояли старые дедушкины часы. Тук-тук, тук-тук. От этого звука можно было сойти с ума. Он туманил сознание. София направилась к лестнице, ступая босыми ступнями по потертой ковровой дорожке. Внезапно, в неверном свете, ей показалось, что лестница покачнулась, а стены накренились, грозя сомкнуться над ее головой. Мрачные лица с семейных портретов взирали на нее сверху вниз, словно она все еще была маленьким ребенком. Сердце Софии затрепетало от страха. Ей почудилось, будто ночная рубашка — в темноте неестественно белая — колышется и вздымается, и она сама, спускаясь по лестнице, плывет в ней, невесомая и бесплотная.

Тук-тук, тук-тук. Да, именно так все и было. Теперь она вспомнила. Вот почему ей стало так страшно, вот почему она чувствовала себя такой маленькой. Как ребенок. Ведь она и была ребенком. Пяти-шести лет. Точно так же она спустилась по лестнице. Тук-тук.

Она звала мать. И шла на этот звук. Дом спал, погруженный в тишину, которая была бы абсолютной, если бы не этот стук. Как и сейчас. Она миновала холл и повернула. Налево? Да. Она свернула налево и пошла дальше, смахивая слезы и шмыгая носом.

Еще один коридор. Анфилада комнат. Картины, пристенные столики; часы, канделябры, пустые стулья. Наконец, на торцовой стене гобелен с изображением вздыбленной многоголовой гидры, чей хвост обвивается вокруг звезд. Тук-тук. Не переставая звать мать, она подходит к последней двери. Слева. Это кабинет отца.

Она входит. Закрывает за собой дверь. Включает свет. Две настенные лампы с плафонами: от этого тусклого желтоватого света комната становится еще мрачнее; зловещие тени, колеблющиеся в углах, сгущаются. Справа и слева книжные полки. Впереди письменный стол отца, массивный, красного дерева, с декоративными пилястрами, увенчанными резными бараньими головами, которые взирают на нее скорбными очами. За столом — обтянутый кожей и закрытый чехлом стул с высокой спинкой, покосившейся от старости. Он подозрительно, словно исподлобья, наблюдает за ней.

Она понимает, что это глупо, но ничего не может с собой поделать: ей страшно. Лучше бы шторы были задернуты. Где-то там, в темноте, остов церкви. Старое кладбище. Она смотрит в окно, видит себя, и душа ее содрогается от страха: вдруг из тьмы кто-то вынырнет и прильнет к ее собственному отражению. Черная Энни…

Тук-тук, тук-тук. Звук доносился откуда-то справа, из-за книжных полок. Так вот как все было. Она услышала звук. Снова позвала мать. Провела ладонью по тисненым корешкам фолиантов, кончиками пальцев осязая — почти телесную — кожу. Неожиданно щелкнул замок, полки отделились от стены, повернувшись на невидимых шарнирах. Тук-тук.

Взгляду ее предстала потайная комната. Там стоял… обагренный кровью… ее отец.

— Папа, ты убийца? — вскричала она.

— Боюсь, что да, — хриплым шепотом ответил он.

Разумеется, это был всего лишь один из ее кошмаров. Но ей все равно было страшно, и, проснувшись, она никак не могла отогнать тягостные мысли. «Я куплю «Волхвов», — сказал он в саду, — …за любые деньги».

София села в кровати. С портрета мать смотрела на нее нежным, любящим взглядом. Софии хотелось стереть из памяти все: кошмар, глупые воспоминания. Поджав под себя ноги, она оперлась локтями о колени и уткнулась в ладони лицом.

Тот, кто купит картину, тот и убил меня. Джон Бремер взирал на нее пустыми, залитыми кровью глазницами. Четверо из них мертвы. Он — это Дьявол из Преисподней. Он купит, я знаю, он заплатит любые деньги. София, тот, кто купит «Волхвов»…

София до боли прикусила губу.

Я куплю «Волхвов»… за любые деньги.

Больше всего ее удивляло собственное спокойствие.

7

Решившись наконец на отчаянный шаг — попытаться завязать знакомство с Софией, — Ричард Шторм накануне, чтобы собрать все силы, занимался медитацией наедине с портретом Джона Уэйна[20].

Фотографию с автографом легендарной кинозвезды он хранил как реликвию. В рамке, под стеклом, обернутый противоударной полиэтиленовой пленкой, портрет был спрятан в кейсе, который стоял в чулане. Шторм жил в квартире гостиничного типа с обслуживанием — аляповатые желтые обои «под мрамор», пошлые репродукции с букетами под потускневшим от времени стеклом, зеркало в раме с облупившейся позолотой, все это явно не стоило тех денег, которые ему приходилось платить.

Шторм сидел на скрипучем стуле за хлипким складным столиком, на котором лежала фотография, пил жидкий кофе и закусывал безвкусным диетическим сандвичем — отвратительная британская бурда из креветок, персиков и укропной горчицы, — купленным в аптеке Бута[21], а в перерывах между жеванием и глотанием дышал по индуистскому методу пранапатишты, которому его обучила в Биг-Сур одна хорошенькая блондинка. Она сказала, что это помогает вдохнуть жизнь в зримый образ кумира.

На фотографии Дьюк был запечатлен в полный рост, лукаво улыбающимся из-под полей потрепанного стетсона, с винчестером в руке. Это был рекламный кадр из «Хондо», фильма, который так любил Ричард Шторм: по ходу действия из-за горизонта появлялся странствующий ковбой и спасал женщину с ребенком. Шторм получил фотографию в девять лет, но она выглядела как новенькая.

Шторм считал Уэйна своим крестным отцом. Ведь фамилией он был обязан именно ему. Отец Шторма, Джек Моргенштерн, в конце сороковых оставил принадлежавшую семье галантерейную лавку в Бруклине и подался на Западное побережье. В Голливуде Моргенштерна — очевидно, за его природное обаяние — сократили до Штерна[22]. В титрах к фильмам, где он появлялся в эпизодических ролях — гангстера, официанта-латиноса, торговца попкорном из «Незнакомцев в поезде», орущего: «Не проходите мимо!» — уже значилось: Джек Штерн. Наконец удача улыбнулась ему. Получив роль Кейда в фильме «Хондо», он отправился на съемки в богом забытое мексиканское захолустье.

Дьюку новичка представил Джеймс Арнесс, еще одна знаменитость, занятая в фильме. Это произошло на съемочной площадке, в пыли, среди кактусов, камер и холщовых шезлонгов. Уэйн — находившийся в ту пору в средней стадии скандального бракоразводного процесса, — в облачении индейца-разведчика, стоял в окружении мокрых от пота гримеров и помощников режиссера. Когда Арнесс окликнул его, он подошел к ним фирменной «уэйновской» походкой, вальяжной и вместе с тем какой-то легкой, танцующей, скользнул фирменным «уэйновским» взглядом по далекой линии горизонта и добродушно протянул руку, которую отец Шторма с подобострастием пожал.

— Дьюк, познакомься, это Джек Штерн, — сказал Арнесс.

Уэйн оценивающе посмотрел на молодого актера и с интонацией, выдававшей уроженца Среднего Запада, произнес:

— Тебе больше подходит Шторм.

Так Джек Штерн стал Джеком Штормом. Под этим именем он появился в «Хондо», и в «Рио-Гранде», и во всех следующих фильмах с его участием.

Потом было многое другое — жесты, мимика, выражения. Ричард Шторм унаследовал их от Джона Уэйна через своего отца, который до конца своих дней старался подражать великому Дьюку. И была еще эта фотография, которую Дьюк подарил Ричарду на его девятый день рождения. Дарственная надпись гласила:

Дорогой Рик, живи честно, стреляй метко, ходи с высоко поднятой головой — с днем рождения. Твой друг, Джон Уэйн

Ну хорошо, черт с ней, с «меткой стрельбой» — было не совсем понятно, что подразумевается под самой стрельбой в современном контексте, — но в остальном напутствие звучало совершенно недвусмысленно, и теперь, много лет спустя. Шторм особенно отчетливо ощущал его бремя. Он понимал, что после развода жил не очень честно, не смея поднять голову. То наркотики, то женщины, с которыми он вел себя низко и недостойно. Сомнительные сделки, из-за которых он терял друзей. У него даже появилось любимое выражение: «Я не только плаваю с акулами, но и сплю с пираньями». Большой человек, нечего сказать. В последнее время он ничего подобного не говорил.

Потому что расплата не заставила себя долго ждать. Шторм отлично помнил то страшное сентябрьское утро. За несколько дней до этого он в кокаиновом угаре кувыркался в постели с какой-то бабой, которая надеялась получить у него работу. Неловко перевернувшись, он упал с кровати и раскроил башку, ударившись об угол видеомагнитофона. Отлежавшись в больнице «Сидарз-Синай», он — с перевязанной головой, серый, как привидение, — отправился в Уэствуд, где в кинотеатре Манна должна была состояться премьера его нового фильма «Адское пламя». Выйдя из машины, он остановился перед гигантским рекламным щитом. Циклопическая, размером с двухэтажный дом, фигура Джека Николсона в океане огня, который, казалось, вот-вот сожрет и его, и сам щит. И надпись огромными шестифутовыми буквами:

ПРОДЮСЕР РИЧАРД ШТОРМ

И тут до него впервые дошло, что все это исчезнет. Не только рекламный щит, не только надпись на нем, не только успех и признание. Исчезнет он сам, исчезнет Джек Николсон, исчезнут зрители. Не будет уэствудского кинотеатра, не будет Уэствуда; не будет панорамы прокопченной котловины Лос-Анджелеса с его фривеями, виллами и трущобами — все уничтожат землетрясения и поглотят воды океана. Пройдут тысячелетия, и сама Америка падет, как пал Рим. Шторм отчетливо видел: тараканы, как археологи, роются в руинах Диснейленда; зеленые коровы, результат мутации яблонной тли, пасутся в парках Сент-Луиса: Чарлтон Хестон[23] толчет песок рядом с поверженной статуей Свободы. Воображение с легкостью рисовало одну апокалиптическую картину за другой.

А что останется от него? Мать с отцом в могиле. Ни детей, ни друзей, ни близких. У него нет даже дома — стерва жена позаботилась и об этом. В голове не осталось даже строчки стихов. Один. Один как перст.

Шторм поставил на стол кружку с кофе. Сморгнул набежавшую слезу, чтобы не ронять себя в глазах Дьюка. «Живи честно, стреляй метко, ходи с высоко поднятой головой». Пора. Завтра, когда он встретится с Софией Эндеринг, он будет держать в памяти слова Харпер Олбрайт:

«…если у нее и есть сердце, то она держит его на замке. Но мне сдается, что если когда-нибудь она сбросит маску неприступности, перед тобой окажется создание столь же хрупкое, сколь и драгоценное».

Эти слова лишь укрепляли Шторма во мнении, что любовь для него табу. Секс, флирт, нежность — все для него табу, потому что он никогда не сможет защитить женщину от чудовищных последствий. Он только хочет выяснить, действительно ли София видела призрак Белхемского аббатства. Вот и все. У него к ней сугубо метафизический интерес. Возможно, ему будет непросто побороть искушение, но это уже не важно.

Он встал. Пара глаз — лукаво улыбающихся из-под полей стетсона — пристально наблюдала за ним. Он чувствовал себя отлично. Он чувствовал себя сильным — готовым к встрече с Софией Эндеринг. Медитация прошла успешно, он обрел истину, которую искал:

Если ты мужчина, то будь мужчиной.

8

Но Боже, до чего же она красива! Стоило ему увидеть ее, как от его решимости не осталось и следа. Это было на следующее утро. Шторм уже битый час слонялся у «Галереи Эндеринг», притворяясь, что рассматривает рубашки, вывешенные в витрине магазинчика на противоположной стороне улицы. Он понятия не имел, что это за магазин, и его совершенно не интересовали эти рубашки. Просто он никак не мог придумать подходящего повода подойти к ней.

Он слабо представлял себе техническую сторону вопроса. Как вести себя с ней? Как ни в чем не бывало? Запанибрата? Или может быть, принять подобострастную мину? По-видимому, у нее и впрямь имелся внушительный арсенал средств против тех, кто пытался вторгнуться в ее частную жизнь, коль скоро она — со своим каменным сердцем — была способна испепелить мужчину одним взглядом. Шторм не имел права на ошибку.

Часы показывали уже четыре. Смеркалось. Было холодно и промозгло. Шторм в своем шерстяном пальто давно продрог и все никак не решался войти.

Наконец он увидел ее. Сначала лишь смутное отражение в витрине. Он повернулся. Перед ним была живая София. Она вышла из галереи и окунулась в сгущавшуюся синеву сумерек. Все в ней выдавало женщину, бесконечно уверенную в себе, которой нет дела до окружающих. Уверенным, размашистым шагом она шла под красочными праздничными вымпелами, мимо ярких витрин Нью-Бонд-стрит Она словно не замечала низких свинцовых туч и пронизывающего ветра; на ней был лишь легкий шерстяной кардиган, надетый поверх блузки с расстегнутым воротом, и плиссированная юбка, которая особенно умилила Шторма, поскольку придавала ей сходство со школьницей. «Боже мой, боже мой», — твердил про себя Шторм. До него словно только сейчас дошло, что он без ума от этой женщины с тех самых пор, когда впервые увидел ее на рождественской вечеринке.

Шторм оставил свой наблюдательный пункт и последовал за Софией. Пришлось прибавить шагу, чтобы не упустить ее. Он лавировал, пытаясь не сбить с ног глазевших на витрины зевак в шикарных костюмах, протискивался сквозь толпу слоноподобных американских туристов и при этом придерживал полы пальто. Впервые в жизни он за кем-то следил. Краем глаза он заметил в витрине ювелирной лавки собственное отражение — суетливого, смятенного человека, — и ему вдруг стало не по себе. «Что я творю, черт побери? Что, если она увидит? Узнает? Что я скажу?»

К счастью, это продолжалось недолго. Впереди замаячил зелено-золотой флаг «Сотбис». София уже была там. Ни секунды не колеблясь, она открыла дверь и вошла в здание.

Шторм остановился в нерешительности. Аукционный дом имел внушительный, импозантный вид. Перед входом, у массивных мраморных колонн, стоял полицейский, похожий на американского морского пехотинца. Сквозь стеклянные двери виднелись конторки рецепции. В глубине вестибюля по обе стороны парадной лестницы на зеленых коврах горделиво и величаво возлежали сфинксы. Шторм пожалел, что вместо строгого костюма с галстуком нацепил джинсы и какую-то несусветную рубаху с перламутровыми пуговицами.

И все же он заставил себя войти. Стараясь выглядеть раскованным и уверенным, он протопал по персидскому ковру и, покосившись на негостеприимных сфинксов, направился наверх. Где же теперь искать Софию?

Вскоре он очутился в лабиринте из белых перегородок, сплошь увешанных картинами. Впрочем, у него не было времени разглядывать шедевры живописи, и только периферийное зрение регистрировало какие-то обнаженные торсы, сияющие нимбы, крылатых ангелов и возведенные к небесам глаза. С благоговейным трепетом Шторм проходил зал за залом.

Он вглядывался в толпу с надеждой — не мелькнет ли знакомый женский силуэт. Здесь крутились большие деньги — это было видно невооруженным глазом. Публика показалась ему довольно странной: холеные американцы со стальным блеском в глазах, случайные европейцы с юга с широкими, как лацканы их смокингов, губами, чопорные седовласые англичане в неизменно полосатых костюмах, сами словно продолжение этих полосок. Кто-то неспешно бродил по залам, кто-то стоял перед картинами, пожирая их плотоядным взором. К кому-то гарцуя подходили агенты — поджарые молодые денди или очаровательные сильфиды. Но Софии нигде не было.

Шторм остановился у стены, на которой висело полотно со сценой Распятия — почему-то в розовых тонах, и, чертыхаясь, растерянно оглянулся. Неужели он потерял ее?

Но нет. Она была там. Он обнаружил ее в самом дальнем конце лабиринта. В полном одиночестве она неподвижно стояла перед единственной на стене картиной.

Шторм смущенно, не зная, куда девать руки, подошел к ней. Волосы у нее были забраны в пучок, и Шторм невольно залюбовался плавным, грациозным изгибом шеи, покрытой нежным, как у младенца, пухом. Черные блестящие пряди отливали золотом и упоительно благоухали. Он словно очутился в райском саду, куда заказан доступ простым смертным. У него перехватило дыхание. Больше всего ему хотелось повернуться и броситься прочь, подальше от этого наваждения.

Неожиданно взгляд упал на картину, одиноко висевшую на белой стене. Он вгляделся пристальнее и не смог сдержать удивленный возглас.

София вздрогнула и обернулась, в ее глазах отразилось недоумение.

Шторм стоял словно завороженный.

Перед ним была Черная Энни.

В его фантазиях она представала именно такой — сходство казалось невероятным. Древнее кладбище, погруженное в ночную мглу: больные, истерзанные ветром деревья, больше похожие на восставших из гробов мертвецов, склоняют голые ветви к покосившимся надгробным плитам. И сквозь провал в стене — руины старинной церкви. Черный зев выбитого окна. И среди этого запустения — торжественная и печальная фигура в темном монашеском одеянии.

Правда, на заднем плане были еще две фигуры — такие же облаченные в балахоны призраки. Возможно, картина и не имела непосредственного отношения к истории Черной Энни. И все же Шторм ни за что не поверил бы, что их встреча именно у этой картины произошла лишь по чистой случайности.

— В этом нет ничего удивительного, — говорила София, когда они вдвоем возвращались по вечерней Нью-Бонд-стрит.

Уже стемнело. Светились витрины, светились окна-эркеры. Драгоценности, матово мерцавшие за стеклом, и выставленные на продажу картины создавали иллюзию тепла и уюта. Вывешенные над мостовой яркие полотнища словно сужали улицу. Толпа теснила Шторма и Софию с обеих сторон.

— Собственно говоря, художники, положившие начало германскому романтизму и английской готике, — продолжала она, — черпали вдохновение из одного источника. Это была своего рода реакция на эпоху Просвещения с ее логикой, наукой и строгим классицизмом. Немецким романтикам не хватало религиозного мистицизма средневековья. Отсюда разрушенные аббатства и соборы — ностальгия по прошлому с его верой в тайну. Ваша история — «Черная Энни», так, кажется? — появилась позже в качестве вульгарной, рассчитанной на массовое сознание трактовки основной идеи романтизма, согласно которой мир духовный есть мир реальный. Рейнхарт пытался показать, что мир, каким мы его видим, не является вещью в себе, но отражением — по Канту — нашего духовного начала.

Шторм рассеянно кивнул:

— Угу. — Отражением его духовного начала в данный момент были: укромная впадинка на ее шее, в том месте, где сходятся косточки ключицы, разлитое вокруг нее в холодном воздухе благоухание и хрупкий звук ее голоса. И все же он не мог не заметить, что София говорит сухо, отстраненно, словно обращаясь к безликой аудитории. Ему хотелось спросить: «А как же привидение Белхемского аббатства? И почему вы выронили бокал, когда я читал?» — но что-то подсказывало ему, что, если он сделает это, она навсегда останется для него закрытой книгой.

— Не знаю, — осторожно проговорил он. — Эта картина — по-моему, она очень похожа на Черную Энни.

София небрежно махнула рукой. Вместе с тем жест был красноречивым, она словно давала ему понять, что тема закрыта.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — сказала она. — Просто Рейнхарт в свойственной ему романтической манере изобразил волхвов, вот и все. Три Царя подносят дары младенцу Христу. Это часть триптиха «Рождество Христово». На двух других — довольно примитивное изображение Девы Марии в пещере и младенца в яслях. Боюсь, убиенные монахини и тому подобное здесь ни при чем.

— И все же не находите ли вы странным? Я встречаю вас именно у этой картины…

— Нисколько, — холодно ответила София. — На следующей неделе состоится аукцион, и мы собираемся в нем участвовать. Не вижу в этом ничего странного. — С этими словами она принялась поправлять приколотую к кардигану брошь — восьмерку, заключенную в подкову.

Шторм предпочел не касаться более щекотливой темы. Не зная, что еще сказать, он заметил:

— Красивая вещица.

— А-а, да, благодарю вас. — София даже не взглянула на него. — Брошь принадлежала моей матери. Я не надевала ее очень давно.

Они подошли к галерее. Вход обрамляли декоративные ели в чугунных горшках; надпись золотыми буквами на вишнево-красном парусиновом тенте гласила: «Галерея Эндеринг»; в витрине красовался пейзаж в массивной золотой раме: скалистые кручи, туманная даль. София, уже взявшись за ручку двери, отрешенно взглянула на него. Шторм — руки в карманах, плечи понуро опущены — грустно улыбнулся.

— Хотите зайти? — предложила она — как ему показалось, не слишком охотно. — У нас много работ этого периода.

София открыла дверь, пропуская Шторма вперед.

Интерьер салона был выдержан в темных тонах; стены — сплошь увешаны картинами.

За столиком сидела миловидная блондинка; она выглядела всего на несколько лет моложе Софии, однако встретила ее с почтительной улыбкой. Протянула несколько розовых листков бумаги с оставленными сообщениями — София взяла их молча, не удостоив ее даже взгляда.

— Видите? — обратилась она к Шторму. — Это тот самый стиль, который так поразил вас. Посмотрите вокруг — вы найдете здесь с десяток работ, которые покажутся вам иллюстрациями к историям о призраках.

Затем она повернулась к столу и, понизив голос, стала что-то обсуждать с блондинкой. Шторм прошел дальше, делая вид, что поглощен разглядыванием картин. Причудливые остроконечные скалы рвут в клочья хмурые свинцовые облака: среди вековых мачтовых сосен кресты с распятыми: готические соборы, окутанные зловещим мраком; ущербная луна и ее отражение, утонувшее в зыбкой пелене тумана над морем, — все это наводило тоску и порождало в душе смятение и страх. Мысли путались. В нем боролись сожаление и раскаяние. Время потрачено впустую. Вся эта болтовня о живописи, романтизме и прочем. И что? Сейчас он выйдет отсюда и больше никогда ее не увидит.

— Вот эта из Каринхалле. — Шторм не заметил, как к нему подошла София. Через его плечо она смотрела на картину, перед которой он остановился: мрачная громада замка, венчающая вершину холма.

В глазах его мелькнуло недоумение:

— Каринхалле?

София кивнула:

— Во время войны она принадлежала Герману Герингу. Нацисты обожали подобные вещи. Средневековые образы, традиции, вера в то, что они наследники Священной Римской империи, — все это было у них в крови. Многие полагают, что германский романтизм — malaise allemand[24] — был предтечей идеологии Третьего рейха. Что у него злое начало…

Шторм пожал плечами. Он вспомнил рассказ Харпер Олбрайт об отце Софии, о нацистских сокровищах и подумал, что должен… подбодрить ее.

— Бог с ним, с Третьим рейхом. Все равно эти ребята давно в могиле.

София усмехнулась:

— Вы хотите сказать: не стоит ворошить прошлое?

— Ну да. Что было, то прошло, вы согласны?

Она хотела что-то сказать, но осеклась и лишь печально покачала головой. Затем, рассеянно теребя брошь, пробормотала:

— Ничто не умирает, все остается… в виде рубцов.

Она снова подняла глаза, и Шторм — к огромному своему изумлению — увидел, что что-то изменилось. Возникло ощущение того, что на кинематографическом жаргоне называется «моментом». «Здесь между героем и девушкой должен быть «момент», — обычно говорил Шторм, когда его не устраивал сценарий. — В сцене знакомства недостает «момента». «Момент» — это мимолетный взгляд, жест, нервная дрожь — что-то неуловимое, что несет в себе информационный или эмоциональный заряд, который делает ненужными слова. Ее холодной, надменной отрешенности как не бывало. В широко раскрытых глазах застыли смятение и испуг. Это был настоящий «момент». «Боже, да ведь ей плохо, — промелькнуло в голове у Шторма. — Ей страшно».

Однако момент улетучился так же внезапно, как и возник. Шторм даже подумал, уж не померещилось ли ему. София презрительно хмыкнула и отвернулась. Шторм не знал, что сказать, и только нервно усмехнулся. Помявшись, он нерешительно заметил:

— По-моему, все эти картины навевают мрачные мысли. Вам не страшно оставаться здесь одной?

— Нет, — отрезала она, глядя ему в глаза, и добавила таким страстным тоном, что Шторм не поверил своим ушам:

— Я люблю это место. Только здесь я хотела бы умереть.

9

Шторм возвращался домой, на сердце у него было тревожно. Все вокруг представлялось ему чужим, враждебным и непонятным. Предчувствие чего-то недоброго, зарождаясь в глубине души, казалось, выплескивалось на улицы, ставшие вдруг мертвыми, пустыми.

Он шел пешком. Пиккадилли. Найтсбридж. По улицам проносились такси и двухэтажные автобусы. Хмурые облака нависли над Триумфальной аркой, над конной статуей «Железного Герцога»[25]. Купол «Харродса», точно рождественская елка, был усеян яркими огоньками. Прохожие зябко ежились. В глазах Шторма все выглядело чужим и холодным. Мертвым.

На Фулем-роуд стояла старая больница, кирпичное викторианское чудище за каменной оградой, над которой нависли ветви акации. Когда Шторм, засунув руки в карманы и понуро повесив голову, брел мимо, на него залаяла черная собачонка. Хозяйка, пожилая женщина, с трудом удерживала ее на поводке. Собака свирепо скалила зубы и злобно рычала. Шторму пришлось прижаться к стене. Наконец женщина, рассыпаясь в извинениях, оттащила вздорную псину. Инцидент оставил неприятный осадок в душе, и Шторм почувствовал себя еще более затравленным.

«Что я здесь делаю? — спрашивал он себя. — В незнакомом городе, среди чужих людей. Что я здесь потерял? Неужели и вправду призраков?» Но ведь еще недавно эта идея отнюдь не казалась ему абсурдной. После всех фильмов, которые он сделал, подобный шаг представлялся вполне логичным. Вроде того, что София говорила об эпохе Просвещения и романтизме: это был его личный поиск веры, духовности, его ответ холодной рациональности здравого смысла, всем этим ученым и докторам с их равнодушными, бесстрастными минами. Словом, еще совсем недавно он находил свое поведение вполне оправданным.

Теперь же он самому себе казался смешным. Смешным, нелепым, безрассудным. Носится здесь, за пять тысяч миль от дома, с какой-то сумасбродной старухой, сходит с ума по девчонке в два раза моложе его, теряет драгоценное время…

Наконец показался его дом, приземистое, распластавшееся, точно жаба, бетонное строение. Поглощенный собственными мыслями. Шторм, не замечая дремавшей за стойкой консьержки, мимо лифтов прошел прямо к лестнице. Он по-прежнему чувствовал себя загнанным зверем. Ему казалось, что за ним по пятам следует нечто неотвратимое и ужасное, ему даже слышался за спиной звук шагов, приглушаемый толстым зеленым паласом. У него тряслись поджилки.

Вот и его третий этаж. Длинный, бесконечный коридор. Тяжелые двери. Одни, еще одни и еще.

Теперь задрожали и руки. Тело было словно чужое.

Наконец он добрался до своей двери. Неловко вставил ключ. Вошел, машинально, тыльной стороной ладони, ударил по выключателю. Снял пальто, повесил на дверцу стенного шкафа, но оно соскользнуло на пол.

Мигал красный огонек автоответчика. Шторм, не обращая на него внимания, прошел на кухню. Налил себе стакан воды. Вернулся в комнату. Сел на диван и только после этого нажал кнопку перемотки.

— Алло? Эта штука записывает? Проклятая техника.

Харпер. Голос звучал глухо, как будто звонили откуда-то издалека.

— Ричард? Я тут раскопала кое-что… думаю, тебе следует посмотреть… посмотреть…

Гулкое, как в тумане, эхо вторило ее словам. Шторм обвел взглядом комнату: блеклые, желтоватые стены, репродукции с букетами под тусклым стеклом, зеркало в облупившейся раме. Кресла с выцветшей, вылинявшей обивкой. Нелепый оранжевый диван, на котором он сидел. Все чужое. Чужое и мертвое. Что он здесь делает?

— Называется… называется… «Замок алхимика»…

Шторм поднес стакан ко рту. Наклонил. Вода двумя тонкими струйками потекла по подбородку, капая на рубашку с перламутровыми пуговицами. Но Шторм ничего не замечал. Все как будто происходило не с ним, он словно очутился в другом измерении. Он не мог унять дрожь. Руки были словно чужие. Стакан выскользнул из пальцев, ударился о ножку дивана и разбился вдребезги. Осколки вместе с водяными брызгами разлетелись по ковру. «София», — промелькнуло в голове. Он опустил глаза. На джинсах, ниже пояса, появилось еще одно пятно и начало быстро расти. Острая боль пронзила мозг. И тут он все понял. Обхватив голову руками, Шторм пытался бороться с неотвратимым, с отчаянием обреченного сопротивляясь безжалостному приговору ученых и врачей из «Сидарз-Синай».

Замок алхимика… Замок алхимика… — пульсировало в мозгу.

От сознания собственного бессилия хотелось выть. Подонки! Вы же обещали, что у меня есть еще полгода! Полгода!

Сотрясаемый конвульсиями, он упал на пол и лишился чувств.

III

ЗАМОК АЛХИМИКА, ИЛИ УЧАСТЬ ДЕВЫ

1

Уже год тело Анны покоилось в покрытом плесенью фамильном склепе, а ее муж Конрад был все так же безутешен в своем горе. Местные жители поговаривали о том, что наследственный душевный недуг, погубивший отца, теперь завладел его сыном и наследником, последним представителем славного рода. Вечерами молодого человека видели сидящим у окна в его уединенном, навевающем тоску шато. Осунувшийся, посеревший от горя, он внушал суеверный страх редким путникам — дровосекам или крестьянам, — оказавшимся в неурочный час возле мрачной каменной громады. Взор его — безумный, блуждающий — был обращен туда, где за ничем не примечательной пустошью начинался Черный лес, или на развалины башни — все, что сохранилось от некогда поражавшего своим великолепием замка Блаустайн.

Кое-кто еще лелеял надежду, что Конрад воспрянет духом, что к нему вернется былая жизнерадостность — особенно после того, как в шато появилась его кузина Тереза. Девочку привезли Конраду после того, как ее родители умерли от чумы, которая прокатилась по стране год назад и перед которой оказались равны и аристократ, и простолюдин.

Увы, надежды на выздоровление Конрада оказались тщетными. Тереза, обладательница золотых волос и белого ангельского личика, имела веселый и покладистый нрав. Часто можно было наблюдать, как она в одиночестве играет под стенами шато, танцует, что-то напевая себе под нос, или собирает редкие цветы, случайно выросшие на бесплодной каменистой почве. Но несмотря на постоянное присутствие этого очаровательного создания, Конрад продолжал каждую ночь появляться в окне — с мрачной отрешенностью во взгляде он смотрел вдаль, видя перед собой одну и ту же безрадостную панораму: Черный лес и руины замка на фоне предвещающего грозу неба.

2

Терезе исполнилось двенадцать лет, и в ней, как в прелестном бутоне, уже угадывались начатки будущей женственности. Однажды ночью она проснулась и увидела, что у кровати стоит Конрад. За окном выла буря, вспышки молний порождали причудливую игру теней на старинных гобеленах, коими были увешаны каменные стены. Рев стихии, вид склонившегося над ней Конрада, его мертвенно-бледный лик — всего этого было достаточно, чтобы Терезу обуял трепет. Щеки ее — обычно матово-белые — зарумянились, и, повинуясь природному чувству девичьего стыда, она до самого подбородка натянула на себя стеганое одеяло.

— Кузен, — обратилась она к Конраду, — что заставило тебя разбудить меня в столь неурочный час? Сердце мое трепещет от страха.

Конрад, скорбным голосом, словно служил заупокойную мессу, отвечал:

— Дитя мое, ты должна встать и следовать за мной.

Тереза, привыкшая беспрекословно повиноваться опекуну, больше ни о чем не спросила его. Когда Конрад покинул ее опочивальню, она встала, наскоро умыла лицо и оделась, вздрагивая при каждом новом раскате грома. Конрад ждал ее в холле, в глубокой задумчивости он расхаживал под зловещими каменными сводами, не обращая внимания на пристальные и недобрые взоры мраморных бюстов.

К вящему изумлению Терезы, Конрад — который уже успел облачиться в плащ — протянул ей теплую накидку.

— Дражайший кузен мой! — вскричала Тереза, решив, что опекун хочет подшутить над нею. — Неужели ты и впрямь собираешься выйти из дому в такую погоду, когда сами небеса, кажется, вот-вот обрушатся в зияющую бездну!

Конрад ничего не ответил и лишь набросил накидку на плечи Терезы, всем своим видом давая понять, что у нее нет иного выбора, как только безропотно следовать за ним. Затем с глухим стоном он распахнул массивную дверь и вышел в ночь, увлекая за собой Терезу, которая, предчувствуя недоброе, дрожала как осиновый лист.

В кромешном мраке, озаряемом лишь сполохами молний, Конрад и Тереза медленно брели через пустошь, склонив головы, чтобы противостоять порывам шквального ветра. Каждый раскат грома звучал зловещим предзнаменованием, порождая в невинной душе Терезы все новые и новые страхи, обретавшие форму фантастических видений и образов, которым не было даже имени.

— Куда мы идем, мой верный опекун? — время от времени вопрошала Тереза. — Именем твоей жены, которую ты любил, пока Господь не даровал ей вечное упокоение, заклинаю тебя: развей мои глупые страхи, скажи, куда мы идем!

Однако Конрад, сверля мглу безумным взором, лишь еще крепче сжимал руку своей перепуганной подопечной, увлекая ее все дальше и дальше.

Наконец, воздев исполненные смятения и ужаса очи, Тереза увидела, что они подошли к развалинам замка Блаустайн. Ветер гнул деревья, и казалось, под ними оживают обезображенные временем камни. С пухлых губ девочки сорвался сдавленный крик, который тотчас же утонул в реве бури.

Тереза перевела испуганный взгляд еще выше; в самом верхнем окошке башни, которая до сих пор была погружена в кромешную мглу, брезжил зыбкий красноватый свет.

— О кузен! — вскричала девочка. — Кто мог поселиться в этой обители скорби?

Глаза Конрада сверкнули болезненной радостью, и он, перекрывая шум ветра, прокричал в ответ

— Это алхимик! Наконец-то алхимик здесь!

3

Сердечко Терезы затрепетало от ужаса, когда за ней с грохотом закрылись ворота башни. В ушах все еще звучали загадочные и пугающие слова кузена. Тьма сгустилась, она обволакивала погребальным саваном, теснила грудь; лившееся откуда-то сверху на каменные ступени винтовой лестницы зыбкое алое марево не могло рассеять ее, напротив, она становилась еще более вязкой и удушающей. Туда-то, к винтовой лестнице, и увлекал Терезу Конрад, и едва они ступили на крошащийся камень, до их слуха долетел слабый стук, различимый только здесь, за толщей башенных стен, сквозь которые не проникал шум ветра

Тук-тук, тук-тук.

— Боже милостивый, — одними губами прошептала Тереза, цепляясь за плащ кузена. — Мой опекун, что это?

— Алхимик за работой, дитя мое, только и всего, — отвечал Конрад.

Он продолжал медленно подниматься по лестнице; теперь ему приходилось едва ли не силой тащить за собой упирающуюся кузину. И чем выше они поднимались, тем ярче становился лившийся сверху призрачный свет, тем отчетливее был загадочный звук.

Тук-тук, тук-тук.

— Но что же это, что? — вскричала Тереза. — Кузен, что это за звуки? Они разрывают мне сердце!

— Он просто вбивает в стену железные кольца, — проворчал Конрад. — Успокойся, дитя мое.

Паутина липла к лицу Терезы, пугалась в шелковистых прядях волос; кузен увлекал ее все выше и выше, свет становился все ярче, молоток стучал все громче…

Тук-тук, тук-тук.

— Что же это такое? — шептала Тереза, охваченная страхом. — Что это такое, кузен? Ответь мне, я умоляю!

— Он готовит цепи, просто готовит цепи, — отвечал Конрад, не спуская глаз со ступеней, круто уходящих вверх. — Не бойся, дитя мое.

Дальше, дальше — выше, выше. Теперь уже отблески пламени — а это было именно пламя — играли повсюду; в скованном ужасом сознании Терезы звуки, доносившиеся из невидимой глазу мастерской, многократно усиливаясь, превращались в адский грохот. Девочка боялась, что потеряет сознание.

Тук-тук, тук-тук.

— О-о, ради всего святого, что это? — взмолилась Тереза, с силой, неожиданной в ее хрупком теле, стискивая руку кузена.

— Он кует кандалы, — прошептал, как из могилы, Конрад. — Думаю, он кует кандалы. Не следует падать духом, дитя мое.

Вновь заслышав холодящие душу звуки, Тереза пала перед кузеном на колени и, нащупав дрожащими пальцами его ладонь, в немой мольбе возвела на него прекрасные, подернутые пеленой слез глаза.

— О, мой кузен, вспомни, что мои родители вручили меня тебе в свой смертный час. Заклинаю тебя именем Господа нашего, остановись, не требуй от меня, чтобы я предстала пред этим алхимиком. Клянусь, одна мысль о нем приводит меня в содрогание.

Страх придавал ей силы, и Конрад на мгновение опешил, словно парализованный внезапным пробуждением воли в этом тщедушном создании, доселе беспрекословно ему повиновавшемся.

— Остановиться? — произнес он наконец. — Остановиться теперь, когда я сам вызвал его? Когда столько времени ждал его? Когда он специально для меня покинул Рим и проделал весь этот долгий путь? И теперь ты просишь меня остановиться?

Конрад опустился перед кузиной на колени и взял ее за плечи своими длинными сильными пальцами. На какой-то миг его жест заронил в сердце Терезы надежду — ей почудилось, что кузен желает утешить ее, избавить от страхов. Но нет. Конрад рывком поставил ее на ноги, не давая ни на секунду забыть о феерической игре света и тени на влажных стенах, о стуке молотка по адской наковальне.

Тук-тук, тук-тук.

— Остановиться? — шептал Конрад, увлекая девочку за собой, — они уже приближались к верхней площадке. — Остановиться теперь, когда ему наконец открылась величайшая из тайн древности? Остановиться, дитя мое? Когда ради меня — нет! — ради моей возлюбленной Анны, которая вот уже год, бесконечный, полный скорби и одиночества год, покоится в могиле, ради ее плоти, которая когда-то дарила мне неземное блаженство, которую я ночь за ночью орошал счастливыми слезами, — когда — повторяю — ради нее он составил зелье, которое вернет ее для меня, для моих объятий, моего желания — моей любви, любви, которая сильнее земного тления и лишь ждет случая, чтобы вновь, как в счастливые времена, излиться на свою избранницу? Остановиться? Как ты можешь говорить такое, милая Тереза? Дело почти сделано! Зелье, воскрешающее из мертвых, готово!

С этими словами Конрад подвел девочку к железной двери, из-за которой и доносился зловещий металлический перестук. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было видеть кровавые отблески пламени. Конрад с силой толкнул дверь, она распахнулась внутрь, и он втащил обезумевшую от страха Терезу в комнату.

В комнате стоял стол, и на нем — зловещий, пугающий воображение арсенал алхимика: странные инструменты, которым никто не смог бы подобрать названия, колбы, сосуды, кубки, фарфоровые чаши. Со стены свешивались цепи с кандалами. Из зева камина вырывались языки пламени, а на решетке стоял черный от копоти котел, в котором пузырилось и чавкало дьявольское зелье.

И тут перед затуманенным взором Терезы предстал алхимик — глаза его под низко надвинутым на лоб черным капюшоном недобро сверкали, лик его, на который падали огненные блики, был ужасен, а в руке… в руке у него кроваво алело раскаленное кривое лезвие, самый главный, самый страшный инструмент из его арсенала.

— О кузен, кузен! — взмолилась Тереза. — Зачем ты привел меня в это ужасное место?

— Потому что нам не хватает одного ингредиента! — страшно закричал Конрад и захлопнул за собою дверь.

4

Давным-давно никто не живет в шато, что стоит на опушке Черного леса; давным-давно обратились в прах руины замка Блаустайн. С той самой ненастной зимней ночи никто больше не видел ни Конрада, ни его юной кузины Терезы. Одни говорят, что они перебрались на юг, в фамильное поместье. Другие благоговейным шепотом рассказывают куда более мрачные истории. Как бы там ни было, местные жители стараются обходить замок стороной; даже вид его неумолимо разрушаемых безжалостным временем стен внушает им суеверный ужас. Но есть и такие, которые с готовностью поведают вам о том, что по крайней мере одна из комнат в верхнем этаже замка остается обитаемой и что, если найдется смельчак, у которого хватит воли и отваги не обращать внимания на крыс, пауков и прочую нечисть, которой кишит проклятое место, он может собственными глазами увидеть брачное ложе, а на нем, на истлевших простынях, навеки соединившиеся в смертельном объятии скелеты Конрада и его возлюбленной жены Анны.

IV

СОФИЯ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ

1

— Что-то случилось, — рассеянно проговорила Харпер.

— Что это? — спросил Шторм.

— Даже. Не. Знаю. — Она выделяла каждое слово, сопровождая их ударами пальца по стеклянному аквариуму, стоящему между ними на каменном пьедестале. В аквариуме — в светлой прозрачной жидкости — лежало, свернутое в кольцо, плоское, белое, студенистое туловище чудовищной змеи. Харпер Олбрайт подошла вплотную к аквариуму и сквозь стекло, сквозь толщу воды вперилась в Шторма пристальным взглядом. Выпуклое стекло аквариума увеличивало и искажало ее черты: на линзах очков мельтешили оранжевые языки факела. — От каждого сказанного Софией слова, от каждого ее жеста веет тревогой, смятением.

— Я не об этом, — усмехнулся Шторм. — Что это за тварь? В аквариуме.

Заложив руки за спину, он не спеша обошел стеклянный сосуд и, остановившись рядом с Харпер, принялся со скучающим видом разглядывать хоботообразный отросток на теле морского гада.

Харпер, склонив голову набок, пытливо изучала своего компаньона.

— Первым еще в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году это существо описал Олаф Магнус, архиепископ из Упсалы, — задумчиво промолвила она. — На протяжении двух последующих столетий появлялись все новые и новые очевидцы, наблюдавшие диковинного морского червя в северных морях. Поэтому современные комментаторы говорят о том, что, возможно, речь идет о прообразе Йормунгада или змея Митгарда, который опоясывал кольцом всю землю и которого ловил — используя в качестве наживки голову исполинского быка — громовержец Тор, но ему помешал трусливый великан Гимир.

— Постой, постой, — перебил ее Шторм, — по-моему эта штука сильно смахивает на рулон туалетной бумаги. — Презрительно фыркнув, он подошел к чучелу гигантской свиньи из Шальфон-Сен-Жиля.

Харпер помрачнела.

— Это ленточный червь, — буркнула она, буравя тростью земляной пол. — Особи таких размеров встречаются крайне редко. Этот экземпляр контрабандой доставили из Осаки — его выбросило на берег в январе девяносто пятого года. Многие японцы верят, что появление этих беспозвоночных в прибрежных водах предшествует землетрясению… Их шипы выделяют ядовитую слизь. — Харпер тщетно пыталась возбудить в Шторме любопытство — не оборачиваясь, он направился дальше.

Они находились в Музее тайн, устроенном в сообщающихся между собой средневековых подвалах под торговой улицей в Саутуорке. В этих заброшенных, полуразрушенных катакомбах небольшая группа ценителей редкостей устроила небольшой паноптикум. Под низкими арочными сводами подземных камер, в тесных переходах стояли на каменных постаментах, лежали на столах, висели на стенах аквариумы, стеклянные сосуды, витражи, разграбленные саркофаги, картины, рисунки, фотографии. Единственным источником света служили факелы, заправленные в железные кольца и источающие смрадный запах горелого масла. Они придавали этому месту нарочитую театральность. Однако последнее обстоятельство приятно щекотало нервы не слишком просвещенной части посетителей.

Увидев спину удаляющегося Шторма, гостя своей покровительницы. Йорг Суэйд, бессменный смотритель музея и его единственный чичероне, растерянно заморгал вечно воспаленными из-за скверного освещения глазками. Суэйд хотел что-то сказать, затем передумал, однако зубы его, длинные, как у кролика, невольно выбили дробь, точно вставная механическая челюсть. Нелепо изогнув туловище, Суэйд счел за лучшее подобострастно поклониться обоим — жидкие, грязноватые волосы свесились вниз, открыв засаленные плечи красного пиджака спортивного покроя.

Харпер, продолжая хмуриться, проводила Шторма настороженным взглядом. Из всех экспонатов, собранных в этом паноптикуме, она находила его самым диковинным. Что-то подсказывало ей, что Шторм потерял из-за Софии голову — по крайней мере своим дряхлеющим сердцем Харпер ощутила уколы давно, казалось, забытой ревности. Но зачем в таком случае он старательно притворяется, будто София Эндеринг ему безразлична?

Надвинув на глаза широкополую шляпу и сжимая в ладони набалдашник трости. Харпер решительно пустилась догонять своего компаньона, не обращая внимания на Суэйда, раболепно суетившегося у нее под ногами.

— Женщина вроде Софии Эндеринг не стала бы ни с того ни с сего умолять о помощи, — проворчала она. — Во всяком случае, человека, которого она едва знает. Да и вообще кого бы-то ни было.

Шторм не останавливался; он не удостоил взгляда заспиртованный крысиный выводок и лишь мельком покосился на скелет русалки. Наконец, когда он зашел в небольшой закуток, Харпер настигла его. Стены были увешаны фотографиями в рамках, горел один-единственный светильник.

— Кто это умоляет о помощи? — пробормотал он, делая вид, что увлеченно разглядывает изображение Попобавы, крылатого одноглазого карлика-гомосексуалиста, обитающего на Занзибаре. — Кто сказал, что она умоляет о помощи?

Харпер многозначительно погрозила пальцем:

— Ты же сам все прекрасно знаешь. Иначе зачем бы она надела брошь?

— Что?

— Шторм, у тебя истинно голливудская наблюдательность. Ты умудрился упустить из виду все мало-мальски важные подробности. — Харпер осуждающе покачала головой. — После того, как ты изложил ей свои по-американски трогательно-наивные взгляды относительно эфемерности истории, она надела материнскую брошь — которую до сих пор не надевала ни разу — и позволила себе не согласиться с тобой. Она словно хотела сказать тебе, что обстоятельства смерти ее матери неожиданно приобрели некий новый, тревожный и пугающий смысл.

— Харп, душка, дай мне передохнуть. Ну надела она эту брошь, ну и что? — Шторм усердно избегал смотреть ей в глаза.

— Э-э… книга, — напомнил о себе Йорг Суэйд. — Манускрипт. — Все это время он семенил рядом с Харпер, нетерпеливо потирая ладони, словно предвкушая, что ему предложат чего-нибудь вкусненького. Раскол, возникший в стане гостей, нервировал его и отвлекал от главного. — Я все приготовил. — Он с мольбой посмотрел на Харпер, одновременно указывая на нишу в стене.

— Минутку, любезный, — отмахнулась Харпер. — Послушай, мой юный Ричард… — Шторм с отсутствующим выражением остановился перед фотографией Несси. — Ты же сам передал мне ваш разговор…

— Передал? Да ты со своими вопросами вцепилась меня, как клещами.

— София надела брошь, которая принадлежала ее матери, — которая покончила с собой, — а потом сказала тебе, что хочет умереть.

— Харпер, она не говорила, что хочет умереть! — через плечо огрызнулся Шторм. — Она сказала, что хотела бы умереть в галерее.

— Но откуда вообще взялись эти мысли о смерти?

— О боги мои… — Шторм закатил глаза. — Я тебя умоляю!

Харпер раздраженно тыкала тростью в земляной пол. Йорг Суэйд ретировался от греха подальше и теперь маячил за спиной у своей покровительницы.

— Мой юный Ричард, — не унималась Харпер. — Что с тобой? Ты же признался, что сам это почувствовал. Эта женщина просит тебя о помощи, умоляет о помощи!

Внезапно Шторм повернулся и набросился на нее чуть ли не с яростью.

— Это не ко мне, Харпер! — процедил он сквозь зубы. — Возможно, ей и нужна помощь — но не моя.

Харпер вопросительно вскинула брови. Это что-то новое, что-то совсем не в его характере. Шторм был не похож на самого себя, покладистого, добродушного, каким она его знала. Ей не нравилось, как он растерянно смотрит себе под ноги, как что-то раздраженно бурчит, как отводит взгляд. «А не продиктовано ли все это чудовищной логикой?» — подумала она. Интуиция подсказывала ей, что в поведении Шторма кроется некий смысл. Она еще больше нахмурилась.

— Как бы там ни было, — бормотал Шторм, явно сконфуженный, — мы говорили главным образом об искусстве. Она чертовски умна и очень много знает. Так что… об этом мы и говорили.

Он приближался, медленно, неуверенно ступая вдоль стены. Харпер внимательно вглядывалась в обращенный к ней профиль: высокий лоб, крупный породистый нос, подбородок с глубокой ямочкой. Она постаралась взглянуть на него по-новому, впервые обратив внимание — или впервые признавшись себе в этом — на его ввалившиеся щеки, усталое, затравленное выражение глаз; на то, как он время от времени массирует левую руку, как щадит ее. Но Харпер поспешила загнать поглубже свою интуицию — она была еще не готова признать горькую правду.

— А что ты скажешь насчет удивительного совпадения? — как ни в чем не бывало продолжала она. — Ты подходишь к Софии именно в тот момент, когда она стоит перед той самой картиной…

— Какое к черту совпадение? — раздраженно отрезал Шторм. — Я следил за ней. При чем здесь совпадение?

— Да уж, она сделала все, чтобы убедить тебя в этом. Никакого совпадения нет, говорит она — и именно в этот момент дотрагивается до броши. Что, если причина, по которой она уронила бокал, когда ты читал «Черную Энни», причина, по которой она расстроилась, когда стояла перед той картиной, и причина, по которой она думает о самоубийстве…

— Харпер, ради Бога! С чего ты взяла, что она думает о самоубийстве?

— …что, если все это каким-то образом связано с обстоятельствами смерти ее матери?

— Ты меня с ума сведешь, — сказал Шторм, переходя от одной фотографии к другой. — Она случайно уронила бокал. В картине случайно обнаружилось сюжетное сходство с историей Черной Энни. Здесь нет никакого совпадения. Скорее всего совпадений вообще не существует. Я где-то читал об этом. Чистая математика — события случаются одновременно, и все начинают усматривать в этом некий смысл, которого нет и в помине… Послушай, а кто такой этот Яго?

— Ага! — воскликнула Харпер.

Шторм остановился как вкопанный перед фотографией, висевшей прямо под светильником. На ней была запечатлена сцена пожара. На лице Шторма играли огненные блики.

Харпер, словно согнувшаяся под мрачными каменными сводами, подошла поближе. Коротышка Йорг замешкался сзади; он отчаянно жестикулировал, пытаясь привлечь внимание гостей к стоявшему в алькове пюпитру.

— Я пригласила тебя сюда, в частности, затем, чтобы ты увидел это, — сказала Харпер.

Из-за многократного увеличения черно-белое изображение было нечетким. Крупнозернистая печать плюс дым, заволакивавший передний план, создавали поэтическую иллюзию нереальности происходящего. Во всяком случае, у Харпер, когда она видела эту фотографию, неизменно возникало именно такое ощущение. Затвор фотокамеры щелкнул в тот момент, когда огонь, охвативший поселение, превратился в огромный всепожирающий костер. Небо было затянуто густым, черным дымом. От деревянных лачуг остались одни обгоревшие остовы. И посреди этого ада одна-единственная живая, мятущаяся душа — тщедушная женщина, прижимающая к груди какой-то сверток; обезумевшая от ужаса, она бежит к деревянным воротам в надежде обрести спасение.

Подпись под фотографией, которую любезно прочел им Йорг, гласила:

КОНЕЦ ЯГО

Женщина — последовательница пресловутого святого Яго — с ребенком спасается от пожара, уничтожившего поселок сектантов в джунглях на северо-востоке Аргентины. Предположительно, в огне сгорели сто тридцать три человека, из них сорок четыре — дети. Отцом большинства детей, возможно, являлся сам Яго. Кроме этой фотографии, нет никаких свидетельств, которые подтверждали бы, что данное событие действительно имело место. Судьба оставшейся в живых женщины неизвестна. (Кат. № 44)

— Это же… — пробормотал Шторм.

— Верно, — сказала Харпер.

Шторм ткнул в фотографию пальцем, указывая на поперечную балку ворот, в проеме которых угадывалась женская фигура. На деревянной балке был знак, едва различимый из-за дыма и плохого качества печати: что-то вроде восьмерки, заключенной в подкову.

— Как на ее броши, — затаив дыхание, промолвил Шторм.

— Точно.

Шторм вполголоса чертыхнулся:

— В чем ты хочешь меня убедить? В том, что эта фотография имеет какое-то отношение к Софии, ее матери и всему остальному?

— Я лишь пытаюсь сказать, что этого нельзя исключать.

Он свирепо воззрился на нее:

— Ну, положим. И все-таки, кто такой этот Яго, чтоб его?..

Харпер оживилась — ее глаза заблестели, дрогнули уголки тонких бледных губ. Казалось, даже голос ее — сухой, чуть надтреснутый — больше всего подходил для размеренного, неспешного монолога.

— Звали его Якоб Хоуп — во всяком случае, так говорил он сам. О нем практически ничего не известно. Скорее всего он был англичанин; много путешествовал: Европа, Африка, Америка, Ближний Восток. Впервые он заявил о себе лет тридцать назад. Бродяга, он странствовал с себе подобными. Все они принадлежали к новому поколению бродяг — в то время таких хватало. — Харпер, не переставая помахивать тростью, задумчиво потупила взор. — Хоуп постоянно твердил, будто он обладает магической силой. Будто способен предсказывать будущее и исцелять. Будто ему известна тайна вечной жизни. Он обещал бессмертие всякому, кто поверит в него и последует за ним. И за ним следовали… Главным образом женщины… В нем было что-то… чувственное, их притягивало к нему, точно магнитом… Молодые женщины, девушки, сбежавшие из дома — многие сидели на наркотиках, многие просто не знали, куда себя деть, — они становились его наложницами, с готовностью вверяли ему свои тела и души, рожали от него детей. — Она подняла голову. — Но этим дело не ограничилось. Его притязания простирались все дальше: его идеи становились все более грандиозными — и все более сумасбродными. Он объявил себя пророком, святым, сыном Божьим. Наконец, четверть века назад, святой Яго — к тому времени Якоб переделал свое имя на испанский манер[26] — вместе со своими последователями покинул Англию. Ему удалось внушить своим ученикам, что их исход — пролог к вселенской катастрофе, пролог конца света, после которого он будет увенчан в Царствии Небесном, а они станут его верными апостолами. Так или иначе, но они последовали за ним. Они проделали долгий путь — Испания, Западная Африка — и наконец оказались в Латинской Америке. Там, в джунглях на плато Парана, святой Яго организовал поселение — там они должны были ожидать конца света.

Шторм посмотрел на нее, затем кивнул на фотографию:

— И что же случилось?

— В лагере была одна женщина, которая в конце концов заподозрила неладное. Слепая вера в святого Яго неожиданно дала трещину. В ее душу закрались сомнения; ей стало казаться, что откровения Учителя, его пророчества и предсказания скорого Апокалипсиса — не просто обман, но обман, за которым кроется чудовищный замысел. Из лагеря начали пропадать дети — дети Яго. Иногда исчезали и их матери. Одна женщина сошла с ума и покончила с собой — ее не успели остановить.

Однажды ночью, когда все спали, мнительная послушница заметила, как несколько человек из ближайшего окружения Учителя вышли из лагеря и удалились в джунгли. Она выскользнула из постели и незаметно последовала за ними.

Шторм не спускал с Харпер глаз и слушал затаив дыхание.

— Дрожа от страха, она углубилась в джунгли. Кругом царила кромешная тьма. Кроны деревьев не пропускали даже лунного света. Ночную тишину то и дело прорезали крики диких зверей. Наконец впереди послышались приглушенные голоса. Раздвинув листву, она увидела небольшую прогалину — кто-то держал факел. То, что предстало ее взору, оказалось страшнее самых страшных страхов.

Харпер прищурилась, точно вглядываясь в толщу воспоминаний:

— Перед каменным алтарем стоял Яго… А на алтаре лежал ребенок. Его ребенок. Младенец. Он смотрел на отца сонными, доверчивыми глазами. Вокруг, бормоча таинственные заклинания, стояли самые доверенные последователи Яго. А в глубине поляны два дюжих апостола держали за руки молодую женщину, которая отчаянно пыталась вырваться. Кричали только ее глаза — рот ей предусмотрительно заткнули кляпом.

И вот Яго занес над обнаженным телом младенца кривой клинок и с задумчивой улыбкой…

— Господи Иисусе, — прошептал Шторм. — Постой, не надо, ради Бога!

— Словно пелена спала с глаз мнительной послушницы, — вполголоса продолжала Харпер. — Она повернулась и бросилась назад, в лагерь, чтобы поднять тревогу. К несчастью, в панике она потеряла бдительность — упала, наделала шума и этим выдала себя. Чудом ей удалось избежать погони и добраться до лагеря, где безмятежно спал ее собственный сын.

Тогда-то Яго понял, что игра окончена, и поджег поселение. Большинство сгорели заживо — огонь застал их спящими, — тех же, кто пытался вырваться из адского пламени, настигла пуля Учителя.

Лицо Шторма исказила гримаса боли:

— Похоже на трагедию Джонстауна.

— Да, только произошло это гораздо раньше. Кстати, некоторые полагают, что преподобного Джонса вдохновил «опыт» его предшественника.

— Понятное дело. Должен же он был на кого-то равняться. Иметь образец для подражания.

— Вот именно. Короче говоря, никто не вышел из Форта-Яго живым.

— А как же она? — Шторм кивнул на фотографию. — Эта женщина с ребенком. Это ведь она — как ты там ее называла? — мнительная послушница?

— Возможно. Так или иначе, дальнейшая ее судьба неизвестна.

— Но как же так? Ведь погибло множество людей — кто-то должен был в этом разобраться.

— Ричард, люди часто исчезают бесследно. Особенно такие бродяги.

— Ну да… но как могло случиться, что я ничего не слышал об этом? Почему об этом не писали в газетах? А фотография? Кстати, кто ее сделал?

— Говорят, фотограф из «Дейли телеграф». Элтон Ярвуд. Он куда-то пропал, так и не успев напечатать свой материал. Собственно, никаких материалов и не было. Если что-то и появлялось, то в таких изданиях, как американские «Фортин таймс», «Джорнел Экс», ну и, разумеется, в «Бизарр!». Если же брать общенациональную прессу — и вообще официальные источники, — получается, что никакого Яго не существовало, а следовательно, всей этой истории не было.

— А как же эта фотография очутилась здесь?

Харпер пожала плечами и улыбнулась:

— Мой юный Ричард, у Музея тайн свои методы работы и свои источники пополнения фондов. У тебя еще будет возможность убедиться, что наш друг Йорг — человек весьма находчивый и изобретательный.

Йорг, боготворивший свою покровительницу, просиял.

Шторм вновь переключил внимание на фотографию. Он почти вплотную приблизил к ней лицо и по-птичьи склонил голову набок.

— Постой-ка, — промолвил он. — Ты говоришь, это случилось двадцать пять лет назад?

— Да, приблизительно.

— А мать Софии покончила с собой, когда дочери было пять лет. То есть лет двадцать назад.

— Девятнадцать, — поправила его Харпер.

— Откуда же она могла знать этого Яго, если только он не… — Шторм осекся и вопросительно посмотрел на Харпер, затем снова перевел взгляд на фото.

— Странно, — пробормотал он. — Эта женщина… которая пытается спастись… мне кажется, она похожа на тебя. Харпер?..

Оглянувшись, он с удивлением обнаружил, что Харпер исчезла. Только Йорг нетерпеливо переминался с ноги на ногу, приглаживая пятерней сальные волосы.

— Прошу вас… соблаговолите сюда. — Подобострастно извиваясь, он показал на нишу в каменной стене.

Шторм, прикрываясь ладонью, чтобы защититься от яркого света факела, последовал за ним. В тени ниши, подле треножника, опираясь на трость, стояла Харпер. Церемонно воздев руку, она указала на косую столешницу, где лежал тонкий фолиант в кожаном переплете. Шторм подошел поближе. Харпер открыла обложку, которая с глухим стуком упала на подставку.

— Это еще одна причина, по которой я пригласила тебя сюда. Tolle, lege, мой юный друг. — Заметив недоумевающий взгляд Шторма, она перевела: — Возьми и прочти, мой мальчик.

Они с Йоргом отошли в сторонку и стали о чем-то шушукаться. Шторм склонился над книгой, обхватив ладонями края столешницы. Страница пестрела незнакомыми символами, но рядом, набранный аккуратным типографским шрифтом, был напечатан английский перевод. Шторм начал читать: «Уже год тело Анны покоилось в покрытом плесенью фамильном склепе, а ее муж Конрад был все так же безутешен в своем горе…»

2

На углу у входа в «Журавль» стоял какой-то мужчина. Харпер с первого взгляда прониклась к нему антипатией. Грузный, сутулый, с головой, втянутой в плечи, невыразительными поросячьими глазками, которыми он недобро зыркал: на лоб падала варварски подрезанная рыжеватая челка, верхнюю губу пересекал уродливый шрам, создававший иллюзию презрительной ухмылки. Мужчина держался в тени, прикрывая ладонью огонек тлеющей сигареты. Часы показывали почти половину десятого — значит этот тип торчит у входа уже минут двадцать. То есть с того самого момента, когда Харпер и Шторм вошли в паб.

Харпер нервно покусывала мундштук трубки. Она и не предполагала, что ее дряхлое, как у рабочей клячи, сердце подвержено таким всплескам эмоций. Но факт оставался фактом. Эмоции переполняли ее. Страх. Усталость. Она чувствовала себя гораздо старше своих лет. И одновременно переживала странное возбуждение. Адреналин так и кипел в крови, барабанным боем стучавшей в висках. Неужели после четверти века бесплодных блужданий по давно остывшему следу и коллекционирования зыбких улик — неужели теперь началась настоящая — без дураков — охота? Неужели ей удалось выкурить зверя из его норы?

Если да, то Бернард оказался прав — присутствие Шторма странным образом ускорило события. Его неожиданное появление. История Черной Энни. Все это послужило своеобразным толчком. И теперь свалилось тяжким бременем на ее плечи — бременем страха и — почему-то — глубокой скорби.

Харпер моргнула, фигура толстяка расплылась, а отражение Шторма приобрело четкие очертания.

Шторм сидел напротив нее за маленьким круглым столиком. В левой руке он держал высокий стакан диет-колы. А правой бережно массировал левое плечо. Он не замечал ее пристального взгляда и смотрел отрешенным, усталым взглядом на бурое пойло в своем стакане. Вокруг царил полумрак; только матово поблескивали медные поручни стойки бара. Там, развалившись в небрежных позах, потягивали пиво двое мужчин. Изредка они перебрасывались парой фраз, но большей частью молча взирали на синие и оранжевые языки пламени газового камина. Желтые светильники, украшающие темные стены, практически не давали света, и в зале было бы совсем темно, если бы не веселенькие — до идиотизма — огоньки автомата для видеоигр. Однако атмосфера бара располагала к задушевной беседе.

Прошло еще несколько минут, и Шторм беспокойно заерзал на стуле.

— Ну хорошо, — сказал он. — Давай-ка прокрутим все заново.

Харпер, погруженная в мрачные думы, тяжело вздохнула и, краем глаза продолжая следить за подозрительным типом со шрамом, сказала:

— «Замок алхимика» был опубликован в Германии примерно в тысяча семьсот девяносто восьмом году, то есть на сто лет раньше, чем в Англии увидела свет история Черной Энни. Когда я предположила, что между Черной Энни и привидением Белхемского аббатства существует связь, Йорг вспомнил о немецком источнике. Он наткнулся на манускрипт в одном частном собрании в Дрездене. В Дрездене, чувствуешь? Коллекционер приписывал авторство некоему Гансу Баумгартену; последний вращался в том же художественном кругу, что и Рейнхарт. Баумгартен записал историю об алхимике в Дрездене. В том же месте и в то же время Рейнхарт создает свой триптих, первой частью которого являются пресловутые «Волхвы».

— Ну ладно, допустим, — перебил ее Шторм, продолжая массировать левую руку. — Хотя все это выглядит тем более невероятным и фантастичным, что между «Замком алхимика» и «Волхвами» решительно нет ничего общего.

— Это точно, — усмехнулась Харпер. — Мрачные фигуры волхвов в балахонах с капюшонами, надвинутыми на глаза, если с чем-то и ассоциируются, так только с историей Черной Энни. Зато в «Черной Энни» — с ее безвинно убиенным младенцем и повторяющимися душераздирающими звуками — явно прослеживается параллель с «Замком алхимика». Сам собой напрашивается вопрос: а не имеют ли все три произведения один, более ранний источник?

— Ты хочешь сказать, что картина, которую я видел в аукционном доме, и история Черной Энни основаны на одном и том же сюжете?

— По крайней мере именно на эту мысль наводит чтение «Замка алхимика».

Шторм на минуту задумался.

— Но в таком случае я был прав, — промолвил он, по-прежнему потирая руку. — Картина, выставленная в галерее «Сотбис», напоминает историю Черной Энни. А весь этот треп про немецких романтиков и английскую мистическую литературу…

— Любопытен, — продолжила Харпер, — но не актуален.

— Будь я неладен, — пробормотал Шторм. — К чему ты клонишь? К тому, что София, возможно, хотела сбить меня со следа? Но зачем? — И, не дожидаясь ответа, продолжал рассуждать вслух: — Что, если и «Черная Энни», и «Волхвы», и «Замок алхимика» — что, если все это каким-то образом связано с привидением, которое обитает в доме Софии? Тогда понятно, почему, когда я читал, она уронила бокал.

— Угу, — протянула Харпер.

— И все вместе, видимо, имеет какое-то отношение к этому фанатику, святому Яго.

— Твое умение постигать скрытый смысл вещей достойно восхищения.

— При чем здесь мое умение… Слушай, я балдею, когда ты так говоришь, честное слово. — Шторм невесело хмыкнул. — Только постигаю я совсем другое, а именно: ты пытаешься убедить меня, что София в опасности, и виной тому прохиндей, которого уже нет в живых, и некто в надвинутом на лоб капюшоне, который ходит по коридорам, стучит по стенам и которому больше двух веков от роду.

— Ты же сам охотишься за привидениями, — сухо ответила Харпер. — За этим ты сюда и приехал. — Наконец, плюнув на головореза на углу, плюнув на все свои страхи и дурные предчувствия, она повернула голову и пристально посмотрела на Шторма. Когда их взгляды встретились, Шторм понял, о чем она думает, и сокрушенно вздохнул. Ломать комедию больше не имело смысла.

Он вяло улыбнулся:

— Эй!

— Мой юный друг, признайся, ты умираешь? — спросила Харпер Олбрайт.

Она чувствовала, что цепенеет, словно огромная тяжесть внезапно прижала ее к земле, лишив возможности дышать. Руки Шторма теперь безжизненно лежали на столе.

— Да, спутница моя, — сказал он. — Похоже на то.

Харпер оставила свою трость в углу у камина, поэтому теперь машинально вцепилась в спинку соседнего стула. Снова эта разрывающая душу жалость. Сколько раз она испытывала нечто подобное!

— Ошибка, надо полагать, исключена? — угрюмо спросила она.

— Да. — Шторм устало потер глаза. — Это все мозг, будь он неладен. Судя по всему, какая-то зараза постепенно разрушает его… Ну да ладно. В конце концов, в моем деле это не помеха.

— И врачи не в состоянии ничего сделать…

Склонившись над стаканом. Шторм презрительно фыркнул. Затем щелкнул пальцем по циферблату наручных часов, допил колу и с грохотом поставил стакан на стол.

— В том-то, понимаешь, все и дело. В том-то и дело. Они не могли мне помочь — но даже это их не остановило. Сначала, когда они только обнаружили эту штуку, они по глупости все мне выболтали. Сказали, что опухоль проникла слишком глубоко в мозг — что поражены жизненно важные функции. А потом — на их физиономиях это было просто написано — у них буквально руки стали чесаться — так им захотелось меня разрезать. «Надо сделать диагностическую операцию… у нас есть новейшая техника… мы просто вставим вам в череп трубочку и накачаем туда радиоактивные изотопы». Понимаешь, я бы все равно умер, но они хотели сделать так, чтобы процесс умирания протекал как можно более мучительно.

Харпер не хотела, чтобы он видел ее слезы. Но эта улыбка в уголках его губ, ироничный взгляд, его мужество, наконец… Она отвернулась и снова посмотрела в окно. Странное дело, стоявший на углу человек со шрамом уже не внушал ей прежней тревоги.

— Поэтому я просто сбежал, — продолжал Шторм свой рассказ. — Их бы ни что не остановило, понимаешь. Они словно взбесились. Постоянно искушали меня, внушали мысль, что имеется небольшой шанс ремиссии, что исследования в Балтиморе дали обнадеживающие результаты. Я боялся, что у меня не выдержат нервы, — боялся, что сдамся, что начну хвататься за соломинку. И тогда они поимели бы меня на полную катушку, превратили бы в живой труп и оставили медленно умирать. Поэтому я сбежал. Приехал сюда. Подумал: пропади все пропадом. Я бы вообще ни о чем таком и не подозревал, если бы случайно не разбил себе голову. Они сняли компьютерную томограмму и сразу заподозрили неладное. Потом сделали магнитоэнцефалограмму или как там ее… Если бы не это, я бы до сих пор оставался в неведении. Врачи сказали, что я проживу еще полгода, даже год, без всяких симптомов…

Он внезапно умолк и снова потер левую руку. У Харпер сжалось сердце — она поняла, что симптомы не заставили себя долго ждать. Но не успела она открыть рот, как Шторм решительно отодвинул стул и встал.

— Короче говоря, теперь тебе все понятно. Я имею в виду Софию… и все такое.

Харпер нахмурилась и взглянула на него исподлобья:

— Нет, непонятно. Предположим, что я права, и она действительно нуждается в помощи… предположим, она действительно — пусть даже бессознательно — тянется к тебе. Хочет довериться тебе, как никому прежде не доверялась… тогда я тебя не понимаю. Мужчина и женщина часто помогают друг другу — при этом их отношения не обязательно должны перерастать во что-то серьезное.

Шторм, снимая со спинки стула свое пальто, рассмеялся:

— Конечно, не должны, милая моя. Кто бы спорил? Только обычно так не получается. В любом случае, я бы так не смог — только не с Софией. Когда я стою рядом с ней, мне кажется, я вот-вот воспламенюсь. И дело не только в ее красоте. Я не знаю, что со мной происходит, не могу объяснить. Когда я вижу ее, мне хочется убить носорога или построить прекрасный замок — чтобы потом предаваться с ней любви до тех пор, пока вселенная не обратится в прах. — Шторм покачал головой и принялся натягивать пальто. В его глазах застыло насмешливо-ироническое выражение. Харпер было мучительно смотреть на него — высокий, подтянутый, небрежный.

Шторм подмигнул:

— Подходящее я выбрал время, верно?

С этими словами он направился к выходу, но через несколько шагов в нерешительности остановился.

— Эй, не надо так на меня смотреть, — сказал он, обернувшись. — Что я могу тут поделать?

— Ты меня спрашиваешь? — растягивая слова, проговорила Харпер. — Я знаю одно: у этой женщины большие неприятности. По тому, с каким пылом она отрицает это, можно предположить, что «Волхвы» играют здесь весьма зловещую роль. Возможно, предстоящий аукцион станет некой кульминацией…

— Довольно, хватит. — Шторм поднял руку, словно защищаясь. — Допустим, ты права — ее действительно влечет ко мне и она нуждается в моей помощи. Но если она — как ты сама выражаешься — эмоционально слишком уязвима, то будет еще хуже, Харпер. Я разобью ее сердце. Поэтому, прошу тебя. Договорились? Знаешь, я вовсе не святой, но мне хотелось бы уйти с чистой совестью.

И он действительно ушел — вернее, сбежал от нее в зимнюю ночь. Харпер провожала его взглядом, полным печали и тревоги.

Ей предстояло пережить еще несколько неприятных минут. Как только Шторм вышел на середину узенькой улочки, стоявший на углу громила отшвырнул в сторону окурок и расправил плечи. В следующий момент из лежащей у стен домов тьмы соткались две рослые фигуры, которые начали приближаться к Шторму. Харпер похолодела. Шторм понуро побрел за угол. Человек со шрамом молча кивнул своим напарникам.

Те послушно ретировались и снова отступили в тень. Шторм прошел мимо, даже не заметив их.

Харпер испустила вздох облегчения. События развивались так, как она и предполагала. Своим чередом. Какую бы мистическую роль ни сыграло появление на сцене Шторма — и какую бы роль ни предстояло в дальнейшем сыграть ему самому, — это была не его битва. Ее.

И охота велась за ней.

3

Осада продолжалась.

Громила со шрамом на время оставил свой пост, но его сменил другой — настоящий монстр с квадратной челюстью и руками гориллы. Харпер позвоночником чувствовала, что где-то неподалеку несут свою вахту его приятели. Похоже, ей все же придется вызвать подкрепление.

Дважды она пробовала дозвониться из автомата в глубине бара Бернарду, но оба раза безуспешно. Разыскать его в такое время было практически невозможно. Бернард жил напротив офиса, в ее доме, но, как правило, появлялся там уже засветло. Ночи, судя по всему, он проводил, переходя из одного злачного заведения в другое, в бесконечных пьяных оргиях, представить которые Харпер, к счастью, было не под силу. На всякий случай — вдруг он решит позвонить — Харпер оставила сообщение на его автоответчике. Однако это была машина, а Харпер всегда оставалась самой собой, поэтому у нее не было полной уверенности, что Бернард услышит ее призыв.

Она вернулась к камину. Села за столик, обхватив ладонями пинту теплого «Гиннесса». Нервно раскурила остывшую трубку и положила ее на скатерть рядом с широкополой шляпой. В душе она все еще надеялась, что помощь — какая-нибудь — не заставит себя ждать.

Ближе к одиннадцати два пожилых джентльмена у стойки суетливо засобирались и двинулись к выходу. Теперь, кроме нее, в пабе остался только бармен. Роберт. Приятный малый — худощавый, в пестрой рубашке, стриженные ежиком волосы цвета спелой пшеницы, в одном ухе сверкает серьга с нефритом. Но она не могла подвергнуть его такому риску. Выбора не было, оставалось одно — звонить в полицию.

— Телефон не работает, — сказал Роберт, заметив движение посетительницы. Телефонная трубка не подавала признаков жизни, и Харпер почувствовала во рту кислый привкус страха. — Минут двадцать как отключили.

— У тебя есть служебный?

— Тоже не работает. Чудно, верно? — Бармен пожал плечами, рассеянно перелистывая страницы какого-то журнала. — На ближайшем углу есть еще один таксофон, можете позвонить оттуда.

— Ничего, — сказала Харпер, — все в порядке.

— Кстати, — заметил Роберт. — Мы через десять минут закрываемся.

— Я только допью пиво.

Харпер выглянула в окно. Верзила со шрамом снова занял свой пост на углу. Вот он поднял руку и затянулся сигаретой. Он все больше наглел и уже не отводил глаза, когда она смотрела на него, а его обезображенные шрамом губы растягивались в презрительной ухмылке.

Харпер отвернулась от окна и проковыляла к столику у камина.

Неумолимо текли последние минуты. Она сидела, склонившись над стаканом портера, и размышляла. Наверное, ей не следовало отпускать Шторма. Если бы она попросила его остаться, он бы остался. Он был бы рад помочь ей. У него хватило бы мужества — она не сомневалась.

Но не его это было дело — не его роль. Несмотря на все эти разговоры о привидениях и призраках, он оставался типичным представителем своего поколения со всеми его предрассудками и предубеждениями. Психология, наука, материализм. Он мыслил категориями своего века. Нет. Это было бы неправильно — она не могла брать грех на душу, не могла позволить себе надеяться, что он поможет ей сокрушить врага, сущность которого он не в силах постичь. Бремя потустороннего — это ее удел.

Харпер принадлежала к числу тех немногих, кто посвятил себя изучению природы чуда. Остальные быстро становились скептиками; у них появлялись кредо, науки, религии; теории и философия, политика, наконец. Они имели свою точку зрения. У Харпер было лишь одно — долгое, томительное путешествие в потемках и тянувшийся сзади многозначительный след. И если это конец — если помощь не подоспеет, а бармен скажет: «Пора!» — и укажет ей на дверь, — она выйдет на улицу, как обычно, пребывая в темноте и неведении. Она была готова к такому исходу. Потому что неведение было ее натурой, ее жизненным кредо, главным правилом игры, в которую она играла. Бремя потустороннего — это ее удел.

Однако, едва часы пробили одиннадцать, в бар ввалился Бернард. С припухшими, воспаленными веками, затуманенным взором он возник, словно по мановению волшебной палочки, из дверей мужского туалета. Бармен вздрогнул от неожиданности. Бернард рассеянно махнул рукой, проплыл мимо стойки, словно струйка дыма, и сел за столик напротив Харпер.

Харпер презрительно фыркнула.

— Фу, — сказала она, всколыхнув желтовато-бурую пену в своем стакане. — От тебя за милю разит извращениями. — Она была не на шутку испугана, и сердце ее отчаянно колотилось. — К тому же ты пьян — или чего ты там наглотался…

Бернард окинул ее равнодушным взглядом. Он сидел, ссутулившись и протянув к камину ноги в спортивных тапочках. На его бритом черепе плясали огненные блики.

— Зато я здесь — и, по-моему, ты должна меня благодарить, — сказал он. — Сколько их там околачивается? Двадцать семь человек?

— Я видела троих.

— Я пролез через форточку в туалете. Не обижайся, дорогуша, но тебе это вряд ли удастся. Так что ты собираешься делать? Отбиваться дамской сумочкой?

— Ладно, ладно, рада тебя видеть. — Харпер начинала успокаиваться. — Рада хотя бы потому, что твое появление доказывает, что мы соединены некими мистическими узами. Похоже, у тебя способности к телепатии — ты на расстоянии почувствовал, что у меня неприятности…

— Да, меня словно осенило, — проворчал Бернард. — Я позвонил на автоответчик — узнать, нет ли каких сообщений, — и услышал невнятное бормотание, сопровождавшееся проклятиями, и голоса каких-то старикашек, обсуждавших футбольный матч. Я тут же представил себе, как ты, сидя в пабе, с достойной луддита ненавистью к техническому прогрессу безуспешно пытаешься связаться со мной посредством моего автоответчика.

— Понятно, — буркнула Харпер.

— Пора, мы закрываемся! — объявил бармен.

Харпер быстро выплеснула себе в глотку остатки «Гиннесса».

— Пора, — повторила она, точно эхо. Бернард кивнул, и оба встали из-за стола.

Бернард снял с вешалки ее плащ и помог ей одеться. Харпер сунула курительную трубку в сумку, натянула на голову широкополую шляпу, поправила очки. Бернард протянул ей трость. Окончательно взяв себя в руки, она ласково потрепала его по щеке.

— Спасибо, что пришел, дружище. Кто захочет, чтобы его пинали, как узелок с грязным бельем.

Бернард сжал ей руку:

— Нам не привыкать, дорогуша, — отобьемся.

— Ха-ха.

Они подошли к массивной двойной двери и остановились, вглядываясь — сквозь стекло с выгравированными на нем фигурами журавлей — в темноту ночной улицы. Громила исчез. Улица была совершенно безлюдна. Или казалась безлюдной.

— Ну что ж, — затаив дыхание, сказал Бернард, — нам и пройти-то всего шагов тридцать.

Но им не суждено было сделать и десяти.

Харпер открыла свою половинку двери, Бернард толкнул свою. Над входом в бар ярко горел фонарь. Они вышли на тротуар и начали переходить улицу. Бернард следовал вплотную за Харпер, держась у ее левого плеча. Они двигались не спеша, постоянно оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ни души.

Харпер и Бернард пересекли улицу по диагонали; до дома оставалось рукой подать. Фонарь остался позади, стало совсем темно.

В следующий момент словно из-под земли перед ними вырос человек со шрамом и размашистым шагом двинулся им навстречу. Многозначительно постучав пальцем по запястью, он попытался изобразить улыбку, но шрам все испортил — получился безобразный оскал.

— У вас найдется немного времени, дорогая? — спросил он.

При этом он не остановился и не сбавил шага. Теперь стали слышны звуки других шагов — похоже, их брали в кольцо.

— Время еще не пришло, — грозно прошипела Харпер. В правой руке она держала трость, а левой тянула за голову дракона, извлекая из ножен стальной клинок. Она взмахнула им, со свистом разрезав воздух, и грозное острие замерло у горла верзилы. Тот сразу опешил — сталь клинка неприятно холодила шею. Он пожалел, что не застегнул пальто на все пуговицы.

Бернард тем временем резко развернулся, прижавшись спиной к спине Харпер, — и вовремя. К нему со всех ног неслись четверо головорезов.

Бернард издал зловещий, напоминающий шипение змеи горловой звук, напрягая мышцы брюшного пресса и переключаясь на дыхание по системе ибуки. Правая его ладонь плавно описала в воздухе круг — движение «шуто-учи», имитирующее удар ножом. После этого он занял боевую стойку.

— Ай-я! — добавил он для пущего эффекта.

Видимо, его пассы возымели действие: головорезы остановились как вкопанные. Они явно пребывали в нерешительности. Никому не хотелось быть первым.

Человек со шрамом поднял руки вверх, словно предлагая превратить все в шутку. Горлом чувствуя холодную сталь клинка, он изобразил широкую улыбку. Однако влажные, поросячьи глазки горели звериной яростью.

— Зачем же так горячиться, дорогая? — проговорил он. — Я только шепну вам на ушко пару словечек, и разойдемся с миром.

А помощники между тем не стояли на месте, они постепенно сужали кольцо и искали слабое место в защите Бернарда. Бернард, не переставая проделывать пассы руками, старался держать в поле зрения всех четверых.

— Ну так говори! — Харпер была так напугана, что не владела голосом, поэтому рявкнула чересчур громко даже применительно к данной ситуации. — Выкладывай, что там у тебя!

Красавчик по левую руку от Бернарда сделал ложный выпад. Бернард издал боевой клич и молниеносно исполнил «шуто-учи» — его ладонь со свистом рассекла воздух перед носом у нападавшего. Тот в страхе попятился.

— Силы неравные, — заявил верзила со шрамом. Голос его дрогнул.

— Первый, кто ко мне сунется, может сразу заказывать инвалидную коляску, — сказал Бернард.

Четверо громил продолжали пританцовывать на месте, выжидая, когда у противника сдадут нервы. В руке одного из них сверкнул тесак. Второй поигрывал залитой свинцом резиновой дубинкой. Монстр с квадратной челюстью а-ля Франкенштейн мог рассчитывать лишь на собственные кулаки.

— Игра не стоит свеч, — сказал «шрам», чувствуя себя неуютно на крючке, на который его насадила Харпер. — Никакого обмана. Дело-то пустяковое, дорогуша. Вы держите в руках кончик некой ниточки. Так вот, мы всего лишь хотим, чтобы вы отпустили его. И всё — все довольны и счастливы.

— Кончик ниточки, говоришь? — усмехнулась Харпер. — А я как раз собиралась за него потянуть.

В следующий момент четверо громил бросились в атаку.

В воздухе сверкнул тесак. Бернард вовремя отпрянул и, перехватив запястье нападавшего, резко вывернул ему руку. Послышался тошнотворный хруст. Тесак упал на мостовую, за ним последовал его незадачливый владелец. Затем Бернард, извернувшись всем телом, ногой нанес удар, известный как «кансецу», в область голеностопа а-ля Франкенштейна. Монстр пошатнулся и грузно завалился на бок, а кулак Бернарда уже летел в другую сторону. «Уракен» — так назывался этот удар — превратил нос третьего громилы в кровавое месиво.

Однако резиновая дубинка, которой орудовал четвертый, все же достигла цели. Бернард выставил вперед руку, чтобы блокировать удар, но свинцовый набалдашник рассек ему бровь. Перед глазами у него поплыли радужные круги, и он упал на одно колено. Громила сгруппировался и занес дубинку, чтобы обрушить ее на голый, как бильярдный шар, череп противника.

Бернард, еще не оправившийся от удара, резко выбросил руку вверх и стиснул пальцы на гениталиях нападавшего.

Тот охнул, скорчился и рухнул на тротуар.

Бернард, покачиваясь, встал на ноги и прислонился к спине Харпер. А-ля Франкенштейн и малый с разбитым носом уже очухались и теперь маячили перед ним, не решаясь предпринять новую атаку. Двое других с истошными воплями катались по асфальту; один прижимал к груди сломанное запястье, второй обеими руками держался за пах.

«Шрам», распираемый злобой, дернулся в сторону, но Харпер пронзила ему кожу острием клинка, вынудив его встать перед ней на цыпочки.

— Ты так мне противен, что я, пожалуй, могу тебя и прикончить, — сказала она.

— Старая стерва, — огрызнулся «шрам», буравя ее взглядом. — Ты знаешь, с кем ты связалась? Все это время он был к тебе благосклонен. Он помнит прошлое. Неужели ты не понимаешь, что он в любой момент может положить этому конец? Даже не сомневайся, сука.

Целая гамма эмоций захлестнула Харпер — страх, ненависть, возбуждение, — и она не выдержала. Клинок дернулся вверх.

«Шрам» вскрикнул от боли и, шатаясь, попятился прочь. Он схватился за подбородок и, увидев на пальцах кровь, грязно выругался.

— Остерегайся клыкастых сук, — изрекла Харпер, имевшая слабость к крепким выражениям.

Человек-шрам безмолвствовал. Кровь ручьем струилась из глубокой раны. Он лишь грозил ей пальцем, отступая все дальше и дальше в тень. Все было кончено. Двое — те, что еще держались на ногах, — поспешно ретировались. За ними, ползком, последовали остальные. Они злобно косились на Бернарда, который сидел на тротуаре, скорчившись в три погибели, и продолжал выполнять руками угрожающие пассы, словно отбиваясь от незримого противника.

Фигуры злоумышленников постепенно растворялись во мраке и наконец исчезли. Но Харпер все еще казалось, что откуда-то из темноты человек со шрамом по-прежнему грозит ей пальцем.

Она опустила клинок, и он со звоном упал на мостовую. Внезапно Харпер почувствовала чудовищную усталость. Только сейчас ей стало по-настоящему страшно. Ее била крупная дрожь. Пытаясь успокоиться, она прислонилась к Бернарду, который, судорожно хватая ртом воздух, дышал у нее за спиной.

И долго еще перед ее глазами стоял человек со шрамом: он грозил ей пальцем, и она чувствовала на себе его тяжелый яростный взгляд.

4

Наконец наступил вечер аукциона, и — как и предполагала Харпер — София повесилась. Так закончился для нее этот бесконечно длинный, кошмарный день.

Утром она первым делом сожгла все фотографии матери — методично, сидя за секретером. Одета она была как обычно: синий кардиган, белоснежная блузка, клетчатая, серых тонов, юбка. Время от времени София поглядывала в окно, на южные окраины Кенсингтона: каминные трубы, окна мансард, церковный шпиль на фоне серого неба — окрестный пейзаж наполнял душу покоем. Одна за другой занимались пламенем, чернели и обугливались фотографии, которые она подбрасывала в хрустальную пепельницу. Огонь неумолимо пожирал знакомые черты.

София наблюдала за этим отстраненным, холодным взором. Стоило ей принять окончательное решение, как будущее предстало перед ней абсолютно четко, словно открылся длинный коридор, в конце которого она различила свое собственное тело, болтающееся на веревке. И в этом коридоре все было логично и предсказуемо. Непредсказуемым и нелогичным казался окружающий мир. Все, что находилось за пределами коридора, представлялось ей точно во сне.

Покончив с фотографиями, София открыла дверь на балкон, чтобы проветрить комнату. Затем прошла в ванную, достала одежду из сушильного шкафа, аккуратно сложила ее и отнесла в спальню. Упаковала чемодан. Она как будто собиралась уезжать.

Она назначила себе время — восемь вечера, двадцать ноль-ноль. Ей казалось, что именно в это время аукционист выставит на торги «Волхвов» и жизнь для нее потеряет всякий смысл. Отец — София не сомневалась — купит картину, и ей придется выбирать между ним и своим обещанием, данным «восставшему из мертвых». А выбора у нее не было. Не могла же она предать собственного отца! И не могла держать в тайне то обстоятельство, что он замешан в чем-то ужасном. Тот, кто купит «Волхвов»… это Дьявол из Преисподней… Ей нельзя было отказать в присутствии духа, однако в данном случае терпение и страдание были бессмысленны, абсурдны. Двадцать ноль-ноль. Когда отец купит «Волхвов». Так она решила.

Разобравшись с одеждой, она вложила в конверты коллекцию компакт-дисков, аккуратным, ученическим почерком надписав адреса. Классику — главным образом Баха и немного Моцарта — она пошлет Лауре. Американская поп-музыка — Синатра, Луи Армстронг, Элла Фиццжералд — предназначалась для ее друга Тони. София знала, что Питер терпеть не может попсу. Ему она приготовила несколько альбомов рока плюс репродукцию, которая ему очень нравилась, Луциана Фрейда[27].

Она прибрала квартиру, затем отправилась на почту на Фулем-роуд. Ближайшее отделение располагалось в районе Эрлз-Корт, но она не хотела идти мимо станции подземки, где вечно сновали торговцы наркотиками, и мимо дешевых забегаловок быстрого питания. Прогулка до Фулем-роуд была гораздо приятнее. Мимо белых особняков, под сенью каштанов и вишен. Мимо кустов форсайтии, которая весной покрывается дивными желтыми цветами.

По дороге София не переставала думать об уничтоженных фотографиях. Запечатленное на них лицо было куда более узнаваемым, нежели на том портрете, что висел в поместье Белхем. София понимала, несмотря на внешнее сходство, они с матерью совершенно разные люди. Черты Энн Эндеринг были мягче, теплее, тоньше. Она часто склоняла голову набок, и в глазах у нее появлялось трогательное выражение легкой тревоги, словно она чувствовала себя виноватой за не оказанную кому-то услугу. И ее улыбка — она сразу располагала к себе. Даже на старых черно-белых снимках было видно, какая у этой женщины щедрая душа. У Софии мучительно сжалось сердце. Все могло бы быть по-другому…

Отправив посылки, она взяла такси и поехала в галерею.

— Будь любезна, замени меня сегодня вечером на аукционе, — сказала она своей помощнице Джессике. — Я что-то не в настроении.

— Ты заболела? — спросила Джессика, глядя на нее прозрачными светло-карими глазами.

— Нет-нет, все в порядке. — София положила руки ей на плечи. Джессика была в мягком кашемировом кардигане. Странно, но София вдруг ощутила удивительную ясность сознания, ей казалось, что она видит Джессику насквозь, что может заглянуть ей в душу, может предсказать ее будущее. Блондинка с ангельским личиком, которую так легко смутить, обходительная, не блещущая умом, она непременно приглянется какому-нибудь богатенькому завсегдатаю галереи. Выйдет за него замуж, будет наслаждаться жизнью, купаться в роскоши, будет тяжело переживать его измены, научится, наконец, жить ради детей, ради собственного комфорта, и лишь изредка впадать в истерику. Странно, но сейчас, глядя в широко распахнутые глаза Джессики, София отчетливо видела все это. Она тихонько сжала плечи девушки — ласково, словно жалея ее, как ребенка.

— Сэр Майкл хочет купить «Волхвов», — сказала она и добавила, имитируя густой баритон отца: — За любые деньги! — Джессика робко улыбнулась. — Думаю, все ограничится пятьюдесятью тысячами, но он сказал, что готов заплатить в три раза дороже. Деньги он дает, так что не стесняйся. Главное, веди себя уверенно, сразу повышай ставки, чтобы напугать остальных участников торгов.

— Да… да, разумеется, — рассеянно пробормотала Джессика. — Если ты так хочешь…

София улыбнулась, ей хотелось подбодрить свою помощницу — для нее это будет незабываемый вечер. Будет что вспомнить, будет что рассказать своим детям. Повинуясь внезапному импульсу, она отстегнула брошь Энн и приколола ее к кардигану Джессики.

— Теперь послушай. Если увидишь Антонио, будь с ним полюбезнее. Когда выставят лоты из Антверпена, постарайся отвлечь его, скажи, у меня есть для него замечательный рубенсовский «Пан» и я не хочу, чтобы он потратил все деньги. Скажи, что я настроена вполне решительно. Ему это нравится — он почувствует себя настоящим англичанином. Договорились?

— Это брошь твоей матери?

— На тебе она смотрится лучше. Лазурит подходит к светлым волосам.

— Но я не могу принять ее…

— Нет-нет, надень. Тебе она к лицу.

Джессика смутилась, и вместе с тем в ее взгляде было столько обожания и благодарности, что сердце Софии преисполнилось жалости — слишком уж незавидное будущее ее ожидало. Но она лишь сухо усмехнулась: чему быть, того не миновать. Она продолжала брести по залитому ясным, прозрачным светом коридору, который в ее сознании представлялся единственно верным, логичным путем.

Вечером София сидела одна в своем кабинете, лениво покачиваясь в кресле. Галерея давно опустела. Было темно, настольная лампа тускло горела на выдвижной крышке роскошного бюро. Вмонтированные в массивное пресс-папье электронные часы показывали без четверти восемь. Назначив себе определенный срок, София пребывала в состоянии нервного ожидания и нетерпеливо постукивала пальцами по затянутой ледерином поверхности пресс-папье. Тук-тук, тук-тук.

Она посмотрела в раскрытую дверь, туда, где в полумраке тонули очертания тянувшегося вдоль стены балкона. Представила себе собственное тело, как оно свисает с балконных перил и медленно вращается. Представила пейзажи на стенах: подсвеченные луной горы, печальные, задумчивые рощи, поросшие травой развалины. Тело повернулось, и она увидела мертвое лицо. Это было то же самое лицо, которое утром улыбалось ей из хрустальной пепельницы, которое чернело и съеживалось, снедаемое огнем.

— Твоя мать близко к сердцу принимала чужие страдания, — сказал однажды отец. — Слишком близко к сердцу. Она мечтала, чтобы мир стал лучше. Чувствовала себя виноватой за творимое здесь и там беззаконие, за то, что кто-то вынужден жить в нищете… Но нам остается одно — следовать своим собственным путем, латать собственные прорехи. Мы не можем пытаться исправить вселенную, так ведь?

«Так», — мысленно отвечала София. И все же… Если бы все сложилось иначе… Она продолжала рассеянно постукивать пальцами по пресс-папье. Это лицо, лицо ее матери — оно излучало такое благородство, такую всепрощающую любовь и преданность, и в то же время оно было так похоже на ее, Софии, лицо, что из головы у нее не выходил один мучительный вопрос, ответа на который она не знала: почему она не может стать такой же, как ее мать? Ах, если бы только Энн Эндеринг была жива! Она научила бы ее…

Эти мысли лишь усугубляли ее депрессию, она чувствовала себя еще более одинокой. Впрочем… часы показывали без пяти восемь. София поднялась, выключила лампу. На вешалке у двери висел ее синий плащ. Она вытащила из петель пояс и вышла на балкон.

Она шла медленно, держась рукой за перила. До ее слуха долетали приглушенные звуки вечерней улицы. Фары проезжающих мимо автомобилей то и дело высвечивали висевшие на стене картины: унылая каменная пустыня, заход солнца, фигура человека, взирающего в бесконечную звездную даль… Неожиданно все исчезло. Стало темно и тихо. Тишину нарушал лишь звук ее собственных шагов. Тук-тук, тук-тук. Она вспомнила, как услышала этот звук, лежа в постели, как спустилась по лестнице, как звала мать. Как подошла к двери в дальнем конце коридора, последней двери… Больше она ничего не помнила.

Дойдя до середины балкона, она остановилась. Место показалось ей подходящим. Она привязала пояс к перилам, проверила его на прочность. Завязала скользящий узел и надела петлю на шею. Теперь ей предстояло самое неприятное — залезть на перила и перекинуть ноги. Все это представлялось ей жалким, нелепым. Уже сидя на перилах — обхватив их ладонями, — она подумала о том, что человек должен уметь любить — любить и надеяться — и тогда ему обязательно придут на помощь.

Она посмотрела на часы. Было ровно восемь. В эту самую минуту «Волхвов» должны выставить на торги.

Это было последнее, о чем она успела подумать, прежде чем ее тело скользнуло вниз.

5

На самом деле «Волхвов» выставили на торги без пятнадцати восемь, и именно тогда — картину как раз помещали на выставочный стенд — в аукционном зале появился Шторм.

Его появление наделало больше шума, нежели сама картина. Когда он вошел, просторный, хорошо освещенный зал был уже полон; стоявшие рядами кресла — все до единого заняты. Люди теснились у белых стен, стояли в узких проходах, толпились в торце зала. Некоторые расположились у стоек с телефонами, за которыми сидели барышни, принимающие заявки. Стоило Шторму миновать тяжелые двойные двери, все взоры устремились к нему. Толпа, собравшаяся возле дверей, расступилась. Головы мгновенно повернулись в его сторону. Женщины пожирали его оценивающими взглядами, мужчины взирали критически. Дамы света словно по команде принялись поправлять прически. Некий французский промышленник машинально расправил плечи и приосанился; арабский нефтяной магнат самодовольно ухмыльнулся; преуспевающий менеджер из Силиконовой долины презрительно фыркнул, после чего ему пришлось достать носовой платок, чтобы вытереть слюни с лацкана пиджака. Девушки-телефонистки замерли с открытыми ртами. Даже аукционист на мгновение замешкался и посмотрел вниз на зал, безошибочно, точно барометр, уловив в общей атмосфере некое новое веяние.

Виновником этого легкого брожения был именно Шторм. И сам он прекрасно понимал это. Что и говорить, он прибыл во всеоружии. Шикарный пиджак от Армани идеально облегал стройную широкоплечую фигуру. Лоснились черные лаковые туфли от Гуччи. Золотые капли запонок сверкали на манжетах белоснежной сорочки, золотая булавка — на шелковом галстуке; из нагрудного кармана выглядывал кончик шелкового платка. Прическа его выглядела на сто пятьдесят фунтов — фунтов стерлингов! — просьба не путать с мерой веса. Здесь, в зале, сидели люди, знавшие толк в подобных вещах, наметанным глазом они мгновенно оценивали потенциального любовника, клиента, конкурента или жертву. Но даже неопытный, несведущий человек из толпы — окажись здесь таковой — первым делом обратил бы внимание на этого холеного красавца, похожего на заправилу большого бизнеса, на американского мультимиллионера — коим, собственно, Шторм и являлся, — которому знакомы и власть, и слава.

Пройдя несколько шагов. Шторм остановился. Он снова стал самим собой, словно заново родился. После последнего приступа болезнь, кажется, отступила. Прошла физическая слабость, прошло состояние шока. Но главное, к нему вернулось душевное равновесие. Сбежав из «Журавля», преследуемый осуждающим взглядом Харпер Олбрайт, он все последующие дни провел в одиночестве в своей жалкой комнате, воюя с демонами смерти. Это была грандиозная и кровавая битва. День за днем Шторм вырывался из костлявых когтей смерти, не давая ей схватить себя за горло. Ночами он лил слезы отчаяния, сидя в позе лотоса на ковре, возведя к потолку глаза и взывая к богам: «Жизнь, умоляю, даруйте мне жизнь!»

А потом все внезапно кончилось. Сегодня утром, когда Шторм в изнеможении рухнул на пол, ответ, который он искал, явился ему, простой и ясный, как рассвет после грозовой ночи. И ответ этот был: Эрв Филбин. Вернее, бессмертная фраза Эрва, который — так уж получилось — считался лучшим, черт его побери, кинокритиком от Большого каньона до Западного побережья. Именно Эрв лет семь назад спас от провала худший фильм Шторма «Холодный замок»; он так агрессивно — если не сказать разнузданно — провел рекламную кампанию, что заставил публику обратить внимание на этот глупый ужастик. Именно пущенную Эрвом крылатую фразу — ставшую тогда лозунгом кампании и золотыми буквами набранную на каждом рекламном постере, кои украсили стены фойе всех мультиплексов Америки, — и вспомнил теперь Ричард Шторм. Он отчетливо видел горящие перед входом в населенную тенями аллею слова:

В схватке между Любовью и Смертью

в живых остается кто-то один!

Шторм пришел сюда, чтобы найти Софию.

Впереди безымянный служащий в синем комбинезоне возился перед выставочным стендом. Наконец он отошел, и взорам собравшихся предстала створка триптиха Рейнхарта: руины аббатства, разбитое окно, голые зимние деревья, сумрак и призрачные фигуры в балахонах с надвинутыми на глаза капюшонами движутся вдоль церковных стен. Под потолком висело огромное электронное табло, на котором пока светились одни нули. Фунты, доллары, дойчемарки, иены — все было по нулям. Яркий свет резал глаза. По залу прокатился легкий шорох. Участники, сосредоточив внимание на шедевре Рейнхарта, усаживались поудобнее, готовясь к продолжению торгов.

— «Волхвы», — вытянувшись в струнку, объявил аукционист, стоявший на подиуме за деревянной кафедрой с логотипом «Сотбис». Это был совсем еще молодой человек в безукоризненном костюме, чопорный, самоуверенный, если не сказать нагловатый. Коллеги говорили, что он подает большие надежды. — Лот девяносто четыре, створка триптиха Рейнхарта «Рождество Христово», считавшаяся утраченной и лишь недавно обнаруженная в Восточной Германии. Была пожертвована анонимным дарителем Детскому фонду.

На часах было без тринадцати минут восемь.

Шторм изучал взглядом аудиторию. Он все еще стоял у дверей, стиснутый в толпе покупателей, которым не досталось сидячего места. Взгляд его скользнул вдоль стены, затем принялся — ряд за рядом — изучать счастливчиков, расположившихся в креслах. Оставались еще девицы за телефонными стойками. Нет, Софии нигде не было.

— Начальная цена двадцать пять тысяч фунтов, — заученно бубнил аукционист, почти не разжимая губ. Его голос, гнусавый, нарочито невнятный, оказывал завораживающее действие. — Начальная цена двадцать пять тысяч, двадцать пять, есть двадцать пять, кто-нибудь предложит тридцать? Тридцать, тридцать тысяч по телефону. Тридцать пять. Есть тридцать пять тысяч.

События развивались стремительно. Шторм никак не мог определить, от кого исходят предложения. Он помнил — София говорила, что ее галерея, возможно, купит «Волхвов». Он попытался проследить за взглядом аукциониста, но молодой человек, казалось, смотрел в одну точку. И тем не менее он все видел, замечая малейшее движение в зале.

— Сорок, есть сорок тысяч по телефону.

По телефону. Шторм повернул голову направо — похожая на лебедя дамочка за стойкой, одетая в форменный кардиган, не отнимая от уха телефонной трубки, едва заметно повела пальчиком и вскинула бровь.

— Сорок пять тысяч, есть сорок пять тысяч, — скороговоркой трещал аукционист. — Сорок пять, есть пятьдесят тысяч…

На электронном табло мелькали зеленые огоньки. Пятьдесят тысяч фунтов, семьдесят пять тысяч долларов, сто десять тысяч дойчемарок, какая-то немыслимая сумма в иенах — что-то вроде восьми миллионов. Через две минуты Рейнхарт подскочил в цене вдвое. Было без одиннадцати минут восемь.

Аукционист сладострастно потирал ладонью свой молоток. Едва заметный поворот его подбородка заставил Шторма переключить внимание налево. Так и есть: очередной сигнал. Взмах тонкой белой руки, мерцание золотого браслета, и цена «Волхвов» снова подскочила. Шторм начал пробираться сквозь толпу за последним рядом кресел. Он хотел получше рассмотреть стоявшую у стены потенциальную покупательницу.

Теперь он видел ее в профиль. Нет, это была не София. Симпатичная блондинка лет двадцати. От сознания важности порученной ей миссии она даже надула губки, на высоком лбу — то ли от волнения, то ли от чрезмерно яркого освещения — выступили капельки пота.

Шторм уже хотел отвернуться, когда его осенило: эту девушку он видел в галерее — она исполняла обязанности секретарши.

— Пятьдесят тысяч — будет шестьдесят? — шестьдесят, шестьдесят тысяч. — Аукционист, надо отдать ему должное, умел разогреть аудиторию. — Итак, шестьдесят тысяч фунтов сзади. Шестьдесят тысяч.

Шторм краем глаза успел заметить взмах таблички с номером очередного участника торгов. Еще один претендент — на сей раз мужчина. Высокий, худощавый, в белом смокинге — и зеленых перчатках! Черные волосы, падающие на плечи. Тонкое, заостренное к подбородку лицо напоминает кошачью морду. Держится раскованно, непринужденно. В умных, проницательных глазах выражение благодушного любопытства. Шторм с первого взгляда понял, что именно за ним останется последнее слово. Он знал этот тип людей. Ему неоднократно приходилось бывать на аукционах, и он давно изучил скрытую психологию покупателей. Этот малый из тех, кто применяет тактику выжженной земли и никогда не берет пленных. Никаких сомнений относительно судьбы «Волхвов» не было — они достанутся ему. Разве что произойдет чудо и картину захочет приобрести министерство финансов США. У подружки Софии не осталось ни малейшего шанса; она просто была не в счет.

— Семьдесят, восемьдесят, восемьдесят тысяч, девяносто…

Вот те на! Зрелище становилось захватывающим. Цифры на электронном табло не успевали меняться. Даже Голливуд позавидовал бы такому динамизму.

Часы рядом с табло показывали без девяти минут восемь.

Шторм нашел глазами блондинку. Она начинала нервничать. Уголки ее пухлых губ удрученно опустились вниз, в глазах появилось выражение смятения и испуга. Шторм видел, как она растерянно моргает всякий раз, как человек в зеленых перчатках перебивает ее цену.

Она снова махнула рукой.

— Сто тысяч фунтов, — объявил аукционист и тут же поправился: — Сто двадцать пять от джентльмена в последнем ряду.

По залу прокатился ропот. Несколько голов повернулись — их обладателям непременно хотелось взглянуть на «джентльмена в последнем ряду». Шторм видел, как изумленно озирается помощница Софии.

Он улыбнулся, однако в следующее мгновение улыбка застыла на его лице — Шторм заметил на кардигане блондинки ту самую брошь, которую носила София.

Торги по-прежнему ограничивались треугольником: телефонная стойка, блондинка и мужчина в заднем ряду Виртуоз-аукционист полностью владел ситуацией; казалось, он физически осязает атмосферу зала. Словно в порыве страсти, он театрально откинул голову и плотоядно сверкнул глазами.

— Сто пятьдесят, сто пятьдесят, сто семьдесят пять, сто семьдесят пять тысяч, двести. Двести тысяч…

Шторм почуял неладное.

Было без семи минут восемь.

Зачем ей понадобилась брошка Софии? Неужели они все состоят в этой проклятой секте, о которой рассказывала Харпер? Безумие. Нет, этого не может быть. Брошь принадлежала матери Софии, и София никогда прежде не надевала ее. Может быть, блондинка просто одолжила эту брошь на время? На лбу у Шторма выступила испарина. «Что-то случилось», — звенели у него в ушах слова Харпер.

— Двести, двести, двести тысяч в последнем ряду. Кто больше? Кто предложит мне двести пятьдесят тысяч фунтов? Двести пятьдесят, двести пятьдесят…

Гул в зале нарастал. Барышня с лебединой шеей разрезала воздух ладонью, давая понять, что ее клиент вышел из игры. Оставались блондинка и зловещий тип в белом смокинге. Блондинка подняла дрожавшую, точно лист на ветру, ладошку.

— Есть двести пятьдесят тысяч — триста тысяч. Триста тысяч от джентльмена в последнем ряду.

Ропот не смолкал. Шторм начал торопливо пробираться к проходу.

Перед его глазами, как обезумевшие, мелькали цифры электронного табло: 300 тысяч фунтов, 450 тысяч долларов, почти 700 тысяч дойчемарок. Сумма в иенах не укладывалась в сознании. Блондинка у стены нервно теребила золотой браслет. Она растерялась и чуть ли не плакала.

На какое-то мгновение Шторм потерял ее из виду, а над залом снова зазвенел гнусавый голос аукциониста:

— Триста, триста. Триста пять… — четыреста тысяч у джентльмена в заднем ряду.

Боже правый!

Шторм отчаянно продирался через узкий проход. Этот малый в белом смокинге настоящий убийца. Шторм оглянулся и снова увидел его лицо. Ну точно, убийца и есть. От его подернутых поволокой глаз веяло могильным холодом. Шторм невольно поежился и поспешил отвернуться. Неожиданно его внимание приковал циферблат часов: без пяти восемь. Что-то случилось.

Бормоча извинения, Шторм протиснулся между последними двумя зрителями и наконец оказался перед блондинкой. Она стояла так близко, что было видно, как от волнения у нее раздуваются ноздри. Точно марионетка, она снова выбросила вверх руку.

— Четыреста пятьдесят тыс… — пятьсот тысяч фунтов в последнем ряду.

Шторм схватил девушку за руку. В испуге она вытаращила на него круглые от ужаса глаза, губы ее дрожали, ладонь была влажной.

— Где София? — спросил Шторм.

— Я… я… — пробормотала блондинка. Внезапно она узнала его и задыхаясь громко прошептала: — София сказала пятьдесят. Я не знаю, что делать!

— Пятьсот тысяч, предложено пятьсот тысяч. Полмиллиона фунтов стерлингов…

Шторм кивнул и мягко пожал ей руку:

— Брось это, детка. Его взяла. Этот парень ни перед чем не остановится. Где София?

— Пятьсот тысяч раз, пятьсот тысяч два, пятьсот тысяч… — Аукционист занес молоток. Блондинка резко подалась вперед.

— Детка, поверь мне, игра не стоит свеч, — стоял на своем Шторм. — Скажи лучше, где София?

Девушка вновь повернулась к нему. Она пребывала в каком-то странном оцепенении, словно никак не могла оправиться от кошмара. Шторм посмотрел на брошь, на ангельское личико, с которого не сходило выражение ужаса.

— Не знаю, — пробормотала блондинка. — Она попросила меня пойти вместо нее…

— Она попросила… — повторил Шторм. «Эта женщина просит тебя о помощи, — вспомнил он слова Харпер Олбрайт, — умоляет о помощи!»

— Продано! — страстно выдохнул аукционист, ударяя молотком по деревянной кафедре. И Шторму передалась дрожь, охватившая в этот момент блондинку. — За пятьсот тысяч фунтов!

Возможно, предстоящий аукцион станет некой кульминацией…

Зал разразился аплодисментами. Все принялись бурно обсуждать случившееся. Человек в белом смокинге по-прежнему держал в руке табличку — № 313. На его губах играла зловещая улыбка. На электронном табло горела цифра: 500 000.

В памяти Шторма всплыли слова, произнесенные Софией: «Только здесь я хотела бы умереть».

— Боже мой, — пролепетал он.

Было без одной минуты восемь.

Присутствующие наверняка решили, что он стащил у кого-нибудь кошелек или бриллиантовое колье. Иначе зачем было, безжалостно расталкивая толпу локтями, опрометью кидаться к выходу?

Но никто не кричал: «Держи вора!» — и волнение скоро улеглось. «Волхвов» убрали, и на стенде уже появилась другая картина. Ричард Шторм больше никого не интересовал, о нем забыли. Аукцион продолжался.

Шторм пулей выскочил на улицу. Гоня прочь мрачные мысли, он сломя голову мчался по мостовой — как его учили в школе: корпус прямой, локти работают словно поршни. Мелькали освещенные неоновым светом витрины, раскачивались на ветру рекламные щиты. Прохожие шарахались в стороны и изумленно оглядывались. Странное он являл собой зрелище: в шикарном костюме, в дорогих туфлях. Но он не думал об этом. Он вообще ни о чем не думал. Просто бежал.

Ровно через тридцать секунд он уже стоял у входа в «Галерею Эндеринг» между горшками с декоративными елями, прижавшись лицом к стеклянным дверям. Изнутри он наверняка напоминал жука, который шмякнулся о ветровое стекло. Шторм мучительно вглядывался внутрь. В галерее царил полумрак. За стойкой у входа никого не было. Картины, как и прежде, висели на стенах. Он уже подумал, что все его страхи были напрасны.

Потом взгляд его скользнул выше, и он увидел Софию. Она сидела на балконных перилах с петлей на шее.

На тлеющие угли его души словно плеснули бензин. Все терзавшие его сомнения, подозрения и тревоги — все это сгинуло во всепожирающем горниле страха. Шторм ухватился за ручку двери и изо всех сил дернул. Дверь была заперта.

— Проклятие!

Он несколько раз саданул кулаком по стеклу. Тщетно. У него вдруг появилось такое чувство, будто это он сидит там, на перилах, с петлей на шее.

— София! София!

Она не слышала его.

— СОФИЯ!

Шторм в отчаянии прильнул к стеклу. Затем повернулся и стал озираться по сторонам.

На глаза ему попался горшок с декоративной елью. Он наклонился, оторвал его от земли и поднял в воздух, отметив, что чугунный горшок, пожалуй, слишком легкий и выбить им толстое оконное стекло не удастся. Но так Шторму показалось лишь под влиянием бурлящего в крови адреналина — сейчас он, наверное, мог бы поднять само здание. Отступив на шаг, он занес горшок над головой — на волосы, тщательно уложенные в дорогом салоне, посыпались окурки и земля. Размахнувшись, Шторм метнул горшок в дверь.

Брызнули осколки, и в следующую секунду все вокруг вспыхнуло голубоватым светом — сработала сигнализация. Истошно завыла сирена. Шторм шагнул в образовавшийся проем — под ногами хрустело стекло. Переступив через валявшийся на боку горшок, он бросился к лестнице.

— София!

Но как раз в тот момент, когда Шторм занес над головой чугунный горшок, чтобы выбить стекло, София прыгнула вниз. Ее тело начали сотрясать конвульсии.

Шторм, испустив отчаянный вопль, устремился наверх. Он видел, как София судорожно цепляется за пояс. Словно по незримым проводам передавались ему ее предсмертные муки — точно это он сам задыхался и бился в агонии. Перемахивая через три ступеньки, он взлетел на балкон.

Перед глазами у него растекалось синее зарево, в голове стоял неумолчный вой сирены.

— София!

Шторм перегнулся через перила — благо пояс оказался коротким, — схватил Софию за руку, с глухим стоном втянул на балкон и, наконец, рухнул навзничь под тяжестью ее тела.

Не давая себе ни секунды передышки, он встал на колени. София давилась, не в силах вдохнуть. Шторм, изрытая проклятия, ослабил петлю и через голову, рывком, сорвал с нее пояс-удавку. Обмякшее тело Софии медленно сползло на пол. Ее душил кашель.

Шторм склонился над ней, вне себя от злости, ему хотелось отхлестать ее по щекам — проучить ее. Он уже занес было руку, но спохватился, сжал кулаки и, потрясая ими, в бессильной ярости завопил:

— О-о-о! О-о-о-о!..

София долго ловила ртом воздух и наконец глубоко вздохнула. С ее губ сорвался хриплый крик, и она бросилась на Шторма с кулаками. Волосы упали ей на лицо, но она продолжала вслепую размахивать руками. Один из ударов пришелся Шторму в висок, он чертыхнулся и схватил ее за запястье.

Но в этом уже не было никакой нужды. Тело Софии, озаряемое голубыми вспышками, вновь обмякло, голова упала на грудь. Вой сирены то нарастал, то стихал, и тогда становились слышны сдавленные рыдания. Шторм коснулся ее плеча. София вздрогнула и раздраженно отмахнулась.

Внизу послышались чьи-то голоса, шаги. Сирена выла не переставая.

Шторм, упершись ладонями в колени, удрученно вздохнул.

А София все плакала и плакала…

V

ЮНЫЙ УИЛЬЯМ

баллада

«О, кто там в двери мои стучит? —

Вдовая Энн спросила. —

Кто там стучится в полночной мгле,

В такую ужасную ночь?»

Тук-тук. «О мать, это Уилл, твой сын.

Меня ты под сердцем носила.

Продрог я, устал бродить по земле,

И никто мне не хочет помочь».

«О, ты ли, сынок, что пропал давно,

Мальчик мой дорогой?

В недобрый час ты вернулся, сынок,

Мне страшно, мне страшно невмочь!»

Тук-тук. «Мне холодно и темно,

Я — сын единственный твой!

Впусти меня, матушка, весь я издрог,

И никто мне не хочет помочь».

«В тоске по тебе я лишилась сна,

Храни нас, Крестная сила!

Где был ты, мой сын, где блуждал столько лет,

Откуда вернулся в ночь?»

Тук-тук. «Был я в замке у колдуна,

Куда не ходить ты просила.

Впусти — был я там, где жалости нет,

Где никто мне не мог помочь».

«Что делал ты там? Я была одна,

Святых за тебя молила…

Скажи мне — что там ты вдали увидал,

Зачем ты умчался прочь?»

Тук-тук. «Я увидел дочь колдуна,

Меня она поманила.

Лишь сладкий голос ее услыхал —

Уж никто бы не смог мне помочь».

«Что сделала дочь колдуна с тобой,

О Уилл мой, о сын мой блудный?

Скажи, не таись. Никогда ты не лгал,

Так ложью себя не порочь».

Тук-тук. «Мне в сердце вонзила свой

Кинжал она изумрудный,

И жизнь мою собрала в бокал,

И мне не хотела помочь.

Пила, точно мед, мою кровь из вен

Да сердце в пирог запекала..»

Тук-тук. «О мать, отвори мне скорей,

Иль сыну не хочешь помочь?»

Тут зарыдала бедная Энн,

Как ветер к дверям подбежала…

Но — никого у дубовых дверей,

Лишь темь, да холод, да ночь.

Всю ночь бродила — лишь ветер стонал,

А на заре услыхала:

Тук-тук — близ церкви, из-под земли.

Тук-тук — никому не помочь.

Ногтями землю разрыла она,

Там белые кости лежали.

И кости Уилла в могилу легли,

Когда закончилась ночь.[28]

VI

ХАРПЕР ОЛБРАЙТ И СКРЫТЫЙ МЕХАНИЗМ ИСТОРИИ

1

Каменные столбы, образующие правильный круг. Чей-то голос, шепчущий магические заклинания. Глубокая ночь.

Это место называли перекрестком «ивовой лозы». Под ним пересекались подземные реки, а в воздухе клубилась и вибрировала живая энергия. Поговаривали, что здесь из-под земли вырываются семь хтонических спиралей. Спирали обвиваются вокруг семи каменных истуканов и наделяют их магической силой.

Был канун сретения. Ночь освящения свечей. Ночь Черного Шабаша. В эту ночь старик принес сюда свою жертву.

Сухая трава шуршала у него под ногами. Низко над землей стелились тяжелые, рваные тучи. Полосы серебристого лунного света чередовались с глубокой тенью. Старик старался держаться в тени. Он был один. И совершенно нагой. Одутловатое лицо, обвислая кожа, огромный, безобразный живот, съежившийся от холода фаллос.

— Восстаньте из ада, — бормотал он себе под нос, — Гела, Геката, Богиня Перекрестка, Горго, Мормо, Луна…

В правой руке он держал холщовый мешок, в котором кто-то шевелился и жалобно скулил. Губы у старика обветрились и потрескались, глаза словно остекленели. В левой руке он сжимал атаме — жертвенный нож.

Наконец он подошел к магическому кругу, где под хмурым небом стояли семь каменных идолов. Согласно легенде, это были семь дев, проклятых за то, что в воскресенье они исполняли непотребные танцы. Черты идолов почти стерлись от времени. Но призрачный свет луны, пробивавшийся сквозь толщу облаков, словно оживлял их.

Старик вышел в центр круга. Здесь он черпал оккультную энергию и слушал, как бурлят подземные воды. Здесь он внимал языческой мелодии, под которую танцевали некогда семь дев. Старик опустился на колени перед небольшой пирамидой, сложенной из поленьев, — будущим костром. Скрипнул мелкий галечник.

Внутри стояла удивительная тишина. Ветер завывал за его пределами, не смея тревожить идолов.

— О ты, возлюбленный Тьмы, враг Света и ангел Ночи. Ты, кого веселят вой ведьмы и горячая кровь…

Старик опустил на землю холщовый мешок и жертвенный нож. Рядом с поленьями лежала зажигалка, которую он предусмотрительно оставил здесь раньше. Затем он сунул руку в мешок и извлек из него щенка.

Несчастный песик заискивающе смотрел на человека.

Левой рукой держа щенка за шкирку, старик взял в правую зажигалку, высек пламя и прищурился; зрачки его заметно расширились.

Щенок жалобно скулил, словно умоляя выпустить его на свободу. Старик поднес огонек зажигалки к сухой листве.

— О ты, кто бродит среди надгробий…

Листва занялась, послышался сухой треск.

Огонь охватил сухие ветки, распространяя вокруг красноватое свечение.

— Хорошо, хорошо, — бормотал старик.

Щенок тявкнул и поджал хвост.

— Пора. — Старик поднял нож над головой с торчащими во все стороны жидкими седенькими волосами.

— О ты, пьющий кровь и вселяющий ужас в сердца смертных. — Голос его окреп. — Гела, Геката, Горго, Мормо, тысячеликое божество, прими мою скромную жертву.

Стальной клинок сверкнул в лунном свете — старик сделал взмах ножом, вознеся его еще выше.

Внезапно над занимавшимся костром взметнулся столб искр, словно кто-то незримый сделал глубокий вдох. И от одного из темных силуэтов отделилась чья-то фигура.

Старик вскрикнул, не в силах сдержать охвативший его благоговейный ужас.

Раздался громоподобный голос:

— Руки прочь! Не тронь животное!

Старик выронил нож, и тот, звякнув, упал на каменистую почву.

— Харпер? — прошептал он.

— Джарвис, старый, глупый козел, немедленно отпусти щенка. — Опираясь на трость, Харпер обошла костер. — Немедленно.

Старик недовольно поморщился — его праздник был испорчен, — однако беспрекословно протянул Харпер щенка, который принялся лизать ей лицо, на радостях едва не сбив с ее носа очки.

— И натяни какие-нибудь портки, — сказала Харпер. — Мое нежное сердце трепещет от негодования.

Отвернувшись, она стала разглядывать щенка.

Джарвис покорно ретировался за пределы магического круга и искал свою одежду в траве.

— Ха-ха-ха! — расхохоталась Харпер, умиленная пылкими ласками щенка, который залез к ней на плечо и, похоже, намеревался вылизать ей всю голову. — Что это за щенок? — крикнула она. — Похоже на помесь ретривера.

Из темноты, прижимая к животу узелок с одеждой, появился Джарвис. Он уже натянул узкие панталоны.

— Почем мне знать? — буркнул он, извлекая из узелка толстый шерстяной свитер. — У него есть хозяйка, какая-то девчонка. Дуреха зашла в газетный киоск, оставив собаку на улице. Ну, я и позаимствовал.

— Ах, Джарвис, Джарвис, — нараспев произнесла Харпер, — к чему вся эта кровь? — Она могла следить за стариком только одним глазом — одна линза была замазана щенячьей слюной; к тому же ей приходилось придерживать рукой шляпу. — Кстати, почему ты один? А где же Бабуля? Где дядюшка Боб и остальные? Они больше не собираются вокруг древа Черного Шабаша, чтобы исполнять свои бесовские гимны?

Костер сухо потрескивал, постепенно прижимаясь к земле. Джарвис откашлялся, сплюнул в огонь и уставился на Харпер проницательными глазами:

— Подонки, они бросили меня. Все как один. Я долго не мог понять почему. — Он поднял с земли брюки. — Но теперь-то мне все ясно. Это ты испугала их, верно? Ты предупредила их, что явишься сюда.

— Я решила, что нам надо побеседовать с глазу на глаз. А тебя ведь непросто разыскать.

Старик издал странный звук, как будто в горле у него что-то заклокотало. Щенок прекратил лизать Харпер щеку и испуганно покосился на него.

— Я знаю, ты самонадеянна и слишком уверена в себе. — Он улыбнулся гадливой улыбкой. — Однако дни твои сочтены. Ты шагнула за грань, Харпер. Прыгнула выше головы. Ты ходишь по земле лишь с его молчаливого согласия. Тебя пока терпят.

— А я пока терплю тебя, — спокойно ответила Харпер. Щенок у нее на руках протяжно зевнул и принялся устраиваться поудобнее. Поправив широкополую шляпу, Харпер задумчиво подошла к каменному истукану. Старик тем временем напяливал заскорузлые холщовые портки на свои кривые, узловатые ноги. — Представь мое изумление, Джарвис, когда в службе регистрации художественных ценностей, числящихся пропавшими, обаятельный молодой клерк упомянул имя таинственного доктора Мормо, который являлся едва ли не ключевой фигурой среди скупщиков ценностей, награбленных наци во время войны. До сих пор я считала тебя довольно безобидным мошенником, который увлекается спиритизмом и время от времени крадет у детишек домашних животных. К тому же в Скотланд-Ярде, в бюро, занимающемся художественными ценностями и антиквариатом, пока не разделяют моего интереса к магии, а потому до сих пор не связали два твоих имени: вымышленное и настоящее. Но я это сделала.

Старик застегнул ремень и теперь возился с застежкой-молнией.

— Может, пора тебе угомониться, старая кляча? Сколько раз тебя надо предупреждать?

Харпер приблизилась к догорающему костру. Одной рукой она придерживала щенка, второй сжимала трость. Несмотря на смятую шляпу и криво сидящие на носу очки, в ее облике было что-то угрожающее.

— Джарвис, зачем ему понадобилось покупать «Волхвов»?

— Я что, по-твоему, спятил? От меня ты ничего не узнаешь.

Харпер загадочно улыбнулась. Она знала этого человека. Он наполовину выжил из ума, но был довольно труслив.

— Джарвис, оглянись вокруг, — сказала она. — Шабаша не получилось. Всех словно ветром сдуло, едва они узнали, что я буду здесь. Даже словечком с тобой не обмолвились. Почему? Рискну предположить. Дело в том, что бросать вызов силам Тьмы это одно, а оказаться в тюрьме Ее Величества — совсем другое. Ты стар, Джарвис. Одно мое слово, и ты сгниешь в камере. Поэтому лучше не ерепенься. Отвечай: зачем ему понадобились «Волхвы»?

Ни единый мускул не дрогнул на ее лице, ни единым жестом не выдала она охватившего ее охотничьего азарта, который сродни тому, что заставляет гончих псов без устали, сбивая в кровь лапы, мчаться по следу. Если прежде у нее еще оставались сомнения, то теперь они развеялись как дым; она чуяла своего Зверя. Пусть ей удалось ухватиться лишь за самый кончик ниточки, ведущей к разгадке, — после долгих лет безуспешных поисков это уже было кое-что, это обещало настоящую удачу, и она не собиралась выпускать ее из рук.

— Так это был он? — настойчиво спросила она. — На аукционе. Это был он?

Старик молчал, но Харпер безошибочно угадала, что творится в его душе. Смятенно озираясь по сторонам, Джарвис поспешно осенил себя крестным знамением.

— Ну же, — проскрипела Харпер, — выкладывай, старый идиот. Четверть века он лежал на дне, только изредка напоминая о своей персоне: тело ребенка, найденное в болотах на севере Финляндии; еще одно, выброшенное на берег в гавани Порт-о-Пренса: несколько случаев суицида и его фирменный знак, начертанный кровью. И вдруг он являет себя всему миру, чтобы купить картину. Выходит, для него это было слишком важно, чтобы послать кого-то другого.

Старый колдун мрачно покосился на нее:

— Есть вещи пострашнее, нежели сгнить в тюрьме. — Но Харпер поняла, что Джарвис готов пойти на попятную. У него был вид обиженного ребенка; он стоял, понуро втянув голову в плечи. — Дело не только в «Волхвах», — буркнул он. — Он хочет получить весь триптих: «Волхвов», «Богородицу» и «Младенца Христа».

Джарвис отступил в тень. Харпер сделала шаг вперед — на плече у нее завозился щенок.

— Ладно, — сказала она. — Зачем ему понадобился весь триптих?

На лице старика опять появилось гадливое выражение. Он взглянул на нее с мерзкой, злобной ухмылкой:

— Ты в самом деле не знаешь? А? Значит, бродишь в потемках на ощупь? Идешь по тому же пути, который он открыл двадцать лет назад, и не ведаешь, что у тебя под ногами?

— Может, ты просветишь меня, — предложила Харпер.

— Вот! Вот в чем твоя извечная беда, — буркнул старик. — Если хочешь знать мое мнение, все дело в искаженном восприятии мира. Ты погрязла в частностях. Мертвый младенец там, самоубийство здесь, кровавые знаки, аргентинская секта. Тебе кажется, что это отдельные события. Но ты заблуждаешься, Харпер. Это звенья одной цепи.

Харпер молчала. Она прекрасно знала манеру оккультистов выражаться высокопарно и не придавала этому значения. Глупцы строят грандиозные планы, великие умы чураются внешнего великолепия, но упорно стремятся к своей цели. Харпер ждала, когда старик скажет что-то конкретное.

Очевидно, ее невозмутимость действовала Джарвису на нервы.

— Ты слепа или просто глупа? — вскричал он. — Неужели ты решила, что он явит себя миру, не имея на то веской причины? Харпер, он почти у цели! Он напал на след.

— Да что за след, черт побери?

— А-а! — Джарвис махнул рукой и зашагал прочь, но вдруг остановился и, обернувшись, завопил вне себя от ярости: — ТАЙНА, ЖЕНЩИНА! ТАЙНА! Стал бы он иначе появляться на аукционе! Тайна тамплиеров, тайна Грааля!

— Ах, Джарвис, полно голосить. В самом деле, что все это значит?

— А вот этого… об этом… я знаю только то, что мне сказали, — загадочно пробормотал старик.

— Тебе сказали, что триптих, относящийся к восемнадцатому столетию, несет в себе разгадку тайны Святого Грааля? — не отступала Харпер. — Что за бред?

— Ладно-ладно, не веришь — не надо. Но посуди сама. Неужели ты думаешь, что на «Сотбис» выставили бы краденую вещь? Ты же знаешь, какая у них служба. Они, должно быть, сто раз все проверили.

Харпер снисходительно кивнула:

— Точно. Владелец картины неизвестен. След ее затерялся задолго до начала Второй мировой войны.

Старый колдун замахал на нее руками:

— Харпер, владелец известен! Это мистики. Нацисты-мистики.

— Ты имеешь в виду Хаусхофера?[29] Его?

— Ну да. Конечно, Хаусхофер. Но мистика в Третьем рейхе пустила глубокие корни и проникла в самые высшие эшелоны. Не забывай, Хаусхофер был учителем Гесса. А Гесс сидел вместе с Гитлером. И Хаусхофер встречался с ними в Лансберге. — Джарвис произносил это едва ли не с гордостью. — Хаусхофер, разумеется, знал о триптихе. Все они знали, что в нем кроется некая сила. Но какая? В этом-то вся и штука. Они не могли разгадать шифр, потому что не знали, что именно надо искать. А потом война подошла к концу, союзники начали бомбить все подряд. Их мир рушился… Хаусхофер сделал себе харакири… — Старик развел руками. — Триптих исчез.

Они стояли по разные стороны догоревшего костра, время от времени луна выхватывала из тени их силуэты. Харпер словно вросла в землю, в неверном лунном свете ее фигура приобретала гротескные, почти уродливые очертания, она казалась восьмой каменной бабой — такой же монолитной и мертвой.

— Так ты говоришь, Яго знает то, чего не знали наци, — глухо проговорила она. — Знает тайну триптиха.

— Уже двадцать лет, — буркнул доктор Мормо.

— Тогда почему именно сейчас? Почему он не охотился за триптихом раньше?

Старик закатил глаза, словно досадуя на ее бестолковость:

— Разумеется, он искал и раньше! Даже обращался ко мне. Но тогда существовал «железный занавес». Если что-то и появлялось на черном рынке, кому, как не мне, было об этом знать? Нет, как он ни старался, в то время его поиски ни к чему не привели. Шанс заполучить «Волхвов» появился лишь после крушения «железного занавеса».

— «Волхвов», — эхом откликнулась Харпер. — А как все остальное?

— Остальное? — Джарвис пожал плечами. — В том-то и фокус. Поэтому он и появился на аукционе открыто, чтобы его увидели — чтобы тот, кому сейчас принадлежат остальные части триптиха, увидел, с кем имеет дело. Чтобы он знал, что этот человек либо заплатит бешеные деньги, либо приобретет картины иным путем. — Старик мерзко хихикнул и потер ладони. — А ведь сработало. Они уже начинают вынюхивать, как бы избавиться от створок. Да-да, рано или поздно все обратятся к доктору Мормо, вот увидишь.

Харпер молчала, обдумывая его слова. Щенок ерзал у нее на плече, тихонько поскуливая. «Того гляди запачкает воротник, — отстранение подумала она. — Девочка, его хозяйка, должно быть, до сих пор не спит — плачет. В полиции, наверное, знают…»

— Так ты говоришь, это звенья одной цепи, — задумчиво промолвила она. — И аргентинская секта тоже. Значит, уже тогда Яго занялся поисками картин?

— Нет, — отрезал старик. — Но все эти события связаны между собой. Все они часть тайны. Тайны Святого Грааля.

Угольки в костре потрескивали и затягивались серым пеплом. Джарвис вдруг фыркнул и костяшками пальцев постучал себе по лбу.

— Ах, Харпер, если бы ты только могла видеть свое лицо! Ты же ничего не видишь! Ничего не знаешь! Ты даже не представляешь, с кем ты связалась. Триптих, Аргентина, убийства — все это само по себе не имеет ровно никакого значения. Наци, война, «железный занавес» — по отдельности это ничто. Но вместе взятое… — Он всем телом подался вперед. И Харпер заметила, какой безумный у него взор.

— Это скрытый механизм истории, — заговорщически прошептал он. — Вот что ты упустила из виду, слепая старуха. Часовой механизм истории. Тук-тук. Тук-тук!

2

Время от времени сознание возвращалось к Софии, и она с удивлением отмечала, что жизнь вокруг протекает словно замедленная съемка, в приглушенных тонах, словно под водой. Было ли это действием лекарств, которыми ее пичкали, она не знала, но окружающий мир представлялся ей Атлантидой, где реальность плавно перетекала в сон, а сны — в реальность. София следовала за звуком собственных шагов по коридорам Белхем-Грейндж, которые вели в бесконечность. Проходя мимо висевшего на стене портрета отца, она почувствовала на себе его пристальный взгляд — другой портрет также оказывался портретом отца, и следующий, и так без конца…

Она все шла и шла. Коридоры разветвлялись, уходили налево, направо, и ни один из них никуда не приводил. В одном из таких коридоров она увидела сестру милосердия — розовый призрак, молчаливый и неторопливый. София вдруг обнаружила, что лежит на высокой больничной кровати. А за волнистым полем белоснежной простыни, под которой едва угадывались формы ее тела, чья-то фигура плыла мимо матово поблескивавшей перегородки.

— Сестра? — произнесла она одними губами и с удивлением различила свой собственный голос, доносившийся откуда-то издалека. Губы у нее запеклись, в горле першило.

— Все хорошо. Попытайтесь уснуть.

— Где я?

За полупрозрачной перегородкой виднелась дверь — нет, не оранжевая дверь больничной палаты, а потайная дверь в конце коридора.

— Мама?

Софию влекло к этой двери, влекло помимо ее воли, она плыла, точно бестелесный призрак. Она не хотела этого и, не в силах сопротивляться, громко закричала от страха.

— Все хорошо, София, успокойся.

Она почувствовала участливое прикосновение чьей-то прохладной ладони и сквозь туманившую взор пелену увидела лицо своей сестры, Лауры, — настоящей, живой. Лицо было встревоженным и заплаканным. Светлые волосы уложены в узел на затылке… «Для больницы то, что надо», — машинально подумала София.

— Все хорошо, — шепотом повторила Лаура. — Никто ничего не узнает. Все будет тихо. Папа обо всем позаботился.

София пошевелила губами:

— Так много крови…

— Ш-ш-ш, все позади, дорогая. Никто ни о чем не догадывается.

София попыталась улыбнуться. Попыталась собраться с силами, чтобы вырваться из засасывавшей ее трясины. Ей хотелось стать прежней Софией. Но теплый подводный поток увлекал ее вниз, на дно.

— Это кошмар, — чуть слышно прошептала она.

В темном конце коридора ее поджидала мрачная фигура, облаченная в балахон с низко надвинутым на лоб капюшоном. Она простирала к ней руки и все росла и росла, по мере того как неумолимая волна влекла Софию все дальше по коридору, мимо старинных портретов и гобеленов. Она знала, чей это призрак, и не хотела видеть то, что знала. Меж тем фигура в балахоне с распростертыми руками неотвратимо приближалась. Наконец она подняла голову, и София увидела пустые, залитые кровью глазницы…

София, он купит «Волхвов». За любую цену.

Она в ужасе проснулась — сердце бешено колотилось, глаза были широко раскрыты. За окном стояли серые сумерки; на голых ветвях набухали и падали, обрываясь под собственной тяжестью, дождевые капли. Уличный шум на минуту стих — замерли где-то на перекрестке машины. Сердце забилось ровнее, и София повернула голову. С тумбочки на нее тупо взирал экран телевизора. А рядом в кресле, забросив нога на ногу, сидел ее братец Питер — с сосредоточенным остервенением листавший «Тайм аут»[30]. Странно, но София почти не удивилась его присутствию.

Заметив, что она проснулась, Питер встрепенулся, лицо его приняло нарочито беззаботное выражение, как будто он только что вынырнул из бассейна и теперь намеревался поделиться приятными впечатлениями.

— София, ты поосторожнее с этими попытками суицида, — развязно бросил он. — Так и покалечиться недолго.

София облизала пересохшие губы. Сглотнула в тщетной попытке избавиться от противного комка в горле. Палата вдруг покачнулась, и она почувствовала что-то вроде приступа морской болезни. Пластиковый баллончик с прозрачной жидкостью, пластиковая трубка, прикрепленная к ее руке выше запястья, гравюра на синей стене с живописной панорамой Кембриджа — все вдруг пришло в движение, покосилось, поплыло. Снова возникла фигура брата. В белом свитере, который она привезла ему из Дублина. Лицо его, обрамленное черными кудрями, казалось неестественно бледным. Он смотрел на нее с кислой миной.

— Питер, скажи, чтобы они прекратили накачивать меня лекарствами, — пробормотала она.

— А-а… — неуверенно протянул он.

— Обещаю, что не выброшусь из окна. Честное слово.

— Понимаешь, какое дело… на бирже твои обещания сейчас не в цене.

— Мне плохо…

— Дорогая, я сделаю все, что смогу. Великий сэр Майкл по-прежнему управляет делами железной рукой. — Питер самодовольно ухмыльнулся и, поднявшись с кресла, беспечной походкой подошел к окну. Беспечно выглянул на улицу. Он был сама беспечность. — Да, задала ты ему работу. Последние два дня он крутится как белка в колесе. Изворачивается, врет прессе. Словом, настоящий пэр Англии. — Он оглянулся и, как само собой разумеющееся, добавил: — Кстати, у тебя астма. Так мы всем объявили. Я думаю, ты должна быть в курсе. В общем, мы, как безумные, твердим одно и то же: у бедняжки Софии астма. Все передают тебе соболезнования.

— Бедняжка София, — прошептала она, стараясь попасть ему в тон, чтобы брат — не дай Бог — не почувствовал себя неловко. Но перед глазами опять все поплыло, и она начала проваливаться, проваливаться… София встрепенулась и вскинула голову, словно в последней попытке удержаться на поверхности.

— Это очень важно для галереи, — продолжал Питер. Он стоял у окна, небрежно прислонившись к подоконнику. За окном было сизое небо, топорщились голые ветки деревьев. Лицо Питера оставалось в тени. Он отсалютовал воображаемому генералу: — Есть любой ценой избежать скандала. Есть сохранить репутацию. Можно подумать, кому-то есть дело до нас, до нашей галереи и до нашей репутации. Хотя… бульварная пресса охотно купила бы снимок, на котором ты болтаешься на перилах.

— Да-а, — сказала София, подивившись тому, что ее собственный голос звучит словно из соседней комнаты.

— И вот еще что… Нас немного беспокоит твой американец.

— Американец? — София закрыла глаза и тотчас живо представила себе этого непроходимого тупицу, Ричарда Шторма. Она с силой втянула носом воздух и простонала: — О-о…

— Он обещает держать язык за зубами, но отказывается брать деньги. Я говорю отцу: «Не смеши меня, он американец, а зарабатывать деньги — это у них в крови». Может, он просто не понимает по-английски. Может, просто взять пачку банкнот, помахать у него перед носом и сказать: «Смотри, это денежки, денежки». Кстати, что это за имя такое — Ричард Шторм?

Перед глазами у Софии все закружилось. Сознание снова уходило от нее. Ее опять тянуло ко дну.

— Не знаю, право… — пробормотала она. — Мы почти незнакомы… честное слово…

— Так или иначе, на аукционе он спас нашего старика — что правда, то правда.

София в последний раз приподняла отяжелевшие, словно налитые свинцом веки:

— …на аукционе?..

Она хотела закричать, но у нее не хватило сил, а Питер… Питер был слишком далеко. На мгновение ей показалось, что он касается ее щеки. Показалось, что она улыбается. И откуда-то сверху до нее долетел его голос, в котором внезапно послышались горькие нотки:

— Не волнуйся, Софи. Я скажу этим выродкам, чтобы они прекратили травить тебя всякой дрянью. Все они подонки… подонки…

Но это был уже не Питер. Его место занял Ричард Шторм. Он вел ее за руку, а вокруг был пейзаж, словно сошедший с картины Рейнхарта: стелющийся по земле туман, едва различимые контуры скал на фоне безжизненных небес, покосившиеся надгробные плиты, руины аббатства. Впереди показались очертания полуразрушенной стены. София не хотела никуда идти. Она злилась на своего спутника, и в то же время ловила себя на том, что полностью доверяет ему. А Шторм смеялся и подбадривал ее, то и дело оглядываясь и весело приговаривая: «Тук-тук! Тук-тук!» Облаченные в черные балахоны фигуры двигались в тумане, вместе с туманом, и, когда они проходили мимо, одна из них подняла голову и уставилась в пространство мертвым взглядом. Из пустых глазниц сочилась кровь и стекала на разлагающуюся плоть. Шторм увлекал ее все дальше. Она сопротивлялась, упиралась, но делала это словно понарошку, шутливо, и по-детски смеялась. «Никогда в настоящей жизни я не была так счастлива», — сказала она. Шторм улыбнулся и согласно кивнул: «Тук-тук». Внезапно сон оборвался и начался новый — теперь София и Шторм были в склепе. Перед ними чернел вход в подземный коридор. Справа разливалось изумрудное сияние, но впереди стелилась кромешная тьма. В нишах лежали высохшие мумии, по которым ползали пауки, с потолков свешивались клочья паутины. В одной из мумий София узнала себя. Или это была ее мать? Скорее всего мать, потому что вот же она, а рядом Шторм, его сильная, теплая рука лежит у нее на плече, а тело его такое горячее, что, кажется, вот-вот расплавится. И они вдвоем движутся дальше, подходят к тайному алькову, вход преграждает каменная плита. «Мы обязательно должны это сделать? — спрашивает она. — Вдруг оно мертвое?» «Тук-тук», — отвечает он. Ей страшно, но она верит ему. А потом наступает кризис. Хаос. Они отодвигают камень, и на нее набрасывается огромная кобра. Змеиная пасть заполняет собой все пространство.

София проснулась и в ужасе огляделась по сторонам.

Кресло, в котором еще недавно сидел Питер, теперь занимал Ричард Шторм. Собственной персоной. Во плоти. Он сидел, наклонившись вперед и подпирая ладонями подбородок. Джинсы, клетчатая рубаха — настоящий ковбой. Волевое лицо, мощный рельефный лоб — словом, глаз не оторвать.

София зажмурилась, но это не помогло. Наваждение продолжалось.

Шторм оживился и поднял голову:

— Привет, детка. Как мы себя чувствуем?

Какое-то время София не могла понять, спит она или бодрствует. Ее мысли путались, однако она уже успела обратить внимание, что небо за окном потемнело — день кончился, наступил вечер. Черные ветви деревьев переплетались на фоне пурпурного неба, образуя затейливый узор. С каждой секундой все ее чувства обострялись. Действие лекарств закончилось.

И ее все больше тяготила нелепая ситуация, в которой она очутилась.

На губах Шторма играла улыбка.

— Вот пришел на второй раунд, — сказал он и пальцем ткнул себе в нос. — Валяй, вмажь мне еще раз. Могу поспорить, если бы не эффект неожиданности, я бы и в первый раз сумел блокировать удар.

Софию душили слезы. Она чувствовала себя униженной, раздавленной. Ей было мучительно думать о том, что она болталась в петле, давилась и корчилась — и все это на глазах у человека, которого она едва знала. И теперь еще ревет белугой. Она чувствовала себя полной дурой и ненавидела Шторма еще больше. Нет, он действительно занудный, противный америкашка.

— Вот возьми, — сказал Шторм, протягивая ей бумажную салфетку.

София, не скрывая раздражения, высморкалась. Она старалась не смотреть на него. Ей не нравилось, что он маячит здесь, не хотелось видеть перед глазами пряжку его ремня. Она вдруг вспомнила, что — не считая простыни — на ней только тонкая ночная рубашка.

— Не надо передо мной… маячить, — пробормотала она, махнув рукой. Слезы градом катились по ее щекам. Этот тип был круглым идиотом.

— Э-э, извини. Я вовсе не хотел маячить. Я отойду вот сюда. — Шторм направился к окну. Прислонился к подоконнику, скрестил на груди руки. Самодовольный чурбан. И эта идиотская, точно приклеенная, не то улыбка, не то ухмылка…

— И не надо… — София снова высморкалась, нарочито шумно.

— Что? — Шторм, недоумевая, пожал плечами. — Что я такого сделал?

— Не стоит ждать от меня благодарности, — сказала София. — Я никого не просила спасать меня и не испытываю никакой радости по этому поводу.

— Да, не повезло тебе.

— Какого черта ты лезешь в чужие дела? Неужели так трудно оставить человека в покое?

— Знаешь что? Мне в отличие от тебя не нужно оправдывать свои действия.

София принялась яростно тереть ладонями щеки и нос, пытаясь положить конец своему постыдному плачу. Но слезы не унимались. Такого с ней не случалось с далекого детства.

— Такая симпатичная девочка, — говорил Шторм. — Молоденькая, преуспевающая, к тому же чертовски умна — любой подтвердит. И вдруг вешаться? Я что-то не понимаю. В голове не укладывается. Если у тебя какие-то душевные неурядицы, урегулируй. Зачем же сразу?.. — Шторм покачал головой и посмотрел в окно, точно желая заручиться моральной поддержкой ночного города.

София недоумевала. Да как он смеет говорить с ней в подобном тоне! Что он себе позволяет? Да что он знает о ней! С каким наслаждением она размозжила бы ему башку каблуком. Но каблуков не было — ноги ее были босы, и ей оставалось лежать под простыней, стискивая в кулаке мокрую салфетку, тихо злиться на себя и на Шторма — за то, что он нагло вторгся в ее личную жизнь, — и шмыгать носом, из последних сил пытаясь унять слезы.

Наконец, скопив достаточное количество ядовитой иронии, София сказала:

— Вот, значит, как в Америке поступают с душевными неурядицами? Их регулируют.

— Ну да. — Шторм передернул плечами. — А что здесь такого? Разве в Англии нет психотерапевтов? Или законы запрещают англичанам иметь хоть какие-то слабости?

— Нет, мне это нравится, в самом деле, — язвительно заметила она. — Если в прошлом у тебя есть какой-то изъян, тащи свою жизнь в мастерскую, там отрегулируют. А еще лучше вовсе избавиться от проклятого прошлого. Наверное, именно, после этого у человека появляется какая-нибудь странная фамилия — Шторм или что-нибудь в этом роде?

Шторм откинул голову назад и залился самозабвенным, лающим смехом — так, в воображении Софии, должна была лаять гиена, застигнутая лучом прожектора. Она пришла в отчаяние. Неужели ничто не может пронять этого типа, задеть его за живое?

— Ну ладно, — сказал Шторм, радостно посмеиваясь — ну вылитый клоун! — Положим, ты не в состоянии изменить свое прошлое. Но стоит ли из-за этого сводить счеты с жизнью? А если бы прошлого действительно не было, что тогда? Нет, серьезно…

София только закатила глаза. На это нельзя было даже сердиться. В голове у нее гудело, в горле саднило, кровь стучала в висках, а Шторм восседал на подоконнике и заявлял как ни в чем не бывало: «А если бы прошлого действительно не было, что тогда?» София уже не знала, как относиться к его словам — как к обычному американскому трепу или высшей, доступной лишь просветленным мудрости.

— Нет, ты мне скажи, — на повышенных тонах продолжал Шторм, — если ты не в состоянии справиться со своими проблемами, что ты будешь с ними делать? Сдашь в кунсткамеру? Отправишь в отпуск? Или я чего-то не понимаю? — Он уже спрыгнул с подоконника и теперь расхаживал по комнате, в такт словам размахивая рукой. — Нет, я серьезно, как девушка вроде тебя могла решиться на такое? Ты что, спятила?

— Да ты хоть знаешь, с кем ты разговариваешь? — в сердцах воскликнула София. Она вдруг отчетливо поняла, что пыталась повесить не того, кого надо. — И прекрати… махать у меня перед носом руками!

Шторм удивленно посмотрел на свою руку, словно прежде ее там не было.

— Да пропади все!..

— Послушай, ты за кого себя принимаешь? И как ты вообще сюда попал?

Шторм рассеянно кивнул.

— Сам не понимаю. — Он отвернулся к окну: — Видела бы ты, сколько здесь охранников. Чувствуешь себя как Оби-ван Кеноби на Мертвой Звезде.

Нет, этот человек решительно кретин. София с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Шторм оглянулся:

— Что это? Ты вроде как смеешься?

— Вот еще.

— Да? А мне показалось, ты только что засмеялась.

— Выходит, ты ошибся.

— Выходит, так.

Какое-то время он неподвижно стоял у окна, повернувшись к ней спиной. У него были широкие, мощные плечи. Такие же плотные, как и его мозги.

София уже не плакала. Сказать по правде, ей даже стало легче. Она чувствовала, что постепенно становится самой собой. Прежней. Холодной и неприступной.

— Что ж, искренне признательна вам за визит, мистер Шторм.

Этот наглец снова радостно заулюлюкал.

— Ну-ну, — сказал он, поворачиваясь к ней. — «Искренне признательна за визит» — это класс. Очень по-английски. А попросту говоря: «Пошел вон» — я правильно понял?

— Меня радует, что вы начинаете понимать английский.

Шторм снова захохотал.

— Это здорово, честное слово. Жаль, что я не умею так выражаться. «Искренне признательна вам…» Ха-ха-ха. Нет, это здорово, серьезно. Только вот что я хочу тебе сказать. — Шторм поднял палец, поднеся его так близко к ее лицу, что лишь безупречные манеры не позволили Софии вцепиться в него зубами. — Ты мне нравишься. Очень. У нас, янки, это значит: «Ты мне нравишься. Очень». О'кей? Так что не надо больше себя подвешивать. О'кей? Мне это небезразлично. Ты понимаешь, о чем я?..

— Ах, ради Бога, да уйдешь ты наконец? — София порывисто отвернулась, чтобы он — чего доброго — не заметил ее смеющихся глаз. «Не надо больше себя подвешивать». Боже, какой чудак, право! Она услышала, как он направился к выходу.

И тут ее словно осенило.

— Постой!

Шторм, остановившись возле двери, обернулся. В уголках губ его играла все та же нелепая полуулыбка-полуухмылка.

— Что там произошло? — спросила она. — На аукционе. С «Волхвами». Питер сказал… Короче, что случилось?

— Не волнуйся, — промолвил Шторм. — Я уже говорил сэру Майклу. Я заставил твою помощницу выйти из игры. Ставки подскочили до полумиллиона, и конца видно не было.

— Полмиллиона… фунтов?

— Точно, детка, их самых. Это могло продолжаться до бесконечности, так что я посоветовал твоей дамочке отступиться.

София почувствовала, что вот-вот снова потеряет сознание. Перед глазами у нее все плыло.

— Подожди… Ты хочешь сказать, что отец… то есть галерея… что мы так и не купили эту картину?

— Именно это я и хочу сказать. Только не надо снова выражать мне признательность — я и так уйду.

— Да, но кто же?.. — прошептала София.

Но Шторма в палате уже не было.

3

— Эти американцы настолько прямолинейны, что невозможно определить, чего же они хотят.

Сэр Майкл темной громадой возвышался у окна. Безупречный черный костюм, красный шелковый платок, красный шелковый галстук. Руки сцеплены за спиной. На многозначительном лбу многозначительная морщина. Как всегда, остроумен.

Обложенная подушками, София, склонившись над подносом, рассеянно водила вилкой по тарелке с белой желеобразной массой. Из головы у нее не выходил Ричард Шторм.

У нее снова начиналась депрессия. Больничная атмосфера нагоняла уныние и угнетала. На нее словно надели свинцовую кольчугу.

Отец поместил ее в частную клинику, больше похожую на дорогой отель. Голубые стены. Гравюры — лодочники, катающаяся на коньках публика. Шторы с веселеньким рисунком — ласточки, лютики, водяные лилии. Клиенту предоставляли секретер, телевизор. Но за всем этим было серое, монотонное однообразие. Софию тошнило от стандартной мебели, покрытой дешевым лаком. В этой кровати с поблескивавшими стальными прутьями она чувствовала себя словно во вражеском логове. Мягкие, кошачьи шаги персонала в коридоре действовали на нервы.

Но хуже всего было то, что это место странным образом оживляло в памяти картины ее неудавшегося самоубийства. Они, эти картины, буквально парили в воздухе, населяли его. София воочию видела свое тело, извивающееся в корчах. За секунды до смерти — смерти нелепой, случайной, ошибочной и от этого еще более страшной. А потом появился Шторм.

Появился Шторм. Выбил дверь. Бросился на балкон и вытащил ее. На руке у нее, повыше локтя, в том месте, где сомкнулась его ладонь, до сих пор оставался синяк.

— Что у него на уме? — негодующе вопрошал сэр Майкл, покачиваясь с пятки на носок. — Шныряет, вынюхивает. Тайком проникает к тебе в палату. Мы же предлагали ему деньги. Чего он хочет?

София продолжала водить вилкой по тарелке. «Забавно, — думала она, — но великому сэру Майклу, никогда не приходит в голову, что его дочь может просто нравиться мужчинам. Очень».

Сэр Майкл, погрузившись в задумчивость, принялся расхаживать в изножье кровати. Весь его облик словно предвещал бурю. Наконец он произнес сквозь зубы:

— Эти американцы. Чем они там у себя занимаются? Только и делают, что подают друг на друга в суд и участвуют в бесконечных ток-шоу. Не может же он в самом деле предъявить нам иск. Тем более здесь, в Англии. А я еще предлагал ему деньги!

София невольно улыбнулась, вспомнив слова Шторма: «Не надо больше себя подвешивать. О'кей?»

— Он не будет предъявлять нам иск, — сказала она.

Сэр Майкл замер.

— Боже правый, уж не хочешь ли ты сказать, что он собирается выступить на ток-шоу?

София смерила его пристальным взглядом:

— Нет, папа, не волнуйся.

— Может, ты… излила перед ним душу или что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Хм. Ну и славно. И все же я ему не доверяю. — Он вернулся к окну, царственным взором окинул окрестности — что было за окном, София не представляла. — Кстати, он что-нибудь говорил о торгах?

София наконец положила вилку и откинулась на подушки. Она видела отражение сэра Майкла в окне — темные, размытые черты, непроницаемый взгляд. Она с грустью подумала, что именно в такой манере проходит и их беседа. Недомолвки, туманные многозначительные фразы. Так они разговаривали всегда. Как будто правда заведомо известна, и излагать ее вслух не имеет смысла. Как будто все то, о чем умалчивается, не достойно внимания. Всю жизнь София считала, что именно так и принято общаться в семье. Теперь она с удивлением обнаружила, что это раздражает ее. Потому что на самом деле правды она никогда не знала. Она чуть не погубила себя — и все потому, что она не знала правды. И она так устала. Устала быть утонченной, устала от интриг.

— Не много, — промолвила она. — Сказал только, что остановил Джессику, когда цена поднялась до полумиллиона.

— Несколько странное поведение, ты не находишь? — ворчливо заметил сэр Майкл. — Зачем он это сделал? Возмутительно.

— Неужели ты бы выложил такую сумму?

В ответ сэр Майкл лишь пожал плечами.

Повисла пауза. София чертовски устала: этот разговор тяготил ее, хотя она понимала, что его не избежать.

— Так кто же в конце концов покупатель? — осторожно поинтересовалась она.

Сэр Майкл расправил плечи:

— В том-то и вопрос. Все это выглядит довольно таинственно. Этот тип выписал чек от имени некоего фонда. «Дети надежды», так, кажется. С чеком все в порядке. Только вот загвоздка — такого фонда «Дети надежды», похоже, не существует. И никто не знает, что это за человек. Раньше его никто не видел.

София смотрела на отца и молчала. «Дети надежды»? — думала она. — Или Дьявол из Преисподней?» Она едва не покончила с собой, решив, что за всем этим стоит ее родной отец, а оказалось, это некая организация, которой не существует в природе. «Дети надежды». И все же: почему сэр Майкл так хотел купить «Волхвов»? Знал ли он — слышал ли — о том человеке, о «восставшем из мертвых»? Почему ничего не сказал ей? Почему не попытался уберечь ее от рокового шага? Почему ее спас Ричард Шторм, человек, которого она едва знала? Почему не отец?

— Папа…

— Так или иначе, это была всего лишь моя прихоть, — перебил ее отец. — Мне всегда нравился Рейнхарт, вот я и подумал, почему бы не приобрести…

София притихла, уязвленная его ложью. Сэр Майкл подошел к кровати, взял ее руку в свою большую, испещренную старческими пятнами ладонь.

— Самое главное, чтобы ты поправилась. И выброси из головы этот вздор. — Он неуклюже склонился над ней, трогательно заботливый отец, который, несомненно, считал ее попытку самоубийства результатом чисто женского нервного срыва и был бессилен помочь ей. — Послушай, я не хочу показаться законченным эгоистом, но я хочу спросить: этот нелепый случай, там, в галерее, он имеет какое-то отношение к нам? То есть ко мне?

Губы Софии дрогнули, словно с них готовы были слететь какие-то слова, но затем снова сомкнулись.

— Ты и есть законченный эгоист, — наконец промолвила она вполголоса. — Нет. Разумеется, нет. Просто на меня что-то нашло. Теперь уже все позади, и я понимаю, что вела себя глупо.

Сэр Майкл выпрямился, довольно улыбаясь:

— Что ж, прекрасно. Тогда вперед. — Он хлопнул в ладоши. — Как знать, может, нам удастся приобрести следующую створку триптиха.

Погруженная в собственные мысли, София подняла на него отрешенный взгляд.

— Следующую?..

— Ну да. После аукциона поползли слухи, что «Волхвы» не единственная створка, всплывшая в Восточной Германии. Поговаривают, что скоро на торги выставят «Богородицу».

— «Богородицу»?

— Да, — сказал сэр Майкл, потирая руки. — Похоже, ее приобрел третий участник торгов — тот, что делал ставки по телефону, — и теперь ищет покупателя.

— О Боже. — София закрыла глаза.

Она действительно смертельно устала. Ночь была на исходе, приближался рассвет. Ей было одиноко и страшно. «Волхвы» — «Богородица» — «восставший из мертвых» — залитые кровью глаза Джона Бремера — все это не выходило у нее из головы. Хорошо бы заявить в полицию… но что, если это повлечет за собой арест отца? — или финансовый крах? И то, и другое означало бы для него верную гибель. Да и не могла она доверять полиции. Кем бы ни был этот Дьявол из Преисподней, у него могут быть связи в полиции. Так сказал Джон Бремер. Собственно, у него повсюду могут быть свои люди. Нет, она никому не могла доверять — не могла поделиться своими страхами. Впрочем, в этом не было ничего нового. Она никогда ни перед кем не изливала душу, никому не верила, не поверяла своих тайн. Никому не рассказывала о своих подозрениях относительно сэра Майкла или о событиях той далекой ночи в Белхем-Грейндж. Так будет и дальше, если только она не положит этому конец. Пора избавиться от кошмара, который преследовал ее последние несколько недель. Или лет? А вернее, всю жизнь.

София встала с кровати и подошла к окну. Занимался рассвет. Она раздвинула шторы, открыла подъемную раму. Зябко поежилась — холодный утренний воздух проникал под тонкую ночную рубашку. Внизу по мокрому асфальту шуршали шины. Шуршали голые ветви деревьев. София выглянула в окно.

Клиника занимала старое викторианское здание. Палата находилась в боковой башне на четвертом этаже. За широким перекрестком, за уличными огнями, виднелась вспученная приливом Темза. Над стальными канатами Челсийского моста пролетал баклан, направляясь туда, где в разрывах туч брезжил рассвет.

«Вот прыгнуть бы отсюда вниз и покончить со всем этим раз и навсегда», — подумала София.

У нее за спиной распахнулась дверь. В комнату гарцующей походкой вошел Ричард Шторм, со своей идиотской улыбкой и букетом роз и фрезий. Цветы он держал в вытянутой руке, как фокусник, который на глазах изумленной публики извлекает букеты из цилиндра.

— Доброе утро, — сказал он. — Я вернулся. Как мы себя чувствуем?

— Рада вас видеть, мистер Шторм, — тихо проговорила София. — Мне нужна ваша помощь.

4

Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Отыскав — между портретом демона Асмодея и фотографией Огопого, цеуглодона с озера Оканаган, — свободную полоску желтых обоев, Шторм бился головой о стенку. В промежутках между ударами он стонал, и в стоне его явственно слышалось: «София, София». Шторм предавался этому занятию более получаса, и Бернард уже серьезно опасался за собственный рассудок.

Секретарь «Бизарр!» плавал в виртуальном пространстве Интернета, вылавливая последние сообщения о некоем пикси, который, стартовав с острова Баффинова Земля, пересек Гудзонов залив и теперь, судя по всему, направлялся в глубь материка в сторону Саскатуна. Покачиваясь на своей табуретке, Бернард время от времени отбивал пальцами дробь на клавиатуре — он поддерживал связь с девчонкой по имени Гвен, дочкой рабочего медного рудника. В настоящее время она сообщала, что маленького — ростом четыре дюйма — зеленого человечка в форменной фуражке лесничего якобы видели на заброшенном пшеничном поле, где он самозабвенно пек овсяные печенья. Работа с Интернетом требовала предельной собранности, а человек, методично бьющийся головой о стену — бум-бум, София, София, бум-бум, — кого угодно мог свести с ума.

Наконец Бернард не выдержал. Возведя к потолку ангельские очи, он выключил компьютер и развернулся. Шторм стоял в углу и мерно покачивался, чем, собственно, и достигался контакт лба со стеной.

— Мне почему-то кажется, что ты чем-то расстроен, — сказал Бернард.

Шторм оглянулся; в глазах его отразилось искреннее изумление, словно он до сих пор и не подозревал, что в комнате, кроме него, кто-то есть.

— Я в отчаянии, — пробормотал он. — Вот как это называется — в отчаянии.

Тем не менее он прекратил биться головой о стену, прошелся по комнате и в задумчивости остановился у странного растения с двумя похожими на выпученные глаза наростами.

Бернард молча наблюдал за ним. Он уже пришел к печальному заключению, что его американский коллега болен. Теперь он склонялся к мысли, что положение даже хуже, чем можно было предполагать. Синие круги под глазами, потухший взор, неестественная бледность — Бернарду это не нравилось. Очень не нравилось. К тому же он сам был подвержен приступам ипохондрии и не любил забивать голову подобными вещами.

— С тобой такое бывало? — спросил Шторм. — Когда хочется — просто — налить женщину в стакан и выпить ее всю — вместе с телом и душой — одним глотком.

Бернард задумчиво наморщил лоб:

— Боюсь, что нет. Видишь ли, я верю, что каждому воздастся… ну и так далее… То есть мне самому доводилось умирать и мною кормились черви — но только не из-за любви.

Шторм не понял, что хотел сказать Бернард, и пожал плечами:

— Поверь мне, ты ничего не потерял. Но клянусь Богом, я ее не понимаю.

— Я слышал, что такое бывает, когда влюблен.

— Да я о другом. Я имею в виду Харпер. Я не понимаю, зачем она заставила меня вмешаться. Что у нее было на уме?

Бернард не ответил. Оттолкнувшись ногой от пола, он развернулся на 180 градусов. У него имелись свои предположения относительно мотивов, которыми руководствовалась Харпер, но он считал, что ему пока лучше помалкивать.

Шторм поднял голову и растерянно огляделся. Он словно впервые видел все это: журнальные обложки с фотографиями экзотических существ; аквариумы с формальдегидом, в котором плавали странные твари; державших каминную доску атлантов; плотоядный кактус, высокие окна, за которыми раскинулось угрюмое зимнее небо.

— Ей что, все это принадлежит? — спросил он. — Все здание? Откуда у нее деньги?

Бернард улыбнулся. Так-то оно лучше. Он любил посплетничать. Странно, что именно этот вопрос до сих пор почему-то совершенно не интересовал Ричарда Шторма.

— Ага, — сказал Бернард, многозначительно тряся холеным пальцем. — Я вижу, Харпер не рассказывала тебе о своем отце. О своем Магуитче[31]…

— Магуитч? Что за странное имя? Неужели ее отца звали Магуитч?

Бернард шумно вздохнул:

— Да нет же, отца ее звали совсем не так…

В следующий момент внизу звякнул ключ, загремели запоры. Бернард приложил палец к губам.

Из холла донесся голос Харпер:

— Как вы полагаете, не являются ли сетчатые своды, которые встречаются в средневековой архитектуре, подсознательной реконструкцией раковин древнейших моллюсков?

Шторм и Бернард в недоумении переглянулись. По долетавшим снизу красноречивым звукам — скрипам, хлопкам, шлепкам, шарканью, звяканью, не говоря уже о периодических криках, — они могли точно сказать, в какой части дома Харпер находится в данный момент. Вот она повесила плащ на вешалку. Вот подковыляла к камину, тому месту, где неизменно зажигала свою трубку. Вот подошла к сервировочному столику, взяла кувшин, налила себе воды.

— Существует гипотеза, согласно которой одна планарная структура, поглощающая другую, в дальнейшем может имитировать поведение своей жертвы, — продолжала разглагольствовать Харпер Олбрайт, поднимаясь по лестнице. — Мы признаем, что инстинкты могут быть обусловлены генетической памятью. Следовательно, субстанция памяти с более сложной структурой передается куда более сложными, изощренными способами, так что в конечном итоге кузница человеческой души содержит в себе не только сознание собственной расы… — Харпер появилась в дверях и остановилась, чтобы перевести дыхание. Шторм потер виски, Бернард закатил глаза. Харпер стояла, тяжело опираясь на трость, и время от времени машинально подносила к подбородку трубку. — …но и сознание целого мироздания. Согласны?

— Не думаю, — буркнул Бернард.

— Ага! — воскликнула Харпер. — Что ж, тогда предлагаю подумать, не поместить ли нам в следующем номере статью о гигантских пиявках.

Войдя в комнату, она поставила трость, прислонив ее к плечу атланта. Достала из сумки большой желтый конверт и поковыляла к рабочему столу Бернарда. Сунула конверт в ящичек для бумаг, подошла к окну и грузно, с натужным стоном, опустилась в кресло.

Шторм молча наблюдал за ней. Бернард — тоже. Они оба молча наблюдали за ней. Наблюдали, как она, скинув башмаки, ладонями помассировала себе ноги; как откинулась на спинку кресла; как разгладила подол платья, украшенный узором из виноградных листьев и кистей одинаково тошнотворных зеленого и фиолетового цветов. Шторм наблюдал за ней стоя, сунув руки в карманы джинсов. Бернард — сидя на своем табурете. Оба молчали.

— Что?! — первой не выдержала Харпер. — Что? Что такое?

Шторм покачал головой и поднял руку, давая понять, что будет говорить.

— Как ты могла, Харпер? — спросил он. — Как ты могла так поступить с ней?

— Ага. — Харпер ткнула в его сторону чубуком погасшей трубки. — Я так понимаю, мисс Эндеринг все-таки обратилась к тебе за помощью.

Шторм подошел к ней и вперил задумчивый взгляд в окно.

— Сегодня утром, подходя к больнице, я увидел ее в окне, в боковом крыле здания — похожем на башню. Она была похожа на сказочную принцессу, которую заточили в замке.

— Ха, — отрывисто хохотнула Харпер.

— Как только я вошел в палату, она сказала, что хочет встретиться со мной. Вечером. Наедине. И она не хочет, чтобы об этом узнал сэр Майкл. — Шторм до боли зажмурил глаза.

— Прекрасно, — промолвила Харпер. — Значит, она хочет рассказать тебе что-то важное. Возможно, она долгие годы носила это в себе, а теперь ей необходимо выговориться. Не сомневаюсь, она выложит тебе все.

— Харпер, но она почти не знает меня.

— Не смеши меня, Ричард. Ты спас ей жизнь. Совсем как в кино. Если она принцесса, то ты сказочный принц. Кроме того, сдается мне, что больше ей некому довериться.

Шторм снова поднял руку.

— Это-то меня и пугает, — произнес он жалобно.

На толстых стеклах очков Харпер догорали последние блики дня. Бернард не смог разглядеть ее глаза, но заметил, как смягчилось ее лицо, когда она посмотрела на Шторма.

— Мой юный друг, — сказала Харпер, — София Эндеринг большая девочка. Она уже взрослая. Скажи ей правду и предоставь ей самой принимать решение.

Шторм прислонился к стене. В его глазах появилось выражение растерянности и страха. Он был похож на испуганного ребенка. В такие моменты Бернарду хотелось удариться во все тяжкие — хотелось забыться.

— Не знаю, могу ли я рассказать ей, — пробормотал Шторм. — Имею ли я право.

Воцарилось молчание — тягостное, тоскливое молчание. Шторм тупо смотрел на висевшее на стене бра. Бернард разглядывал носки кроссовок. Харпер сосредоточенно изучала трубку. Все трое избегали смотреть друг на друга.

Затем Шторм, не произнося ни слова, направился к выходу. На пороге он оглянулся и смерил Харпер недобрым взглядом.

— В таком случае как ты могла поступить так со мной? — тихо спросил он. — Я же был вне игры, понимаешь? Я сжег все мосты. Я спокойно плыл по течению, и меня это вполне устраивало. Ты понимаешь? А теперь…

Бернард ждал, что ответит Харпер. Но Харпер продолжала молча разглядывать трубку. Шторм постоял еще немного, затем повернулся и вышел.

Как только за Штормом закрылась дверь, Харпер вдруг вскочила и, как была в одних чулках, стала мерить шагами ковер с цветочным узором, время от времени машинально тыкая мундштуком трубки себя в подбородок. И не переставая бубнить:

— Бернард, мы уже рядом. Мы близко. Сегодня, этим вечером, мы, возможно, все поймем. Что-то узнает Ричард — что-то я. Мы поймем все…

Бернард встал и, стараясь двигаться с присущей ему неторопливой грацией, удалился в примыкавшую к редакционной комнате кладовку. Он был возбужден и не хотел, чтобы Харпер это заметила.

В кладовке хранились старые журналы, папки с газетными вырезками, коробки с карандашами и ластиками, макетные листы, сломанная машина для резки бумаги. После того как в редакции появился компьютер, все это превратилось в ненужный хлам, но Харпер не хотела ничего выбрасывать. Кроме того, здесь имелись раковина, холодильник и электрический чайник. При желании можно было приготовить кофе, чай или горячий шоколад. Бернард сунул в рот сухой крекер и включил чайник.

Он слышал, как Харпер нервно расхаживает по комнате, разговаривая сама с собой.

— Нет, каков наглец? Самонадеянный наглец. Носится со своим собственным «я»… все эти годы… ошибка… ошибка… Ну сегодня-то мы наконец узнаем все…

Бернард бросил в черные кружки пакетики с чаем, задумчиво глядя на закипающий чайник.

— Как по-твоему, сколько Ричард еще протянет? — крикнул он.

Шаги смолкли. Из носика чайника вырвалась струйка пара, щелкнул выключатель.

— Не знаю, — угрюмо буркнула Харпер. — Но по-моему, не пройдет и года, как ему потребуется помощь врача.

Бернард, которого начинала мучить изжога, кивнул и разлил по кружкам кипяток.

— А тебе не кажется, что все это — ну, то, что ты используешь его таким образом, — что все это не делает тебе чести? Я хочу сказать — это очевидно — он по уши влюблен в красотку Эндеринг, а ты выуживаешь через него информацию…

Как только кружки нагрелись, на их черных поверхностях проступили странные рисунки: лица инопланетян с пустыми круглыми глазами и выпуклыми, несоразмерно большими лбами. Они были выполнены особой чувствительной краской и проступали лишь под действием тепла. Это были сувениры, которые редакция дарила своим подписчикам. Фокус с инопланетянами неизменно приводил Харпер в восторг.

Вот и теперь она гулко расхохоталась, когда Бернард протянул ей кружку. Она уже обулась и сидела на краешке кресла. Бернард вернулся к столу и опустился на табурет. Харпер поднесла кружку губам и принялась громко дуть на горячую жидкость. От пара у нее запотели очки.

— Если кто его и использует, то только не я, — сказала она, заметив вопросительный взгляд Бернарда. — Ты же сам говорил. Именно с появлением Шторма все пришло в движение. Он замешан во всех событиях — причем с самого начала. История, которую он прочитал на вечеринке, его связь с девушкой, даже его одержимость привидениями — все это сыграло свою роль. Героем управляет судьба, мой друг, остальные просто тащатся следом. Ричарду Шторму осталось ответить лишь на один вопрос: сможет ли он стать героем собственной жизни?

— А как же Эндеринг?

Харпер задумчиво покачала головой:

— На ее месте я непременно влюбилась бы в него.

— И разбила бы свое сердце…

— Не задумываясь… Вдребезги.

— Черт побери! — Бернард с грохотом поставил кружку на стол рядом с клавиатурой. — И ты еще смеешь говорить, что он самонадеянный наглец! Да ты самонадеянна ничуть не меньше Яго.

Харпер многозначительно кивнула:

— Он делает свое дело, я — свое.

Бернард порывисто отвернулся и, чтобы скрыть обуревавшие его эмоции, принялся лихорадочно искать себе какое-нибудь занятие. Именно в этот момент его взгляд упал на желтый конверт, лежавший в ящичке для бумаг.

— Это еще что? — спросил он, открывая конверт.

— Ах да. Это-то я и имела в виду, когда говорила о сегодняшнем вечере. — Харпер поставила кружку на низкий кофейный столик и встала. — Это баллада «Юный Уильям», относящаяся к четырнадцатому веку. Я обнаружила ее в одной антологии в Лондонской библиотеке. Пришлось перевести ее на современный английский — памятуя о твоем прогрессивном образовании.

— Премного благодарен.

— Я воспринимаю эту находку как подтверждение того, что мои предположения оправдались — и «Черная Энни», и «Замок алхимика», и «Волхвы» восходят к одному и тому же, более раннему источнику, возможно, английскому и, возможно, датируемому тринадцатым или даже двенадцатым веком. Сходство очевидно.

— И тебя это заинтересовало?

Харпер взяла сумочку и трость и смерила Бернарда долгим, испытующим взглядом.

— Бернард, Бернард, — протянула она, выделяя каждый слог, и в ее голосе послышалось осуждение. — Это не могло меня не заинтересовать. Посуди сам. Яго открыто, не делая из этого тайны, охотится за триптихом Рейнхарта. Он даже хочет, чтобы об этом знали, и надеется, что хозяева других створок дадут о себе знать. Он боится другого — вдруг кто-то догадается об истинной причине, которой объясняется его любовь к искусству.

— И причина кроется в средневековых байках?

— Вот именно. Это след — по крайней мере на этом настаивает наш друг доктор Мормо. Думаю, именно эти истории подтолкнули Яго к поискам триптиха, и именно они, возможно, приведут нас к разгадке.

Бернард, озабоченно наморщив лоб, прочитал балладу.

— Все сходится, — продолжала Харпер. — Заметь: Яго забеспокоился лишь тогда, когда Йорг раскопал для меня «Замок алхимика», звено, связывающее триптих с первоисточником. Именно после этого Яго натравил на нас своих головорезов. Теперь, если я не отступлюсь и продолжу искать первоисточник, объединяющий все эти произведения…

— Он прикажет своим головорезам убить нас.

— Гм… Вот это я и хочу выяснить. В антологии говорится, что баллада оказала влияние на творчество Монтегю Джеймса[32], одного из самых известных писателей-мистиков. Так что теперь я должна поговорить с миссис Понсонби. Если с ее помощью мне удастся найти очередное звено, и если наш друг Ричард Шторм сумеет разрушить оборонительные редуты мисс Эндеринг… то как знать? Как знать?..

Бернард усилием воли придал себе обычное скучающе-равнодушное выражение.

— Так что же, по-твоему, за всем этим кроется? — спросил он, незаметно наблюдая за Харпер, которая уже направлялась к выходу. — Что за секрет, обладать которым так жаждет Яго? Какое-нибудь тайное оружие? Средство, позволяющее покорить весь мир? У него есть какие-нибудь политические амбиции? Он хочет облагодетельствовать человечество — иными словами, устроить ад на земле? Если он добивается именно этого, то может уже сейчас открывать шампанское — мы и так живем в настоящем аду.

Харпер замер на пороге и, обернувшись, посмотрела на своего секретаря.

— Ты еще слишком молод, чтобы быть таким циником, — сказала она. — А я слишком стара и слишком мудра. Нет, я уверена, политикой здесь не пахнет. Нас с Яго объединяет немногое. Но прежде всего — стойкое равнодушие к вопросам житейской мудрости. Мне, как и ему, в высшей степени наплевать, во имя чего люди пытают или убивают друг друга — во имя братства, во имя свободы и равенства, во имя дьявола или Господа Бога. История не пишется одними добрыми намерениями. Поступки — вот самое главное.

— Ты действительно веришь в это?

— Я ни во что не верю.

— Ах да.

— Ладно, я ушла.

— Немного странно все это, ты не находишь?

— Ха.

— А что еще роднит тебя с Яго? — криво усмехнулся Бернард. Но Харпер не ответила — хлопнула входная дверь, и ее трость застучала по мостовой.

5

А вскоре после этого Харпер не на шутку перепугалась.

Она ехала в такси — от Фулем-роуд в сторону Дрейтон-Гарденс, — целиком погрузившись в собственные мысли. Рассеянно почесывая сморщенной ладонью сморщенный подбородок и глядя безучастным взором в ветровое стекло — навстречу уличным фонарям.

Неожиданно ее сознание зафиксировало довольно странную деталь. Водителю то и дело приходилось тормозить, останавливаться, маневрировать между встречным транспортом и припаркованными у обочин автомашинами. И тут Харпер обратила внимание на одно обстоятельство: слишком много — неправдоподобно много — машин имели похожие номерные знаки. Ей постоянно встречались одни и те же цифры в разных сочетаниях — единица и две тройки: 133, 313, 331.

Харпер стала внимательнее смотреть по сторонам. Они подъезжали к Прайори-Уок. Слева показалось длинное кирпичное здание, справа — магазин, в котором торговали подержанными автомобилями. На тротуарах горели фонари, то есть освещение было довольно сносным. До пересечения с Олд-Бромптон-роуд оставалось каких-нибудь двести ярдов. Недалеко. Харпер начала считать.

До ближайшего светофора мимо проехало девять машин. Четыре из них — «лендровер», «фольксваген», БМВ и «вольво» — имели номера: 133, 313, 331 и снова 133.

Харпер пыталась внушить себе, что это не более чем случайность. Такое бывает. Но по спине у нее пробежали мурашки.

«…когда мы приближаемся к заветной цели, когда чувствуем, что след еще не остыл, случайности происходят все чаще и становятся все более знаковыми». Да, так, кажется, говорил Бернард. Повторяющиеся цифры, случайные встречи, необъяснимые совпадения. Это словно след Зверя.

Харпер пристально наблюдала за улицей, но скоро запуталась и уже не могла взять в толк, то ли сочетания одних и тех же цифр действительно повторяются чаще обычного, то ли она просто не обращает внимания на остальные.

Машина петляла по закоулкам Южного Кенсингтона, и Харпер уже казалось, что она придает слишком много значения всяким пустякам.

А потом такси выскочило на залитую светом Кенсингтон-Хай-стрит. У входа в «Маркс энд Спенсер» мальчишка-разносчик рекламировал последний номер «Стандард»:

— За час тридцать три до аварии в Ноттингеме!

Когда такси поднималось по Кенсингтон-Черч, Харпер в глаза бросился выставленный в витрине антикварного магазина ценник: 313 фунтов. Водитель прибавил ходу. Они уже были в районе Ноттинг-Хилл. Харпер покосилась на электронный термометр на колокольне Святого Павла…

Он рядом, он где-то рядом. При этой мысли Харпер зябко поежилась.

Такси съехало к обочине и остановилось.

— Портобелло-роуд, — обернувшись, сказал водитель. — С вас один фунт тридцать три пенса.

Роуз Понсонби, очаровательная старушка девяноста лет, величественно восседала на кушетке среди розовых подушек и любимых кошек. В одной руке она держала блюдце с чашечкой чая, другой грациозно поднесла ко рту кусочек бисквитного печенья.

— Что касается меня, то я считаю, что, когда зубы впиваются в яремную вену, получаешь ни с чем не сравнимое, близкое к оргазму наслаждение. — Голос у Роуз был чрезвычайно высокий и чуть надтреснутый. — Однако остальные дамы расходились в оценках, если речь заходила об использовании зубов. Маргарет, к примеру, настойчиво доказывала, что зубы символизируют фаллическое начало, в то время как Джоан — она сильно сдала и слышит уже не так хорошо, как прежде, — буквально вопила, что все эти фаллические ассоциации не что иное, как попытка защитить неискушенного читателя от очевидной вагинальной угрозы, которую символизирует рот, снабженный страшными клыками. — Она радостно хихикнула. — Ах, дорогая, я так люблю порассуждать на отвлеченные темы. Я нахожу, что ничем не оправданная, бессмысленная жестокость замечательно возбуждает.

— Да-да, превосходно. — Харпер кивнула — мысли ее были заняты совсем другим. Она так и не притронулась к своей чашке — фарфоровой с синим узором в китайском стиле — и к печенью. Она то набивала табак в пенковую трубку, то машинально подносила к ней огонь, хотя все это время практически не курила. Она сидела на краешке розового пуфика — о ее испещренную синими венами щиколотку терлась черная мэннская кошка[33], — и ее рассеянный взгляд то и дело скользил по стенам небольшой гостиной.

В этой комнате — буквально забитой книгами, которые стояли на полках, валялись на каминной полке и стопками возвышались на полу, — с эркером, наглухо занавешенным тяжелыми зелеными гардинами, с бесчисленными пуфиками и креслами, занимавшими все свободное место вокруг круглого чайного столика, — Харпер становилось все более не по себе, она начинала испытывать что-то вроде клаустрофобии. Тем более что глаза ее продолжали натыкаться на те же загадочные, мистические сочетания трех цифр. Остановившиеся часы на каминной доске, стрелки которых показывали 3 часа 31 минуту. На чайном столике стопка библиотечных книг — сплошь фантастика — с одним и тем же индексом: 133. В углу на полу подле небольшого бюста Константина Великого спала персидская кошка. «Почему именно Константин?» — про себя размышляла Харпер. Выбитая у основания бюста надпись на латыни гласила: «Сим победиши», напоминая о видении императором в 312 году от Рождества Христова креста — событии, подтолкнувшем его к принятию христианства в… триста тринадцатом.

— Так ты хотела поговорить о Монти?[34] — спросила Роуз. — А ну-ка, подите прочь, гадкие животные, — прикрикнула она на двух кошек — полосатую и черепаховую, — которые вскочили на столик, едва не опрокинув чашки. — Он наверху, Монти, — только я сомневаюсь, что он согласится составить нам компанию. Он не появляется с осени, с тех пор, как его оскорбила Джулия Фицрой-Лиман-Сент-Джон. Она спросила его, почему после своей смерти он совершенно не озлобился, тогда как привидения из его рассказов — настоящие исчадия ада. Как можно сказать такое душке Монти? — Роуз мечтательно закатила глаза, все это время она нежно поглаживала примостившуюся у нее на коленях мальтийскую болонку. — На самом деле Джулия просто всегда ревновала его ко мне.

— Да уж, — буркнула Харпер, поднося к губам чашку с остывшим чаем.

На колонтитуле прижатой книгами газеты значилось: Март 13-е, 1992, пятница. Харпер почувствовала, как на лбу у нее выступает испарина. Она ничуть не удивилась бы, увидев в дверях эмиссаров Яго, явившихся, чтобы похитить ее.

Роуз Понсонби многозначительно вздохнула, рассеянно поправила пучок серебристых седых волос на затылке. Длинная полосатая кошка прыгнула к ней на колени и грациозно выгнула спину.

— Мы с Монти все вспоминаем старые добрые времена, которые кончились с началом Первой мировой войны. Разумеется, я была тогда еще ребенком, но Монти все прекрасно помнит. Ты же знаешь, он был деканом Королевского Колледжа в Кембридже, и я с удовольствием слушала его рассказы о знаменитых рождественских вечерах.

Харпер все больше мрачнела, слушая ностальгические вздохи Роуз: на губах старой дамы брезжила блаженная улыбка, она задумчиво покачивалась на кушетке, не переставая поглаживать кошек. Меж тем взгляд Харпер упал на валявшийся возле торшера клочок бумаги с номером телефона: 313-… — остальных цифр не было видно.

— Сначала было праздничное богослужение, — продолжала Роуз Понсонби. — Затем ужин, горячий эль с пряностями, карты. А затем группа избранных уединялась в комнате Монти. И вот там-то… — Роуз подалась вперед, глаза ее лихорадочно заблестели. — Монти уходил в свою спальню и возвращался с последней рукописью. Гасил все свечи, кроме одной. Садился в кресло с высокой спинкой и подголовником — и начинал читать. Нет, Харпер, ты только представь себе, что это такое — быть первым слушателем его великих рассказов. «Древо покаяния», «Аббат Томас». Или «Свистни, и я приду к тебе, малыш». Это же великие рассказы. Лучшего в жанре мистики просто нет. И вот бедняжка теперь сам обитает в мире теней… — Она горестно покачала головой и снова многозначительно вздохнула.

Звякнула чашка, Харпер снова принялась набивать свою трубку… Однако она знала, Роуз не любит, когда ее подгоняют.

Роуз Понсонби плеснула себе еще чаю, сделала глоток, причмокнула губами.

— Ага. — И, выдержав паузу, добавила: — Кстати, на этих чтениях иногда бывал Роберт Хьюз.

Харпер отложила трубку и пристально посмотрела на сидящую перед ней старуху с дряблой кожей и восковым лицом.

— Роберт Хьюз, — медленно повторила она, — автор «Черной Энни»?

— Вот именно, дорогая. Так ты хотела поговорить о балладе «Юный Уильям»? Это Хьюз принес Монти украшенную цветными рисунками рукопись, которая лежала в основе баллады. Монти говорит, что Хьюз был довольно приятной личностью. Разумеется, в то время у него имелись собственные литературные амбиции. Так вот, эта рукопись… Автором ее был некий монах из Белхемского аббатства. Кажется, это в графстве Букингемшир. После ликвидации монастырей рукопись каким-то образом попала в Германию. Там ее отыскал знакомый Хьюза и привез в Англию. Хьюз показал рукопись Монти, который, надо отдать ему должное, несомненно, являлся одним из крупнейших миедиевистов своего времени. О, Монти до сих пор трясется, когда говорит о секуляризации монастырей. Особенно его возмущает варварское отношение к книгам. Король Генри[35] абсолютно не заботился о том, чтобы сохранить монастырские библиотеки! Это возмутительно! Все эти рукописи с их прелестными иллюстрациями утеряны — просто утеряны. А ведь бедные монахи трудились над ними не покладая рук. Монти очень расстраивается: я даже стараюсь не говорить с ним об этом, чтобы лишний раз не тревожить его.

— Да-да, — пробормотала Харпер, посасывая мундштук трубки. — Так ты говоришь, Хьюз каким-то образом завладел той рукописью, а потом отдал ее Джеймсу, который, в свою очередь, сочинил еще один рассказ?

— Нет, нет, нет! — пронзительно заверещала Роуз Понсонби. — Мистер Хьюз сам использовал рукопись. Она легла в основу его дивного рассказа. Ты упоминала его: это «Черная Энни». Именно в этой средневековой истории он черпал вдохновение. Монти только перевел рукопись с латыни. Он хотел опубликовать перевод в «Кембриджском сборнике букинистических редкостей», однако сомнения относительно происхождения рукописи не позволили ему это сделать. И разумеется, он не мог включить перевод в свой «Путеводитель по аббатствам запада и юга Англии». Словом, рукопись так и не увидела свет.

Харпер, сверкая глазами, подалась вперед, рискуя соскользнуть с пуфика.

— Роуз, дорогая моя, а какова дальнейшая судьба рукописи из Белхемского аббатства?

Роуз Понсонби задумчиво вскинула голову:

— Она попала в Британский музей.

— Ага.

— Только боюсь, что в сорок первом году, десятого мая, она была уничтожена. Ты знаешь, эти немецкие бомбардировки… Рукопись постигла та же судьба, что и двести пятьдесят тысяч книг, — она сгорела. Ужасная потеря.

От волнения у Харпер пересохло во рту.

— Н-да, — протянула она. — А что стало с переводом, который сделал Джеймс?

— О, он хранился в библиотеке Королевского Колледжа.

— Но…

— Но его выкрали оттуда… лет двадцать назад.

— Понятно. — Харпер озадаченно потерла ладонью лоб. — То есть, если я правильно понимаю, рукописи Белхемского аббатства больше не существует. Так же как и копии — ни оригинала, ни сделанного Джеймсом перевода.

— Кроме разве вот этого. — С этими словами Роуз Понсонби наклонилась — три кошки одновременно спрыгнули с ее колен на ковер, — извлекла из-под стопки книг большой желтый конверт и протянула его Харпер.

Харпер дрожащей рукой взяла конверт:

— Так это копия перевода Джеймса?

— Ну, не совсем копия, — промолвила Роуз. — Некоторое время назад во время одной из наших бесед я выказала интерес к этой рукописи, и Монти пересказал мне ее содержание. Можешь не сомневаться — я все записала добросовестно.

Харпер скептически покосилась на свою приятельницу:

— Ты хочешь сказать, что записала это со слов духа Монтегю Джеймса?

— О, можешь не беспокоиться, с памятью у него все в порядке. — Роуз Понсонби неопределенно пожала плечами: — К тому же много лет назад, в Королевском Колледже, я видела оригинал — еще до того, как его похитили. Представь себе, Монти изложил содержание абсолютно точно, слово в слово.

Не будь Харпер так возбуждена, она, вероятно, обратила бы внимание на сгущавшиеся над ней тучи. Однако сейчас все ее мысли занимало одно: у нее в руках находилось последнее звено, ключ к разгадке. Во внутреннем кармане плаща лежал заветный перевод — перевод документа, который, по ее мнению, вдохновил авторов «Черной Энни», «Замка алхимика», баллады «Юный Уильям» и, наконец, Рейнхарта. Харпер не сомневалась, что именно этот документ, обнаруженный Яго двадцать лет назад, и толкнул его на поиски триптиха. И вот теперь он был в ее руках. Харпер думала лишь об одном — поскорее добраться до дома и прочесть его.

Ежась от холода, в сопровождении кошачьего кортежа она шла по садовой дорожке, удаляясь от небольшого уютного особняка Роуз Понсонби. Роуз махала ей рукой, стоя на крыльце. Затем кошки разбежались, Роуз исчезла за дверью. Харпер осталась одна.

Надвинув шляпу на лоб, она брела по безлюдной Портобелло-роуд, с одной стороны которой возвышались внушительные особняки, с другой — дома поскромнее. Шагов через десять она вошла в облачко зыбкого света — над головой у нее проплыл фонарь, — затем фигура ее вновь растворилась в вечернем сумраке.

Сзади остановилось такси.

Если бы не возбуждение, Харпер давно бы заметила, что такси следовало за ней от самого дома Роуз Понсонби и затормозило только теперь, когда она остановилась перед забранной стальными жалюзи витриной антикварной лавки.

Краем глаза заметив свет фар, Харпер обернулась и обрадованно махнула рукой.

Такси проехало несколько метров вдоль тротуара и затормозило напротив. Стекло опустилось, но лицо водителя было в тени.

— «Конец Света», — сказала Харпер.

— Именно туда, уважаемая, — ответил водитель.

Харпер настолько погрузилась в собственные мысли, что, когда заподозрила неладное, было уже слишком поздно. Размышляя о полной превратностей истории англо-германского культурного обмена — от нашествия кельтов до бомбардировок Британского музея, — она не заметила, что такси, петляя по проулкам Кенсингтона, все дальше удаляется от ее дома. Когда же она наконец выглянула в окно, то увидела, что машина едет на восток — мимо промелькнула громада Альберт-Холла.

Харпер выпрямилась и посмотрела на латунную табличку, прикрепленную к спинке переднего сиденья. Надпись на табличке гласила:

Номер такси 313

У Харпер похолодело в груди. Ее охватил такой страх, какого она не испытывала еще никогда. Она подняла голову и увидела перед собой зеркало заднего вида.

Смотревшие на нее глаза водителя сверкали злорадством. В уголках обезображенного шрамом рта играла недобрая ухмылка.

У Харпер перехватило дыхание — это был тот самый верзила, который напал на нее у выхода из паба.

Оконные стекла были задраены, двери — заперты. Положение безвыходное.

6

А неподалеку, по мосту Ватерлоо, в тот момент шагал Ричард Шторм. На душе у него скребли кошки. Вокруг раскинулся город — «Большой дым», «Серая леди», Лондон, — город был так красив, что у Шторма щемило сердце. «Смотри же, смотри!» — думал он. На востоке над сизым маревом плыл сверкающий купол Святого Павла. Стая птиц плела в небе затейливый рисунок танца, словно подчиняясь указаниям невидимого хореографа. На западе открывалась величественная панорама комплекса Парламента — башенки и шпили, пронзая небо, образовывали изысканный силуэт. Мосты, перекинутые через реку: похожие на светлячков огоньки на набережной. Корабли, башни, купола, театры и храмы — все это обрушилось на Шторма, и он шел вперед, словно оглушенный красотой города.

Он хотел бы прожить здесь всю жизнь, но знал, что ему это не суждено. Он мечтал оказаться среди всей этой красоты наедине с Софией, чтобы только мосты и церковные шпили видели, как он целует ее, внимали их сокровенным беседам, но даже в уме не смел рисовать подобные картины — слишком мучительным было сознание неосуществимости мечты. С досады Шторм пнул ногой каменный бордюр тротуара. «Ты свободен! — твердил себе он. — Ты вне игры. Вне жизни и вне желаний. Ты Будда. Ты Хэмфри Богарт из «Касабланки». Парень, который сказал всем: «Гудбай». Ты уже приготовился уйти. И вдруг это…»

«Тролли, — с грустью думал он. — Вот что это такое». Люди религиозные верят, что миром правит Бог. Атеисты полагают, что над всем стоит равнодушная природа. Но на самом деле это тролли. Маленькие безжалостные гомункулы в кожаных курточках с множеством застежек-молний. Они прячутся за задником сцены, на которой играют жизнь, и стараются доставить людям как можно больше страданий. Удовлетворяют собственное любопытство. Всюду суют свой нос, грозят пальцем. Шторм слышал, как они громко потешаются над ним.

Да, в своем деле они преуспели. Стоило Шторму перейти мост и оказаться на южном берегу, как острая боль, точно стрела, пронзила все его существо: пример феноменальной жестокости природы. Поганые тролли.

София стояла, облокотившись о каменный парапет, и задумчиво глядела вниз, на бурую, грязноватую воду Темзы. Увидев Шторма, она сразу выпрямилась. Щеки ее зарумянились от холода. На ней было синее пальто с поднятым воротником, а на голове шелковая косынка, из-под которой выбивалась прядь черных волос. Она казалась такой, какой Шторм видел ее в первый раз — холодной, высокомерной, неприступной. Держалась раскованно и вместе с тем неестественно прямо, с вызовом. На губах ее играла легкая, ироничная полуулыбка-полуусмешка. Шторм хотел что-то сказать, но от восторга и изумления у него перехватило дыхание, и лишь облачко пара вырвалось у него изо рта.

Он подошел к ней. Некоторое время оба молчали, не зная, что сказать. Наконец она подала ему свою тонкую, изящную руку, и он поспешно — и бережно — пожал ее.

— Спасибо, что пришли, мистер Шторм, — промолвила София.

Они молча пошли по набережной. Вокруг летали, парили, садились на воду и вновь взмывали в небо, оглашая воздух пронзительными криками, белые чайки. На противоположном берегу Темзы открывалась панорама Уайтхолла. Шторм лихорадочно соображал, пытаясь найти нужные слова. Сказать он сейчас должен был только одно, но заставить себя сделать это не мог. Он не мог говорить с Софией о своей болезни, как женатый человек, оказавшись в подобной ситуации — и почувствовав то же, что чувствовал теперь он, — не смог бы заговорить о том, что у него есть жена. Шторм боялся разрушить последнюю, пусть даже иллюзорную надежду.

Так они шли и молчали, и он украдкой бросал на нее робкие взгляды. Внезапно София остановилась.

— Я боюсь… — Она не договорила и вдруг рассмеялась.

Шторм смущенно улыбнулся.

— Боюсь, я… — София прикрыла ладонью ют; у нее тряслись плечи. — Боюсь, что… — Но все ее попытки побороть приступ смеха оказались тщетны. Она попятилась и нетвердой походкой направилась к парапету. Шторм, продолжая глупо улыбаться, почесал затылок. София, обхватив себя руками за плечи, пыталась унять неуместный смех и виновато поглядывала на Шторма, но ничего не могла поделать. Закрыв лицо ладонями, она ждала, когда к ней вернется самообладание. — Боюсь, первые впечатления обо мне у вас не слишком благоприятные… — Продолжить она уже не смогла. Смех буквально душил ее. Она привалилась к парапету, сотрясаясь от хохота.

Шторм по-прежнему растерянно улыбался. Спрятав руки в карманы, он наблюдал за ее весельем. Жизнь, секс, деньги, весна, он сам — все это вдруг снова обрело смысл. Если бы еще недавно кто-то сказал ему, что он способен так полюбить, он бы рассмеялся. И все же это произошло. Это было как песня. Как плохая песня с избитыми словами. Вроде той, где поется: «Я никогда не зна-а-а-а-ал — что любовь может быть насто-я-а-а-а-щей — пока я вас не встре-э-э-э-тил…» Что-то в этом духе. Но куда страшнее было то, что он все время ловил себя на мысли: если так будет продолжаться — если она, прекрасная и розовощекая, все так же будет стоять, прислонившись к парапету набережной, и заливаться серебристым смехом, и за спиной у нее будет все та же величественная панорама красивейшего из городов, — если так будет продолжаться, он, ей-богу, споет эту песню здесь, сейчас, во весь голос. Нет, он отдавал себе отчет, что это довольно глупо, но бороться с нахлынувшим чувством уже не мог. И внезапно его осенило: вот он, собственной персоной, Ричард Шторм, американец из Голливуда, — проживающий в конце двадцатого века на планете Земля с ее нищетой, расизмом, терроризмом, девочками с проколотыми носами, с культурой, пребывающей в состоянии свободного падения, с людьми, которые не стесняются произносить перед телекамерой слова вроде «пердуны» и тому подобное, — вот он, в своей собственной бренной, стремительно разлагающейся оболочке, — и его сердце поет и ликует!

Боже правый, если он не поцелует эту женщину, то просто взорвется.

— О-о! — София вконец измучилась. Обхватив ладонями лицо, она устало покачала головой. — Ах! Просто не понимаю, почему всякий раз, когда вы рядом, я становлюсь совершенно невменяемой! — Она смахнула слезу. Потупила взор. Зябко поежилась. Как будто вместе с последним отзвуком смеха растаяла в воздухе ее привычная уверенность в себе. — Во время нашей первой встречи я залила вином всю гостиную. В другой раз вы застали меня, когда я прыгнула с балкона с петлей на шее. Потом я ударила вас, а когда вы пришли ко мне в клинику, плакала, как ребенок. Теперь вот смеюсь, как круглая идиотка. Представляю, что вы обо мне подумали! Что я, должно быть, выжила из ума.

Она вопросительно заглянула ему в глаза, словно ища в них ответ. Шторм молчал. Он просто умирал от желания подхватить ее на руки и вознести в небесный замок.

— Но, видите ли, — удрученно продолжала София, — именно поэтому… — Она прищурилась, словно пытаясь правильно оформить свою мысль. — Именно поэтому мне так хотелось поговорить с вами. Встретиться. Мне это было необходимо. Честное слово. Потому что все остальные — да? — даже не знаю, как это выразить, чтобы вы не истолковали мои слова превратно, чтобы не сочли меня эгоцентричной, взбалмошной дурой, — все остальные считают… Они считают, что я неспособна совершать подобные поступки. Они думают, что у меня все под контролем. Всегда. И если я теряю контроль, если совершаю какое-то безрассудство, они просто не обращают на это внимания. Делают вид, будто ничего не произошло. И вдруг появляетесь вы, человек, который, наверное, думает, что я только тем и занимаюсь, что совершаю всякие безрассудства. Признайтесь, вы думаете: у этой Софии Эндеринг не все дома. Впрочем… я не знаю, что вы обо мне думаете. Но вы все-таки пришли, понимаете? И приходили ко мне в клинику. И еще вы сказали, что… что я вам небезразлична… — Она смущенно отвела глаза. — Понимаю, то, что я говорю, — нелепо, но для меня почему-то очень важно, что вы сказали, что я вам небезразлична. Что есть человек, которому я небезразлична. — Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами. — Поэтому я захотела встретиться с вами. Поговорить. Поговорить с человеком, который потом… не будет презирать меня за это. Вы… понимаете?

И тут Шторм запел.

— Что ты делаешь со мно-ю-у-у? — пел он. — Я просто околдован тобо-ю-у-у!

София бросила на него изумленный взгляд.

— Скажи мне, почему так происходи-и-ит? — голосил Шторм. — Ты надо мной волшебную имеешь вла-а-асть. Мечтаю жить я в плену твоих ча-a-ap. Ты в сердце моем раздула пожа-а-а-ар! Только ты, ты одна, ты одна-а-а-а! — Последнее он добавил от себя, в песне такого не было.

— Я… э-э… — растерянно пробормотала София, и вдруг лицо ее озарилось улыбкой.

Шторм сделал шаг вперед, положил руки на плечи Софии и поцеловал ее.

Все-таки он кое-что понимал в кино.

— Знаешь, я не очень-то сильна в сексе, — сказала София. — Для тебя это, должно быть, важно — чувствовать себя настоящим мужчиной и все такое?

«Секс?» — думал Шторм. Какой секс? Вот они идут — и это не сон! — по мосту Ватерлоо. За спиной у них плывет купол Святого Павла, над головой кружат птицы, и вокруг Лондон, словно один гигантский съемочный павильон. Ее глаза широко распахнуты, и в них — изумление, смятение, восторг, — и всякий раз, привлекая ее к себе и целуя влажные губы, он осязает ее желанное, податливое тело.

— Можно я просто буду смотреть на тебя? — спрашивает он. — Просто так. Чтобы был купол собора… и эти птицы…

София растерянно оглядывается, подставляя щеку его губам.

— Купол?.. — Она смотрит на него, затем касается его лица ладонями, и он целует кончики ее пальцев. — Просто… считается, что… мужчины всегда… Но я должна кому-то рассказать. Все эти странные вещи. Обо мне. Я должна…

Шторм сгреб ее в охапку, покрывая поцелуями ее лицо, чувствуя, как в ней, в ее теле, просыпается желание. Он хотел ее… И в то же время для него это был момент глубочайшего прозрения. Просветления. «Нет, нет, нет, — твердил ему внутренний голос. — Какие, к черту, тролли? Ты просто спятил! Как тебе в голову могло прийти? У твоих ног лежит этот великолепный, невероятный город — с его собором, окутанным ночной дымкой; с бодрящим, колючим ветром; с этими звездами. В твоих объятиях восхитительное женское тело — источник единения двух душ. Такое под силу разве что Санта-Клаусу, чтоб мне провалиться! Даже смерть в такие мгновения сладка и желанна — и кратка, как момент истины, как волшебство, которое всегда кончается слишком быстро. Да, именно Санта-Клаус, ты можешь рассчитывать на него. Он что-нибудь придумает. Он поможет».

— Так расскажи мне. — Шторм отпрянул, увидев ее губы, жадные, ищущие его. — Расскажи мне все. Расскажи, почему ты хотела убить себя. Как ты решилась на такое? Как ты могла? Я был взбешен, я так разозлился, что хотел врезать тебе. И врезал бы, если бы ты первая не врезала мне.

София рассмеялась и ласково погладила его по щеке. Подошла к парапету и посмотрела вниз, где в черной воде отражались гирлянды огней. Она поежилась, и ему захотелось обнять ее, согреть. Но он не позволил себе поддаться этому сладкому соблазну.

— У меня бывают такие черные полосы, — сказала София и брезгливо поморщилась. — Так это называется. В моей семье. Черные полосы Софии. Со мной начинает твориться что-то странное. Все вокруг делается холодным и неприветливым. И у меня возникает чувство отстраненности и превосходства и — в то же время — неизбывной тоски. Я понимаю, что все осталось, как прежде, что ничего не изменилось, но чувствую, что все это пустое, все — вздор, понимаешь? И теперь мне так странно, что я рассказываю тебе об этом. Ведь у нас не принято обсуждать подобные вещи.

Шторм шмыгнул носом, у него начинался насморк.

— У кого это не принято?

— У нас… в семье. Если бы они услышали наш разговор, то пришли бы в ужас. Ты в их глазах чужак. — Она улыбнулась, как будто вспомнила что-то смешное. — Однажды я вела машину и на скорости девяносто миль в час вылетела с автострады. Был страшный скандал. Приехала полиция… Отцу пришлось выкручиваться, что-то врать. Потом мы ни разу об этом не говорили. Ни разу.

Шторм украдкой вытер ладонью нос.

— В чем же дело? — спросил он мягко. — В том, что у тебя бывает депрессия?

София ответила не сразу.

— Нет, — сказала она. — Есть еще кое-что. — Она пристально вглядывалась в черную воду, а Шторм пристально вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, почему ей так трудно излить ему душу. — Эти люди. Они называют себя «восставшими из мертвых». Большинство из них обычные преподаватели или антиквары, или коммерсанты. Но некоторые… они вроде шпионов, разведчиков. Они действуют втайне от всех. Основное их занятие — поиск произведений искусства, похищенных во время войны. Они пытаются вернуть их законным владельцам — до сих пор тысячи шедевров считаются утраченными. Это бывает небезопасно, потому что приходится иметь дело с людьми, пользующимися дурной репутацией, понимаешь? С бывшими фашистами, с неонацистами. Или просто с ворами или мародерами. — София заставила себя заглянуть ему в глаза, и Шторм отметил, что даже это дается ей с огромным трудом. — В тот вечер, после приема, на котором ты читал… этот рассказ, один из них подошел ко мне. На улице. Его звали Джон Бремер. Он сказал, что людей убивают, потому что некто любой ценой хочет приобрести «Волхвов» — ну, знаешь, ту часть триптиха Рейнхарта, которую…

— Да-да, я помню.

— И что он устроил так, чтобы створку выставили на аукционе, здесь, в Англии. Он рассчитывал таким образом выманить убийцу, заставить его открыться.

«Якоб Хоуп, — вспомнил Шторм. — Малый по прозвищу Яго. Этот «восставший из мертвых» скорее всего был прав».

— Бремера убили. Той же ночью. Его тело выловили в Темзе. — София понуро опустила голову. — Потом отец сказал мне, что мы должны купить «Волхвов», а у меня в тот момент как раз была черная полоса, и я подумала, что это он виноват… в смерти Бремера… и не только его. Я уже точно не помню, что я тогда подумала.

Шторм, сунув руки в карманы, нащупал в одном из них бумажную салфетку и с облегчением высморкался.

— Да ты совсем замерз, бедняжка, — сказала София.

Шторм пропустил ее замечание мимо ушей.

— Ты была знакома с этим человеком? — спросил он. — С Бремером?

— Нет, я видела его один-единственный раз.

— И он вот так, ни с того ни с сего, подошел к тебе? Или он знал тебя как специалиста по живописи Рейнхарта?

Шторм интуитивно почувствовал, какой именно вопрос он должен задать. София задумчиво склонила голову и вдруг медленно пошла вдоль набережной, так что ему пришлось догонять ее.

— Нет, дело в том… — София остановилась. Они стояли лицом к лицу, ежась от холода. — Дело в том, что мне уже приходилось оказывать им услуги. Они такие — как бы тебе сказать? — безумно… добропорядочные. В основном немцы. Идеалисты до мозга костей. Кристально честные. Мечтают восстановить справедливость. Они стараются привозить произведения искусства в Англию, потому что здесь самые жесткие законы, регламентирующие права собственности. В других странах если ты что-то купил, то можешь не беспокоиться. Здесь же, если вещь краденая, законный владелец имеет на нее больше прав. Словом, когда у них возникали трудности, я помогала, потому что… потому что…

Она могла не продолжать. Шторм все понял.

— Потому что ты пытаешься искупить вину своего отца.

София удивленно вскинула голову, и с ее губ сорвался легкий вздох, в котором были и облегчение, и благодарность за то, что он понял ее без слов. Шторм протянул к ней руки и привлек к себе. София уронила голову ему на грудь.

— Ты права, — сказал он. — Я замерз.

— Много лет ничего не происходило, — говорила София. — Ничего определенного. Но я как будто знала все.

Они сидели в баре отеля «Савой». В углу, на банкетке, плечом к плечу. Шторма неудержимо влекло к ней; его пьянил ее запах, блеск ее волос вызывал в его душе восторг, ликование. Но вместе с тем его мучили сомнения; к желанию примешивалось горькое чувство вины: он должен сказать ей, должен открыть всю правду — пока не поздно. Но он никак не мог заставить себя, и только слушал ее рассказ, и смотрел невидящим взглядом в стакан с диет-колой, к которой так и не притронулся.

Пианист играл «Если бы на свете была только любовь», играл так, словно это был походный марш. Но рояль стоял в другом конце зала. В их уголке было тихо. Лился мягкий свет. Где-то далеко сновали официанты.

София сжимала в ладонях бокал, в котором плавился лед. Взгляд у нее был отсутствующий; она словно плыла по волнам воспоминаний.

— Даже не знаю, когда я впервые услышала эти… эти слухи, — продолжала она. — Не помню, чтобы кто-то хоть раз сказал мне об этом прямо. Это просто носилось в воздухе. Что отец нажил состояние, скупая предметы искусства у наци. Что все, что у нас есть… что все это не совсем чисто, понимаешь? — Она посмотрела на Шторма и поспешно добавила: — Нет, не то чтобы я знала что-то конкретное. Нет… просто время от времени… сама не знаю. То вдруг мне на глаза попадется какой-то счет, о котором я понятия не имела. Словом, иногда меня начинали терзать сомнения. — Она вдруг скривила губы. — Или ко мне подходили какие-то люди. В галерее. Не совсем… чистоплотные. И они обращались ко мне слишком… фамильярно — ты меня понимаешь? Они словно рассчитывали на мою помощь. Это как бы подразумевалось. — Она вдруг вздрогнула. — Потом они перестали подходить ко мне. — Шторм смотрел на нее, затаив дыхание. Ее глаза завораживали, в них можно было увидеть все: мольбу, одиночество, непреклонность. — Ты, наверное, считаешь, что я должна была что-то сделать, что-то сказать. Но у нас… в нашей семье… это не принято. И потом… Это убило бы моего отца. Хватило бы малейшего намека на скандал. Намека на то, что мне все известно… для него это равносильно смерти. Я бы не вынесла. — София устало смежила веки. — Понимаешь, я постоянно заботилась о нем. После того, как умерла мама. Сестра вышла замуж, а брат… его это не интересовало. Отец всегда был такой беспомощный, если дело касалось мелочей. «София, где я оставил записную книжку?», «Где мой смокинг?» Пожалуй, быт всегда оставался той областью, в которой нам было легко общаться. Ну и еще галерея… — Она поставила бокал на стол. — Все это было так давно. Война. Какое это теперь имеет значение. В конце концов, это же всего лишь искусство, верно? Ведь он же никого не убивал — он только покупал картины.

— Но почему же тогда ты поверила, что он именно тот, кого искал «восставший из мертвых»? — спросил Шторм.

— Я… как тебе сказать… просто я… — София осеклась, устремив на него беспомощный взгляд.

— Расскажи мне, что случилось с твоей матерью, — сказал Шторм.

София закрыла лицо ладонями.

— «Сердце мое обливается кровью, ибо по множеству грехов моих я сделался чудовищем в глазах Господних», — задумчиво повторила София. — Как ты догадался, что это моя любимая вещь?

— Здесь такие запоминающиеся слова, что ошибиться трудно.

Шторм включил стерео и поставил компакт-диск с записью кантат Баха. Диск валялся на книжной полке, среди альбомов по искусству. София сидела на диване и наблюдала за его действиями — ироничная улыбка на губах, беззащитность во взгляде. «Mein herze schwimmt im blut weil mich der sunden brut in Gottes heilgen augen zum ungeheuer macht»[36], — пело сопрано. Шторм, переходя от окна к окну, задергивал шторы. Несмотря на ее ироничную улыбку, он понимал, что теперь София в его власти, что она беззаветно вверила ему себя. Он расхаживал по ее квартире, как у себя дома. Подошел к камину, опустился на колени, поднес спичку к газовой конфорке. Между выложенными моррисовскими изразцами панелями затеплился огонек. София сидела неподвижно, словно загипнотизированная.

— Это так похоже на Лауру, мою сестру. — Голос ее слегка дрогнул. — Я отправила ей компакт-диски по почте в тот день, прежде чем… пойти в галерею. Понимаешь, она не могла просто вернуть их мне при встрече — тоже послала по почте. Все должно выглядеть пристойно, чтобы не пришлось ничего говорить друг другу, ничего объяснять.

— Хочешь выпить? — спросил Шторм. — Может, еще джина?

Он стоял в углу возле небольшого бара, пытаясь разобраться с замком, спрятанным в затейливой восточной резьбе.

— Нет-нет, мне уже хватит.

— Ладно. Тем более что я все равно не знаю, как открыть эту штуку.

У камина, напротив дивана, стояло мягкое кресло. Шторм опустился в него: он хотел сохранить ясную голову, а потому сознательно держал дистанцию. И все же… у него щемило сердце, когда он смотрел на Софию, такую хрупкую, беззащитную и одинокую. На стене, прямо у нее над головой, висел забранный в рамку постер — репродукция картины Каспара Фридриха[37] из Берлинской галереи. На картине влюбленная пара любовалась луной. Шторм представил себе, как София выбирает картину, как вешает ее на стену, в который раз с грустью подумал о том, как одинока ее жизнь.

Он машинально наклонился вперед и, сложив ладони, спрятал их между коленей.

— Так что же произошло? — спросил он.

— Она покончила с собой. — София как-то невесело рассмеялась. — Впрочем, это так… скучно.

— Послушай, не надо! — Шторм буквально подпрыгнул в кресле. — Скучно! И это ты о собственной матери? Софи, девочка, я тебе не верю.

— Извини, — растерянно пробормотала София. Шторма так и подмывало броситься к ее ногам. — Просто мы никогда… я никогда ни с кем не говорила об этом.

— Так поговори со мной, — предложил Шторм. — Расскажи мне все. Ладно?

И София начала говорить. Она словно погрузилась в дрему, и слова ее казались более живыми, чем она сама; они текли из нее, как течет прорвавшая дамбу вода.

— Я ее почти не помню. Помню только ее улыбку. Она сидит в кресле и наблюдает, как я играю с няней в саду. Я знаю, она очень любила Белхем-Грейндж, любила наш дом. Здесь жила ее семья, здесь были ее корни. У нее было обостренное чувство долга. Перед арендаторами, перед соседями, перед всеми. Все считали ее замечательной женщиной. Чуткой, отзывчивой, очень доброй. Забавно — она любила театр, музыку. Ах да, и еще кино — обожала голливудские фильмы. У нее было прекрасное чувство юмора… Это остается с тобой, какие-то штрихи, слова… Они мало что значат, верно? Но у меня есть… у меня были ее фотографии. И мне всегда казалось… что в ней была какая-то удивительная щедрость. Говорили, что она благотворно влияла на моего отца. Я могу себе это представить. Он такой чопорный. Очень старомодный, консервативный. Питер, мой брат, говорит, что мама часто подшучивала над ним и что с ней он становился другим. Я тоже пыталась, но… — София тряхнула головой, словно пытаясь вернуть себе привычную уверенность в себе. — Говорят, после каждых родов она страдала депрессией — послеродовой, как теперь принято выражаться. Но в тот день… я не знаю. Я не знаю, зачем она это сделала. Почему решила наложить на себя руки. Иногда я даже злюсь на нее. Наверное, это ужасно.

В ее взгляде появился немой вопрос: «Ты тоже считаешь, что это ужасно?»

— Это естественно, детка, — сказал Шторм. — Тут уж ничего не поделаешь.

На щеках Софии вспыхнул румянец. «Auf diese schmerzensreu fallt mir alsdenn dies trostwort bei»[38], — неслось из динамиков.

— Я уже говорила, что в семье эта тема не обсуждается, — продолжала она. — И уж конечно, мой отец не будет об этом говорить. А он единственный, кто, возможно, знает правду.

Шторм положил локоть на подлокотник и подпер голову ладонью. Он понимал, что теперь нужно быть более деликатным — любое неосторожное слово может ранить ее. …если когда-нибудь она сбросит маску неприступности, перед тобой окажется создание столь же хрупкое, сколь и драгоценное. Даже дыхание его стало тише.

— Значит, самоубийство твоей матери каким-то образом связано с… делами отца?

— Нет-нет, — поспешно проговорила София. — Я не знаю. Честное слово, не знаю.

— Однако что-то навело тебя на мысль, что твой отец, возможно, причастен к убийству этого Бремера. И это «что-то» имеет отношение к смерти твоей матери, верно?

София вскинула голову. Она сидела перед ним неестественно прямая — руки сложены на коленях, — и голос ее, когда она наконец заговорила, доносился словно из поднебесья.

— Да, меня действительно преследует одно воспоминание. Из-за него у меня бывают кошмары.

Шторм весь обратился в слух.

— Мне было четыре или пять лет. Мама еще была жива. Однажды ночью я проснулась. Что-то разбудило меня. Какой-то непонятный звук. В стенах что-то стучало. Тук-тук. Тук-тук.

Шторм уронил руку на подлокотник.

— Я позвала маму, но она не пришла, — продолжала София. — Тогда я встала и отправилась искать ее. Должно быть, в спальне родителей никого не было. Я не помню. Помню только, что спустилась вниз по лестнице и пошла по коридору. Я звала маму, и меня все время преследовал этот звук.

— Боже, — прошептал Шторм.

— Да, — кивнула София. — Совсем как в том рассказе, который ты читал. Я смутно помню, что было потом. Кажется, я подошла к последней двери, которая вела в кабинет отца. Тогда, на приеме, когда ты читал, я буквально воочию представляла себе комнату с книжными шкафами. Но еще — хотя я не совсем уверена — я помню какую-то мебель, старинные сундуки, что-то большое в центре. Это было похоже на кладовую. И этот звук — он становился все громче. Дверь отворилась, и за ней… — У нее дрогнул голос. — Я вижу это как сквозь туман. Иногда мне кажется, что мне все приснилось. Или я вычитала это в какой-то книге… Я увидела своего отца — он склонился над мамой, боролся с ней. А потом он выпрямился. Он стоял над ней, что-то сжимая в руке. Кажется, нож. А мама, скорчившись, лежала на полу. Оба они были… в крови.

София посмотрела на Шторма. Ее глаза были пустые, холодные, и он уже готов был поверить, что вся эта история ей на самом деле глубоко безразлична.

Он покачал головой:

— Но ведь она, кажется, повесилась?

— Так мне потом сказали. Но все, что происходило после той ночи, стерлось из моей памяти. Отец проводил меня в спальню и уложил в кровать. Это было всего лишь мгновение, да и то я не уверена, что мне это не приснилось. Кажется, потом пришла няня. Мне что-то объяснили, и я снова уснула. Не помню.

Они молчали. Тихо звучала музыка. «Ich, dein betrubtes kind, werf alle mein sund… in dainetiefe wunden…»[39] София сидела все так же неестественно прямо, вскинув голову, и во взгляде ее был вызов. Мерно горело пламя газовой горелки в камине. За окном шумел ветер: чуть заметно колыхались шторы. У Шторма возникло странное ощущение: как будто комната — и они вместе с ней — плывут по воздуху, как будто они последние оставшиеся в живых.

Он молчал. Что-то подсказывало ему, что сейчас лучше воздержаться от дальнейших расспросов. И еще — он не мог более выдерживать ее магнетический взгляд.

И все же он чувствовал, что в ее рассказе чего-то не хватает. Что-то упущено.

— Ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Якоб Хоуп? — спросил он. — Или Яго? Святой Яго? Тебе что-нибудь говорит это имя?

София задумчиво склонила голову набок:

— Нет. Странное имя. Никогда не слышала…

— А брошь? Та, что принадлежала твоей матери. Как она к ней попала?

София пожала плечами:

— Я всегда думала, что это фамильная реликвия. Кажется, какой-то скандинавский символ. Я уже говорила, мама трепетно относилась к своей родословной. Абингдонам приятно думать, что в их жилах течет кровь викингов. Возможно, в этом символе зашифрованы слова, которые Один шепнул на ухо мертвому Бальдру[40].

— Да-да, сначала я тоже так подумал.

На губах Софии мелькнула улыбка.

Шторм хлопнул себя по коленям.

— Что ж, теперь, я, кажется, понимаю, почему ты выронила бокал.

— Да, теперь понимаешь. — Внезапно она расплакалась. — Прости, прости.

Шторм бросился к ней, обнял за плечи, поднял, привлек к себе.

— Я помню, что буквально за секунду… — бормотала София, пряча лицо на его груди, — до того, как прыгнуть с балкона, я подумала: как все глупо. Моя жизнь, я сама. Все это глупо и убого.

«Und mir nach reu und leid nicht mehr die seligkeit noch auch sein herz verschliefst»[41].

— Неправда, — прошептал Ричард Шторм. — Вовсе это не глупо и не убого. По крайней мере для меня.

София оказалась права: в сексе она была не сильна. Она совершенно не умела расслабиться, а в результате то лежала как каменная, то суетилась, словно чувствуя свою вину. Она не могла заставить себя довериться партнеру, и от этого получалось еще хуже.

Однако по счастливому стечению обстоятельств именно здесь проявились две черты характера Ричарда Шторма, которые более всего привлекали к нему людей. Во-первых, он обладал безграничным терпением и великодушием, особенно если дело касалось женщин. Возможно, он был таким от природы, однако годы, которые он прожил вместе с матерью — взбалмошной женщиной с театральными манерами, — отточили это его качество до совершенства. Разумеется, в тот момент ему было непросто сохранять спокойствие. Сбросив одежду. София стала еще прекраснее. Она лежала на кровати, обратив к нему исполненный мольбы и смятения взор. Шторму казалось, что кожа ее вот-вот вспыхнет от его прикосновений. Одна нога ее была согнута в колене и чуть отставлена в сторону. Зрелище это настолько возбуждало плоть, что Шторм всерьез опасался, как бы ему не взлететь в воздух наподобие реактивного снаряда. Ему мучительно хотелось обладать ею — у стены, на полу, в кресле, — воображение рисовало картины буйной и грубой страсти, он видел себя Марлоном Брандо в «Последнем танго в Париже». Он хотел, чтобы с ним София увидела звезды. «Ах, Ричард, такого со мной еще не было!» Словом, в голове у него уже сложился готовый сценарий.

Но здесь-то и заявила о себе вторая замечательная черта характера Ричарда Шторма. Его натура, его работа, его наблюдательность — все это вместе взятое способствовало тому, что с годами у него появилось одно твердое убеждение: реальность ничего общего не имеет с кино. Он давно уяснил себе истинное положение вещей. И теперь он обнимал Софию, ласкал ее тело, покрывал поцелуями ее лицо, говорил нежные слова, а все его существо изнывало от нестерпимого желания. В конце концов терпение было вознаграждено, и он погрузился в ее отзывчивое лоно. Он шептал, что любит ее, и ему хотелось одного — оставаться в ней вечно. Он целовал ее глаза — смятение и испуг в них постепенно сменялись выражением томной неги. И по едва уловимым признакам — по тому, как блестящие, шелковистые волосы разметались по ее лицу. — Шторм не без гордости отметил, что ему все-таки удалось подарить ей несколько приятных мгновений. Пока этого было достаточно.

А затем на него обрушилась бездна. Шторм с ужасом понял, что совершил чудовищную ошибку. София доверчиво прижималась к нему, а он гладил ее лицо. Ее карие глаза мягко светились, на губах играла таинственная улыбка — так улыбается женщина, которой кажется, что она совершила что-то чрезвычайно умное. И на него она теперь поглядывала как-то лукаво. Просто Мата Хари. Мерилин Монро. Роковая женщина. Шторм ликовал — он обожал ее.

И казнил себя за то, что позволил событиям зайти слишком далеко — он должен признаться, сказать ей, как мало — страшно мало — времени им отпущено.

Шторм зарылся лицом в густые черные пряди. Закрыв глаза, он вдыхал ее запах, представляя себе, что так было с самого начала мироздания. «Может, как-нибудь пронесет, — думал он. — Что, если врачи ошиблись? Что, если все это нелепая ошибка?» Как в фильме «Не присылайте мне цветов» с Роком Хадсоном и Дорис Дей. Ведь он нормально себя чувствует. Даже отлично, черт побери. По крайней мере с того самого злополучного дня ничего страшного не случилось. Подумаешь, головные боли. Голова не болит только у дураков. Небольшая слабость в левой руке — но это бывает только иногда, от случая к случаю. А в остальном он в полном порядке. Все замечательно. Великолепно. Иначе жизнь не имела бы смысла. Господь не позволил бы ему воспылать таким искренним чувством к женщине только затем, чтобы вскорости призвать его в мир иной. Нет, этого не может быть. Господь не такой, он же понимает.

София лежала, раскинув руки.

— Я чертовски голодна, — сказала она, потом обняла его и шепнула на ухо: — Я все правильно сделала? Тебе было хорошо? Боже, я никогда еще не испытывала такого голода.

Сердце его обливалось кровью от сознания, что по множеству грехов своих он соделался чудовищем в глазах Господних.

«Эх, мистер Магу[42], какое же вы дерьмо!» — подумал Ричард Шторм.

7

Примерно в то же самое время, когда Шторм и София шли по мосту Ватерлоо к отелю «Савой», по Стрэнду проехало такси под номером 331. За рулем сидел человек со шрамом и поросячьими глазками буравил ветровое стекло. Впереди возвышался Темпл-Бар-Мемориал, увенчанный фигурой грифона с раскрытым клювом[43]. Сидевшая на заднем сиденье Харпер Олбрайт с тревогой поглядывала в окно.

До боли стиснув ладонями набалдашник трости в виде головы дракона, она беззвучно шевелила губами и лихорадочно соображала. Здесь, где заканчивался Уэст-Энд и начинался Сити, где залитые огнями здания театров сменялись узкими мрачными улицами, у нее еще сохранялась слабая надежда на спасение. Можно было постучать тростью по стеклу, чтобы привлечь внимание редких прохожих или водителей, следовавших во встречном ряду. Хотя надежда на то, что среди городского шума ее заметят, была весьма слаба. Кроме того, это было небезопасно, учитывая исполненные ненавистью взоры, которые время от времени Харпер ловила на себе в зеркале заднего вида. Она не сомневалась — громила, который теперь сидит за баранкой, еще не забыл, как его жизнь висела на острие ее клинка. Он будет только рад поводу поквитаться с ней.

Однако Харпер понимала и другое — как только останутся позади многолюдные улицы, как только они въедут в Сити, у нее не будет ни единого шанса. Теперь или никогда.

Сгорбившись в три погибели, она нервно грызла побелевшие от напряжения костяшки пальцев. Ей было страшно, однако она не подавала виду.

Такси неумолимо приближалось к Сити.

«Упрямая старуха», — думала Харпер. Она готова была рвать на себе волосы. Но факт оставался фактом: ей хотелось удовлетворить собственное любопытство, которое оказалось сильнее всякого страха.

Среди множества вопросов, касавшихся загадочной личности Яго, самым главным был следующий: почему он до сих пор не убил ее? Просто из вредности? Или он одержим мыслью не дать ей найти заветную рукопись, которую она теперь прятала под плащом? Зачем все эти предупреждения и угрозы? Почему просто не избавиться от нее? Харпер совсем запуталась в своих подозрениях. Желание подтвердить или опровергнуть их — желание получить хоть какой-то ответ — было настолько сильным, что она не могла противостоять ему. А потому пленение и поездка неизвестно куда представлялись ей предначертанием судьбы.

Харпер злилась на саму себя. Ее все глубже затягивает в пучину, ей грозит чудовищная опасность, а она — если не учитывать притаившийся в глубине души липкий страх — вся трепещет, словно предвкушая что-то необыкновенное. В прежние времена она трепетала так, предвкушая новую встречу с ним.

Старая дура! Да, Харпер хотелось рвать на себе волосы. В бессильной злобе она еще крепче стиснула набалдашник трости. Она была до смерти напугана и страшно возбуждена.

Внезапно такси затормозило и остановилось. Они только-только въехали в Сити. Сразу за «Грифоном». Харпер была настолько поглощена собственными мыслями, что не сразу поняла, где они находятся. Краем глаза она заметила, что водитель многозначительно кивнул стоявшему на тротуаре коренастому мальчишке-разносчику, который, в свою очередь, многозначительно покосился на тяжелые чугунные ворота у себя за спиной.

Водитель обернулся и смерил Харпер недобрым взглядом.

— Вот мы и приехали, дорогуша. То, что ты и хотела. Конец света.

Юнец подскочил к машине, распахнул дверь и просунулся в салон.

— Выходите, любезная. — В глазах его сверкнуло злорадство.

— И чтобы без глупостей, — добавил водитель, кивнув на ее трость. — Все равно не поможет. Слишком поздно.

— Если б я захотела, то давно раздавила бы тебя как клопа, — проворчала Харпер, подбираясь к двери. Когда юнец попытался положить руку ей на плечо, ее передернуло от отвращения и она поспешно сбросила его ладонь. Сойдя на тротуар, она разгладила складки плаща и выпрямилась. Мальчишка увивался рядом. Хотел взять ее за локоть.

— Только посмей до меня дотронуться! — рявкнула Харпер. — Пальцы переломаю.

Он отскочил, состроив злобную гримасу, и махнул в сторону ворот.

— Вижу, вижу, — буркнула Харпер.

Повесив сумку на плечо, она двинулась вперед, что-то бессвязно бормоча себе под нос. При ее приближении ворота, словно по волшебству, медленно распахнулись.

Стиснув зубы и затаив дыхание, Харпер вступила в узкий проход. В просвете между ветвей платана она увидела западное крыльцо церкви Темпла. Теперь она поняла, где находится. У входа во «Внутренний Темпл»[44]. Следом за ней вошел мальчишка-разносчик. Ворота с глухим скрежетом захлопнулись у них за спиной.

Впереди простирался узкий, полого уходящий вниз темный коридор. Пахло плесенью.

Харпер замерла в нерешительности. Откашлялась. Осмотрелась. Презрительно хмыкнула. Но это была лишь бравада — вдруг за ней наблюдают. Если в такси она таяла от страха, то теперь от нее осталось одно мокрое место. Наконец, собрав последние крохи самообладания, Харпер шагнула в неизвестность.

Ветер завывал, стиснутый в узком проходе, словно предупреждая о подстерегавшей ее опасности. «То, что надо», — размышляла Харпер. Именно так представляла она эту сцену. Вобрав голову в плечи и мрачно потупив взор, Харпер упрямо шагала вперед, чеканя шаг и с яростью вонзая трость в булыжную мостовую.

Подняв голову, она явственно различила за деревьями очертания церкви Темпла.

Тамплиеры, или рыцари Храма, — стражи Иерусалима после того, как крестоносцы, захватив город, вырезали язычников и установили в нем власть воинства Христова, хранители, если верить легенде, Святого Грааля; предтечи тевтонцев и госпитальеров; солдаты, банкиры, политики, в конце концов превратившиеся в касту изгоев; обвиненные в сатанинской ереси; претерпевшие гонения и пытки; закончившие жизнь на кострах, — они построили эту церковь в 1185 году, приблизительно шестьдесят пять лет спустя после образования Ордена. Прообразом послужил храм Гроба Господня в Иерусалиме. Церковь Темпла была одной из пяти сохранившихся в Англии ротонд. Оказавшись в тени мрачной, с зазубренным навершием стены, Харпер почувствовала себя крохотной и ничтожной.

Ветер выл, навевая тоску, порождая то приглушенный шепот, то сдавленный стон в голых ветвях деревьев. А под цоколем круглой церковной башни таинственным светом мерцали древние гробницы. Глазам Харпер открылся западный придел — каменные ступени, закрытые двери, едва различимые в глубокой нише. И эта глубина вызывала странное ощущение — словно незримый, но могучий поток увлекал ее внутрь. Она еще раз с досадой подумала, что пришла сюда не по собственной воле, что не в силах противостоять неумолимому Року и что все происходящее было давным-давно предрешено и неизбежно.

С замиранием сердца, но без всякого удивления, она услышала глухой удар, словно там, в глубине, кто-то рухнул замертво, и вслед за этим массивная дверь стала открываться.

Харпер остановилась у арки. Расправила плечи, собираясь с духом. Наконец дверь открылась, и ее взору предстало внутреннее убранство церкви — если только можно назвать убранством кромешный, непроглядный мрак.

— Ты всегда любила театральные эффекты, — сквозь зубы пробормотала Харпер.

Стукнув тростью по каменному полу, она вступила под арку. На мгновение замешкалась — и вступила внутрь, устремив невидящий взгляд в темноту.

В тот же миг дверь за ней закрылась, где-то под сводами прокатилось гулкое эхо. Тьма была абсолютной. Она буквально обволакивала Харпер, которая теперь могла полагаться лишь на обоняние и слух. Харпер ощущала сырую и затхлую атмосферу храма. Откуда-то потянуло жарким зловонием — что это было? — словно ей в спину дышала смерть. Он был рядом, кружа вокруг, точно хищник. От страха Харпер пробрала крупная дрожь. Ее так и подмывало крикнуть в темноту: «Это подло! Ты ведешь себя недостойно!» Но она не закричала. Нет, она не доставит ему такого удовольствия! К тому же вся эта чушь была как раз в его духе.

— Знаешь, ты похожа на тихоокеанского лосося, — раздался у нее за спиной приглушенный голос.

У Харпер перехватило дыхание.

— Кажется, я рассказывал тебе о тихоокеанском лососе. Я всегда серьезно относился к твоему образованию. — Он двигался вдоль стены, и его голос постоянно перемещался. — В самом деле, удивительное существо — лосось. Повинуясь инстинкту, он покидает океанские воды и заходит в реки. Повинуясь инстинкту, поднимается на сотни миль, преодолевая отливы и пороги. Поднимается туда, где появился на свет, мечет икру — и погибает.

Голос смолк. Харпер машинально продолжала поворачиваться на месте, пытаясь уловить, откуда он исходит. Но это была игра. Когда он заговорил снова, голос опять раздался у нее за спиной.

— Ради любви рыба готова проделать долгий путь, в конце которого ее ждет смерть. Но она не в силах что-либо изменить. Очевидно, инстинкт саморазрушения заложен в ней от природы. Вот к чему я клоню: некоторые люди подобны лососю. Возможно, даже большинство. Взять хотя бы тебя: ты гоняешься за мной, словно одержимая, потому что не в силах противостоять моим чарам. Даже зная, что я намерен убить тебя… Несколько вымученное сравнение, ты не находишь? Не знаю, почему оно пришло мне в голову.

— Да, пожалуй, немного притянуто за уши. — Харпер облизала пересохшие губы. — Но коль скоро мы заговорили о тихоокеанском лососе, хочу напомнить, что у него перед смертью отрастают острые зубы.

Он радостно засмеялся:

— А ты действительно ничего не забыла. — И чиркнул спичкой.

Красная вспышка на мгновение ослепила Харпер. Она всплеснула руками и прикрыла лицо ладонями. Потом сквозь пальцы начал сочиться скупой серый свет, в котором проступили очертания причудливых каменных голов, выставленных в сводчатых нишах. Демон, сатир, царь с пустыми глазницами. Последний взирал на нее из-под арки, подпираемой каменными колоннами. К нему прилепилось странное существо со звериным оскалом и страданием во взоре. Гротескная фигурка человечка, ковыряющего в носу, — плачущий крестьянин. Готические головы. Спичка догорала. Харпер опустила глаза — у ее ног лежали каменные изваяния мертвых крестоносцев.

Наконец она посмотрела на Яго, который в этот момент подносил спичку к фитильку свечи. Он разглядывал ее с кривой усмешкой. Стоило ей увидеть его лицо, озаренное неровным желтоватым светом, она все вспомнила.

Он был не просто красив — худощавый, элегантный, в белом костюме, черные, ниспадавшие на плечи волосы, резко очерченный профиль, глаза, словно подернутые туманной дымкой, и магнетический взгляд. В нем было что-то еще. Необузданная, животная энергия, магическая сила, которая проявлялась в каждом его движении. Легкость, упругость, уверенность. Ему было удобно в собственной шкуре, и в жизни он чувствовал себя как рыба в воде.

Люди тянулись к нему. И теперь Харпер мучительно пыталась вспомнить, как он выглядел, когда она видела его в последний раз. Той ночью, когда тайком ускользнула из лагеря секты. Когда осторожно раздвинула ветки и увидела ту самую прогалину в лесу. Перед ней предстал он. Харпер разглядела его фигуру сквозь густые испарения аргентинских джунглей. Его приспешники бормотали какие-то заклинания. Женщина, которую держали за руки, давилась беззвучным криком. Вот он вознес над головой кривой жертвенный нож, и на лице его в тот момент лежала печать безумия и экстаза. А перед ним на алтаре лежал младенец. Его собственный сын.

Двадцать пять лет минуло с того дня. Все это время Харпер искала его, и теперь она не имела права забыть — она должна была вспомнить все, до мельчайших деталей.

Свеча, которую Яго сжимал в руке, затянутой в зеленую перчатку, наконец загорелась. Он откинул назад черные волосы и стал медленно водить свечой перед ее лицом, вглядываясь в ее черты, словно изучал каменное изваяние, на которое наткнулся в пещере. Харпер стояла неподвижно, как статуя, с такой силой стискивая набалдашник трости, что уши дракона впивались в ладонь. Но все ее существо сжалось подобно шагреневой коже, ей хотелось залезть под поля своей шляпы, спрятаться за линзы очков. Она понимала, что Яго видит ее насквозь — видит мешки у нее под глазами, видит каждую морщинку, видит дряблую, преждевременно состарившуюся кожу.

— Ах, Харпер, — промолвил он. — Как ты постарела.

Харпер почувствовала себя уязвленной, однако не показала виду.

— Прошло двадцать пять лет. — Слова ее прозвучали глухо, словно их произнесло каменное изваяние.

— Да-да, конечно, и все же… — Он сложил губы бантиком. — У тебя такой нездоровый вид… вся в морщинах.

— Ладно, что дальше?

— В том, что ты сделала, не было никакой необходимости.

— Боюсь, ты не прав.

Он рассмеялся:

— Ты хочешь сказать, что сделала это из-за меня.

— Да.

— Бедняжка. И все потому, что я показал тебе, какая ты на самом деле.

— Ты показал мне, какой я могла бы стать, Якоб. Но прежде всего ты показал мне, кто ты есть на самом деле.

Он снова засмеялся и потянулся, раскинув руки на манер распятого Христа; желтый свет от свечи снова выхватил из мрака контуры бесовских голов в каменных нишах и скорченные фигуры крестоносцев на полу.

Все так же, в позе распятого Христа, он грациозной походкой, неторопливо обошел вокруг Харпер, не сводя с нее иронического взгляда.

— Кто я есть, — повторил он. — Однако, дорогая моя, ты всегда знала, кто я.

Харпер попыталась возразить, но слова застряли у нее в горле.

— Знала, знала, — улыбнулся он. — И тем не менее стала моей любовницей.

Харпер усилием воли заставила себя не двигаться с места. Теперь он очутился у нее за спиной.

— Я был твоим любовником.

— Если ты называешь это любовью, — огрызнулась Харпер.

Наконец он остановился. Сбоку. Харпер чувствовала на щеке его дыхание. Горячее, влажное, смрадное. Дыхание зверя.

— Ты права, — продолжал он тем же ироничным и в то же время вкрадчивым тоном. — Давай говорить начистоту. Я был твоим хозяином. Верно?

Губы Харпер искривились в презрительной усмешке.

— Я владел тобой, Харпер. А потом ты умоляла меня снова овладеть тобой. Я даже помню твой голос, когда ты умоляла меня об этом.

— Я была молода.

— Не так уж и молода.

— И наполовину безумна.

— Только наполовину.

— Это было давно, Якоб.

— Не так уж давно. Ты даже не успела забыть. Я вижу — ты все помнишь. Твоя плоть помнит.

Харпер наконец осмелилась повернуть к нему голову. Она боялась, что дрожащие губы выдадут ее чувства, а потому процедила сквозь зубы:

— Да, я все помню.

Он закатил глаза:

— Ах да, совсем вылетело из головы. Дети. Несчастные мертвые малютки. Ты внушила себе, что дело именно в этом.

— Да, именно в этом.

— Отсюда твоя одержимость? Отсюда навязчивое желание досадить мне?

— Желание уничтожить тебя.

Он шумно вздохнул и всплеснул руками. Харпер вздрогнула. Но с его стороны это был жест досады, реакция учителя на непроходимую тупость ученика.

— Дорогая, по-моему, я учил тебя быть искренней хотя бы с самой собой. Я учил тебя измерять глубину собственной греховности и собственной мерзости.

— Да.

— Тем не менее ты стоишь здесь, словно моя незамужняя тетка, и утверждаешь, что отдала всю себя — свою жизнь, молодость, красоту, — чтобы выследить меня. И все потому, что ты пожалела дюжину убиенных младенцев?

— Да.

— Полно, дорогая, я тебе не верю.

Харпер больше не могла сдерживаться. Тело ее сотрясала дрожь. Она забыла, что стоило ему оказаться рядом, ее всегда охватывала необъяснимая слабость — физическая слабость, когда члены отказываются повиноваться: в такие моменты она уже не принадлежала самой себе.

Нет, она не забыла. Просто заставила себя поверить, что это осталось в прошлом.

— Посмотри на себя, — шептал он. — Харпер, ты вся дрожишь. Посмотри на себя.

Харпер раздраженно стукнула тростью о каменный пол.

— Я… — Она перевела дыхание. — Якоб, я уже не та, что была прежде.

— Вот как? В самом деле? Тогда зачем ты явилась сюда?

Он снова возник перед ней в неровном свете свечи: склоненная набок голова, клейкая улыбка, глаза змея-искусителя. Он был так беспечен, раскован, от него исходила такая энергия, что Харпер чувствовала себя старой развалиной.

Сдвинув брови, она мрачно разглядывала его.

— Что, по-твоему, я должна ответить? — хрипло спросила она. — Каких слов ты от меня ждешь? Ты философ, Якоб, а я — нет. Я знаю только… — Она покачала головой.

— Что? — спросил он, продолжая улыбаться. — Что ты знаешь?

— Я знаю, что моя душа восстает против тебя.

— Твоя душа! Силы небесные!

— Да и не только моя душа.

— Вот как? И что же еще?

— Все! — рявкнула Харпер. — Все восстает против тебя. Сам… Предвечный.

Якоб Хоуп расхохотался. Откинув голову и схватившись одной рукой за живот, он буквально покатывался со смеху. Его качало, казалось, он вот-вот споткнется об одно из валявшихся на полу каменных изваяний. Наконец грубый хохот сменился низким смешком. Он покачал головой:

— ЖЕНЩИНА, БОГА РАДИ, ОТКРОЙ ГЛАЗА!

Он поднес свечу к своему лицу. Густые черные пряди сверкнули бриллиантовым блеском. Пламя словно ласкало гладкую кожу. В бездонной глубине его глаз вращались огненные колеса. Харпер увидела в них свое собственное перевернутое отражение.

Самые худшие ее опасения оправдались. Отрицать очевидное было глупо.

Перед ней стоял мужчина тридцати — максимум тридцати пяти лет. Такой, каким она увидела его впервые.

Он нисколько не состарился. Время было не властно над ним.

— Предвечный — это я! — провозгласил Якоб Хоуп. — Я кормлюсь костным мозгом времени. Я был здесь задолго до того, как в океане зародилась жизнь, и останусь здесь, когда земля обратится в пустыню, усеянную костями. А ты, Харпер, начинаешь действовать мне на нервы. По-моему, тебе следует пересмотреть свое поведение.

С этими словами он задул свечу. Харпер вся съежилась: густой мрак снова объял ее. Остались только его голос, его дыхание и запах зверя.

— Ах, Харпер, Харпер. Иногда ты меня по-настоящему огорчаешь. Знаешь, после Аргентины я готов был убить тебя. О-о…

Он издал низкий, похожий на утробное рычание звук, в котором слышалось столько ярости, что Харпер затрепетала.

Но он продолжал:

— Временами ты бываешь просто невыносима. Ты заставила меня усомниться в моем предназначении. Едва не заставила. Но… у меня еще был Грааль. «Синий цветок», синий камень. Этого оказалось достаточно, чтобы ко мне вернулся здравый смысл. Пойми, когда тебе в руки попадает нечто такое — когда ты покупаешь это, прогуливаясь по марокканскому базару, — это не просто случайность, это никак не может быть просто случайностью. Что бы ты там ни думала. «И явится тот, кто станет Предвечным». Так сказано в пророчестве. Поэтому, несмотря на все твои происки, я знал, что я избран. Знал это и не высовывался. — Тон его стал высокопарным, он как будто бахвалился перед ней. — Я не высовывался. Терпение, Харпер, терпение. И вдруг — пять лет спустя, местечко в районе Эджвер-роуд — по дороге в Дамаск, — что-то вроде озарения: разлитая банка содовой, и мне открывается следующее звено. Рассказы — это был след. О, я знаю, что ты-то меня понимаешь. Представь себе, дорогая, двадцать лет. Я ждал двадцать долгих лет, прежде чем вышел на след. Терпение, Харпер, терпение. Хоть время и поджимало. Я уже начал впадать в отчаяние, я уже стоял на краю пропасти, как вдруг стена рухнула, и Рок снова указал мне мое истинное предназначение. А теперь… снова ты!

Слова его обжигали душу. Должно быть, он стоял совсем близко, потому что даже в кромешной тьме Харпер чудилось, что она видит зловещий блеск его глаз.

— Теперь я понял, как далеко ты зашла по тому же следу, — продолжил он. — Впрочем, это неудивительно. Я сам учил тебя, верно? Я научил тебя всему, что ты знаешь. Я горжусь тобой, девочка. Я восхищаюсь тобой настолько, что — усомнись я хоть на секунду в том, что ни единого экземпляра текста больше не осталось, — я бы не отказал себе в удовольствии: растер бы твои кости в муку, чтобы приготовить себе хлеб.

Его дыхание снова опалило Харпер. Рука ее дернулась, и трость выбила дробь на каменном полу. «Почему же тогда ты не сделаешь этого?» — мысленно спросила она. Ее так и подмывало спросить это вслух. Нет, она не должна. Это может спровоцировать его. Он заподозрит неладное. Если ей дорога ее жизнь, лучше держать язык за зубами.

Но молчание лишь подстегнуло Якоба.

— Думаешь, я не способен на это?

— Так почему же тогда ты не сделаешь этого? — выпалила она и тут же подумала: «Дура старая!» — Почему? Почему бы тебе не убить меня?

Он попятился. По крайней мере Харпер больше не чувствовала на щеке его дыхание. Она стояла, точно окаменев, тщетно вглядываясь в темноту. Во рту у нее пересохло.

— Дело в мальчике, верно? — спросила она. — Тебе нужен мальчик. Наш сын. Он нужен тебе. Ты хочешь, чтобы он принял твою сторону. В этом все дело? Да? — Яго не ответил. Где он? Харпер нерешительно шагнула вперед. — Если ты убьешь меня, он узнает. Он поймет, чьих это рук дело. Даже если меня собьет машина или убьет молнией, даже если я утону в Темзе или мирно усну вечным сном в собственной постели, он все равно будет знать, что за этим стоишь именно ты. И этого он тебе никогда не простит. Он будет бежать от тебя, как от прокаженного. Ты боишься, что я стану мученицей в его глазах. Он тебе нужен. Ведь так? Ответь мне!

Однако тишину нарушало лишь ее собственное разгоряченное дыхание.

— Якоб?

Ничего. И все же… Все же в окружавшей ее пугающей черной пустоте ощущалось присутствие некоей жизни. Он по-прежнему находился рядом. Крадучись выписывал круги. Приближался, снова отдалялся. Харпер казалось, что она слышит, как шаркают его ступни по каменным плитам пола. Как поднимается над ее головой изогнутый жертвенный нож, который она видела тогда, в аргентинских джунглях. Она готова была поклясться, что слышит, как стальное лезвие рассекает пустую мглу.

— Якоб! — крикнула она, почувствовав животный страх. Трость выскользнула у нее из пальцев и с грохотом откатилась в сторону. Харпер принялась лихорадочно рыться в собственной сумке. Настоящая свалка! Футляр от очков. Пудреница. Губная помада. Какие-то салфетки. Чеки. Ключи. Половинка батончика «Твикс». Наконец она нащупала спичечный коробок. Дрожащими пальцами вынула спичку. Чиркнула о ноготь большого пальца… Тени прыснули по углам, точно крысы. Огонек ненадолго выхватил из тьмы круглую стену, головы с искаженными адской мукой лицами, каменные изваяния рыцарей на полу. Устремленный ввысь, теряющийся в темноте неф. Где-то вдалеке алтарь, тусклое мерцание витражей…

Пусто. Кроме нее, в церковном приделе не было ни души.

— Ну и ну! — прошептала Харпер.

Она подхватила трость и поспешила прочь из проклятого места.

8

Когда Харпер добралась до дома и сняла в холле шляпу и плащ, ее ноги подкашивались от усталости. Поднимаясь по лестнице, она вынуждена была остановиться, чтобы передохнуть. С минуту она не двигалась, ухватившись за перила и прислонившись к стене.

Достигнув площадки третьего этажа, она замерла и заглянула в приоткрытую дверь, которая вела в комнату Бернарда. Бернард спал. В глазах Харпер появилось несвойственное ей выражение сентиментальной грусти и материнской нежности.

У кровати возвышалась бутылка «Гилбиз»; в пепельнице лежало несколько окурков: от них явно тянуло марихуаной. Бернард понимал, что все это выглядит ребячеством. Однако он чрезвычайно редко спал в собственной постели, а потому опасался, что это обстоятельство выдаст его с головой, — он не хотел, чтобы Харпер видела его слабость, не хотел, чтобы она догадалась, что он беспокоится за нее и что он напуган.

Потому-то он и решился на маленькую мистификацию. Со спиртным и наркотиками. Оставил включенным стоявший в изножье кровати телевизор, на экране которого теперь мелькали беззвучные картинки. Сам же принял предсмертную позу Чаттертона[45], в которой поэт был изображен на известной картине: тело распростерто на кровати, рука эффектно свисает к полу. Из открытого рта Бернарда доносилось убедительное похрапывание. Из-под полуопущенных ресниц он видел, как Харпер остановилась, как заглянула в комнату, как странно посмотрела на него. От глаз Бернарда не укрылось, какой изможденный у нее вид. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, хотя в душе он трепетал от ужаса и возбуждения: она видела его!

Харпер поднялась в мансарду. В свою келью. Шкаф, забитый книгами, разбросанные повсюду старые газеты, фотографии. Узкая кровать, кресло-качалка. Избавившись от трости и сумки, она неуклюже наклонилась, чтобы зажечь огонь в газовом камине, затем, тяжело вздохнув, опустилась в кресло, устремив задумчивый взгляд на синие язычки пламени.

Кресло плавно покачивалось. У Харпер мелькнула мысль: а не поплакать ли ей в одиночестве, не оплакать ли свои грехи, свою слабость, свою неудавшуюся жизнь. Но даже на это у нее не осталось сил. Она слишком устала. И скорбь ее была слишком глубока, чтобы слезы могли утишить ее. А кроме того, ей еще предстояло кое-что сделать.

Она наклонилась и подняла с пола сумку. Достала трубку, табак. Затем извлекла конверт, который перекочевал в сумку из кармана плаща. Вынула из конверта рукопись и водрузила ее на колени.

«Что ж, по крайней мере ему также свойственно ошибаться», — с мрачным удовлетворением подумала Харпер. Он был уверен, что все копии рукописи уничтожены. Но дух Монтегю Роудса Джеймса спутал ему все карты.

Харпер поправила очки. Сунула в рот трубку. Не спеша раскурила. Покачиваясь в кресле, она вспомнила слова Яго: Я был здесь задолго до того, как в океане зародилась жизнь, и останусь здесь, когда земля обратится в пустыню, усеянную костями. Странные слова. Напыщенные. Глупые. Но от них веяло леденящим холодом.

Было тихо, только мерно поскрипывали разболтанные шарниры кресла-качалки. Тук-тук, тук-тук.

«Тайный механизм истории», — подумала Харпер.

И углубилась в чтение.

VII

ИСПОВЕДЬ МОНАХА

Я умираю. Ошибки быть не может. Те же серые пятна, которые предшествовали гибели двух других, теперь появились и у меня. На правой руке они уже покрывают кожу от кончиков пальцев до запястья, на левой — до самого локтя. И они ползут выше. Будучи свидетелем гибели моих сотоварищей, я не сомневаюсь, что мне суждено разделить их печальную участь: я обречен на медленное, мучительное разложение и на снедающее разум раскаяние. Прошло всего пять лет, как мы вступили в сговор, а ужасный процесс тления уже свел в могилу Уильяма и Ансельма. Я еще жив и имею возможность рассказать обо всем лишь благодаря природной хитрости и умению обращаться с женщинами, а также благодаря участию того, кто останется безымянным, если только тело его не вытащат из могилы, чтобы сжечь и не осквернять им освященную землю.

Впрочем, теперь мне все равно. То, что я принимал за вечное спасение, оказалось лишь отсрочкой. Осталось недолго. Мне уже не удовлетворить ненасытного аппетита камня. Даже если бы у меня была еще хота толика решимости — которой нет, — мне просто не хватит времени.

Я не смею молиться. Не осмеливаюсь просить прощения у Господа. Так велика Его любовь, что я боюсь, как бы он и впрямь не простил меня. Этого я не вынесу: чтобы очистить душу от скверны, я должен гореть в аду до скончания времен.

И потому я пишу это дополнение к моей хронике Белхемского аббатства. Здесь — то, в чем я не могу признаться даже на исповеди.

Минуло уже почти сорок лет с тех нор, как жители Белхема сожгли заживо местных иудеев. Это произошло в правление первого короля Генриха. Иудеи укрылись в часовне при аббатстве, где им доводилось спасаться и прежде, во времена гонений. Однако на сей раз толпа была разъярена столь сильно, что даже закон о неприкосновенности убежища не сдержал ее. Самые отчаянные закрыли двери снаружи и принялись бросать в окна горящие головешки; часовня занялась пламенем

Монахи сидели в трапезной. Все мы понимали, творится что-то неладное — я собственными ушами слышал, как кричат мужчины, голосят женщины, плачут дети. Однако прошло довольно много времени, прежде чем Ансельм отправил послушника, чтобы тот ударил в набат.

Пламя уже бушевало вовсю; железные двери часовни раскалились добела. Мы бросились заливать огонь, но, как только холодная вода соприкасалась со стенами, камень начинал крошиться и рушиться, и в конце концов от часовни остался лишь пепел, среди которого корчились обугленные скелеты с печатью смерти в пустых глазницах.

И виной всему вымысел, который я сочинил, чтобы спасти свою жизнь. Это я пустил слух, что иудеи убили младенца, тело которого незадолго до того нашли в земле у стен аббатства. Я сказал, что они принесли невинное дитя в жертву, и для убедительности даже сочинил ритуальное заклинание. Сказал, что иудеи зарезали младенца, а его кровь использовали, чтобы приготовить пасхальный хлеб для своей гнусной обедни. Мне поверили.

Толпа, влекомая жаждой мщения, устремилась к часовне.

Несчастная Энни к тому времени окончательно обезумела, и ее уже никто не слушал.

Несколько недель, пока не обнаружили тело ребенка, Энни, безутешная в своем горе, бродила по улицам, невнятно бормоча про какое-то убийство. Она твердил, что слышит доносящийся из-под земли стук — это день и ночь из своей тайной могилы взывает о помощи ее мальчик. В лохмотьях ходила она по деревне; безжизненными космами свисали ее когда-то прекрасные волосы, лицо было в грязных разводах Широко распахнутые глаза сверкали лихорадочным блеском, в котором было нечто мистическое. Она хватала за руки прохожих и, если те соглашались выслушать ее бредни, горячечным шепотом повторяла:

— Слушайте! Тук-тук. Тук-тук. Вы слышите? Он пытается освободиться. Он хочет вернуться ко мне.

Мы трое — Ансельм, Уильям и я — боялись одного: как бы кто-нибудь не принял ее слова всерьез.

Ужасная развязка была как гром среди ясного неба. Однажды утром, вскоре после Пасхи, мы, монахи, выйдя с мессы, заметили, что за церковным двором, там, где чинили стену, собралась толпа Меня послали узнать, что происходит. Не могу передать, какое волнение охватило меня, когда я увидел, что местные жители сгрудились вокруг небольшого участка у самой стены. Я пробрался сквозь толпу и остолбенел от ужаса.

Энни, почти нагая, сидела на земле. В отчаянии она сорвала с себя последние остатки одежды. Ногти у нее были черные от грязи; из-под них сочилась кровь.

Она откопала тело младенца.

В том самом месте строители готовили раствор, земля пропиталась известью, и останки уже успели сильно разложиться. Однако Энни прижимала к обнаженной груди гниющую плоть так, словно ребенок был еще жив и нуждался в материнской ласке.

— Вы видите? Видите? — обращалась она к изумленной толпе. — Мой мальчик пытался выбраться Тук-тук. Тук-тук. Я слышала его. Все это время он рвался ко мне.

Вглядевшись в лица людей, я понял, что должен действовать без промедления. Именно тогда мне в голову и пришла мысль обвинить в случившемся иудеев.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как мне впервые предложили умертвить младенца. Я уже отходил ко сну после вечерней молитвы, когда пришел Ансельм и, не говоря ни слова, повел меня в свою келью. В келье сидел незнакомец, облаченный в одежды ордена храмовников, о котором мне доводилось слышать от пилигримов, возвращавшихся из заморских стран. На свои плащи монахи этого ордена нашивали ярко-красный крест.

На столе стояла небольшая жаровня, на ней — котелок. Лицо странствующего монаха было окутано паром, поднимавшимся над сосудом. Горящие уголья отбрасывали зловещий отблеск на его балахон. Так я впервые встретился с братом Уильямом, который незадолго до этого прибыл из Иерусалима.

Я не исповедуюсь и не ищу себе оправданий. Едва перешагнув порог, я понял, что замышляется что-то недоброе. Сгорбленные фигуры, лица, склонившиеся над котелком, — такова была обстановка, в которой мне открылся чудовищный замысел. Пар с едким, кисловатым запахом и призрачный красноватый свет послужили зловещим фоном злодейского заговора и составили — в моем воображении — его кровавую ауру.

Уильям приблизил ко мне лицо, и его черные глаза засверкали.

— Скажи мне, — промолвил он низким и вкрадчивым голосом, — зачем ты стал монахом?

Я кратко поведал ему, что попал в аббатство в возрасте восьми лет, что воспитывался здесь и что ничего не знаю о мирской жизни.

— Однако ты по собственной воле принял постриг, — продолжал Уильям. — Ты добровольно принес обеты нищеты и послушания.

— Да.

— И по собственной воле принес обет целомудрия.

Я потупил взор:

— Да, и обет целомудрия.

— Ты решил посвятить свою жизнь трудам и молитвам. В надежде на вечную жизнь и вечное блаженство потом.

— В Писании сказано, что каждый, уверовавший в Него, получит жизнь вечную, — осторожно сказал я.

Уильям молча кивнул.

Каминными щипцами он снял котелок с жаровни и поставил его на стол, чтобы остудить. Только тут я заметил, что в котелок опущена бечевка. Кончик бечевки свисал по стенке, и Уильям время от времени слегка подергивал за нее, как делают рыбаки, желая раздразнить ленивую рыбу.

— Ты посвятил свою земную жизнь Христу, потому что Он предлагает тебе жизнь вечную на Небесах, — храмовник многозначительно усмехнулся. — А что ты скажешь, если я пообещаю тебе то же самое — только не после смерти, а здесь и сейчас?

Я посмотрел на Ансельма, который следил за нами, весь обратившись в слух.

— Пообещаешь мне? — растерянно повторил я.

— Что ты не исчезнешь с лица земли, но будешь жить вечно, — сказал брат Уильям — Если я открою тебе тайну Святого Грааля, посвящу тебя в тайну Его Воскресения. Если тебе не придется больше возносить Ему свои молитвы, не придется укрощать плоть, приносить себя в жертву, вставать к заутрене и гнуть спину до всенощной. Если я скажу тебе, что вечное блаженство не в том, чтобы петь осанну, а в том, чтобы любить женщин, пить вино, властвовать над людьми, дышать свежим воздухом Кому ты будешь служить?

В растерянности я посмотрел на Ансельма, словно надеясь найти у него поддержку. Я хотел напомнить им о дне Страшного суда, на котором предстанут все смертные, независимо от того, сколько земной жизни им было отпущено.

Но я чувствовал, что здесь не место для подобного лицемерия, а потому промолчал. Во рту у меня пересохло. Только теперь я понял, что уже глотнул той отравы, которая поразила самое сердце аббатства.

Уильям, видя, что я не собираюсь отвечать, снова улыбнулся и снова потянул за бечевку. На сей раз он извлек ее из бурлящей жидкости, и сквозь клубы пара я рассмотрел, что другой ее конец облеплен синеватыми кристаллами, чьи грани были подобны лепесткам раскрывшегося цветка.

— Это «синий цветок», — сказал Уильям. — Синий камень. Камень Святого Грааля. Формулу его приготовления мне открыл один язычник-колдун в Священном городе. Эго была плата за то, что я сохранил ему жизнь. Сначала все составные части смешиваются и разогреваются на огне, затем содержимое остужается до образования кристаллов. Затем капелька кристаллического вещества растворяется в воде — совсем немного. Получается целебная жидкость. Если раз в полгода погружаться в эту жидкость, естественное строение тканей восстанавливается настолько, что процесс старения прекращается. Тело — твое тело — становится практически… бессмертным.

Я вскочил так стремительно, что опрокинул скамью, на которой сидел. Меня прошиб пот, хотя стояла ночь и было довольно прохладно. Сердце мое рвалось из груди.

— Это дьявольские козни! — вскричал я. — Зачем ты рассказываешь это мне?

— Сядь же, сядь, — промолвил Ансельм. Он наклонился и заботливо подставил мне скамейку.

Я медленно опустился на место.

В красноватом отблеске горящих углей мелькнула улыбка Уильяма. Он многозначительно посмотрел на Ансельма, и тот понимающе кивнул

— Камень — лишь часть волшебного эликсира, — еле слышно — так что мне пришлось наклониться вперед — прошептал храмовник. — Чтобы испытать его в деле, необходим еще один ингредиент.

Еще один ингредиент.

Я не пытаюсь умалить свою вину, рассказывая о муках совести, терзавших меня после приведенного выше разговора. Правда состоит в том, что, какие бы душевные страдания я ни перенес, одна-единственная мысль с самого начала терзала мой разум. Жизнь! Вечная жизнь! Вечная молодость! Если человек обладает подобным даром, что ему угрызения совести? Ведь совесть — лишь страх кары Божией, которая ждет его после смерти. А если смерти больше не существует, если страх вечно гореть в аду больше не властен над вами, то что для вас совесть? Что для вас Бог? Если мне дарованы вечная жизнь и вечная молодость, я сам стану Богом. Я поплыву по волнам своих желаний, и надо мной перестанет довлеть раскаяние или страх гнева Божьего.

И все это в обмен на один недостающий ингредиент.

И я отправился к безумной Энни.

Втянуть ее в наш дьявольский заговор оказалось до смешного просто. Уже тогда она была настолько наивна и простодушна, что не многим отличалась от животного. В те дни, когда между нами еще случалась близость, она даже отдавалась мне как животное: вставала на четвереньки, услужливо задирала нижнюю юбку, хрюкала от удовольствия и пускала слюни. Так я удовлетворял плотское желание и мог оставаться абсолютно спокоен: Энни было чуждо чувство привязанности или стыда, свойственное обычной женщине, и я знал, что, даже если она проболтается, ей никто никогда не поверит. Я не сомневался, что мне сойдет с рук это маленькое прегрешение.

Пока однажды не обнаружилось, что она беременна.

В страхе, что ее бессвязное бормотание может выдать меня, я решил принять меры предосторожности. Тем более что скрывать очевидное становилось сложнее день ото дня. Я спрятал Энни в лесу, в доме пользовавшейся дурной славой особы, с которой мне доводилось уже встречаться. Именно туда я теперь и направился.

Энни так разнесло, что она не могла сама добраться до кровати, однако бедняжка по-прежнему не очень-то понимала, что с ней творится. Когда я объяснил, что от нее требуется, она немедленно согласилась. При этом взор у нее был потухший, как у лунатика.

Эта встреча оставила у меня в душе неприятный осадок, но она была необходима. Именно поэтому Уильям и Ансельм обратились ко мне. Оба были бездетны и знали, что Энни уже на сносях.

А синий камень требовалось испытать.

Вскоре мы встретились в лесу темной ночью. Снова смешали в котелке составные части Грааля. Котелок поставили на раскаленные угли, а затем охладили. Мне уже открыли заветную формулу. Я привожу ее здесь для тех, кому неведом страх вечного проклятия и кому не надо печься о спасении души по причине отсутствия оной.

В чугунную ванну натаскали речной воды и растворили в ней небольшое количество синих кристаллов.

В назначенный час явилась Энни. На руках она несла новорожденного младенца.

Сейчас я вижу это так ясно, будто все произошло вчера. У меня нет сомнений — эта картина усугубит мои страдания, когда душа моя будет гореть в аду.

Уильям, Ансельм и я стояли, облаченные в монашеские рясы с надвинутыми на глаза капюшонами, Казалось, деревья над нами сомкнули кроны, чтобы скрыть нас от лица Господня. Небо было черно — ни луны, ни звезд. Только от углей исходило багряное свечение — иллюминация столь зловещая, что развеивались последние сомнения относительно того, чьим заботам мы вручаем собственные души. Ветви деревьев напоминали окровавленные пальцы.

Подул свежий ветер. И деревья словно зашептались друг с другом Птицы давно умолкли, а невнятное бормотание ночных обитателей леса казалось лишь иной ипостасью тишины.

Фигура Энни выплыла из тьмы. При виде нее кровь застыла у меня в жилах. Судя по тому, как бережно она прижимала к груди бесформенный комочек, как что-то бормотала, склонившись над ним, было ясно, что, несмотря на плачевное состояние ее рассудка, этот детеныш вызывал у нее чувство некоей примитивной, животной нежности. Вряд ли несчастная понимала, что мы намерены совершить.

Энни протянула младенца мне. У меня не хватало мужества смотреть на него. Не спуская глаз с Энни, я передал его Уильяму. Мать безучастно взирала на свое чадо, пока Уильям произносил магические заклинания. Мне показалось, что ее лицо, больше напоминавшее застывшую маску, есть не что иное, как отражение моей падшей души. У меня возникло странное ощущение, будто, убаюканный сонным бормотанием леса, я плыву, лишившись способности что-либо воспринимать, по безмолвному океану небес.

Уильям монотонно, нараспев повторяя одни и те же слова, опустил младенца на плоский камень, который служил нам жертвенным алтарем.

Голос храмовника нарастал, возносясь к самым верхушкам деревьев. Я отвел глаза, но успел заметить золотую рукоятку ножа, который Уильям воздел над головой; на стальном лезвии играли кровавые блики.

С губ младенца сорвался лишь слабый писк, истошно вскрикнула Энни; со свистом разрубив ночную мглу, нож ухнул вниз.

Появился Ансельм. Он нес серебряный кубок, чтобы собрать в него горячую кровь.

Я сбросил рясу и, обнаженный, вступил в холодную ванну.

Воцарилась тишина. Ансельм подошел ко мне, держа в руках кубок.

До сих пор, когда я вспоминаю ту ночь — какой бы растленной и проклятой ни была моя душа, — в горле у меня застревает комок, мне хочется выть, скулить и рвать на себе волосы. Но нет. Было бы лицемерием требовать к себе снисхождения, делая вид, будто во мне проснулось нечто человеческое, и изображать раскаяние. Воля человеческая свободна, а любовь Господня безгранична. Там, в ночном лесу, я сделал свой выбор.

Пред смятенными очами ангелов, перед взорами всех собравшихся я совершил омовение в крови агнца.

Итак, я записал сей рассказ, ибо не хочу унести свою тайну в могилу. С той ночи я прожил почти сорок лет. На моих глазах, один за другим, умирали мои сотоварищи, которым, по той или иной причине, не удавалось раздобыть свежую кровь, самый ценный ингредиент, без которого синий камень бесполезен. Я видел, как разлагается их плоть, слышал, как они кричат от боли. В их смятенных глазах читалось предвосхищение чудовищного конца. Но было уже поздно, слишком поздно. Взоры их с беспощадной стремительностью угасали.

И до сих пор долетают иногда до моего слуха их вопли из преисподней.

Однако сам я выжил. Для всех я сделался чужим. Я таился и выжидал. Я соблазнял жен ближних своих и умерщвлял собственных детей. Я клеветал на невинных, чтобы спасти свою шкуру. Я жил по волчьим законам. Люди осеняли себя крестным знамением, если им случалось услышать мое имя. Матери пугали мною детей. Священнослужители отрицали сам факт моего существования, и даже самые отважные рыцари содрогались от страха, сталкиваясь со мной на лесной тропе. Я стал их кошмаром, их наваждением.

Такой оказалась обещанная мне вечная жизнь.

И тем не менее — я должен это признать — все сбылось, как и было обещано. Теперь я умираю, однако мне было даровано сорок лет жизни. Я жил — и тело мое не состарилось ни на день. Оно и сегодня такое же, каким было десятилетия назад. Другие старились и умирали. А я обманул само время. Я не изменился.

И теперь мой долг — заявить, хоть я и не знаю, что испытываю, когда пишу эти строки: страх или радость. Грааль существует! Легенда о синем камне не выдумка! Я живое свидетельство его могущества! Умирающее свидетельство. Имеющий очи, да увидит.

Я хочу заключить свой рассказ пророчеством, предупреждением. Это то, во что я верю.

Я верю, что настанет день, и придет тот, кто отважнее меня, кто более искушен в хитрости и коварстве, кто до конца постигнет сокрытую в камне силу и в ком воплотится наконец моя мечта о Предвечном.

Но он всегда должен помнить о двух вещах. Всегда.

Первое: раз в полгода он должен иметь в достатке свежую кровь. Иначе все пропало. Именно отсутствие крови погубило сначала моих товарищей, а теперь и меня.

И второе: камень растворяется в воде. Камня требуется совсем немного, но следует помнить, что после растворения восстановить его невозможно. Поэтому в памяти необходимо хранить точную формулу его приготовления. Для этого я и привожу ее здесь.

Помните: если под рукой не окажется крови или камня — хотя бы одного из двух ингредиентов, — смерть — самая чудовищная, самая мучительная смерть, какую только можно себе представить, станет неизбежной

Но если у него, грядущего, будет в достатке и крови, и «синего цветка», перед ним откроются воистину безграничные возможности. Тогда — о, тогда! — какой властью над миром будет он обладать, какой бесконечной властью! Если люди поклоняются Христу лишь за обещание бессмертия на небесах, как будут преклоняться они перед тем, кто обладает этим бессмертием на земле! Если цари земные преклоняют колена перед распятием, какие дары способны они положить к ногам того, кто является живым воплощением бессмертия! В нем, в грядущем, моя надежда, что приближающаяся развязка, неотвратимая и мучительная, будет не напрасной. Ему я адресую этот документ, эту формулу и эти слова.

И из глубин преисподней, где мне вскоре суждено оказаться, я приветствую его сквозь времена.

VIII

НОЧЬ ЯГО

1

Сгущались сумерки. Лил проливной дождь, потоки воды заливали стекла сплошной пеленой. Окажись в тот час перед домом досужий наблюдатель, он увидел бы в окнах лишь тусклый желтоватый свет да слабое мерцание оранжевых бликов — знак того, что в комнате разожгли камин. Даже в те редкие моменты, когда ветер стихал и дождевые капли стекали по стеклам отдельными ручейками, редакционная комната журнала «Бизарр!» была скрыта от посторонних глаз плотной завесой дыма, за которой вырисовывался лишь размытый темный силуэт.

Харпер Олбрайт, попыхивая трубкой, наблюдала, как за окном сгущаются сумерки. Все хранили молчание. Бернард, сидя за компьютером, раскладывал пасьянс, и только ритмичные агрессивные удары пальцев по клавиатуре выдавали напряженное ожидание. Шторм, погруженный в собственные мысли, сидел на высоком вращающемся табурете, то выбивая пальцами дробь по крышке чертежного стола, то рассеянно массируя левую руку. София, свернувшись калачиком и обхватив себя руками за плечи, сидела у камина, время от времени поглядывая на диковинных существ, взиравших на нее с журнальных обложек, и на расставленные повсюду аквариумы с формалином.

Харпер беспрерывно курила. Мысли ее были далеко отсюда.

Эта странная череда мистических историй… Что за ними кроется? Что привело ее к этой тревожной ночи?

Прошло десять дней после встречи с Яго. Достаточно, чтобы обрести собственное видение событий. По крайней мере проанализировать их последовательность.

Лет тридцать — сорок назад, еще до знакомства с Харпер, Якоб Хоуп по случаю купил на марокканском базаре синие кристаллы. Он сам об этом рассказал. Вероятно, торговец поведал ему историю о монахе из Белхема — легенду о чудодейственной силе Святого Грааля даровать вечную жизнь. Яго либо поверил на слово, либо же, испытав на себе действие синего камня, убедился в истинности легенды. В любом случае — тут Харпер не сомневалась, — удовольствие, которое испытывал Яго, лишая жизни невинных младенцев, само по себе служило для него достаточным мотивом.

Затем он вернулся в Европу и начал собирать вокруг себя последователей. В то время секты возникали повсюду, вот Якоб Хоуп и основал свою. Разумеется, секта была лишь предлогом — так утверждал старый колдун доктор Мормо. На самом деле Яго интересовали женщины. Женщины и дети, которых они рожали ему. Дети — и их кровь. Секта — идеальный механизм, обеспечивающий бесперебойную поставку того бесценного ингредиента, без которого синий камень был бесполезен.

В аргентинских джунглях Яго проводил свои дьявольские церемонии. Растворял синие кристаллы в воде, добавляя в нее кровь убиенных младенцев. И раз в полгода омывал свое тело волшебным эликсиром. Судя по внешнему виду, у него до сих пор — даже после того, как Харпер раскрыла страшную тайну «учителя» и он сжег дотла лагерь секты вместе с его обитателями, — у него до сих пор была возможность подкармливать ненасытный камень. Двадцать пять лет, используя свое обаяние и дьявольское коварство, он умудрялся добывать детскую кровь.

Однако кровь — только полдела. Гораздо хуже дело обстояло с камнем. Монах предупреждал, что камень не вечен. Всякий раз, когда Яго растворял в воде кристаллическую частицу, камень уменьшался. Яго понимал, что рано или поздно его марокканский запас иссякнет. Очевидно, он не смог подвергнуть камень анализу и не знал, какие компоненты входят в его состав. Таким образом, в один прекрасный день перед ним неизбежно встанет задача — раздобыть еще камень. И позаботиться об этом ему необходимо прежде, чем его руки покроются серыми пятнами. Иначе его ждет участь Уильяма, Ансельма и безымянного монаха из Белхемского аббатства — плоть его станет неумолимо разлагаться.

Вот где сошлись все эти истории. Двадцать лет назад. После пожара в аргентинских джунглях. После пяти лет изгнания. «В местечке в районе Эджвер-роуд», как он сам сказал. Случайно в руки Яго попал рассказ о «Черной Энни», который он связал с «Замком алхимика». Затем всплыл триптих Рейнхарта и, наконец, «Юный Уильям», связавший остальные истории с исповедью монаха.

Именно исповедь монаха подтолкнула его четверть века назад начать поиски триптиха.

Потому что когда Якоб Хоуп прочел исповедь, то, несомненно, заметил — как заметила и Харпер — слова о том, что в записях приводится формула камня. Но если так — где она? В пересказе Монтегю Джеймса никакой формулы не было. Значит, автор зашифровал формулу в рисунках, которыми снабдил свою рукопись. Но оригинал рукописи погиб в сорок первом году, когда немцы разбомбили Британскую библиотеку.

Однако в свое время эта самая рукопись вдохновила Рейнхарта на создание пресловутого триптиха.

Таким образом, если предположить, что шедевр Рейнхарта связан с исповедью белхемского монаха, то сюжет триптиха посвящен отнюдь не встрече волхвов с Девой Марией и младенцем Христом. Нет. На триптихе изображена встреча трех заговорщиков с несчастной Энни, которая несет им своего ребенка, обреченного на заклание. И Яго об этом знал.

И если Рейнхарт просто скопировал иллюстрации, которыми была снабжена рукопись, то он — вольно или невольно — скопировал и зашифрованную в них инструкцию по приготовлению волшебного кристалла.

Имеющий очи, да увидит.

Творение Рейнхарта всегда было окутано завесой таинственности. Нацистские мистики — черные маги, крутившиеся возле безумцев, составлявших верхушку Третьего рейха, — нутром чуяли, что в триптихе заключена некая магическая сила, тайна, раскрыть которую они не сумели, поскольку не знали, что именно следует искать.

И вот на сцене появляется Яго…

«Каким образом он вышел на след?» — размышляла Харпер, не замечая сгущавшихся в комнате сумерек. Что произошло в том «местечке в районе Эджвер-роуд»? Что привело его к «Черной Энни» и другим историям? Ведь связь между ними настолько зыбка и неочевидна. Как он нашел их, как догадался, что именно следует искать? Все эти вопросы были крайне важны, потому что с того самого момента, когда Шторм на рождественской вечеринке закончил чтение рассказа, Харпер отчетливо поняла — перед ними приоткрылись двери в потусторонний мир, где правят случайные совпадения. Если она выяснит, с чего все начиналось, тогда, возможно, ей приоткроется истина. И тогда она сможет контролировать события, или по крайней мере упреждать их, чтобы не дать Яго прийти к финишу первым.

Возможные варианты ответов уже принимали в ее голове более или менее отчетливые очертания. Однако в данный момент…

В данный момент она планировала заставить Яго еще раз обнаружить себя. План созрел в ее голове той ночью, когда она застала д-ра Мормо в его тайном капище среди каменных идолов. Харпер понимала, что добиться желаемого можно лишь единственным способом. Существовала только одна приманка, на которую Яго клюнет обязательно. И на сей раз она будет начеку — она встретит его во всеоружии. И тогда охота, растянувшаяся на четверть века, наконец закончится.

Харпер по-прежнему стояла у окна, попыхивая трубкой. Бернард по-прежнему раскладывал пасьянс. Шторм по-прежнему выбивал пальцами дробь на крышке стола. София по-прежнему зябко ежилась у камина.

Зазвонил телефон.

Все вздрогнули. Харпер резко повернулась и проковыляла к стойке рядом со столом, за которым сидел Бернард.

— Да?

— Харпер. — Она сразу узнала скрипучий голос старого колдуна. — Это Мормо.

— Джарвис, — сухо проговорила она, — как любезно с твоей стороны позвонить мне.

— Оставь этот вздор… Я достал ее.

У Харпер екнуло сердце. Она молчала.

— Должен сказать, это было непросто. Конкуренция страшная.

— Но теперь она принадлежит тебе?

— Приходи, когда окончательно стемнеет. Только убедись, что за тобой нет «хвоста».

Щелчок, и в трубке раздались гудки.

Харпер медленно опустила трубку на рычаг. Все взоры устремились к ней.

— Он достал ее.

По комнате пронесся шумный вздох. Харпер извлекла трубку изо рта и ткнула ею в сторону Бернарда.

— Сегодня, когда окончательно стемнеет, мы с Бернардом отправимся на Лонсдейл-сквер.

Шторм сжал руку в кулак и несильно ударил по столу.

— А как же я?

Харпер пристально посмотрела на него, затем на Софию.

— Для тебя тоже найдется работа, — вздохнула она. — Мы не сможем положить конец этому делу, если не поймем, с чего оно начиналось. А у меня есть все основания полагать, что самоубийство Энн Эндеринг каким-то образом связано с Яго, триптихом и всем остальным.

— Моя мать? — переспросила София. — При чем здесь она?

— Это-то мне и хотелось бы выяснить, — сказала Харпер. — Возможно, ваш отец мог бы объяснить…

София выпрямилась и с недоумением, к которому примешивался испуг, воззрилась на Харпер.

— Друзья мои, — продолжала та, — боюсь, вам придется поехать в Белхем-Грейндж.

2

Д-р Мормо повесил трубку. Он сидел на полу и боролся с собственным раздражением. Его круглое, одутловатое лицо имело нездоровый, землистый оттенок. Из-под грязной рубашки, откуда-то из недр огромного живота доносилось тошнотворное урчание. Мормо с горечью думал, что, когда служишь дьяволу, приходится расплачиваться за его грехи.

Он сидел скрестив ноги перед полотнищем с изображением пентаграммы. Горели черные свечи, колыхались низкие языки пламени. Рядом валялась козлиная голова с мерцающими стеклянными глазами.

В центре пентаграммы, в деревянном ящике, лежала «Богородица».

Ящик был открыт. Свечи отбрасывали на картину тусклые блики, словно вдыхавшие жизнь в изображение Пресвятой Девы, в темные коричневатые краски, которыми был выписан фон. Пузатый колдун мрачно взирал на шедевр Рейнхарта.

Деву Марию окружал унылый зимний пейзаж. Она стояла, преклонив колено, со сложенными на груди ладонями. Синее одеяние ярким пятном выделялось на фоне безжизненного леса, на фоне старого корявого дуба, угрожающе склонившегося над ней. У нее было круглое, пухлое личико баварской крестьянки, но в нежно-голубых глазах таилась загадка. Мария улыбалась — очаровательной, отрешенной улыбкой.

«Больше смахивает на сказочную принцессу, чем на матерь Божию, — думал доктор Мормо. — Или на Снегурочку из диснеевского мультфильма».

Ему не терпелось побыстрее избавиться от этой святой стервы.

Ухватившись за спинку кровати, Мормо, пыхтя и крякая, оторвал свою тушу от пола.

— Слишком стар, — пробормотал он. Шаркая босыми ногами по полу и на ходу подтягивая грязные вельветовые брюки, он поплелся к двери, которая вела в коридор.

Дом был погружен во мрак, за плотно закрытыми ставнями шумел дождь. Но Мормо мог бы обойти все комнаты и с завязанными глазами. Это было его убежище. Он вышел в коридор. Поднялся по лестнице, недовольно ворча. Козни. Опасности. Зачем ему это? Он слишком стар. Давно пора отойти от дел. Купить домик у моря, в Корнуолле. Собрать вокруг себя маленький ковчег. Посвятить последние годы размышлениям и жертвоприношениям, умиротворяя силы Тьмы в надежде обрести новую жизнь.

Он пустился в обратный путь. «Что ж, — думал он, — сегодня же все и решится». У него будет уютное гнездышко. Разумеется, если прежде его не убьют.

Мормо вышел в холл. В зеркале смутно угадывались очертания грузной, нелепой фигуры. Несчастный старик, у него не осталось ни единого друга, на которого можно было бы положиться. Все, решительно все ополчились против него. Он даже не знал, кого опасаться в первую очередь. Старый наци, передавший ему «Богородицу» — вот уж настоящий псих, — долго талдычил о культуре и смерти. «Нужны были горы трупов, чтобы появилась «Богородица». Это его слова. Мормо не мог дождаться, когда наконец этот ненормальный оставит его в покое.

Однако старый наци был напуган не меньше, чем доктор Мормо. Он уже понял, что своим телефонным участием в торгах по «Волхвам» бросил вызов самому Яго и что тот подобной дерзости не простит. А теперь и ему, старому доктору Мормо, прибавится забот. При мысли о Яго он съежился.

Из гостиной Мормо направился на кухню. Тишину нарушали лишь его шаги и хрипловатое дыхание.

Ему не хотелось думать о том, что сделает Яго, если узнает… И все же он знал: от судьбы не уйдешь, рано или поздно Яго позаботится о нем. Если имеешь дело с такими людьми, рассчитывать на комиссионные не приходится.

Оставалась Харпер, да простит ему Повелитель Тьмы. Угораздило же его связаться с этой старой святошей. Это противоречило его вере и убеждениям. Но, взвесив все за и против, Мормо решил, что в его положении самое благоразумное — это сделать ставку именно на нее. Он найдет способ спрятаться от Яго. Ему не впервой. Не он ли, доктор Мормо, мнил себя мастером бесследно исчезать во тьме? У него достаточно домов, чтобы стать преуспевающим агентом по недвижимости. И на его стороне силы Тьмы.

А вот Харпер. У нее связи. Она достанет его хоть из-под земли. Выскочит, как черт из табакерки, — как богиня Геката. И она способна натравить на него Скотланд-Ярд. Она сама сказала.

Дойдя до кухонной двери, доктор Мормо снова поежился и буркнул себе под нос:

— Слишком стар.

«Слишком стар, чтобы гнить в тюрьме. Это точно».

Щелкнул выключатель. С тихим потрескиванием загорелась флюоресцентная лампа. Старый колдун прищурился, привыкая к яркому свету. Линолеум холодил босые ступни.

Вот почему ему сразу понравился этот дом: из-за кухни. Отличная, просторная кухня. С большой кладовкой. Шикарный, вместительный холодильник. Большой разделочный стол, удобная раковина. Что еще нужно? Доктор Мормо любил готовить. Это успокаивало. И теперь ему было необходимо расслабиться.

Мормо открыл холодильник. Американская вещь — внутри легко поместится даже такой толстяк как он сам. Ровно гудел мотор. Было тихо — так тихо, что по спине пробегали мурашки.

Набрав в охапку репчатого лука, томатов и ветчины, Мормо вывалил все это на стол рядом с разделочной доской.

Порылся в ящике для столовых приборов, извлек огромный кухонный нож. Поднес нож поближе к свету, желая убедиться, что он абсолютно чистый. Нож оказался чистым. Нержавеющая сталь матово поблескивала.

Внезапно лезвие отразило ухмыляющуюся физиономию Яго.

Жалобный писк сорвался с губ Мормо. Нож выпал из его ослабевшей руки, он повернулся — дверь в кладовку была открыта. Ноги его сделались ватными. В животе заурчало, и он почувствовал, что вельветовые брюки вдруг стали мокрыми и горячими.

А нож все падал и падал и почему-то никак не мог достигнуть пола. И на вращавшемся лезвии то исчезала, то вновь появлялась эта страшная, злобная ухмылка.

Наконец нож упал на линолеум с неестественно сильным грохотом.

3

— Я никуда не поеду!

Голос Софии звенел, словно воздух, рассекаемый кавалерийской шашкой. Она не раз видела, как, заслышав этот звон, мужчины втягивали головы в плечи и опускали глаза, как будто желали проверить, все ли у них на месте. Именно таким голосом она обращалась теперь к Ричарду Шторму, который, присев на корточки, рылся в ее миниатюрном холодильнике.

— Ничего более нелепого я в жизни не слышала. В этом нет никакой необходимости. Это жестоко — глупо, наконец. Нет, я никуда не поеду.

— Слушай, я давно хотел тебя спросить, — сказал Шторм, не поднимая головы. — В этой стране есть какой-то склад или что-нибудь в этом роде, где вы, англичане, храните вторые половинки своих холодильников?

София покраснела от негодования:

— Не смей! Не смей притворяться, будто ты ничего не слышишь.

— Я не притворяюсь. — Шторм засунул руку в недра холодильника. — Просто не обращаю внимания. А это, знаешь ли, не так просто, учитывая, что я тебя люблю. И единственное мое желание — заставить тебя радостно петь песни, танцуя на зеленом лугу и разбрасывая вокруг маргаритки. Но ты сама обратилась ко мне за помощью, и мне кажется, тебе следует пересмотреть свою позицию.

— Ни за что. — София скрестила на груди руки, всем своим видом демонстрируя непоколебимую решимость.

— Можно мне это съесть? — спросил Шторм, обнаружив в холодильнике пластиковую тарелку с куском холодной курицы.

София, не удостоив его даже взглядом, кивнула:

— На здоровье.

Шторм тяжело поднялся, вышел в столовую, где у длинного обеденного стола, напротив задернутых гардинами дверей на балкон, стояла София. С первого взгляда было ясно: она разгневана не на шутку.

— Я говорю серьезно! — крикнула она. — Я не собираюсь ничего пересматривать.

— Послушай, а мне что прикажешь делать? — спросил Шторм. — Взвалить тебя на плечо и тащить в Белхем силой? Это было бы весело, но я не хочу заработать грыжу. — Он поставил тарелку на стол и принялся сдирать полиэтиленовую пленку.

— По-моему, твоя подружка просто чокнутая, — сказала София.

Шторм рассмеялся.

— Мне кажется, эта Харпер все время играет в какую-то дурацкую игру. Не знаю, что она там думает про какой-то заговор, только моя мать здесь совершенно ни при чем.

— Согласен, Харпер немного с приветом. Но в конце концов она всегда оказывается права. У тебя не найдется чего-нибудь вроде кока-колы?

Этот вопрос сбил Софию с толку. Она потерла ладонью лоб.

— Не знаю. Нет. Кажется, в шкафчике, слева от раковины, стоит какая-то газировка.

Однако Шторм не двинулся с места и лишь рассеянно массировал руку. Он никак не мог отдышаться. Только теперь София обратила внимание, какой изможденный у него вид. Темные круги под глазами. Осунувшееся лицо, впалые щеки. Она вдруг почувствовала невыразимую нежность и в который уже раз заметила странную вещь: что бы Шторм ни сказал, она готова расплакаться от умиления на его груди. Эта его наивная влюбленность. Идиотское, чисто американское, простодушие. Даже в том, что он совершенно не реагировал на ее гнев, было что-то подкупающее, милое.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, с тревогой наблюдая, как он возвращается на кухню. — У тебя усталый вид.

Шторм не ответил.

— Ты не должен позволять этой старухе помыкать собой. Она в могилу тебя сведет своими глупостями.

— Ты намекаешь на мой почтенный возраст? — Шторм извлек из шкафчика бутылку. — Слушай, может, тебе просто неловко, что ты встречаешься с таким старикашкой?

— Вздор. Никакой ты не старикашка. Меня вполне устраивает твой возраст.

— Может, тебя смущает, что я недостаточно воспитан?

— Ничего страшного. У тебя полно других положительных качеств.

Шторм рассмеялся. Затем покачал головой и посмотрел на нее, как… София не могла выразить словами, как он на нее посмотрел. Она физически ощущала излучаемое этим человеком тепло.

— Я люблю тебя, очень люблю, — сказал Шторм. — По-моему, ты лучшая женщина на свете.

София подавила улыбку:

— Что ж, меня это вполне устраивает. Я с радостью представлю тебя своим знакомым.

— Ба!

— Да-да. И ты прекрасно знаешь, что дело вовсе не в тебе.

— Мне нужна открывалка.

— Она в…

— Ладно, я понял, — перебил он ее, выдвигая ящик и доставая оттуда открывалку. — Готово. Кто-то должен сообщить этим шутникам, как ловко я открываю бутылки.

Шторм неторопливой походкой вернулся в столовую, на ходу потягивая воду из горлышка. София наблюдала за ним и вдруг поняла, как много значит для нее этот мужчина и какую власть он над ней имеет. Власть, которую она добровольно вручила ему. Вначале она сочла его просто недалеким малым. Мелким американцем. Однако постепенно выяснилось, что у этого американского мелководья нет дна. Ричард Шторм умел не обращать внимания, умел смотреть сквозь пальцы. На ее неудавшееся самоубийство. На ее проблемы в постели. На ее несносный характер. И он — ненавязчиво — приучил ее к тому, что она может на него положиться.

— Моя мать не совершала ничего предосудительного, Ричард, — сказала София, отметив про себя, что в ее тоне внезапно появились умоляющие нотки.

Шторм пожал плечами. София готова была разрыдаться. Он даже не посмотрел на нее. Сел за стол. Подвинул к себе тарелку, солонку.

— Ты собираешься есть руками? — спросила она, подходя к серванту. Из одного ящика она извлекла нож и вилку, из другого — полотняную салфетку.

Шторм уже впился зубами в куриную грудку, но взял приборы и молча положил на колени салфетку. Затем он еще раз посолил курицу и с удвоенной энергией набросился на еду, вооружившись ножом и вилкой.

София стояла сзади, разглядывая его русые волосы.

— Не смей этого делать, — заявила она вдруг.

— Что? — буркнул Шторм, не переставая жевать. — Я ем. У нас принято делать это именно так.

— Я говорю: не смей думать об этом. О чем ты сейчас думаешь.

Шторм отложил в сторону нож и почесал затылок.

— Моя мать была… прекрасной женщиной — великодушной, доброжелательной. Тебе всякий скажет. Всякий. Уверена, она не имеет никакого отношения к… планам твоих знакомых. И ехать в Белхем-Грейндж, чтобы расспрашивать отца о трагедии, которая произошла двадцать лет назад… Возможно, он не ангел. Возможно, когда-то он занимался сомнительными операциями. Я даже не знаю этого наверняка…

— В том-то все и дело. — Шторм обернулся и посмотрел ей в глаза. — Ты не знаешь наверняка. Понимаешь?

София отпрянула, но Шторм схватил ее за руку.

— Ты не знаешь наверняка, — продолжал он, поглаживая ее ладонь, — и это гложет тебя. Ты не можешь об этом думать и не можешь думать ни о чем другом. Ты не знаешь наверняка, а потому не можешь забыть. Ты не можешь забыть о том, чего не знаешь наверняка. Понимаешь? Поэтому ты должна решиться и обо всем расспросить отца. Иначе ты останешься такой же… такой же отмороженной.

София отняла у него руку и обхватила себя за плечо:

— Это просто… Я понимаю… ты говоришь о… сексе. Для меня это не имеет большого значения.

Шторм скомкал льняную салфетку и бросил ее на стол. Медленно поднялся из-за стола и повернулся к Софии. Они стояли почти вплотную друг к другу.

— Я говорю о том, что ты постоянно страдаешь от депрессии. Я говорю об этих твоих черных полосах. О том, что толкает тебя на безумные поступки.

София снова — еще более остро — почувствовала его власть над ней.

— Ричард, я не хочу этого делать. — София не верила своим ушам: она умоляет его! — Обращаться к отцу с подобной просьбой… это будет слишком… больно.

— Больно? — Шторм поднял руку и ласково погладил ее по голове. — Прости, но разве не ты на моих глазах сиганула с балкона? Это было не больно?

— Я сейчас об отце. — София посмотрела ему в глаза. — Он пожилой человек. Он уже не так силен, как кажется. Как ему кажется. Он уже не так независим. Он еще жив… — «Лишь благодаря моему высокому мнению о нем», готово было сорваться с ее языка, но она осеклась, внезапно подумав о том, что сама еще жива лишь благодаря высокому мнению о ней Шторма, что она позволила себе такую роскошь. И ей было страшно представить, что может произойти, если он все-таки настоит на своем. — Зачем ворошить прошлое? Зачем бередить старые раны? Какой смысл?

Шторм взъерошил ей волосы.

— Смысл в том, чтобы у тебя появилась собственная жизнь.

— У меня уже есть жизнь.

— У тебя должна быть прекрасная жизнь. Настоящая жизнь, София. С музыкой и гонками на колесницах. Чтобы в душе у тебя — в голове — танцевали Джинджер и Фред. Это важно. Поверь мне, детка. Я знаю. — Софии показалось, он хочет что-то добавить, что-то свое, очень личное. Но Шторм помолчал, затем опустил глаза и добавил: — Потому что жизнь коротка. В самом деле. Нам отпущен слишком короткий срок, и мы должны прожить его шумно и весело.

София упрямо вздернула подбородок:

— Не понимаю, о чем ты.

Шторм посмотрел вокруг, и его взгляд остановился на столе.

— Посмотри… — Он взял со стола солонку. Отвинтил металлическую крышку, облизнул указательный палец, сунул его в соль. Снова поставил солонку на стол, подошел к Софии и поднес палец с налипшими на него белыми кристалликами к ее губам. — Видишь?

София часто заморгала, недоумевая.

— Что?..

— Тш-ш-ш. — Палец коснулся губ, затем проник в ее рот. На языке появился вкус соли. София боялась пошевелиться и не могла оторвать глаз от Шторма — словно пронзенная его взглядом.

Шторм вынул палец. София облизала губы, на нёбе остался солоноватый привкус.

— Что?.. — повторила она, точно завороженная. — Это всего лишь соль.

— Именно, соль! — торжественно объявил Шторм. — Соль! Понимаешь? Это… как в «Близких контактах»[46]. Когда с небес спускается космический корабль, огромный, как целый город. Как в «Крепком орешке», когда здание просто взрывается — бабах! — и все летит к чертям. Это и есть соль.

София покачала головой. На глаза у нее навернулись слезы.

— Постой, постой, — сказал Шторм. — Дай-ка и мне попробовать.

Он обхватил ее лицо ладонями и привлек к себе. Прижался губами к ее рту. София разомкнула губы, и его язык скользнул внутрь.

София снова ощутила вкус соли, вкус съеденной им курицы и тепло его языка. Она была в смятении, мысли путались. И вдруг она осознала — со страхом и тоской, — что сделает все, о чем бы он ни попросил. Они снова и снова будут возвращаться к этому разговору, они будут говорить об этом ночь напролет. А потом поедут в Белхем-Грейндж.

Шторм отпрянул, но его ладони по-прежнему сжимали ее лицо.

— Соль, — хрипло прошептал он. — Ты должна жить, София. Жить. Это моя единственная просьба.

4

Тем временем «моррис», за рулем которого сидел Бернард, летел по переулкам Челси. Дождь заливал ветровое стекло, вода хлестала из-под колес. Ночь была такой темной, а улицы так слабо освещены, что Харпер не понимала, как Бернард умудряется видеть дорогу. Тем не менее автомобиль уверенно рассекал мглу и ненастье, а Бернард играючи управлялся с рулевым колесом и рычагом переключения скоростей — он делал это так же непринужденно, как стучал по клавиатуре компьютера. Временами он косился в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли за ними «хвоста».

Автомобили — как и техника вообще — оставались для Харпер Олбрайт сплошной загадкой. Однако она так привыкла доверять Бернарду, что не обращала внимания ни на то, как он подрезает другие машины, ни на то, как игнорирует красные сигналы светофоров, ни на бешеную скорость, с которой они пролетали относительно короткие участки прямой дороги. Опустив подбородок на пальцы, сцепленные на набалдашнике трости, она размышляла вслух.

— По-моему, нам следует заняться арифметикой.

«Моррис» выскочил на набережную и помчался вдоль каменного парапета. Мимо проносились усыпанные блестками иллюминации мосты.

— Если верить белхемскому монаху, — продолжала Харпер, — два его сотоварища погибли из-за элементарного арифметического просчета. Сам же он уцелел благодаря участию того, кто останется безымянным. Ты понимаешь, о чем я?

— Нет. — Бернард как раз обгонял какой-то фургон и едва не столкнулся с движущимся встречным автомобилем.

— В этом вся суть, — рассуждала Харпер. — Почему автора исповеди вовлекли в заговор? Почему выбор пал именно на него? Да прежде всего потому, что он обрюхатил эту юродивую и она должна была скоро родить. Чтобы камень оказывал свое волшебное воздействие, частичку его надо развести в воде, смешанной с кровью, и раз в полгода совершать омовение. Если нарушается периодичность процесса, начинается фатальная реакция, первым признаком которой являются серые пятна на коже, описанные белхемским монахом. У Уильяма и Ансельма такая реакция началась, когда после первого эксперимента прошло всего пять лет. И все из-за арифметического просчета. Понимаешь?

Над ними промелькнул вознесенный меч короля Альфреда Великого. Машина промчалась мимо башен Вестминстерского аббатства и влетела на заливаемую дождем, ярко освещенную Парламентскую площадь. Здесь «моррис» превратился в юркую швейную иглу, покорную воле Бернарда, который уверенными стежками прокладывал себе дорогу. Наконец площадь и хаос машин остались далеко позади, теперь вокруг теснились гранитные исполины Уайтхолла.

— Вывод напрашивается сам собой, — вещала Харпер. — Все настолько очевидно, что монаху даже не пришло в голову упомянуть об этом: чтобы камень подействовал, требуется кровь собственного ребенка. Именно эту математическую задачку и пытался решить Яго, когда сколачивал свою секту. Ты, должно быть, в курсе, что для того, чтобы произвести на свет младенца, требуется девять месяцев. Возникает вопрос: как получить достаточное количество бесценного эликсира для регулярных омовений, учитывая срок беременности, а также то обстоятельство, что женщина не всегда бывает готова к зачатию?

— Кажется, именно такая задачка попалась мне на последнем экзамене по математике, — пошутил Бернард.

Харпер пропустила его замечание мимо ушей.

— А что, если предположить, что младенец, которого родила безумная Энни, был у монаха не первым? Что, если он к тому времени уже имел ребенка? Взрослого? У которого можно было брать кровь, не убивая его. По крайней мере в те периоды, когда случались перебои с младенцами.

Бернард молчал; в данный момент внимание его занимала пара двухэтажных автобусов, между которыми он опрометчиво втиснул свой «моррис» и которые теперь грозили превратить его в лепешку. Он до упора выжал педаль газа на первой передаче, и автомобиль рванул вперед, как реактивный снаряд, предоставив неуклюжим, как слоны, автобусам тащиться сзади, захлебываясь выхлопными газами.

— Здесь мы снова возвращаемся к тому самому безымянному участнику, — продолжила Харпер. — Видимо, монах имел взрослого сына. Потому что в противном случае у него неизбежно случались бы перебои со свежей кровью. Но даже если держать жертву под замком, необходимо, чтобы этот человек жил как можно дольше. В случае с Яго — при всем его могуществе — собственная природа станет ему помехой. Ведь отпрыск Яго непременно унаследует хотя бы малую толику его силы воли. Такой пленник скорее покончит с собой, чем будет влачить жалкое существование в темнице.

— Но Яго все эти годы удавалось производить на свет достаточно потомства, — заметил Бернард.

— Возможно, — пожала плечами Харпер. — А возможно, и нет. Кто знает, сколько раз он оказывался в ситуациях, когда время было уже на исходе. Он не мог не позаботиться о том, чтобы иметь взрослого сына, который обеспечил бы ему стабильный запас свежей крови.

Бернард покачал головой:

— Почему же он раньше об этом не подумал?

— Он думал об этом всегда. Все двадцать пять лет.

— Дорогая, ты мне вот что скажи, — вдруг оживился Бернард. — Мы с тобой ведем эти умные разговоры, однако…

— Останови машину! — скомандовала Харпер.

Они подъехали к Лонсдейл-сквер, и внимание Харпер немедленно привлек угловой дом. Бернард от неожиданности так резко нажал на тормоза, что «моррис» занесло и он чудом не врезался в припаркованные у тротуара машины. Харпер обернулась, чтобы не упустить из виду заинтересовавший ее угловой дом.

— Занятно, — пробормотала она.

«Моррис» юркнул между двумя автомобилями, ударился колесами о бордюр, влетел на тротуар и остановился перед железной калиткой, которая вела в сад. Бернард с досадой покосился на свою спутницу.

— Ну, — сказала она. — Выключи свет и смотри в оба.

Бернард со вздохом выключил фары и устремил взор на возвышавшееся впереди здание с мансардой.

Площадь была безлюдна. Горстка домов теснилась вокруг голого сада. Островерхие крыши особняков пронзали ночное небо, образуя сложный, неправильный силуэт — готический и пугающий. На фоне темно-лиловых туч коньки мансард напоминали вставные челюсти.

Моросил дождь; за обнаженные ветви деревьев цеплялись клочья тумана. Над уличным фонарем разлилось розовым нимбом облачко света. Казалось, что угловой дом сознательно прячется от него в складках ночи: все ставни были плотно задраены, и сквозь щели в них не пробивается ни единый лучик. Никаких признаков жизни.

— Ну и что? — спросил Бернард.

— Будем ждать, — ответила Харпер.

Оба молча смотрели в лобовое стекло, на котором «дворники» выписывали широкие дуги. И вдруг… В окне третьего этажа мелькнул огонек. Бледное свечение пробежало по щелкам в ставнях и исчезло. Потом появилось в другом месте. Снова пропало.

— Факел, — предположил Бернард.

Харпер кивнула:

— Точно.

Через несколько секунд свечение появилось за другим окном, этажом ниже. Было ясно — тот, кто держит факел, спускается вниз по лестнице, чтобы покинуть дом.

— Зачем ему понадобился факел? — изумился Бернард.

— Хотела бы я знать, — буркнула Харпер.

Нахлобучив на самые брови шляпу, она судорожно вцепилась в рукоятку трости и замерла. За толстыми линзами очков лихорадочно блестели глаза. Харпер была как натянутая струна.

Теперь огонек мелькнул за окнами первого этажа: край бледного нимба ложился на ставни с внешней стороны.

— Он выходит, — вполголоса произнес Бернард.

Тридцать секунд показались им вечностью. Слушая равномерное постукивание «дворников», они сидели и ждали.

Наконец дверь углового дома распахнулась и сразу же закрылась. В глубине сада на дорожке смутно угадывалось некое движение. Харпер слышала, как в ее висках стучит кровь, слышала дыхание Бернарда.

Вот на тротуаре появилась сутулая, коренастая фигура. Человек остановился. Посмотрел по сторонам. Вокруг не было ни души. В его поросячьих глазках отражался свет фонаря; рыжеватая челка намокла и липла ко лбу.

Харпер узнала его — громила со шрамом.

— Выключи «дворники», — прошипела она. — Быстрее.

Бернард послушно повернул выключатель. Ветровое стекло тут же покрылось патиной дождя. Мотор «морриса» продолжал тихо урчать.

Человек со шрамом направился к припаркованному у тротуара громоздкому черному автомобилю. Вот он открыл дверь и нырнул в салон.

— Если он развернется, может нас заметить, — сказал Бернард.

— Тш-ш-ш, может, и не заметит. Похоже, он спешит.

Взревел мотор, черная машина выехала на проезжую часть, направляясь в их сторону. И Бернард, и Харпер, словно по команде, затаили дыхание. Они сидели абсолютно неподвижно.

Черная машина, быстро набирая скорость, промчалась мимо и исчезла за поворотом.

Харпер распахнула дверцу и устремилась к дому.

— Я поеду за ним! — крикнул Бернард, уже выруливая на мостовую.

Харпер успела просеменить еще несколько шагов, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Остановившись как вкопанная, она обернулась, таращась в темноту выпученными от ужаса глазами.

— Нет-нет!

Но было уже слишком поздно. «Моррис» пронесся мимо; зажженные фары выхватили из мрака ее застывшую фигуру с вытянутой вперед рукой и открытым ртом.

Бернард либо не заметил ее, либо предпочел не обращать внимания. Он устремился в погоню за черным автомобилем. Мгновение спустя на площади вновь воцарилась тишина: только дождь шуршал по асфальту и издалека доносились приглушенные звуки большого города.

Харпер безвольно уронила руку. С тяжелым сердцем смотрела она туда, где в последний раз видела машину Бернарда.

Неожиданно ночной воздух сотряс истошный, прерывистый крик.

Вздрогнув от испуга. Харпер подняла глаза и увидела, как от крыши злополучного углового дома отделилась и ухнула вниз огромная черная тень. Ворон, чьи крылья, казалось, заслонили весь свет, пронесся у нее над головой и взмыл ввысь. По ночному небосводу словно разлилось гигантское чернильное пятно. Затем ворон скрылся где-то за деревьями. До ее слуха донесся еще один крик, и все стихло.

Харпер с шумом выдохнула и схватилась ладонью за грудь. Бешено ухало сердце. Она посмотрела на темное пятно двери, перевела взгляд на угол, за которым исчезли обе машины. В чем, в чем, а в дурных знамениях Харпер разбиралась отлично и теперь остро чувствовала недоброе.

Ссутулившись, она устало зашагала к дому.

5

Звонить она не стала. Просто толкнула дверь. То, что дверь открылась сама, ее не удивило — только еще больше насторожило.

Харпер прошла в коридор. Было темно, но где-то в глубине дома теплился свет. И в этом неверном свете она различала разбросанные под ногами предметы: опрокинутая подставка для зонтиков: пустой каркас небольшого комодика, раскиданные повсюду зонты, ящики, газеты. Крадучись, она прошла в гостиную.

Свет стал ярче: он лился в комнату через открытую дверь. Здесь также повсюду были следы разрушений: перевернутая тахта, валяющийся на боку торшер, на ковре разбросаны книги. Сам ковер изрезан в клочья. Словом, в доме учинили настоящий погром.

Неровно дыша, Харпер поковыляла дальше, тростью прокладывая себе путь среди книжных завалов. Она подошла к дверному проему, из которого лился свет, и увидела огромную кухню.

На кафельном полу в лиловом отсвете флюоресцентной лампы сверкнул кухонный нож. Рядом поблескивала небольшая лужа. Харпер подошла поближе и наклонилась, с трудом сгибая колени. Понюхала и сморщилась. Моча. Бремя дурных предчувствий стало невыносимым. «Бедняга Джарвис, — подумала она. — Должно быть, до смерти испугался, когда явились по его душу. Видимо, на то имелись причины».

Харпер вернулась в коридор и подошла к узкой лестнице. Тяжелым взглядом смерила ступени, терявшиеся в кромешной тьме.

И начала подниматься.

Она поднималась очень медленно, предварительно — прежде чем сделать очередной шаг — ощупывая каждую доску тростью. Казалось, она видит себя на экране кино. Такой вот фильм мог бы снять Ричард Шторм. Пустой дом, в котором за каждым углом притаилась опасность. Старуха, карабкающаяся вверх по лестнице навстречу неведомому. «Вот идиотка, — думала бы она, сидя в первом ряду и жуя попкорн. — И куда ты полезла? Немедленно уноси ноги и звони в полицию».

Впрочем, она и теперь думала точно так же.

Шаг за шагом, почти вслепую, Харпер достигла лестничной клетки. Остановилась, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Справа все было окутано черной непроницаемой мглой. Зато где-то слева брезжил неровный оранжевый свет. Горела свеча. Сжав свою волю в кулак, Харпер устремилась на свет.

Едва не поскользнувшись на ковровой дорожке, она тяжело оперлась рукой о стену. Мозг сверлила единственная мысль: вот-вот, сейчас, на нее набросятся «цепные псы» Яго.

Но на нее никто не набрасывался. И вскоре Харпер достигла дверного проема, из которого лился дрожащий оранжевый свет.

Свеча стояла на полу в изножье кровати. Единственная черная свеча — она уже догорала. Оранжевый огонек отражался в стеклянных глазницах козлиной головы. Голова лежала на полу на черном полотнище, по которому серебряным шелком была вышита пентаграмма.

В центре пентаграммы стояла коробка с открытой крышкой. Харпер пришлось подойти поближе, чтобы разглядеть ее содержимое.

Увидев то, что лежало внутри, Харпер задрожала от страха.

Фотография. Черно-белый снимок женщины с ребенком на руках. Она не помнила, видела ли она эту же фотографию, но лицо женщины было ей знакомо. Она помнила мольбу и смятение в ее глазах, помнила дрожащую, жалобную улыбку. Помнила ее красоту, хотя каждый день с грустью наблюдала в зеркале процесс увядания, такой быстрый, что могло показаться, будто все свершилось за сутки.

На фотографии черными чернилами был начертан знак. Что-то вроде заключенной в подкову восьмерки.

Знак Яго.

Харпер затрясло. Но теперь уже не от страха, а от ярости. Она проклинала себя. Он оказался умнее. Умнее, сообразительнее и коварнее. Она хотела завладеть «Богородицей», чтобы устроить ему западню. Но он опередил ее. И устроил западню ей.

Нет, не ей. Он устроил западню Бернарду.

И Бернард кинулся в эту западню сломя голову.

6

Как это часто случается в Англии, дождь неожиданно прекратился. Тучи поплыли прочь. Небо прояснилось.

Черная машина — «мерседес», как определил Бернард, — плавно неслась по влажной от дождя мостовой. Человек со шрамом держался окольных путей, иногда проезжая дворами, иногда используя сложные, многоуровневые развязки, чтобы избежать улиц с интенсивным или односторонним движением. Черный «мерседес» скользил точно угорь. Однако Бернард заметил, что он все время продвигается на юг и что это получается у него быстрее, чем если бы он предпочел прямую дорогу по главным улицам.

«Таксистский маршрут», — заключил Бернард. Человек со шрамом прекрасно знал город.

Последнее обстоятельство сильно мешало Бернарду держаться вне поля зрения своего подопечного. С другой стороны, упустить из виду — пусть даже на одно мгновение — красные габаритные огни «мерседеса» означало бы окончательно потерять его. Поэтому Бернард на свой страх и риск постоянно висел у «мерса» на хвосте. Иногда их разделяли считанные метры; иногда на пустынном участке кроме них двоих на дороге не было ни души. Дважды — первый раз в Финсбери, второй — на Кларкенуэлл-Грин — Бернарду казалось, что в зеркале черной машины он видит устремленные на него поросячьи глазки. Тогда он нажимал на тормоз, чтобы, немного отстав, раствориться в ночи. Однако подобные ухищрения не могли никого обмануть. Сердце трепетало, как раненая птица. Он напряг мышцы пресса и стал дышать по методике «ногаре», чтобы по крайней мере унять дрожь в руках. Неужели его заметили? Сказать наверняка он не мог.

Черный «мерседес» гнал и гнал — «моррис» следовал за ним. За Барбиканом начался район трущоб с разветвленной и хаотической системой улочек и переулков.

Бернард уже практически не понимал, где они находятся. Офисы, склады, заброшенные дома, безликие кварталы сменяли друг друга точно в калейдоскопе. Заколоченные витрины пабов, закрытые пекарни и рестораны, строительные площадки — все это проносилось мимо и исчезало в небытии. А «мерседес» все петлял и петлял, старательно избегая сквозных магистралей.

Бернард следовал за ним с отчаянием обреченного. Стаза болели от беспрестанного мельтешения красных огней. Он по-прежнему уверенно держал руль, но усталость уже дала о себе знать — тело ныло, малейший толчок болью отдавался в каждой мышце. «Мерседес» ехал ровно, не спеша, он даже снизил скорость.

«А что, если меня просто завлекают в ловушку?» — мелькнула страшная мысль.

Ах, Харпер, Харпер. Старая бестия. Ведь он заметил, как там, на площади, она обернулась и что-то прокричала ему вслед. Но он решил не обращать внимания. Вечно он таскался за ней, как привязанный, вечно она учила его и — что самое печальное — вечно оказывалась права, и это иногда несколько раздражало. Словом, на сей раз он решил сделать по-своему.

Теперь, облизывая пересохшие губы, Бернард задавался вопросом: не от этого ли пыталась предостеречь его Харпер Олбрайт?

«Мерседес» в очередной раз свернул, осветив фарами улочку настолько кривую и узкую, что старые дома, стоявшие по краям тротуара, казалось, соединяются над ней карнизами. «Мерседес», поднимая сноп брызг, проехал по луже и в следующее мгновение исчез в какой-то подворотне.

Это было уже чересчур. Следовать за ним на таком расстоянии — сущее безумие. Бернард проехал мимо, успев заметить, как мигнули и погасли красные стоп-сигналы.

Бернард прижался к обочине и остановился перед переполненной сливной решеткой.

Заглушил двигатель и откинувшись на спинку кресла, он устало закрыл глаза.

Он восстановил в памяти внешний вид подворотни, в которую заехала черная машина. Тупик. Настоящий каменный мешок. «Мерседес» занимал почти всю проезжую часть. Если пытаться выследить человека со шрамом в подобном месте, то можно остаться без головы. Оставалось сидеть и вспоминать старые добрые времена.

Бернард чертыхнулся и распахнул дверцу «морриса».

Его долговязая фигура показалась из машины. Он был одет во все черное, только матово отсвечивал бритый затылок. Бернард вылез из машины стремительно и бесшумно. В несколько кошачьих прыжков достиг поворота в тупик, прижался к стене и заглянул за угол. Он чувствовал себя кретином, начитавшимся детективов.

Перспектива открылась довольно странная. В тупике царила кромешная тьма. Вздымавшиеся по обе стороны каменные стены, казалось, во что бы то ни стало стремятся сомкнуться. Между стенами маячили очертания «мерседеса». А дальше, за машиной, в полнеба вставал зловещий силуэт черной башни со шпилем. Можно было только догадываться, что это здание церкви. Оно-то и замыкало собой тупик.

Бернард колебался. Было тут еще нечто весьма странное: из стоявшего в самой глубине каменного мешка приземистого здания лилось призрачное голубоватое сияние. Затем он заметил желтую вертикальную полоску света — как из окна, на котором неплотно задернули шторы. Он глубоко вздохнул. Сердце бешено колотилось. Ладони покрылись липким потом.

Решившись. Бернард юркнул во двор.

Он двигался с кошачьей грацией — пригнувшись, выставив вперед руки, стреляя глазами по сторонам, — и все его движения были подчинены одному-единственному всепоглощающему чувству — животному страху. Взгляд его то утопал в темноте, то выхватывал из нее очертания мусорных баков, то вдруг упирался в мрачную махину «мерседеса», готового, казалось, в любой момент встать на дыбы и прыгнуть. Тьма смыкалась над головой.

Подкравшись к машине, он сквозь заднее стекло заглянул в темный салон. Оттуда не доносилось ни шороха, ни звука. Тишина. Однако из-за темноты он не видел, что делается на полу перед задним сиденьем, и взгляд его не мог проникнуть сквозь спинки переднего.

И все же Бернард протиснулся дальше, между каменной стеной и стоявшим практически вплотную к ней «мерседесом». Кирпичи царапали куртку, дверная ручка уперлась в пряжку ремня. Наконец он удостоверился, что в машине никого нет.

Обогнув «мерседес», Бернард едва ли не на четвереньках двинулся дальше, к замыкавшей тупик громаде. Гонимые ветром облака цеплялись за церковный шпиль. Увенчанная островерхим куполом небольшая шестигранная апсида по мере приближения росла на глазах, становясь все внушительнее и грандиознее. Все его чувства были обострены до предела, нервы напоминали обнаженные электрические провода. Он вдруг стал различать все запахи — не обычные запахи, вроде тех, что исходят из мусорных баков, — нет, запахи грязных подошв и сигаретных окурков, втоптанных в тротуар, едва уловимый запах моря, который нес с собой юго-западный ветер, — и ко всему этому примешивалось разлитое в воздухе благоухание лимона, по силе сравнимое только с запахом его собственного страха. Еще он слышал звуки — и из привычной какофонии ночного города его слух выделял то взрыв хохота, то детский плач. Но теперь он слышал и другое. Он был абсолютно уверен: из-за мрачных церковных стен до него долетали чьи-то голоса. И это зловещее голубоватое свечение. Теперь он видел: оно сочилось сквозь витражное окно. Ему даже показалось, что он узнает библейский сюжет: Христос, воскрешающий Лазаря. И еще он обнаружил, что вертикальная полоска желтого света пробивается не из окна, на котором неплотно задернуты шторы, а из стрельчатой амбразуры, устроенной в каменной кладке. Хотя свет был слабый, широко распахнутые глаза Бернарда, привыкшие к темноте, реагировали на него как на вспышку молнии. Но эта молния завораживала и притягивала.

Бернард остановился перед железной оградой. Он поморщился, прекрасно понимая, что самым разумным в его положении было бы повернуться и бежать без оглядки. Вместо этого он обеими руками ухватился за два железных штыря и в мгновение ока очутился на территории церкви.

Теперь он уже потерял из виду устремленный в небо шпиль башни. Апсида надвинулась на него одним из своих шести выступов-граней. Бернард подался вперед и кончиками пальцев провел по влажной, холодной стене. Медленно обогнул выступ и одним глазом заглянул в стрельчатую амбразуру.

До него по-прежнему долетали обрывки разговора. Голоса звучали приглушенно, будто из-под земли. Бернард довольно явственно различил низкий свод в дальнем конце поперечного нефа. Что бы ни служило источником света, оно находилось вне поля зрения. Бернард видел лишь рассеянное желтоватое свечение, струившееся из-за церковных скамей с высокими спинками и практически сходившее на нет у амбразуры. Тогда он попробовал чуть-чуть сместить угол зрения. Но разглядел лишь несколько передних скамей у самого алтаря. Все остальное было окутано густой тенью.

Минута-другая — и он стал различать кое-какие детали интерьера. К простой, безыскусной кафедре вела винтовая лестница. За кафедрой угадывались очертания огромного креста и висевшей на нем скорченной фигуры. Приглушенный свет падал на матовые стекла витражного окна. Сгустки теней съежились перед невидимыми альковами. Дальние пределы церкви расплывались, подернутые серой мглистой дымкой. Внезапно он заметил какое-то движение…

Трое. Три бесформенные тени. Там, где кончалось алтарное ограждение. Они стояли тесной группой. Разговаривали вполголоса, почти шепотом. Один глухо, утробно, хохотнул. Другой, словно соглашаясь, кивнул: опустилась и вновь поднялась черная тень на месте его головы.

Бернард напрягся, весь обратившись в слух. В зрение. Приподнялся на цыпочках, ухватившись ладонями за края амбразуры. До боли вытянул шею.

И тут он услышал другой звук, незнакомый и жуткий, как будто кто-то стонал, предчувствуя близкую агонию.

Бернард посмотрел туда, откуда доносился стон, и невольно вскрикнул.

Тело, висевшее на кресте, шевелилось.

Снова послышался слабый стон.

— Не знаю. Не знаю.

Бернард заметил темные потеки на ладонях. Увидел, как распятый напрягает мышцы рук, привязанных к поперечине. Вот он медленно, тяжело поднял голову.

У Бернарда остановилось дыхание. У распятого не было глаз — лишь пустые, залитые кровью глазницы. Распятый снова уронил голову на грудь.

Бернард в ужасе разжал ладони, и пальцы его соскользнули с каменного выступа амбразуры. Ему пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть.

— Господи Иисусе, — прохрипел он.

И снова услышал, как на сей раз совсем рядом с ним кто-то сдавленно хохотнул.

— Иисус здесь ни при чем, приятель.

Бернард отскочил в сторону, разворачиваясь на ходу, и оказался лицом к лицу с человеком со шрамом. Но он был слишком поражен увиденным. Мысли путались, появление противника оказалось для него полной неожиданностью. Он успел занять оборонительную стойку, однако видел перед собой лишь глумливую физиономию с поросячьими глазками и широко ухмыляющимся ртом.

Он даже не понял, в какой именно момент человек со шрамом ударил его в висок короткой, залитой свинцом резиновой дубинкой.

Небо, облака, церковный шпиль — все это еще какой-то краткий миг вращалось перед затуманенным взором Бернарда, а потом он пошатнулся, ухватился за железное ограждение и рухнул.

7

Величественная в своей неподвижности фигура сэра Майкла Эндеринга, восседающего за огромным столом на обтянутом кожей стуле с высокой спинкой, напоминала статую римского императора. Лампы в кабинете были погашены. Все до единой. Зеленые атласные шторы плотно задернуты. Вокруг смутно угадывались очертания книжных шкафов, выстроившихся вдоль стен.

В Белхем-Грейндж царила неестественная тишина.

Поза, в которой застыл сэр Майкл, и его осанка свидетельствовали о несгибаемой воле. Вздернутый, точно корабельный нос, подбородок. Горделиво откинутая голова. Казалось, сэр Майкл не сознает, что за последние несколько часов в его облике произошли разительные перемены, — не осознает, что внезапно осунулся и постарел. Из углов его губ стекала слюна. Румянец исчез, щеки ввалились и посерели. Волосы были взъерошены и беспорядочно топорщились в разные стороны.

В сверкающих в темноте глазах читались смятение и испуг.

«Так вот какой способ они нашли, чтобы прикончить меня, — думал он. — Самый жестокий. Решили использовать дочь».

Тянулись минуты томительного ожидания. Наконец сэр Майкл, беспокойно поерзав на стуле, достал из кармана жилетки связку ключей. Он растерянно взирал на нее, словно не вполне понимая, откуда она взялась, и беззвучно шевелил губами. Потом, повернувшись на стуле и с трудом нагнувшись, открыл нижний ящик стола.

Вынув из ящика обитую мягкой зеленой кожей шкатулку, сэр Майкл водрузил ее на стол. Щелкнул замочек, шкатулка открылась.

В шкатулке хранились гаванские сигары и серебряная зажигалка. Но небольшой поднос, на котором они лежали, приподнимался, приводимый в движение невидимым механизмом. Внизу оказался бархатный лоскут.

Им были накрыты миниатюрный револьвер и коробка патронов.

Револьвер был американский — короткоствольный «смит-вессон» тридцать восьмого калибра. Он был такой компактный, что, наверное, поместился бы на ладони у сэра Майкла.

Сэр Майкл достал пистолет, щелкнул затвором. Крутанул барабан, чтобы проверить, смазаны ли гнезда. Дрожащими пальцами он извлек из шкатулки коробку с патронами, вынул один, второй… Презрительно фыркнул, но силы покинули его, и он затрясся всем телом.

Завтра сюда приедет дочь. Его дочь — вместе с Ричардом Штормом.

Сэру Майклу казалось, что он боялся этого дня двадцать лет — с тех самых пор, как погибла его жена. Но верно было и то, что все это время он отгонял от себя мысль о реальности нависшей над ним угрозы. Он считал это плодом больного воображения Энн, ее наваждением. Он слишком мало знал. Не смог собрать достаточно информации. На что он мог опереться? На бессвязный бред лежащей на полу и истекающей кровью женщины? На те обрывочные сведения, которые она успела сообщить ему той страшной ночью? Достань триптих Рейнхарта. Не дай ему завладеть им. Любой ценой. Останови Яго. Он убьет тебя. Он всех убьет. И дальше в том же духе. Никому ничего не говори. Никому не доверяй. Иначе он убьет тебя. Он убьет любого. Что — черт побери! — он должен был из этого заключить?

И все же… видит Бог, он сделал все, что смог. Время от времени, в память Энн, он делал то, что в его силах. Но он искал вслепую; он никогда не понимал, с кем имеет дело. Когда «Волхвов» выставили на аукцион, он — опять же оставаясь верным памяти жены — попросил Софию пойти на торги и предложить столько, сколько потребуется, чтобы купить картину. Ему казалось, что его денег хватит. И лишь после того, как несчастная Джессика вынуждена была уступить — когда предлагаемая цена уже исчислялась сотнями тысяч и торгу не было конца, — лишь после этого он начал понимать, что за бессвязными, истеричными речами Энн стояло нечто серьезное.

И вот теперь до него доходят слухи, что объявилась и «Богородица», а затем, что исчез этот сукин сын, Джарвис Рамсботтом, что, возможно, его уже нет в живых. Но только сегодня вечером он испытал настоящий страх. Страх, поразивший его, как удар молнии. И он начал думать: да, да, все происходит именно так, как предсказывала Энн. Яго. Он убьет любого. И еще сэр Майкл успел подумать, что следующим будет он. Очень скоро они явятся по его душу.

Его мысли прервал телефонный звонок. Звонила София. Сообщала, что на следующий день приедет в Белхем-Грейндж. Что приедет не одна. С Ричардом Штормом.

И все сразу встало на свои места. Сэр Майкл с самого начала не доверял этому американцу. У него в голове не укладывалось, почему Шторм стал давить на Джессику во время торгов. Его появление в жизни Софии казалось подозрительным. Наверняка Шторм работает на пресловутого Яго. Значит, вот как они решили погубить его. Руками этого америкашки. Руками Софии. Втеревшись в доверие к дочери, которую он любит больше всего на свете. Они все правильно рассчитали: надо отнять у него то, чем он больше всего дорожит. Однажды они уже проделали нечто подобное.

Сэр Майкл расправил плечи. Что ж, если они думают, что он смиренно встанет перед ними на колени, то они заблуждаются. И они за это еще поплатятся.

«Ричард Шторм, говоришь? — В душе сэра Майкла вскипала ненависть. — Ну пусть будет Ричард Шторм».

С этими мыслями он принялся неторопливо заряжать револьвер.

IX

ПРИЗРАК

130 МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

УСЫПАЛЬНИЦА В ЦЕРКВИ

СВЯТОГО ИАКОВА

Слышится монотонный, повторяющийся стук: КЛАНГ-КЛАНГ. Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ, а за ним верный ХЭДЛИ входят в усыпальницу и прислушиваются.

Некоторое время стоят в растерянности. Снова раздается: КЛАНГ-КЛАНГ.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

Сюда, Хэдли!

ХЭДЛИ

Но здесь ничего нет…

Не обращая внимания на его слова. Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ бросается к стоящему в центре усыпальницы каменному саркофагу. Хватается за крышку.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

Хэдли, помогите-ка!

ХЭДЛИ, совершенно сбитый с толку, спешит на помощь. Ценой неимоверных усилий двоим мужчинам удается сдвинуть массивную крышку. Она падает на пол и раскалывается на несколько частей.

ХЭДЛИ

Боже правый, Прендергаст, здесь лестница!

КЛАНГ-КЛАНГ — доносится снова, но теперь громче.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

Следуйте за мной!

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ, а за ним и ХЭДЛИ забираются в саркофаг.

131 МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

ПОТАЙНАЯ ЛЕСТНИЦА

Д-Р, ПРЕНДЕРГАСТ и ХЭДЛИ в полной темноте спускаются по лестнице.

Снова слышится стук: КЛАНГ-КЛАНГ.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

Хэдли, свет, скорее!

ХЭДЛИ достает из кармана фонарь. Луч света шарит по сырым заплесневелым стенам и внезапно выхватывает из тьмы…

Закованное в цепи тело СЕРЖАНТА АНДЕРСОНА с содранной кожей.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ и ХЭДЛИ осматривают тело.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

(продолжает)

Бедняга.

КЛАНГ-КЛАНГ.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

(продолжает)

Вперед, Хэдли, нельзя терять ни минуты!

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ устремляется вниз по лестнице. ХЭДЛИ, на мгновение замешкавшись возле тела, следует за ним.

132 МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

ПОДЗЕМНЫЙ КОРИДОР

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ и ХЭДЛИ, миновав потайную лестницу, оказываются в подземном коридоре. В дальнем конце коридора разливается красноватое свечение.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ трогает ХЭДЛИ за руку и кивает на фонарь. ХЭДЛИ выключает свет.

Медленно, соблюдая предосторожности, они продвигаются по коридору. До их слуха снова доносится стук: КЛАНГ-КЛАНГ.

Свечение в конце коридора становится ярче и ярче. Лица Д-РА ПРЕНДЕРГАСТА и ХЭДЛИ напряжены. Они сворачивают в…

133 МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

ПОДЗЕМНОЕ ХРАНИЛИЩЕ

Взорам их предстает ЯКОБУС во всем своем дьявольском величии: облаченный в украшенные пентаграммами ризы, с митрой на голове, он торжественно стоит перед алтарем, на котором расстелено пурпурное покрывало.

ЭННИ в разорванной одежде судорожно извивается, прикованная цепями к стене.

Раздаются удары: КЛАНГ-КЛАНГ.

Горбун ХОРХЕ выковывает клинок САРАЦИНСКОГО МЕЧА с усыпанной драгоценными камнями рукояткой.

ЯКОБУС смотрит на Д-РА ПРЕНДЕРГАСТА с высокомерной улыбкой; он словно ожидал его появления.

ЯКОБУС

Что ж, доктор Прендергаст, рад, что вам это удалось. Я специально оставил сержанта Андерсона, чтобы он указал вам путь.

ХЭДЛИ — на лице которого написано искреннее негодование — бросается вперед, но Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ останавливает его.

ЯКОБУС

(продолжает)

Вы как раз вовремя — будете свидетелями моего апофеоза.

ХОРХЕ, завершив работу, вручает МЕЧ своему хозяину.

ЭННИ бьется в оковах, пытается что-то крикнуть, но рот ее заткнут кляпом.

ЯКОБУС любовно поглаживает МЕЧ.

ЯКОБУС

(продолжает)

Бедняга Прендергаст, как вы могли надеяться победить меня? Неужели вы не понимаете, что я проводник бессмертной силы? Во мне она нашла свое воплощение, и в этом качестве я путешествую сквозь века. Я кормлюсь костным мозгом времени. Я был здесь задолго до того, как в океане зародилась жизнь, и останусь здесь, когда земля обратится в пустыню, усеянную костями. Препятствия, которые вы чините мне, лишь забавляют меня. Но теперь все кончено…

Он заносит МЕЧ. А потом…

Потом горбун ХОРХЕ с горящим взглядом и плотоядной улыбкой подходит к алтарю. Он срывает пурпурное покрывало и открывает…

МЛАДЕНЦА ЭННИ, лежащего на алтаре!

ЭННИ захлебывается, давится собственным криком, извивается всем телом в тщетной попытке освободиться.

ЯКОБУС возносит МЕЧ над головой, он готов вонзить клинок в грудь младенца.

Однако Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ лишь снисходительно улыбается.

Д-Р ПРЕНДЕРГАСТ

Не спешите, Якобус…

X

ЧЕРНАЯ ЭННИ II

1

Его глаза! В его глазах стоял ужас. И еще. Прошло всего две недели с тех нор, как мы виделись в последний раз, но мне показалось, что за это время он постарел лет на двадцать. Он взирал на нас из-за двери с враждебной опаской, как будто ожидая подвоха, похожий на дремучего монаха-отшельника, которому не дали додумать его мрачную думу. Меж тем ему было немногим за шестьдесят.

«Вот те раз», — подумал Ричард Шторм, увидев лицо сэра Майкла, который, похоже, всерьез вознамерился испепелить его взглядом.

Мы уже отпустили такси, и шум мотора постепенно затих в вязких сумерках. Тяжелые свинцовые тучи, словно спасаясь от ветра, жались к самой земле. Каменная громада дома зловещей тенью нависала над нами, словно не одобряя нашего внезапного появления.

Сказать по правде, дом и не думал над кем-либо нависать — тем более зловещей тенью, — и не было в нем ничего враждебного. Это был опрятный старинный особняк, каменное здание с продолговатым фасадом и множеством окон. Никаких черных воронов, недобро косящих глазом с водосточных труб или мансардных крыш, не было и в помине. Однако изможденное лицо сэра Майкла, лицо, на котором лежала печать ненависти — бледные, ввалившиеся щеки и злобный, настороженный взгляд, — вселяло благоговейный трепет и создавало какое-то зыбкое, невнятное, лихорадочное ощущение нереальности происходящего. К тому же Шторма с утра донимала легкая мигрень.

София, шагнув навстречу отцу, запечатлела на его щеке нежный поцелуй.

Шторм окинул прощальным взглядом «теряющуюся во мгле буковую аллею», которая вела к поместью. Тучи сгущались, предвещая грозу. Дул промозглый февральский ветер, быстро темнело.

И сквозь голые, безжизненные кроны буков, сквозь сгущавшуюся мглу Шторм успел разглядеть вдалеке руины аббатства: «развалины церкви, покосившиеся надгробные плиты старинного погоста».

Он расправил плечи и глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями.

София уже вошла в дом. Сэр Майкл терпеливо придерживал дверь, дожидаясь его.

«Что ж, — сказал себе Шторм, — ты прибыл в Англию в поисках мистики, отступать некуда».

Вымученно улыбаясь, он переступил порог поместья Белхем-Грейндж.

2

Детектив Уильям Пуллод молча наблюдал за несносной пожилой дамой, которая неторопливо расхаживала среди лежащих на церковном полу каменных изваяний и деловито тыкала в них своей ужасной — с набалдашником в виде драконьей головы — тростью, словно надеясь таким образом воскресить мертвых. Она была мрачнее тучи, что-то бормотала себе под нос и то и дело бросала из-под широких полей фетровой шляпы косые подозрительные взгляды.

Детектив Пуллод — маленький, жилистый, проворный человечек с плечами тяжелоатлета, на которых, казалось, вот-вот расползется по швам тонкий плащ, — не любил тратить время попусту и еще он очень не любил тупиков. Кстати, церкви он не любил тоже. Церкви вызывали у него какой-то суеверный страх, они жили собственной — странной, скрытой от глаз простых смертных — жизнью, и напоминали дом, где внезапно остановились все часы.

Здесь, в церкви Темпла, было довольно светло: широкие двери распахнуты навстречу полуденному солнцу, японские туристы оживленно щебечут, разглядывая витражи. Но Пуллоду, который стоял под сводом центрального нефа, было как-то не по себе от обилия безобразных рож, украшавших капители колонн. Со всех сторон, куда ни глянь, таращились на безмолвных каменных рыцарей гротескные химеры, бесы и прочая нечисть. Все это вызывало неизбывную тоску. А тут еще эта старая заноза.

И все же Пуллод не мог не признать, что в ней определенно что-то было. При всей ее очевидной ненормальности. Со всеми ее байками о мифическом святом Яго и столь же мифической аргентинской секте. Со всем этим вздором о заговоре сверхъестественных сил или о маленьких серых человечках… «Ей бы работать на Ай-ти-ви», — думал Пуллод. И тем не менее… У нее были цепкие, кошачьи глаза, в которых светился ум. Она выглядела так, будто живет уже не одно столетие. И говорила так же — низким, хрипловатым голосом. Кроме того, она по фотороботу опознала Лестера Бенбоу, а Пуллод дорого заплатил бы, чтобы поймать этого профессионального убийцу, подонка с рассеченной губой.

Сунув руки в карманы, Пуллод подошел к старой леди.

— Ну, кажется, все в порядке? — спросил он неожиданно севшим голосом: церковные стены действовали даже на его голосовые связки.

— Да-да, — буркнула Харпер Олбрайт, не переставая тыкать тростью в каменных рыцарей.

Пуллод обвел взглядом жуткие физиономии, теснившиеся на фризах, и устало вздохнул.

— А вы уверены, что именно здесь видели этого Яго в последний раз?

Харпер кивнула:

— Я не слишком надеялась застать его, но все же решила проверить. Меня насторожили его слова: то, что он говорил о собственной избранности. Видите ли, у меня такое чувство, что он не только следует за канвой всех этих историй, но пытается, так сказать, поселиться в них. Он словно решил, что все они, так или иначе, о нем — что он является своего рода прототипом. Поэтому я решила, что он, возможно, захочет разыскать места, которые каким-то образом связаны с основным сюжетом. Это нужно ему для оправдания своих замыслов.

— Ага, — притворно-серьезно протянул Пуллод, из последних сил сдерживая улыбку.

Харпер Олбрайт смерила его колючим взглядом:

— Инспектор, на ваше понимание я не рассчитываю. Все, о чем я вас прошу, это дать мне знать, когда вы найдете машину Бернарда.

Пуллод, словно нашкодивший школьник, опустил глаза и кивнул.

— Да-да. «Моррис», модель «майнор». Сделаем.

Сквозь линзы очков Харпер Олбрайт, казалось, видела его насквозь.

— Да уж, пожалуйста, сделайте, — процедила она сквозь зубы. — Потому что независимо от того, верите вы мне или нет, факт остается фактом: у нас не очень много времени.

3

До Бернарда словно сквозь сон донеслись удары церковного колокола. Сознание возвращалось медленно. Где он? Что с ним произошло? В голове кружилась одна-единственная мысль: «А все-таки скверная штука — жизнь».

Он с трудом разлепил веки.

Ни-че-го. Полная тьма. Пустая и черная. Апофеоз тьмы. Он ощутил, что лежит в крайне неудобной позе — на спине, скрючившись, — неловко подогнув колени и прижимая ладонь к лицу. В воздухе висело густое зловоние. От запаха рвоты дико мутило. Его плечо упиралось во что-то комковатое и вязкое, и это «что-то» медленно просачивалось сквозь рубашку. Остро пахло мочой, кожа в районе паха и бедер зудела.

Голова раскалывалась, боль становилась невыносимой. Ощущение у него во рту просто не поддавалось описанию.

Что ж, ему не впервой просыпаться в таком состоянии. Впрочем, нет, пожалуй, это не просто похмелье. В голове всплыли обрывки воспоминаний. Церковь… Распятие… Стон… Человек на кресте… Поднимает голову… Его глаза…

Бернард издал странный клекот, которого испугался сам. Казалось, что тьма становится осязаемой. Смыкается над ним. Теснит грудь. Сдавливает горло. Погребает…

Погребает… Противный, липкий страх навалился на него. Только теперь он понял, что лежит бритым затылком на шероховатом камне. Попробовал вытянуть руку — рука наткнулась на такую же шероховатую каменную стену. В шероховатую каменную стену уперлись и ноги, когда он попробовал распрямить их. Тогда он медленно пошевелил кончиками пальцев над головой.

Монолитный каменный блок находился в каких-нибудь шести дюймах от его лица.

Погребен заживо. Бернарда прошиб холодный пот. Дыхание сделалось прерывистым, пульс участился. Чей-то незнакомый голос, тихий и вкрадчивый, все твердил и твердил ему на ухо: похоронен заживо, тебя похоронили заживо, заживо…

Он должен выбраться отсюда во что бы то ни стало.

Издав сдавленный стон, он уперся ладонями в невидимый камень. В тот же самый миг страшная боль пронзила его мозг, вены на висках вздулись. Он толкал и толкал каменную плиту, вкладывая в эти толчки всю свою силу.

Камень не поддавался. Бернард уже не дышал, а натужно кряхтел и хрипел. Наконец он бессильно уронил руки.

— Помогите! — истошно завопил он. — Помогите!

Потом его вырвало. Он успел перевернуться на бок, чтобы потом не чувствовать на губах кисловатый ядовитый привкус, и снова рухнул на спину, уставившись широко раскрытыми глазами в черную темноту.

Потом он заплакал.

Похоронен заживо. Боже, о Боже, нет, он не хотел такой смерти.

— Господи, Господи, — сквозь рыдания повторял он.

Он неловко выгнул руку, пытаясь поднести к лицу трясущуюся ладонь, и хотел смахнуть с глаз слезы. Но сделать это оказалось не так-то просто.

Сердце екнуло и замерло, как мотор, которому перекрыли подачу бензина.

Рядом с ним в темноте лежало нечто.

Он наткнулся на это нечто костяшками пальцев. В нескольких дюймах от своего лица. Гладкая податливая поверхность тронутых тлением костей. Пустые глазницы. Человеческий череп! Он словно воочию увидел его. Увидел смертный оскал провалившегося рта.

Он лежал в каменном саркофаге вместе с разложившимся трупом.

Бернард конвульсивно содрогнулся и снова уперся ладонями в каменную крышку. И снова мозг прошила адская боль, от которой перед глазами поплыли, взрываясь, ослепительно белые шары. Еще мгновение — и он потеряет сознание. Стиснув зубы, он попытался вложить в последний толчок все оставшиеся силы. Если бы только ему удалось сдвинуть проклятый камень хотя бы на миллиметр, хотя бы на толщину ресницы. Из глотки вырвался надсадный вопль.

Тщетно. Камень не шелохнулся.

Бернард рыдал, тело его сотрясала дрожь. Похоронен заживо, я похоронен заживо… Он почти физически ощущал, как мечется его рассудок, пытаясь вырваться из-под контроля. Он готов был завопить…

Нет. Он стиснул зубы. Нет, нет. Он впился зубами в фаланги пальцев, чтобы загнать крик обратно в глотку. «Стоит только дать слабину, и все будет кончено», — твердил он себе. Он должен держаться. Держаться изо всех сил, иного не дано.

Усилием воли он заставил замолчать голос, вкрадчиво нашептывающий ему на ухо. Сейчас главное — дыхание. Все мысли должны сосредоточиться на этом. «Следи за дыханием, — твердил он себе, — следи за брюшной полостью».

Он лежал неподвижно. Вокруг — темнота, вонь и сырость. Внутри — оцепеневшая от безысходности душа и адская боль. И все же он должен лежать неподвижно и думать о своем дыхании.

Постепенно, по капле, он избавлялся от паники. Он утратил представление о времени и, вдруг обнаружив, что хнычет, как младенец, заставил себя замолчать. Мышцы начали расслабляться. Он разжал кулаки и сложил ладони на груди, стараясь не касаться локтем того, что лежало рядом и таращилось на него пустыми впадинами глазниц.

— Помогите! — закричал он, уже не истошно, но довольно громко.

Затем замер, затаив дыхание и глядя в темноту широко распахнутыми глазами.

— Помогите!

Когда крик смолкал, наступавшая вслед за ним тишина казалась еще более полной, еще более пугающей. Она опускалась на него, подобно савану, пеленала, обволакивала. Душила. Казалось, будто он слышит, как рядом копошатся черви. Как лежащий совсем рядом череп нашептывает ему на ухо: похоронен заживо, похоронен заживо, похоронен заживо…

— Помогите!

Бернард заметил, что в его голосе появились истеричные нотки, захлопнул рот и крепко зажмурился. Сцепил пальцы в замок, крепче прижал к бокам локти. Собственное дыхание, биение сердца, голос черепа… Похоронен заживо…

Вдруг он услышал что-то еще. Какой-то звук. Явно снаружи.

Бернард открыл глаза. Тело его вытянулось, как струна. Он задержал дыхание, осталось только биение сердца, пульсация крови в висках и страшная боль в голове.

Нет, он не мог ошибиться. Шорох, скрип, стук. Похоже на звук открываемой двери. Тяжелой двери с железным засовом. Которую сначала открыли, а затем снова захлопнули.

— О-о! — Из глаз его хлынули слезы облегчения и благодарности. Значит, он еще не под землей, еще не погребен.

— Помогите! — заорал он.

Мышцы сводило от напряжения, от неистового желания вырваться на свободу.

Послышались гулкие шаги. Кто-то тяжело ступал по каменным плитам.

Потом шаги остановились. Стихли.

Бернард больше не смел открыть рта. Он только смотрел в темноту и молился. Кто-то стоял совсем рядом, по ту сторону саркофага, по ту сторону тьмы. Бернард физически ощущал его присутствие. Вот он стоит над гробом — и там светло и много воздуха. Стоит и смотрит на него.

Бернард сглотнул. Шмыгнул носом.

— Помогите мне, прошу вас, — с дрожью в голосе проговорил он.

И тут он услышал голос. Отчетливый, ласкающий слух. Мягкий, доброжелательный. Незнакомый — и в то же время словно бы знакомый.

Теплая волна, точно хлынувшая из раны кровь, накрыла Бернарда.

— Я здесь, сынок, — сказал тот, снаружи. — Я здесь.

4

В столовой царило тягостное молчание. Тишину нарушало лишь звяканье серебра о фарфор. Сэр Майкл сидел во главе стола. Держа в руке хрустальный бокал с вином, он смотрел прямо перед собой. Никто не произносил ни слова. Шторму было больно видеть его осунувшееся лицо, всклокоченные седые волосы, ввалившийся рот. Он старался не отрывать взгляда от тарелки, рассеянно тыкая вилкой в кусок холодного ростбифа и тушеную морковь.

Столовая была довольно узкая, но уютная. Ленч подали на сияющем — белоснежном, с синим узором, — фарфоре. Хрустальная люстра отбрасывала танцующие блики на стол и обои с пестрым ворсистым рисунком. Напротив двери стояли низкие буфеты и сервировочный столик, над которым висел пейзаж в золоченой раме: залитые солнцем холмы и фигурки пастушков. Едва ли не зеркальное отражение пейзажа, который виднелся в высоком окне напротив. Только за окном, за перехваченными золотыми шнурами гардинами, над холмами сгущались черные дождевые тучи. Время от времени доносились раскаты грома, сначала далекие, раз от раза они звучали все ближе.

София сидела спиной к окну. В меркнущем свете дня ее бледное лицо в ореоле черных волос казалось высеченным из мрамора. Пушистый бежевый свитер несколько смягчал впечатление, однако неестественно прямая спина выдавала внутреннее напряжение. Шторм перехватил ее взгляд, мысленно задав мучивший его вопрос: когда же она наконец начнет говорить?

София едва заметно повела бровью: нет, еще не время, еще слишком рано.

Шторм снова занялся едой. Он нервничал. Голова болела. Он был словно в тумане и чувствовал себя отвратительно.

За окном снова громыхнуло. Вдали мелькнула серебристая вспышка. Все вокруг было залито мертвенным желтоватым светом. Одинокие деревья гнулись на ветру. Лихорадочно блестели глаза сэра Майкла, и Шторм почти физически ощущал исходивший от них жар.

«Черт побери, перейдем же к делу», — подумал он и украдкой посмотрел на Софию. София опять многозначительно наклонила голову. «Нет».

— Я приготовлю кофе?

Не дожидаясь ответа, она встала и вышла из комнаты.

Когда в коридоре стихли ее шаги, сэр Майкл вдруг заговорил:

— Я намерен убить вас, мистер Шторм.

Шторм чуть не подавился ростбифом. Совсем близко пророкотал гром. Недоумевая, Шторм поднял глаза. Он хотел ответить, но не мог найти подходящих слов.

Сэр Майкл уже отставил в сторону свой бокал и теперь сидел, скрестив руки на груди. Его осунувшееся, с ввалившимися щеками лицо напомнило Шторму лицо мумии. Но глаза… Глаза были вполне живые, в них кипела ярость, казалось, они вот-вот выскочат из орбит… Шторму сделалось не по себе, острая боль кольнула висок.

— Что? — растерянно переспросил он.

— Я намерен убить вас, — хрипло повторил сэр Майкл. — Последствия мне безразличны. Думаете, я буду спокойно смотреть, как вы или ваши люди снова пытаетесь сломать мою жизнь? Боже правый, да вы хоть понимаете, с кем имеете дело?

— Вот те раз! — Шторм перестал вообще что-либо понимать.

— Вам следовало бы вести себя более осторожно, мистер Шторм. Кроме Софии, у меня никого нет, и я не позволю вам использовать ее.

— Подождите минуточку…

Сэр Майкл был неумолим.

— Я навел справки, — продолжил он. — У меня_ имеются кое-какие связи. И здесь, и в Штатах. Мне сообщат. Возможно, уже сегодня. Возможно, в течение ближайшего часа. И как только я удостоверюсь, что вы именно тот, кем я вас считаю, я пущу вам пулю в висок.

— Но послушайте…

— Нет, это вы послушайте. Я с превеликим наслаждением вышибу вам мозги, молодой человек. В память о моей жене, ради моей дочери. И последствия мне безразличны. — Сэр Майкл поднял бокал. — Серьезно советую вам: убирайтесь отсюда, пока не поздно.

Шторм растерянно развел руками. Сердце его бешено колотилось. Мысли путались. Это какое-то чудовищное недоразумение. Сэр Майкл его с кем-то спутал. Или он знает о цели его визита и говорит вполне серьезно?

— Послушайте… — начал Шторм, но осекся, заслышав приближающиеся шаги. София, еще более бледная, вошла в комнату и сразу направилась к стулу, на котором сидел Ричард Шторм. Подойдя, она положила руки ему на плечи.

— Идем со мной, Ричард, — сказала она категорическим и в то же время каким-то жалобным тоном. — Пока варится кофе, я покажу тебе поместье. Пока не начался дождь.

— София, — пробормотал он.

— Идем!

5

На Эджвер-роуд, на местном рынке, торговля шла полным ходом. Харпер Олбрайт медленно пробиралась сквозь толчею. Мостовая еще не высохла после дождя, однако небо над Лондоном уже просветлело. Люди толпились у лотков и палаток, рылись в развалах, глазели на развешанные вокруг майки-варенки, сновали по овощным рядам, останавливались у столов и прилавков с керамикой, ювелирными изделиями, антиквариатом и просто домашним скарбом. Из громкоговорителей лилась разухабистая музыка. Кричали торговцы: «Капуста! Салат! Томаты! Недорого!» Харпер теснили со всех сторон, но она упорно пробиралась вперед, вскинув голову и стуча тростью по бетонной мостовой.

Она замечала решительно все. Юнца с колечками в проколотых ушах, носу и бровях. Молодую мамашу с ребенком в одной руке и рубашкой с надписью «Благодарный покойник» — в другой. Пивную кружку в виде толстяка Джона Булля. Флажок с эмблемой футбольного клуба «Челси»…

От ее взгляда ничто не могло ускользнуть, но она понятия не имела, что ищет. Она даже не знала, зачем пришла сюда. Просто положилась на интуицию. Пока этого было достаточно.

Одно она знала наверняка — Бернард жив. Она чувствовала это. Яго не станет убивать мальчишку. Ему нужна его жизнь — его кровь. Ему нужен постоянный приток свежей крови. Но для этого необходимо подавить его волю, отравить его разум.

На это нужно время: Бернарда нельзя назвать человеком слабохарактерным. И все же ей надо спешить. Она должна отыскать его. Как можно скорее. И рассчитывать она может только на собственные силы.

От внимания Харпер не ускользнуло, с каким скепсисом смотрел на нее инспектор. Ей и прежде доводилось ловить такие взгляды. К тому же Харпер знала, что у Яго в полиции могут быть свои люди. Доверять нельзя никому. И сейчас у нее нет ни малейшей зацепки, а за помощью обратиться не к кому. Врагов у нее несть числа, а она одна.

Пришло время, когда она должна вступить в мир потустороннего.

Именно поэтому она оказалась на рынке. Чтобы почерпнуть вдохновение. Поэтому она и шарит взглядом между рядами с мануфактурой. Поэтому и вглядывается в лица.

Она ждала странных совпадений, которые вывели бы ее на след противника.

Местечко в районе Эджвер-роуд. Так сказал Яго. По дороге в Дамаск, сказал он. Вот где он черпал вдохновение двадцать лет назад. Что бы там ни произошло, именно тогда он начал распутывать клубок. От «Черной Энни» к истории белхемского монаха. Дальнейшее было предопределено. Самоубийство Энн Эндеринг. Охота за триптихом Рейнхарта. Возможно, даже появление Ричарда Шторма. Все было предопределено в тот момент, когда где-то здесь, в местечке в районе Эджвер-роуд, на Яго снизошло озарение.

Итак, Харпер Олбрайт пробиралась сквозь рыночную толпу. Глаза ее беспокойно бегали по сторонам. На душе было тревожно. Казалось, она вот-вот увидит некий мистический свет, который позволит ей проникнуть в душу Яго. Который выведет ее к Бернарду.

Харпер понимала, что, строго говоря, шансы ее практически равны нулю. Она понимала, что нет жизни, кроме этой. Нет мира, кроме того, в котором живет она. Если потустороннее и существует, оно существует не вопреки законам природы, а посредством их. Незримое всегда являет себя в зримых образах: дух говорит на земном языке, душа живет в сложном взаимодействии нейронов, и Бог — если Он существует — обнаруживает себя постоянно в кажущихся незначительными деталях. Даже случайность — та мистическая искра, которую она искала, — подчиняется вероятностным законам. Фокус в том, чтобы наткнуться на нее в нужный момент.

А для этого — как всегда — ничто нельзя принимать на веру. Ничему не верить — и воспринимать события в их изначальной сути. Ничему не верить — и внимательно наблюдать. Пребывать в состоянии пассивного поиска — и не сдаваться.

Харпер дошла до угла. В нерешительности остановилась. Здесь рынок кончался. Народу заметно поубавилось. Ветер гнал мусор по тротуарам; в воздухе кружились обрывки бумаги. Слева мужчина продавал спортивные шапочки. Справа за столиком женщина, одетая как цыганка, торговала старыми книгами. Стояла с протянутой рукой бродяжка с детской коляской.

Харпер машинально теребила пальцами драконьи уши на набалдашнике трости. Она превратилась в сплошной комок нервов.

Неожиданно вкрадчивый голос прошептал ей на ухо: Эй, посмотри-ка сюда.

Она послушно повернула голову направо. Юнец лет восемнадцати-девятнадцати с прыщавым веснушчатым лицом и пробивающейся жиденькой бородкой держал за руку бледную девицу с потухшим взором, всю в пирсинге — от бровей до губ. На ее лице было так много металлических колец, серег и браслетов, что казалось, без них оно просто рассыплется.

Парень взял со стола какую-то книгу и протянул подружке.

— Глянь-ка, — сказал он. — У нас такая есть?

Харпер успела прочесть название: «Четырнадцатое собрание мистики» издательства «Фонтана». Та самая книга, которую на рождественском приеме у Боулта читал Ричард Шторм.

Харпер почувствовала, как что-то в ней изменилось. Нет, она по-прежнему испытывала нервное возбуждение, но только теперь оно словно подпитывало ее, придавало сил. Тревога исчезла. Она нашла, что искала.

Местечко в районе Эджвер-роуд.

Охота продолжалась.

6

— Ты знаешь, кто я?

Голос проникал в саркофаг точно щупальце. Бернарду казалось, что он чувствует его запах, примешивающийся к запаху рвоты, мочи, пота и страха. Голос обвивался вокруг его тела, а он все не мог унять слезы и хлюпал носом, и в виске, там, куда пришелся удар дубинкой, по-прежнему сидела под корочкой запекшейся крови пульсирующая боль. Голос проникал в темницу, словно глоток свежего воздуха, словно солнечный свет. Бернардом до сих пор владело то счастливое изумление, которое он испытал, когда впервые услышал этот голос.

— Да, — ответил он. — Я знаю, кто ты.

— Хорошо. Пора нам познакомиться друг с другом поближе.

Бернард чувствовал, как воздух в гробнице становится все более спертым. Он чувствовал на себе пустой взгляд черепа, покоившегося в каких-нибудь дюймах от его лица.

— Я давно наблюдаю за тобой, — продолжил тот, что снаружи. — Ты, должно быть, догадывался об этом.

Бернард зажмурился, затем снова открыл глаза — никакой разницы.

— Да, — прошептал он.

— Во время ночных приключений тебе доводилось встречаться с разными людьми. Кое-кто из тех, с кем ты… играл, общался…

— Да.

— Тебе это известно.

Бернард тихо заплакал.

— По правде сказать, у меня такое чувство, будто я тебя уже довольно хорошо знаю. И мне кажется, что и ты меня знаешь, вот только… Только ты не отдаешь себе отчет в том, что знаешь меня. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Ты не признаешь тот факт, что знаешь меня настолько, насколько действительно знаешь.

— Выпусти меня отсюда, — взмолился Бернард, проклиная себя за слабость. Он попытался взять себя в руки, но заплакал еще сильнее.

— За этим я и пришел. — Голос, как дым, заполнял саркофаг. «Самое ужасное в том, — отметил про себя Бернард, — что это все же лучше, чем ничего». Он подсознательно отчаянно цеплялся за этот голос — цеплялся за ту силу, которая могла освободить его. «Только бы он не ушел», — думал он в отчаянии.

— Я хочу вызволить тебя, — продолжал неизвестный. — Это мое единственное желание. Это выгодно мне так же, как и тебе. Возможно, даже больше. Но сначала я должен убедиться, что ты услышал и понял мои слова. Поэтому давай договоримся — ты обещаешь выслушать меня, а я обещаю тебя отпустить. Так будет по справедливости. Ты согласен?

Бернарда била дрожь. Он пытался побороть панику, охватившую его с новой силой. Он не хотел отвечать. Какой смысл в его согласии, если выбора у него все равно нет.

Однако тот, что стоял снаружи, настаивал:

— Так ты согласен?

— Да, да, — раздраженно буркнул Бернард.

— Потому что все, решительно все, что ты знаешь обо мне, рассказала тебе одна особа. И эта особа — поверь — имеет все основания ненавидеть меня. Даже того, что тебе известно, достаточно, чтобы понять: она не может считаться беспристрастным наблюдателем. Ты согласен?

Бернард насторожился.

— Не знаю, — уклончиво сказал он. — Я не знаю.

— Что ж, если ты не знаешь, — раздалось в ответ, — то только потому, что она рассказала тебе далеко не все. Потому, что она не была с тобой так же откровенна, как откровенен с тобой я.

Черт, пронеслось в голове у Бернарда, черт, черт. Он скрестил руки на груди и обхватил ладонями плечи. Он не знал, что сказать. Он всегда думал, что это не важно, что ему все равно. Что ему даже нравится то невысказанное знание, молчаливое понимание, которое существовало между ним и Харпер. Он вырос в Озерном краю, в семье трактирщика. Учился в частной школе в окрестностях Лондона. Даже когда он был совсем маленьким, Харпер часто навещала его. Их беседы были проникновенными и целенаправленными. Она так внятно, так полно, с таким материнским участием рассказывала ему о своей миссии, что он быстро осознал, что это и его миссия по рождению и по праву. Разве с ее стороны было неискренним не произносить вслух того, что он знал и так?

— Мне нечем дышать! — прокричал Бернард и в отчаянии вскинул руки. На подушечках пальцев проступила кровь: он содрал кожу. Он снова бессильно уронил руки. Он лежал и кричал: — Мне нечем дышать!

— Когда я впервые встретил ее, — донесся снаружи бесстрастный голос, — когда я нашел ее, она пропадала. Матери у нее уже не было, отец сидел в тюрьме. Ее жизнь была сплошным самобичеванием. Это она захотела быть со мной, она сама за мной пошла.

— Мне это известно, — еле слышно произнес Бернард.

— Прекрасно. Я рад, что хотя бы это она тебе сообщила. И если я унижал ее, если причинял ей боль, то потому лишь, что она сама этого хотела. Она умоляла меня. Валялась у меня в ногах. Требовала. Падала передо мной на колени. Ты слышишь, Бернард?

Бернард почувствовал острый приступ тошноты. Ему казалось, что сейчас его вывернет наизнанку вместе с кровью, кишками и еще теплившейся в нем искоркой жизни. Зловоние, спертый воздух — все отступало перед миазмами, которые источал этот голос. Они проникали под кожу, холодные и агрессивные. Они смешивались с его собственной жаждой жизни и отравляли сознание. Его тошнило от ласкающего слух яда.

— И вот теперь, — продолжал тот, кто стоял снаружи, — теперь память об этом не дает ей покоя, и она во всем винит меня. Она дает волю самым низменным страстям, а главным злодеем оказываюсь я. Но это… искаженная картина. Она не только лишает меня права защитить свою честь — она лишает этого права тебя. Лишает тебя права признать в себе того, кто похож на меня. Потому что ты похож на меня, Бернард. И тебя это пугает. Ты пытаешься подавить в себе собственное «я». Оно стало для тебя проклятием. Ты предаешься унизительному разврату, чтобы — как бы это сказать? — чтобы оградить себя от подлинных устремлений, от подлинных побуждений своего естества. Это она сделала тебя таким. Она приучила тебя презирать самого себя, презирать в себе того, кто похож на меня. Ты спросишь почему? Да потому что для нее всякая ответственность — бремя, для нее жизнь — это танец, в котором я лишь жалкая марионетка. Все, о чем я прошу тебя, Бернард, это признать вероятность — всего лишь вероятность — существования иного мировоззрения. Мировоззрения, в котором тебе дана свобода. Свобода быть тем, кто ты есть.

Бернард прижал к лицу окровавленные ладони. Ощутил под содранной кожей влажную, пульсирующую плоть. С ним творилось что-то странное, он словно плыл куда-то… Как будто его душа вытекла сквозь поры и, растворившись в зыбкой дымке, вырвалась наружу, туда, откуда лился вкрадчивый голос.

— Мне очень жаль, Бернард, но приходит время — оно приходит для каждого из нас, — когда человек вынужден признать: все то, чему его учили, — ложь, и люди, которых он более всего любил, обманывали его.

…А Бернард уносился все выше и выше.

— Бернард, я тот, кем бы хотел стать ты. Я, святой Яго, твоя неотъемлемая часть. А ты — моя.

7

Небо над Белхем-Грейндж было затянуто черными грозовыми тучами. Южный ветер шумел в голых кронах буков и оставлял загадочные следы на траве, которая, клонясь на ветру, местами казалась более светлой. Эти светлые пятна возникали, кружились и исчезали. Появлялись снова, когда ветер усиливался, и разбегались по окрестным холмам, подобно следам привидений.

София шла уверенным шагом, все дальше и дальше удаляясь от особняка, от буковой аллеи; ей словно хотелось скорее оказаться в открытом поле, подальше от дома. Шторм, на ходу застегивая пальто, с трудом поспевал за нею.

Громыхнул гром, глаза Софии лихорадочно заблестели. На ветру развевались полы ее пальто. Черные волосы разметались и лезли в глаза, в рот. Время от времени София раздраженно смахивала их с лица.

— Мы не должны этого делать, — не останавливаясь, сказала она. — Не должны. Он болен. Ты только посмотри на него. С ним что-то происходит.

— Ты мне будешь рассказывать. — Шторм провел ладонью по лицу — в виске пульсировала боль. — Минуту назад он грозился убить меня.

— Что? София, замедлив шаг, недоверчиво покосилась на него. — Но это же смешно.

— Ей-богу! Он сказал, что вышибет мне мозги.

София фыркнула:

— Он просто пошутил.

— Ну да, он у тебя большой шутник.

София остановилась и повернулась к нему лицом. За буками виднелось правое крыло дома с темными окнами. София скрестила на груди руки. Шторм опешил. «Боже мой, снова этот взгляд, — пронеслось у него в голове. — С женщинами вечно одна и та же история, они постоянно заставляют мужчину чувствовать себя виноватым».

— Не могу поверить, что я позволила уговорить себя, — сказала она. — Неужели ты в самом деле ждешь от меня, что я стану допрашивать этого человека… мучить его вопросами о… о трагедии, которая произошла двадцать лет назад. Тем более теперь, когда он в таком состоянии. Он болен, Ричард.

«Для тебя это тоже было трагедией», — хотел сказать Шторм, но сдержался.

София не спускала с него глаз. Над горизонтом, расколов небосклон, полыхнула молния. Шторм поморщился. Ветер донес до них гулкий раскат грома.

— Так почему бы тебе не спросить у него, что с ним творится?

В глазах Софии отразилось непонимание:

— Что?

— Ну, ты приезжаешь домой, твой отец мрачнее тучи, на нем лица нет, почему бы тебе не спросить его прямо: «Папа, что с тобой? Может, вызвать врача?» Не понимаю, почему ты не можешь спросить его.

София удивленно моргнула, в ее взгляде уже не было прежней непреклонности. Тень сомнения пробежала по лицу.

— Ну-у… я, право, не знаю…

— Нет, я серьезно… ты же сама сказала: только посмотри на него. В чем же дело?

София растерянно переминалась с ноги на ногу.

— Но если он не хочет это обсуждать… То есть если он… не склонен…

— Одно я знаю наверняка — о чем-то он хочет поговорить. Не зря он грозился застрелить меня.

— Нет, этого не может быть.

Висок пронзила острая боль.

— Может, черт побери! — крикнул он, но тут же пожалел о своей несдержанности. От его внимания не мог ускользнуть тот факт, что ему удалось заронить в душе Софии сомнение. Она уже не была так уверена в собственной правоте. Пригладив ладонью волосы, она беспокойно посмотрела по сторонам. Губы ее задрожали. Видеть это было еще мучительнее, чем выдерживать на себе ее пристальный взгляд.

— Что-то здесь неладно, Софи, — тихо сказал он. — И ты должна выяснить, что именно.

— Я уже ничего не понимаю, — прошептала София. — Я совершенно запуталась.

— Послушай. — Шторм подошел ближе. — Харпер не стала бы посылать нас сюда просто так.

— Ах, какое мне дело?

— Ну хорошо, хорошо. Только… — Шторм поднял руку, желая успокоить ее. — Харпер считает, что, выяснив обстоятельства гибели твоей матери, она сможет понять, что замышляет Яго.

— Ах, снова этот Яго!

— Хорошо, хорошо, оставим Яго. Но эти… нехорошие люди, которые убивают твоих друзей…

— Они не мои друзья…

— Ладно, ладно. Но дело в том… У меня такое чувство, что круг сужается. Что они где-то рядом. Возможно, именно этого опасается твой отец. Возможно, он считает, что меня подослали.

София помрачнела. Ее взгляд обжигал его, словно раскаленное железо.

— Ну что ж, — пробормотала она. — Я тоже не знаю этого наверняка.

Низкие тучи сплошной пеленой затянули небо, казалось, сам воздух сделался плотнее, словно налился свинцом. Вдали маячил церковный шпиль, петляло между холмов пустынное шоссе. Ни единый звук не перекрывал шум ветра.

— Ты в это не веришь, — сказал Шторм. — Но тебе легче сказать нечто подобное, чем узнать правду о смерти собственной матери — прямо спросить у отца, как она умерла, и рассказать то, что помнишь сама. Это ужасно, София. — Он перевел дыхание и подставил лицо влажному ветру. — В ваших отношениях все зависит от каких-то дурацких тайн. От того, что вы не договариваете, о чем боитесь спросить. Только по-моему, у вас просто не осталось времени, чтобы продолжать в том же духе.

София сжала лицо ладонями, и Шторм, глядя на нее, вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Мгновенной вспышки ее гнева или раздражения было достаточно, чтобы он вспомнил: общение с ней и ее привязанность к нему — единственное, что еще способно примирить его с жизнью, единственное утешение, которое ему дано. Ее секундного замешательства, смятения было достаточно, чтобы он вспомнил, какая пропасть лежит между ними, вернее, между ним и тем желанным образом, который он нарисовал для себя. Как много смерти им нужно преодолеть, чтобы наконец соединиться.

Нет, не таких призраков искал он в этой стране.

— Зачем ты так со мной? — тихо спросила София. Голос ее казался каким-то чужим. — Если я говорю, что не могу сделать то, о чем ты меня просишь, значит, я действительно не могу. Почему ты все время давишь на меня? И почему это для тебя так важно? Скажи, Ричард.

Она словно заглянула в его мысли. И Шторм знал: в его глазах написан ответ. Его поражение. Его лицемерие и ложь. Все эти разговоры о честности, искренности, о том, чтобы предать гласности все страшные тайны. Только вот сам он так и не нашел в себе храбрости, чтобы сказать ей правду. Сказать ей: «Я умираю. И моя любовь эгоистична, как всякая любовь. Мне нужно, чтобы ты раскрепостила свой разум, чтобы целиком принадлежала мне и чтобы я, умирая, не чувствовал себя одиноким. Мне нужно, чтобы ты порвала со своим прошлым, чтобы я знал, что сделал что-то для тебя, что я оставляю жизнь, которую люблю».

Он протянул руку и погладил ее по лицу. К его изумлению, София не отстранилась. Она доверчиво прижалась к его руке, накрыв ее собственной ладонью. У Шторма разрывалось сердце.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Только выслушай меня, прошу.

— София!

Казалось, ветер принес этот оклик издалека. Оглянувшись, Шторм — за мятущимися ветвями буков — различил неясный силуэт в дверях дома. Это был сэр Майкл.

— София! — снова крикнул он.

София испуганно посмотрела на Шторма. Их взгляды на мгновение встретились. Он хотел что-то сказать, но не смог. Она отвела его руку и, не произнося ни слова, ушла.

Шторм остался один под низкими тяжелыми тучами: в траве то появлялись, то исчезали проделанные ветром дорожки. Спрятав руки в карманы пальто, он с грустью наблюдал за удалявшейся женской фигуркой.

Затем, тяжело вздохнув, обернулся. И увидел то, что все это время было у него за спиной.

Там, за причудливым силуэтом вяза, вставали из тьмы печальные руины аббатства. Полуразрушенная церковная ограда, покосившиеся надгробия старинного погоста. В неверном свете луны, на которую то и дело набегали облака, ландшафт приобретал оттенок нереальности, все было зыбким и грозило растаять как сон.

Шторм застыл на месте.

А потом, словно влекомый порывами ветра, безропотно и покорно пошел через пустошь.

Он шел к аббатству. К его древним могилам.

8

Мистика. Рассказ назывался «Местечко в районе Эджвер-роуд». Автор — Грэм Грин. Хороший рассказ. Он был напечатан в том же самом сборнике, из которого Шторм читал вслух «Черную Энни». Несомненно, именно этот рассказ имел в виду Яго, когда говорил о своем предназначении.

Уже несколько часов Харпер сидела в Лондонской библиотеке, листая подшивки газет двадцатилетней давности. Теперь она точно знала, что следует искать. Или по крайней мере догадывалась. Впрочем, она не могла слишком доверять случайным совпадениям. Совершить ошибку теперь означало бы потерять драгоценное время. Прежде чем сделать следующий шаг, требовалось убедиться в собственной правоте. Поэтому она продолжала неторопливо перелистывать желтые страницы.

Подходил к концу короткий зимний день. В библиотечном зале горели флюоресцентные лампы, окутывая синеватой дымкой высокие стеллажи, длинные столы, склоненную голову Харпер, ее тусклые седые волосы, ее неизменную трость, ее широкополую шляпу, лежавшую возле раскрытой подшивки.

Глаза ее неторопливо скользили по газетным колонкам. И когда она наконец наткнулась на объявление, которое ожидала увидеть, то испытала невероятное облегчение, с души ее словно камень свалился. Она еще не знала, каким образом это поможет ей в дальнейших поисках. И все же найти подтверждение своим догадкам — это уже кое-что. Теперь она знала: в чем-то Яго был таким же, как все, — по крайней мере из его слов можно было понять гораздо больше, чем он сам того хотел.

Название рассказа невольно всплыло у него в памяти, когда он говорил о вдохновившем его событии. Откуда ему было знать, что Харпер ухватится за эту невинную фразу, что она западет ей в душу? До последней минуты она и сама не могла объяснить, почему так произошло. И только теперь, в этом зале, расположенном в цокольном этаже, под призрачным светом флюоресцентных ламп, она поняла почему.

Потому что пресловутое местечко, описанное Грэмом Грином, было не что иное, как кинотеатр. Двадцать лет назад Яго побывал в кинематографе, и именно там на него снизошло озарение, указавшее ему путь. В подшивке Харпер разыскала объявление «Одеон-Синема», что на Черч-стрит, соседней с Эджвер-роуд. Это объявление лишний раз доказывало, что она не ошиблась — озарением, которое вывело его на след «Черной Энни», а затем и других рассказов, Яго был обязан кино.

Однажды, двадцать лет назад, он посмотрел фильм, который назывался «Призрак». Сценарий и постановка Ричарда Шторма.

9

Бернард еще тихо всхлипывал, хотя слез у него больше не осталось. Слезы высохли, а вместе с ними, казалось, высохло все остальное — высох холодный, липкий пот, высохла кровь в жилах. Даже панический страх превратился в нечто неподвижное и только давил на грудь, словно фантастическая горгулья.

И только его рассудок… только рассудок все плыл куда-то, теряясь в зловонных испарениях этого голоса. Голоса Яго.

— Позволь мне спросить тебя, Бернард. Я когда-нибудь причинял тебе боль? Я имею в виду, до сегодняшнего дня, когда мною руководил лишь случай? Причинял ли я тебе лично боль?

— Тот человек… — Бернард с трудом шевелил губами. — Ты… распял его.

— Ах это… — Яго рассмеялся, словно вспомнив что-то приятное. — Я убил не одну сотню людей. И замучил до смерти еще столько же. Это было забавно. Я отдыхал душой. Нет ничего более забавного, чем наблюдать, как страдают другие. Как они прыгают, точно бильярдные шары, кричат, молят о пощаде… О-о, когда-нибудь ты поймешь это сам. Нет-нет, я спрашиваю не об этом.

Бернарду показалось, что теперь Яго говорит, приложив губы к крышке саркофага. Голос проливался на него, подобно холодному дождю, и в нем неожиданно появилось что-то освежающее. Власть и свобода… В уплывающем сознании несчастного узника возникло воспоминание: женщина целует его, не переставая курить сигарету, их губы смыкаются, она выпускает дым ему в рот, он вдыхает его, и от этого счастливо кружится голова.

— Я спрашиваю, — донесся голос. — Лично тебе я причинил зло или боль? Тебе или Харпер? Или кому-то из твоих друзей?

Бернард даже не шелохнулся, раздавленный то ли страхом, то ли сигаретным дымом, то ли болью.

— Ни ты, ни те, кто тебе дорог, ни разу не пострадали от меня, — спокойно говорил Яго. — А следовательно, все твои разногласия со мной, все страхи и даже ненависть носят исключительно абстрактный, философский характер. Ты ненавидишь и боишься меня, потому что вбил себе в голову, что я поступаю дурно. Что творю ужасные вещи. Что так поступать грешно. Но кто научил тебя этому, Бернард? Кто сказал, что я поступаю плохо? Естественно, все говорят, что нехорошо убивать, нехорошо причинять людям боль, но какое мне дело до всех? Все совершают ошибки, и даже чаще, чем признают это. Нет, я спрашиваю: кто научил тебя, кто постоянно внушает тебе, что я творю зло?

Бернард почти физически ощущал, как разум начинает функционировать помимо его воли, что он просто использует тело как инструмент, помогающий облечь мысль в слово.

— Харпер, — ответил он хриплым шепотом.

— Вот именно. Харпер, — явно довольный ответом, подтвердил Яго. — Харпер, которая принадлежала мне и которая хотела принадлежать мне даже ценой унижений. Которая умоляла унизить ее, чтобы доказать, что она принадлежит мне. И которой теперь мучительно вспоминать себя такой, какой она была, и которая хочет отомстить мне, стараясь разрушить то, что есть в тебе от меня. Вот в чем причина. Все очень просто. Все эти ее абстрактные идеи — хорошее, плохое, добро, зло, — где они обитают? Если ты покажешь их мне, клянусь, я склоню перед ними голову. Если ты передашь их мне в руки, я проглочу их, ей-богу. Договорились? Но дело в том, что они не существуют, разве что в отравленном местью сознании Харпер. И весь смысл ее проповедей о добре и зле сводится к тому, чтобы научить тебя подавлять свои естественные желания, которых она так боится. Поверь, Бернард, я наблюдаю подобное ежедневно. Слабый учит сильного бояться собственной силы. Зачем? Чтобы не пострадать от его руки. Скажу больше, слабый боится собственной природной склонности к страданию. Ты, Бернард, обречен жить в унылом, чахлом, вымученном мире, чтобы Харпер могла освободиться от воспоминаний о тех страстях, которые обуревали ее в прошлом, — чтобы ей не пришлось противостоять себе прежней. Если ты хочешь знать правду — то вот она, правда. И это несправедливо. Спрашивая тебя: причинял ли я тебе боль? — я уже знал ответ. Нет, не причинял. Теперь я спрашиваю тебя: а Харпер — заставляла ли тебя страдать она? Страдать физически — не абстрактно? — Яго выдержал паузу и продолжил: — Думаю, да. Я закрыл тебя в саркофаге. Она каждый божий день скрывает от тебя твою истинную сущность. Бернард, я хочу освободить тебя не только из этого каменного узилища, но и из той темницы, в которую заточила тебя она, из клетки ее идей, в которой твое собственное «я» корчится, точно раненый зверь. Потому что от меня ты унаследовал куда больше, чем от нее. Ты именно мой сын, а не ее.

У Бернарда возникло смутное, тревожное чувство, как будто он постепенно теряет контроль над своим разумом и рефлексами. Его собственные мысли и вкрадчивый, обольщающий голос словно слились воедино, и он лежал в агонии, наблюдая за происходящим как бы со стороны. Это было странное чувство, обволакивающее, как сон, сладостное и одурманивающее. Настолько сладостное и настолько одурманивающее, что ему даже в голову не приходило противостоять этому чувству. Все, что от него требовалось, это лежать, слушать и верить, что в конце концов его выпустят из этого страшного места и кошмар закончится. Крышка откроется и его встретят с улыбками, с распростертыми объятиями, и в глаза ему хлынет приветливый солнечный свет. Все, что от него требовалось, это не психовать, не пытаться «держаться», не взывать к самообладанию и к силе воли, отравляя разлившееся в душе сладостное чувство, — и тогда скоро все кончится.

И потом, кто, собственно, сказал, что он должен делать обратное?

— Я предлагаю тебе даже больше, — вещал голос над ним и вокруг, внутри него. — Я предлагаю тебе жизнь, Бернард. Свободную, не стесненную никакими условностями, бесконечную жизнь. Восстань из гроба, приди ко мне, и ты навсегда освободишься от страха смерти и тления. От страха разделить участь того, кто сейчас покоится рядом с тобой. Я предлагаю тебе вечную жизнь, Бернард.

— Нет! — Крик разорвал могильную тьму, как взрыв бомбы, как вспышка молнии: он слетел с губ Бернарда как бы сам собой, помимо его сознания. — Я больше не хочу это слышать!

Он вдруг словно очнулся — очнулся от спячки — и увидел вора, который похитил у него самое ценное. Разум. Бернард хотел вернуть свой разум. Окровавленные кулаки снова уперлись в каменную крышку. Горячий, пропитанный миазмами воздух хлынул в легкие. От рвотных позывов выворачивало внутренности. Вместе с осознанием тщетности всех попыток освободиться в душе снова зашевелился страх.

Не выдержав чудовищного напряжения, он в изнеможении уронил руки.

— Я не желаю больше слушать тебя, — пробормотал он, давясь кашлем и рыданиями.

Повисло молчание. Бернард попытался перевернуться на бок, но его душили кашель и сухая рвота. Его тошнило от самого себя, от сознания собственной слабости. Как мало физического страдания, оказывается, требуется для того, чтобы человек обратился в ничтожество. Ничтожество.

Наконец Яго произнес:

— Что ж, хорошо.

Тяжело дыша, Бернард прикрыл рот ладонью. Прислушался, сглатывая подступавшую к горлу рвоту.

И неожиданно услышал звук, от которого по спине у него пробежали мурашки. Он затаил дыхание и весь обратился в слух.

Нет-нет, это не ошибка. Звук шагов по каменным плитам. Удаляющихся шагов.

— Нет! — закричал Бернард. — Не уходи! Не оставляй меня здесь! Прошу тебя! — Он кричал истошным, пронзительным голосом, который, казалось, не мог принадлежать ему. — Вернись! Умоляю! Умоляю!

Затем он затих. С гримасой страдания на лице, он все тщился услышать ответ своего незримого собеседника. Тело его сотрясала дрожь.

Громыхнул замок, со скрипом отворилась и снова захлопнулась тяжелая дверь.

Снова наступила тишина.

— Не оставляй меня, — пробормотал Бернард. — Отец.

Он лежал, и из глаз его струились слезы.

10

Ричард Шторм не заметил, как очутился под сенью церковных стен. Он стоял среди покосившихся надгробий, с которых время давно уже стерло все имена. Вокруг бурлила стремительно надвигающаяся мгла. Молнии с треском раскалывали небо и гасли где-то за горизонтом. Им аккомпанировали исполненные глухой ярости раскаты грома. Повсюду в траве валялись разбитые могильные камни. Неподалеку медленно осыпался наполовину вросший в землю одинокий склеп, среди мятущихся теней он казался ожившим призраком.

Воображение, обгоняя сознание, спешило наполнить жутковатую сцену живыми звуками.

Шторм вспомнил одну историю. Женщине снится, что она стоит на пороге незнакомого дома. Она оказывается там каждую ночь, в каждом сне. Стоит и смотрит на дом. Она так устает от этого наваждения, что решает взять отпуск. Она уезжает в провинцию и вдруг по пути видит тот самый дом. Не в силах побороть искушение, она выходит из машины и направляется к дому. Дверь открывается, и ее встречает дворецкий.

— Пожалуйста, — говорит женщина. — Мне бы очень хотелось осмотреть этот дом.

— Разумеется, мэм, — отвечает дворецкий. — Но учтите: в доме обитает призрак.

— Призрак? — изумляется женщина. — Чей призрак?

— Ваш призрак, — отвечает дворецкий.

Шторм, как зачарованный, смотрел на руины Белхемского аббатства.

Как часто он переносил это место на пленку? Или очень похожее на это. Сколько раз мысленно представлял его себе? Сколько раз населял вампирами, вурдалаками, монстрами? В «Призраке» была очень похожая церковь. И в «Холодном замке». И в «Адском пламени». Но только теперь, оказавшись здесь, он понял, что везде снимал одно и то же место.

Потому что именно здесь происходили события, описанные в «Черной Энни», рассказе, который Шторм прочитал в возрасте десяти лет и который сделал его тем, кем он стал.

Шторм прекрасно помнил если не точную дату, то свои ощущения от того дня, когда впервые прочел «Черную Энни». Окаймленный пальмами пляж Санта-Моники, легкий бриз, пахнущий морем и апельсинами. Цветы на окне, белая стена соседского дома. Вокруг щебетали птицы. Пчелы кружили над огромными цветами. С улицы доносился плеск воды. Кто-то плавал в бассейне. Его мать. Он лежал на постели, в своей комнате, маленький Рик, в шортах и майке. С полок за ним наблюдали добродушные пластиковые монстры: Франкенштейн, Годзилла, неизвестное существо из Черной лагуны, покрытое настоящей зеленой чешуей, Дракула, пластмассовый подбородок которого Шторм выкрасил в красный цвет. Книжку он держал на животе. Она называлась «Привидения и призраки». Это был подарок отца, который уже примирился с тем, что его сын получает куда больше удовольствия от мистики, чем от вестернов. В Калифорнии стояла весна, но мысли юного Ричарда были далеко, в дождливой викторианской Англии. Вместе с Невиллом и Квентином он бродил по залам населенного призраками дома. Стоял возле разрушенного аббатства. Этого самого аббатства. Рассказ нравился ему. По-настоящему нравился.

И ему никогда не приходил в голову вопрос: а почему? Почему ему так хотелось ощутить собственную причастность к местам и событиям, к которым он не имел ни малейшего отношения? Каждая его картина — это буйство готики и викторианства, неизменно вдохновлявшая его аура «Черной Энни». Но почему? Теперь, когда Шторм стоял у разрушенного аббатства, этот вопрос не выходил у него из головы.

Потому что эти средневековые стены, покосившиеся надгробия, сама атмосфера — готовая сцена для производства фильма ужасов — все казалось давно знакомым, будто он уже был здесь тысячу раз. Таким же знакомым, как лицо голливудской знаменитости. Это место словно заполнило собой изначально предназначенную для него пустоту в сознании. Оно было удивительно знакомым — и в то же время Шторм чувствовал себя гостем в чужой стране.

«Зачем я забрался так далеко от дома?» — спрашивал он себя. Кто эти люди, что суетятся вокруг? Харпер, Бернард, сэр Майкл. София. Какого черта он лезет в их жизнь? Он умирает, и это главное. Значит, он должен быть с теми, кто знает его давно. С друзьями, которые будут кудахтать, сочувствуя его горю. С врачами, которые будут давать разумные — по их мнению — советы. Он должен умереть в своем собственном, привычном мире. А не в этом, который он присвоил себе, будучи еще ребенком, и который придумывал снова и снова всю свою жизнь.

Шторм вспомнил, как похожее чувство навалилось на него месяц назад, перед самым последним припадком. По спине пробежал холодок. Нет, только не сейчас, нет! — пронеслось у него в голове.

Но нет. Все не так просто. Это место. Руины аббатства. Старое кладбище. Старинное поместье. Англия. Какое он имеет к этому отношение? При чем здесь он? Сын актера. Человек с золотого калифорнийского побережья. Шторм кожей чувствовал: он здесь лишний. Эти люди отторгали его. Они хотели, чтобы он исчез. Когда-то, давным-давно, они убивали таких, как он. Несносных, вездесущих евреев. Запирали в часовне и поджаривали на огне. «Так вам, вашу мать! Ур-р-а-а-а!» Нет, определенно, в этой стране ему не место.

Но если так — если он чужой здесь, — то где же он свой? И кто он такой, черт побери?

Шторм досадливо фыркнул. Эти вопросы явно запоздали.

Над головой полыхнула молния. Прокатился раскат грома.

Клубились черные тучи, в траве шуршал ветер. Шторм с грустью смотрел на безмолвные могильные камни.

Так кто же он наконец? Кто дал ему право явиться сюда и терзать Софию расспросами о прошлом? Он сам — ради собственных корыстных устремлений — сделал ее несчастной, заставил страдать. Он не нужен ей. Он для нее чужой, как чужой для этой страны. Он превратил ее жизнь в ад, уговаривая сделать то, что противно ее природе. Потому что и сам он противен ее природе. Потому что не принадлежал к тому миру, в котором она живет.

Он не смог ей помочь. Потерпел полный крах. Он готов был пожертвовать жизнью, чтобы стать героем в ее глазах, — и потерпел крах.

Шторм остановился перед старым склепом. Это было обветшавшее строение с облупившимися пилястрами и ржавой дверью, в которой зияла дыра. Шторм покачал головой.

Чей призрак?

Твой призрак, дружище.

Более страшной истории он никогда не слышал.

Начинался дождь. Первая, крупная, капля упала ему на щеку. Шторм посмотрел на небо. Казалось, вытяни руку и она упрется в клубящиеся облака. Еще одна капля, еще. Он слышал, как они стучат по каменным надгробиям. Тук-тук. Тук-тук.

Шторм криво усмехнулся. Тук-тук, тук-тук. «Все правильно. Твое время кончается, парень».

Внезапно ухмылка слетела с его лица. Он снова посмотрел на склеп. Пристально вгляделся в отверстие — рваный полумесяц на железной двери. Казалось, дверь ведет в никуда, в бесконечную пустоту. Шторм посмотрел на поместье, на то крыло, которое не закрывала буковая аллея.

Для меня не было секретом, что в католических аббатствах и в соседних с ними домах… часто устраивались потайные убежища… Обычно такие убежища соединялись с аббатством подземными ходами…

Он прекрасно помнил рассказ Софии: о странном ночном звуке, о том, как она увидела отца, окровавленный нож, тело ее матери. Уже тогда, когда она рассказывала ему о своих детских воспоминаниях, Шторму показалось, что в ее истории чего-то недостает. Что-то упущено. И только теперь, стоя здесь под дождем, он понял, что именно.

Ветер усиливался, дождь лил косыми струями. Громовые раскаты звучали все ближе и ближе.

Ричард Шторм поднял воротник пальто и пустился в обратный путь.

11

Когда София подошла к крыльцу, отец уже ушел, оставив дверь открытой. Она вошла, закрыла за собой дверь:

— Папа?

— Я в гостиной, — раздалось в ответ.

София в нерешительности застыла у лестницы.

— Все правильно, — тихо сказала она и развела руками, словно успокаивая себя. Ей нужно было успокоиться. После разговора со Штормом она была взвинчена, сбита с толку и испытывала те чувства, которые ее всегда раздражали. — Все правильно, — повторила она.

Она сняла пальто, повесила его на крючок возле двери. Одернула джемпер, словно желая унять нервную дрожь. Миновала коридор, прошла столовую и остановилась у двери в гостиную. Ей хотелось придать своему лицу выражение сдержанной иронии.

В гостиной царил полумрак. Стены были увешаны пейзажами в темных тонах, на окнах — тяжелые, темно-зеленые шторы. Сэр Майкл стоял у окна, обращенного к развалинам аббатства. София увидела, как у него за спиной за стеклом полыхнула молния. Прогремел гром.

— Входи, София, — сказал сэр Майкл. — Нам надо поговорить.

София колебалась. Она вдруг поймала себя на том, что боится собственного отца. Пытаясь прогнать эту вздорную мысль, она медленно вошла в комнату.

Большая часть мебели — диван, стол и кресла — стояла около камина. София обогнула диван и остановилась, положив руку на резную спинку. Она почти сознательно соблюдала дистанцию, между ней и отцом оставалась небольшая площадка, занятая персидским ковром. Слева, на стене, висел унылый пейзаж: окутанные туманом прибрежные утесы.

— Что такое? — спросила она, не в силах заставить себя поднять голову.

Взгляд ее скользнул за окно. Вдалеке, у стены аббатства, маячила одинокая фигура Шторма. Он бродил среди покосившихся надгробий. Ветер развевал полы его пальто, трепал волосы. Софии вдруг захотелось, чтобы Шторм оказался здесь, рядом с ней. Что он хотел сказать? Почему у нее так тревожно на душе? Она ненавидела себя такую.

Сэр Майкл шагнул ей навстречу, и она машинально стиснула пальцы на спинке дивана. Отец казался непривычно высоким, он словно нависал над нею. Глаза его, ставшие вдруг чужими, излучали глухую, неведомую опасность. Он словно был живым воплощением бушевавшей за окном стихии.

— Зачем ты привезла его сюда?

София молчала. Она просто не знала, что отвечать.

— Мне не нравится этот человек, — продолжал сэр Майкл. — Я ему не доверяю. Зачем он здесь?

— Не доверяешь?.. — растерянно пробормотала София. Она никак не могла собраться с мыслями. Но почему ей так страшно? Чего она испугалась?

— Неужели ты ни разу не задавалась вопросом: зачем он ошивается вокруг тебя?

— А тебе не приходило в голову, что?.. — пролепетала София странным, чужим голосом.

— Что ты хотела сказать? Продолжай.

— …что он, как ты выражаешься, ошивается вокруг, потому что я ему нравлюсь. Что это едва ли имеет какое-то отношение к тебе и твоим… одним словом, к тебе.

Сэр Майкл презрительно фыркнул. У него за спиной снова полыхнула молния. От последовавшего громового раската задрожали стекла.

— Нет, я серьезно, — робко продолжала София. — Я просто не понимаю, в чем здесь проблема…

— София, ради Бога, ты же не ребенок.

— Я что, должна спрашивать твоего согласия, выбирая себе друзей?

Сэр Майкл сделал еще один шаг ей навстречу. Таким София его еще не видела.

— Если речь идет о таких друзьях — да, — сказал он. — Вокруг полно достойных мужчин.

София вдруг почувствовала себя крохотной и ничтожной. У нее задрожали колени, ноги стали ватными.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Ричард вполне достойный человек…

Сэр Майкл снова презрительно фыркнул.

— Он просто смешон. И потом, он уже в возрасте… ему, должно быть, никак не меньше сорока.

София нервно облизала губы:

— Так тебя беспокоит его возраст?

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Да в чем дело, в конце концов? Ричард сказал, что ты угрожал ему.

— Я не просто угрожал… — Сэр Майкл подошел еще ближе. Теперь София ясно видела его лицо: дряблую, обвисшую кожу, под которой просвечивали кости, лихорадочный блеск в глазах. От этого зрелища ей стало не по себе.

— Я не понимаю, — сказала она. — Я просто не понимаю, что происходит? Может, ты все-таки объяснишь?

— София, — произнес сэр Майкл более мягким тоном и махнул рукой. В этом жесте София узнала своего отца. И все же перед ней стоял совершенно другой человек. — Я уверен, десятки мужчин хотели бы добиться твоей благосклонности. Хотели бы быть с тобой. Половина наших клиентов влюблены в тебя. Но меня беспокоит другое. Грустно, что этот человек… использует тебя.

— Использует?

— Использует, чтобы подобраться ко мне.

— Зачем?

— Ну хорошо, раз ты не хочешь дать себе груд подумать: ему нужен Рейнхарт.

— Но у тебя нет Рейнхарта.

— Нет, ты определенно глупа.

— Я не глупа… просто я не могу понять.

Сэр Майкл лишь досадливо покачал головой.

София нервно сцепила пальцы. Во рту у нее пересохло, сердце бешено колотилось.

— Папа, — проговорила она, — умоляю, не говори загадками. Объясни мне, что происходит.

— Что происходит? Мне просто не нравится, когда мою дочь используют…

— Я имею в виду историю с Рейнхартом, — сказала София. — Почему это так тревожит тебя? Что бы там ни было, если ты расскажешь мне…

Сэр Майкл буквально пожирал ее взглядом. За окном маленькая фигурка Шторма застыла у каменного склепа. Софии страстно хотелось, чтобы Шторм оказался рядом.

— Это он просил, чтобы ты разузнала об этом? — спросил сэр Майкл.

— Что? Нет… разумеется, нет. Я…

— Почему ты считаешь, что это меня тревожит?

София нервно рассмеялась:

— Да ты только посмотри на себя. Ты ужасно выглядишь.

— Со мной все в порядке.

— Я уверена, что ты болен. Что происходит? Откуда эта мания преследования? Откуда эта паранойя? Чего ты боишься?

Она не могла смотреть на него без содрогания. Новый раскат грома сотряс небо, а вслед за этим в окна забарабанил дождь. Через минуту вода уже потоками струилась по стеклам. София видела, как Шторм повернулся и зашагал к дому, прочь от аббатства. Ей не хватало его.

— Ты решила устроить мне допрос? — не скрывая негодования, спросил сэр Майкл.

— Я? — изумилась София. Она чувствовала себя точно в кошмарном сне. — Я устраиваю тебе допрос? Ты же сам позвал меня…

— Я пригласил тебя, потому что ты позволила этому подозрительному типу…

— Ах, папа…

— …позволила ему втереться к тебе в доверие и обманом проникнуть в наш дом. Позволила ему соблазнить себя. Ведь он соблазнил тебя, не так ли?

— Что ты несешь? Соблазнил… Это безумие. Я взрослая женщина…

— Ты позволила ему соблазнить себя, и теперь он явился сюда с единственной целью — завладеть триптихом. Если ты считаешь себя взрослой женщиной, вспомни о благоразумии. Тебе следует научиться лучше разбираться в людях.

— Ты говоришь глупости, — с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, сказала София. — Зачем Ричарду это надо?

— Ах, полно, не будь смешной.

— Но почему?

— Да потому, что он преступник.

— Что?

— Коварный, подлый убийца…

— Убийца?

— …мерзкий выродок, которому наплевать на тебя.

— Это ложь! Не смей говорить мне такое! Не смей мне лгать!

София в ужасе прикрыла ладонью рот. Ветер швырял в окна косые струи дождя. Молния на мгновение выхватила из темноты печальный силуэт аббатства и сгорела где-то за холмами. София была ошарашена, удивлена и напугана своей внезапной вспышкой. Она не помнила, чтобы когда-нибудь осмеливалась повысить голос на отца.

Сэр Майкл повернулся и задумчиво вскинул голову.

— Мне жаль, София, — сказал он. — Я не знал, что ваши отношения зашли слишком далеко.

Несмотря на подступавшую к горлу тошноту, София ощутила гнев. На глаза у нее навернулись слезы.

— Как ты смеешь говорить мне такие вещи? Ричард самый честный и порядочный человек из тех, кого мне когда-либо доводилось встречать. Зачем ему этот триптих?

Сэр Майкл лишь досадливо отмахнулся.

— И зачем он тебе? — стояла на своем София.

Смерив ее пристальным, недобрым взглядом, сэр Майкл отвернулся к окну.

— Это ты, — с дрожью в голосе продолжала София, — ты ведешь себя… бесчестно. Я не знаю, в чем ты замешан. Никогда не знала. Ты не считаешь нужным посвящать меня в свои дела. Ты никогда ничего мне не рассказывал. Ты ведешь себя так, как будто мне все должно быть понятно без слов. Словно между нами существует некий молчаливый уговор. Но я не понимаю. Я совершенно не понимаю, что происходит. Папа, ты ничего не хочешь объяснять. Наши отношения — это сплошные… тайны и недомолвки. Все вращается вокруг того, о чем ты предпочитаешь молчать и о чем я не должна тебя спрашивать. И так было всегда. Всегда…

София осеклась, не в силах продолжать. Она стояла, одной рукой ухватившись за спинку дивана, другую прижимая к животу. Очередная молния выхватила из темноты силуэт сэра Майкла. От раската грома задребезжали стекла.

В следующее мгновение сэр Майкл снова повернулся к ней. София больше не узнавала своего отца. Его глаза горели презрением и ненавистью.

— Именно так все и произошло с твоей матерью, — глухо произнес он.

В соседней комнате послышались шаги. София обернулась и увидела Шторма.

12

— Вон из моего дома! — рявкнул сэр Майкл. — Вон, сукин сын!

Снова звякнули под напором ветра стекла. В гневе старик был страшен. Однако на Шторма внезапно снизошло странное спокойствие. Он даже подумал, что его сознание давно не было таким ясным.

Она все-таки решилась. Это было написано на их лицах. София все сказала своему отцу. Наступил кризис.

Шторм, улыбнувшись, смахнул с волос дождевые капли. Спрятал руки в карманы и прошел в гостиную.

— Знаете, по-моему, вы меня приняли за кого-то другого. — Шторм подошел к Софии и остановился рядом, чувствуя, как от нее волнами распространяется нервное возбуждение. — Сдается мне, что вы приняли меня за человека Яго.

Сэр Майкл фыркнул:

— А вы будете это отрицать?

— Ну да. Поскольку таковым не являюсь, я подумал, что вам лучше об этом знать. — Шторм вышел вперед. Теперь его и сэра Майкла разделяла лишь пара шагов. Шторм был не намного ниже своего визави, и все же, казалось, терялся перед его внушительной фигурой. Гнев и страх словно оживляли болезненные черты старика. — Моя корысть здесь нулевая, — продолжал Шторм. — Если не считать вашей дочери. Но с этим вам придется смириться. Это не причина, чтобы стрелять в людей.

На мгновение Шторму почудилось, что сэр Майкл растет на глазах и вот-вот прихлопнет его, словно муху. Руки его невольно сжались в кулаки. Интересно, вооружен старик или нет? Мужчины испепеляли друг друга взглядами.

— Что ты имел в виду, когда говорил о матери? — донесся из-за спины Шторма голос Софии. От этого дрожащего, хриплого от волнения голоса у Шторма сжалось сердце. Он не предполагал, что все зашло так далеко.

Но он по-прежнему, не мигая, смотрел в глаза сэра Майкла, словно загипнотизированный его взглядом.

— Это ваших рук дело? Сознайтесь, — буркнул сэр Майкл.

— Что ты имел в виду, папа? — стояла на своем София.

Судя по тону, она готова была разрыдаться.

— Вы паршивый сукин сын, — сказал сэр Майкл, точно не слыша слов дочери.

— Дружище, кажется, ваша дочь обращается к вам, — заметил Шторм.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что именно так все и произошло с мамой? — София с трудом сдерживала слезы. — Что с ней произошло? Что?

Сэр Майкл ничего не ответил. Глаза его сверкали бешеной яростью, бледные губы злобно кривились. Сверкнула молния, и во время вспышки показалось, что черные руины аббатства приблизились к самому окну. Над домом прокатился рокочущий громкий раскат. «Красивый эффект, — машинально отметил Шторм. — Немного театрально, но красиво».

— Взгляни на меня, папа, — взмолилась София. — Скажи мне правду.

Но сэр Майкл был непреклонен.

— Ты грязный, вонючий ублюдок! — рявкнул он.

— Почему бы тебе не обратить внимание на собственную дочь, урод? — огрызнулся Шторм.

— Потому что она слушает только тебя.

— Дело не в нем! — София встала между отцом и Штормом. — Пойми, папа, дело во мне. Посмотри же на меня, наконец. Скажи мне, что произошло с мамой.

— Используешь секс, — мрачно отметил сэр Майкл. — Энн тоже попалась на эту удочку. Неужели ты думаешь, я позволю, чтобы все повторилось?

— Послушай, приятель, ты все неправильно понял. Поговори со своей дочерью. Она же умоляет тебя.

— Папа, это я, твоя дочь. — Она действительно умоляла его. — Посмотри на меня. Я не права. Ты никогда ни о чем не рассказывал мне, и теперь я чувствую, что не права. Папа, ведь я чуть было не погибла. А я не должна была этого делать. Я не должна быть такой, какая я есть. Или ты считаешь, я правильно делала, причиняя себе боль?

— Возьми себя в руки, — не поворачивая головы, процедил сэр Майкл.

— Ведь я пыталась защитить тебя. Хотя понятия не имела, почему и от чего. Почему умерла моя мать? Почему я такая? Что вообще происходит? Объясни мне.

Шторм уловил в ее голосе нотки приближающейся истерики. На лице Софии застыла маска страдания, по щекам текли слезы.

Но сэр Майкл отказывался смотреть на нее, он по-прежнему не спускал глаз со Шторма.

— Клянусь Богом, ты уже покойник.

Шторм криво усмехнулся:

— Все это напрасно, любезный. Тебе не уйти от разговора с Софией.

— Не учи меня, как мне вести себя с дочерью, ты…

И тут Софию прорвало. Она принялась визжать и выть пронзительным, нечеловеческим голосом. Сэр Майкл испуганно отпрянул. Шторм взирал на нее с немым недоумением. София трясла головой и, закрыв ладонями уши и не делая пауз, на одной высокой ноте кричала:

— Он тут ни при чем дело во мне папа это я умираю посмотри же на меня посмотри расскажи мне! Скажи! Скажи! Скажи!

— Боже правый, София! — выдохнул Шторм.

Он потянулся к ней, но она отскочила в сторону. Затем, обхватив себя руками за талию, скорчилась, зарыдала. Глаза ее, исполненные ужаса, были широко распахнуты.

Это длилось целую минуту.

Затем, не успел Шторм пошевелиться, София побрела прочь. Наткнулась на диван — Шторму показалось, что она вот-вот упадет, — обошла его и бросилась бежать. Вон из гостиной.

Шторм хотел последовать за ней, но сэр Майкл, испустив глухой клекот, схватил его за руку. Шторм вырвался, поднял кулак. Сэр Майкл заслонился ладонью, словно ожидая удара.

Оба на мгновение замерли. Ветер стучал в окно, где-то — на сей раз вдалеке — прогрохотал гром.

На щеках сэра Майкла проступил нездоровый, лихорадочный румянец.

— Ты… ты… — бормотал он. — Ты грязный…

Шторм улыбнулся и опустил руку.

— Еврей, — спокойно подсказал он. — Ты это имел в виду?

С этими словами он повернулся и отправился искать Софию.

13

Выйдя в прихожую, Шторм услышал наверху шум воды. Шагая через две ступеньки, он поднялся по лестнице и очутился в длинном, без окон, коридоре, со стен которого на него мрачно взирали старинные портреты. Где-то поблизости тикали напольные часы. «Да-да, все верно, — подумал он. — Тук-тук, тук-тук».

В дальнем конце коридора открылась дверь, мелькнула полоска желтого света. Опираясь о дверной косяк, в коридор вышла София.

Шторм бросился к ней. Она шагнула навстречу ему и едва не свалилась в его объятия.

— Мне нехорошо, — прошептала она чуть слышно.

— Это пройдет, — сказал он. — Все будет хорошо. Здесь есть место, где ты могла бы прилечь?

София кивнула на дверь, и они вошли в небольшую комнату. Это была ее спальня. Шторм не стал включать свет. За маленькими окошками, затянутыми пеленой дождя, хмурилось грозовое небо. В комнате царил полумрак, очертания предметов расплывались и ускользали. У стены Шторм заметил кровать и помог Софии добраться до нее. София легла на бок, закрыла глаза.

Шторм присел на краешек стеганого пухового одеяла и ласково погладил Софию по плечу. Спустя какое-то время его внимание привлекла висевшая на противоположной стене картина. Портрет женщины. В темноте Шторм не мог разглядеть ее черты, но чувствовал на себе ее взгляд.

— Я не понимаю, что произошло сейчас в гостиной, — прошептала София.

Шторм пожал плечами:

— У тебя просто отказали тормоза. Такое случается.

— В твоей семье — может быть, — сказала она.

Шторм улыбнулся:

— Э-э, в моей семье это было бы похоже на пикник или нечто подобное.

София перевернулась на спину и рассмеялась сквозь слезы.

— Ты так добр ко мне.

Шторм кивнул:

— Ты хочешь сказать, что ты этого не заслуживаешь?

— Да.

— Что поделаешь? Наверное, я плохо разбираюсь в людях.

София уткнулась лицом в его колени. Шторм почувствовал, что она дрожит. «Удивительное создание, — подумал он. — Скорее повесится, чем пойдет на скандал». Он схватился за край одеяла и накрыл им Софию.

— Что ты делаешь? — удивилась она. — Ты устраиваешь какую-то свалку.

— Придется тебе научиться жить на свалке, — сказал Шторм.

София снова рассмеялась, и слезы еще обильнее хлынули у нее из глаз.

— Ш-ш-ш, — прошептал Шторм. — Тихо.

— Что же теперь будет? — спросила она.

Шторм поднял ее голову и положил себе на колени. Поцеловал черные блестящие волосы, нежно провел по ним ладонью. София долго не могла согреться и дрожала в его руках. В комнате становилось все темнее.

Наконец она затихла. Дыхание ее стало ровным, глубоким.

Шторм наклонился и поцеловал ее в лоб. Закрыл глаза. Воображение рисовало ему мрачные картины: сэр Майкл с ружьем поднимается по лестнице с твердым намерением пристрелить его.

«Что же теперь будет? — подумал он. — Что же теперь будет?»

14

Наступила ночь. Долгая зимняя ночь накрыла их всех: спящую Софию, Шторма, бережно державшего ее в объятиях, сэра Майкла, понуро сидевшего в кресле в гостиной. Накрыла Бернарда в его каменном гробе. Накрыла особняк, в котором за столом, склонившись над какой-то брошюрой, сидела Харпер Олбрайт.

Долгая зимняя ночь опустилась на Белхем-Грейндж и на Лондон.

Текли минуты, часы. Шторм наконец подложил под голову Софии подушку и встал. Он подошел к окну и вгляделся в ночную мглу. Дождь закончился, и над пустошью, над покосившимися надгробиями, над разрушенными стенами аббатства висели клочья тумана. Лицо Шторма неясным бликом отражалось в стекле.

Сэр Майкл тяжело поднялся и, склонив голову, прошествовал через гостиную, холл, миновал темный коридор, ведущий к кабинету. Плотно закрыл за собою дверь, подошел к столу. Опустился на высокий, обтянутый кожей стул с высокой спинкой и подлокотниками. Выдвинул ящик.

Долго, не мигая, он рассматривал шкатулку, в которой лежали гаванские сигары, серебряная зажигалка и заряженный револьвер тридцать восьмого калибра.

Бернард поежился и застонал. С губ его время от времени слетали обрывки каких-то фраз. Разум отказывался служить ему. В своих фантазиях он бродил среди зеленых полей, под голубыми небесами. Словно наблюдая за собой со стороны. И отрешенно думал: неужели это смерть? Неужели он умирает?

Тем временем Харпер Олбрайт все читала и читала. Камин в редакционной комнате не горел и было довольно холодно, но она не обращала на это внимания. Настольная лампа роняла яркие блики на белые страницы. У Харпер болели глаза. Но она упрямо продолжала читать. Не без чувства досады Харпер вспомнила, как десять или одиннадцать лет назад она расшифровала рунические письмена на глиняных черепках, обнаруженных в окрестностях Авесбери. Ее перевод — отвергнутый как оккультные бредни ведущими учеными — вдохновил целую секту, которая исповедовала черную магию. Сектанты с энтузиазмом стали обращать свои заклинания матери-богине, о которой якобы упоминалось в таинственных письменах. Работа над переводом была выматывающей и заняла никак не менее полугода. Позже Харпер вынуждена была признать, что это фальшивка.

Сейчас она изучала инструкцию к видеомагнитофону Бернарда. Это была брошюрка на четырех языках. После длительного раздумья Харпер выбрала немецкий, поскольку английский текст был совершенно неудобоваримым. Она долго перелистывала страницу за страницей и наконец, устало вздохнув и отложив брошюру, поднялась со стула.

Дрожащей рукой она взяла со стола видеокассету, добыть которую оказалось вовсе не так просто. Пришлось обойти три прокатных агентства. К вечеру у нее уже рябило в глазах, но кассета с записью «Призрака» все-таки отыскалась.

Харпер медленно, тяжело опираясь на трость, поднялась по лестнице. Открыла дверь, вошла в комнату Бернарда, зажгла свет.

Маленькая комнатка была такой, какой оставил ее Бернард — вокруг царил полный хаос. Узкая кровать не застелена. На запятнанном ковре валяются джинсы, рубашки, трусы. В самых неподходящих местах — грязные тарелки, стаканы с недопитым джином, бурым от плавающих в нем окурков, или до краев заполненные пеплом. Над кроватью — книжные полки, забитые книгами и журналами, из которых торчали рваные страницы. Тумбочка возле кровати тоже была завалена книгами и журналами. На смятой простыне — раскрытый том, «Истоки сознания при расстройствах двухкамерного мозга», а под ней журнал «Воздетая трость», с обложки которого взирает миловидная монахиня, нежно поглаживающая дисциплинарную линейку, такие применялись для наказания школьников. «Сестры немилосердия».

Харпер нахмурилась и покачала головой. «Сколько сможет продержаться Бернард?» — спрашивала она себя. Нет, она думала не об этом, не совсем об этом. Другой вопрос не давал ей покоя: смогла ли она дать Бернарду достаточно сил, которые позволят ему сопротивляться Яго. Яго наверняка попытается нащупать его слабые места. Научила ли она Бернарда не поддаваться панике? Существовало ли между ними настоящее взаимопонимание, или она только надеялась на это, втайне рассчитывая избавить себя от необходимости лишний раз излагать вслух очередные горькие истины?

Шаркающими шагами она прошла к стоявшему в изножье кровати видеоцентру. Иногда Харпер казалось, что католики правы: простить можно все, кроме уклонения от исповеди. В такие минуты боги являлись ей и внушали, что скрытность более других грехов достойна порицания. Более жестокости, более воровства и нечестности боги карают людей за те слова, которые остались невысказанными, — и хуже того, они карают тех, кого мы любим, тех, кому должны были сказать эти слова.

Харпер извлекла кассету из футляра и со страхом покосилась на стоявший на нижней полке загадочный черный ящик. Наклонилась, неуверенно нажала на кнопку. На экране телевизора появилась картинка. Это обнадеживало. Комментатор в синем костюме толковал о регби. Харпер ткнула кнопку выбора каналов. Первый, второй, третий, четвертый, пятый. Именно пятый канал рекомендовала инструкция. Однако на экране снова возникла фигура спортивного комментатора. Что это означало? В душе у нее возникло знакомое тревожное чувство, обычно предшествовавшее какому-нибудь фокусу, который выкидывала машина.

Тем не менее Харпер, кряхтя от напряжения и склонившись еще ниже, нащупала приемное отверстие видеомагнитофона.

К ее изумлению, страшный ящик прямо на глазах проглотил кассету.

— Чертовщина, — пробормотала Харпер.

Но время, потраченное на изучение инструкции, не пропало даром — комментатор в синем костюме внезапно исчез.

Харпер тяжело опустилась на край кровати, сцепила ладони на драконьей голове и вперилась в экран, по которому побежали первые кадры «Призрака».

15

Бернард начал мысленно декламировать стихи. Это было последнее, что еще отделяло его от черной бездны безумия.

В школе придерживавшиеся прогрессивных взглядов учителя никогда не заставляли его заучивать стихи наизусть. «Ты всегда можешь найти их в книге», — говорили они — и это лишний раз доказывало, что они практически не разбирались в жизни.

Харпер, напротив, с малых лет прививала ему любовь к поэзии. «Если когда-нибудь, не дай Бог, жизнь твоя будет лежать в руинах, ты найдешь опору в этих отрывках», — внушала она. Только теперь до него начинал доходить смысл этих слов.

Потому что жизнь его лежала в развалинах. Он корчился в конвульсиях. Тело, заключенное в каменном саркофаге, сотрясала дрожь. От него разило блевотиной и мочой. Перед глазами клубилась черная пустота. И так час за часом. Когда рассудок покидал его, отправляясь в свободное плавание, с губ Бернарда срывался только бессвязный лепет. Когда же разум прояснялся, им овладевал безотчетный страх — ему казалось, что в голове у него готова взорваться бомба. И так час за часом.

Он был уверен, что умирает. Дышать становилось все труднее. Казалось, он утопает в грязной трясине. Действительность ужасала, и он радовался провалам сознания. Приходя в себя, он все время чувствовал рядом невидимый оскал смерти. Час за часом.

И тогда, собрав последние остатки воли, он принялся декламировать.

Это была именно та ситуация — как часто человек попадает в подобные ситуации! — когда самым подходящим автором оказался Уильям Блейк.

Небо синее — в цветке.

В горстке праха — бесконечность;

Целый мир держать в руке,

В каждом миге видеть вечность…[47]

Да-да, это неплохо. Можно часами докапываться до таинственного смысла, заключенного в этих фразах. Облизав пересохшие губы, Бернард ощутил на них привкус тления. Почти беззвучно он продолжал:

Если птицу в клетку прячут,

Небеса над нею плачут…

О-о, он кое-что понимал в жизни, этот Безумный Билл[48].

Бернард лежал с закрытыми глазами, открыв рот, задыхаясь собственными испарениями.

Темной ночью и чуть свет

Люди явятся на свет.

Люди явятся на свет,

А вокруг — ночная тьма.

И одних — ждет Счастья свет,

А других — Несчастья тьма…

Он обхватил себя за плечи, но не крепко — не осталось сил — и мерно покачивался в такт стихотворному ритму, борясь с подступающей тошнотой.

И одних — ждет Счастья свет,

А других — Несчастья тьма.

Кто-то рыжий, кто-то нет,

Кто-то высох как скелет…[49]

— Я задыхаюсь, — прошептал Бернард, теряя сознание. Он не знал, как долго пробыл в беспамятстве. Он лежал на залитом солнцем, усыпанном желтыми цветами рапса изумрудном лугу. Под звуки музыки, на берегу реки, играющей солнечными бликами. И куда ни кинь взгляд, повсюду в высокой траве — белые нагие тела, исполненные томной неги. Видения сынов и дщерей Альбиона[50].

Неожиданно крышка гроба захлопнулась у него над головой, мир снова погрузился во мрак, он снова вдохнул запахи своей разлагающейся плоти, шепча сквозь слезы:

— Мама…

И явственно услышал ее голос: Если б мы глядели глазом…

«Да, да, все правильно, — думал Бернард, раздавленный страшной реальностью. — Да…»

Если б мы глядели глазом,

То во лжи погряз бы разум.

Глаз во тьму глядит, глаз во тьму скользит.

Которую не читаю,

Которую не рифмую,

И только в ней умираю.

И где ту землю обрету,

Что привела бы к Господу?[51]

Тем, кто странствует в ночи,

Светят Господа лучи.

К тем, кто в странах дня живет,

Богочеловек грядет.

И наше сердце у Добра,

И наш — Смиренья взгляд…[52]

Нет, кажется, это другое. Тоже Блейк, но совсем другая поэма.

«Ах, Харпер, какая разница, — думал Бернард. — Оставь меня в покое. Дай мне умереть».

И наше сердце у Добра, — стояла на своем Харпер.

И наше сердце у Добра,

И наш — Смиренья взгляд.

И в нашем образе — Любовь,

Мир — наш нательный плат.

«Не говори мне об этом, не надо, — твердил про себя Бернард. — Не говори мне об этом, ты, педантичная стерва. Оставь меня в покое. Я умираю. И мне страшно».

Бернард, у Сострадания человеческое сердце, — не унималась Харпер. — Человеческое сердце. У Милосердия человеческое лицо. А у Любви обличье Богочеловека. Поверь мне.

Бернард пошевелил окровавленными пальцами, провел ими по лбу.

— Жестокость! — простонал он.

Его сотрясали рвотные спазмы. Он прижал ладони к животу. Повернулся на бок, чтобы его вырвало, но лишь сдавленно зарыдал.

«У жестокости, — подумал он, — человеческое сердце».

У Жестокости человеческое сердце,

А у Зависти — человеческое лицо:

Ужас является в обличье Богочеловека,

А Скрытность — в человеческом облачении.

Да, да, и это тоже верно, приговаривала у него над ухом Харпер.

— Скрытность, — прошептал Бернард.

Да.

Он снова лег на спину, стараясь дышать ровнее. «Так, ладно, так о чем это я? Скрытность?»

Сострадание, подсказывала Харпер.

«Верно, верно. У Сострадания человеческое сердце… Кажется, это мы уже проходили…»

Нет, нет, Бернард. Все правильно.

«У Милосердия — милосердия, милосердия — человеческое лицо».

А у Любви обличье…

— Обличье Богочеловека, — закончил за нее Бернард, задыхаясь зловонными испарениями. «А Сострадание…»

И Мир, — добавила она.

«Сострадание, сострадание».

Эти отрывки…

«Милосердие».

Если когда-нибудь, не дай Бог, жизнь твоя будет лежать в руинах, ты найдешь опору в этих отрывках.

— О Боже! — вскричал Бернард. Или только хотел крикнуть — из горла у него вырвался хриплый стон.

Эти отрывки… отрывки…

— Отче небесный, помоги мне!

И тут, словно в ответ на его мольбу, послышался шум. Неужели они идут за ним? Бернард открыл глаза. Прислушался.

Да, щелкнула задвижка. Скрипнула и отворилась дверь. Снова закрылась.

Шаги. Звук шагов по каменным плитам. Они приближались.

Бернард вглядывался в черную пустоту и молился.

Повисла пауза. А затем голос, словно струйка дыма, просочился в его узилище.

— Бернард, теперь ты готов меня выслушать?

У Сострадания человеческое сердце, человеческое сердце, человеческое сердце…

— Да, да, — сдерживая дрожь, прохрипел Бернард. — Пожалуйста, я готов!

16

«Боже правый, Прендергаст, здесь лестница!» — кричит Хэдли.

Харпер сидела, опираясь на трость, подавшись вперед, полуприкрыв глаза.

Этот театральный возглас словно разбудил ее. Она встрепенулась, открыла глаза и вперилась в экран.

«Боже правый, — мысленно проворчала она. — Какой вздор».

Однако продолжила внимательно наблюдать за похождениями ужасно нелепых детективов из картины Шторма — они как раз спускались в каменное подземелье под развалинами церкви, сопровождаемые этим повторяющимся звуком: кланг-кланг.

Харпер не помнила, чтобы когда-нибудь видела этот фильм. Впрочем, жалеть было не о чем, учитывая достоинства картины.

«Забавно, — в полудреме размышляла Харпер, — но Шторм, видимо, не понимал, что от его фильма веет заурядным немецким экспрессионизмом». Конечно, его вдохновила легенда о Черной Энни — все было на месте: мрачный силуэт разрушенной церкви, повторяющийся звук, двое мужчин, спускающихся по крутым каменным ступеням. Однако Харпер достаточно было увидеть один-единственный кадр, чтобы с уверенностью сказать: картина вышла из недр «Юниверсал студио». На память приходило имя немецкого еврея Карла Леммли[53], большого любителя ставить шедевры вроде «Франкенштейна» или «Дракулы» силами режиссеров-эмигрантов, которых у него была целая конюшня. Иными словами, под влиянием голливудских фильмов и собственных пристрастий у Шторма сложилось весьма романтическое представление о Рейнхарте, свойственное экспрессионистам предфашистской Германии, прославлявшим принцип «ужаса и воли». То есть в определенном смысле его творчество, да и его самого, можно было рассматривать в контексте всех этих мистических историй типа «Черной Энни».

Пока это было единственное интересное заключение, на которое ее натолкнул просмотр фильма. Остальное казалось нагромождением штампов.

Но Харпер продолжала смотреть. Прендергаст и Хэдли спускались все ниже и ниже. Вот они увидели закованное в цепи тело несчастного сержанта Как-его-там.

«Бедняга», — говорит Прендергаст.

«Это точно, бедняга».

Как и положено, звучит зловещая музыка. Герои оказываются в подземной камере. Там их встречает Якобус, воплощенное зло, в ризах с магической пентаграммой стоящий у алтаря. Словом, каноны жанра соблюдены. Целиком и полностью. Героиня, прикованная к стене, бьется в конвульсиях. Одежда соблазнительно разорвана на груди. Во рту кляп, и дама усердно мычит, стараясь выглядеть убедительной. Само собой разумеется, зовут ее Энни.

Имя главного злодея Якобус. Одна бровь у Харпер вопросительно поползла вверх. Якобус, который хочет обрести бессмертие. Что ж, это уже кое-что. Если вспомнить, что Яго смотрел фильм двадцать лет назад. Харпер живо представила себе его, прежнего, еще не оправившегося после гибели секты, судорожно ищущего новых знамений, подтверждавших его избранность. Представила, как зашевелились волосы у него на затылке, когда он услышал это имя. Якобус.

Но одного имени явно недостаточно. Недостаточно, чтобы вывести его на след. Как он узнал про «Черную Энни», про другие истории?

Постепенно в голове Харпер начал оформляться возможный ответ. Разлитая содовая. Она совсем забыла об этом. Что там рассказывал Яго в церкви Темпла? Разлитая банка содовой, и мне открывается следующее звено. Точно.

В душе у Харпер зашевелился липкий страх — она впервые по-настоящему испугалась за жизнь Ричарда Шторма.

«Что ж, доктор Прендергаст, рад, что вам это удалось», — произносит экранный злодей Якобус.

В этот момент внизу, в холле, громко звякнул дверной звонок.

Харпер заморгала, огляделась по сторонам. Внезапное вторжение реальности было весьма некстати.

«Вы как раз вовремя — будете свидетелями моего апофеоза», — продолжает Якобус.

В дверь звонили не переставая.

Харпер встала. Возможно, это полиция. Что, если они нашли Бернарда? Что, если это сам Бернард?..

В состоянии крайнего возбуждения она застыла перед телевизором. Если она пойдет открывать, то пропустит самое важное. Может, стоит выключить магнитофон… если б только знать, как это делается.

Звонок надрывался. Харпер нехотя повернулась к двери.

Из динамиков до нее донеслись слова Якобуса:

«Бедняга Прендергаст, как вы могли надеяться победить меня? Неужели вы не понимаете, что я проводник бессмертной силы?»

В дверь забарабанили чем-то тяжелым. Харпер досадливо пнула ногой прикроватную тумбочку и едва успела подхватить рухнувшую вниз стопку книг. Последний раз покосившись на экран, она направилась к лестнице.

«Во мне она нашла свое воплощение, и в этом качестве я путешествую сквозь века, — раздалось у нее за спиной. — Я кормлюсь костным мозгом времени».

Харпер замерла на пороге. Оглянулась. Я кормлюсь костным мозгом времени. Именно эту фразу произнес Яго в церкви Темпла. С таким же серьезным видом. Она еще тогда подумала, что он немного переигрывает…

На экране появляется гений зла крупным планом. Затем камера наезжает на постные физиономии детективов. Вот отчаянно бьется закованная в цепи девица. И опять Якобус.

«Я был здесь задолго до того, как в океане зародилась жизнь», — говорит он, чеканя каждое слово.

— И останусь здесь, когда земля обратится в пустыню, усеянную костями, — вместе с ним закончила фразу Харпер.

Внизу снова прогремел звонок.

«Препятствия, которые вы чините мне, лишь забавляют меня, — продолжает Якобус. — Но теперь все кончено…»

В кадре возникает горбун. Мерзко посмеиваясь, он срывает с алтаря пурпурное покрывало, а под ним…

На лбу Харпер выступила испарина. Все ее опасения — за Бернарда, за Шторма, за самое себя — слились в одно щемящее чувство тревоги. Она не спускала с экрана глаз.

На алтаре лежит голенький младенец. Ну разумеется. Иначе и быть не могло. Якобус поднимает меч. Истошно вопит несчастная Энни.

Все верно. Именно так все и было тогда, в лесу, в Аргентине. Именно такая сцена предстала ее изумленному взору, именно так она узнала страшную правду о человеке, которого любила.

Она ничего не забыла, лишь запрятала воспоминания как можно глубже. Она сознательно отказывалась допустить возможность повторения чего-то подобного, не позволяя себе строить догадки, верить намекам или случайным совпадениям. Даже после появления Шторма. Даже после того, как он прочитал вслух «Черную Энни».

«Мы заставляем себя страдать, когда отказываемся признавать очевидное», — думала Харпер.

И опять вспомнила о разлитой содовой. Да. Теперь все сошлось.

Теперь она знала, что произошло. И, кажется, даже то, что произойдет.

В дверь все еще звонили.

Харпер поспешно вышла из комнаты.

Когда она открыла входную дверь, инспектор Пуллод, потеряв всякую надежду дозвониться, уже направился к пабу «Журавль», рядом с которым стоял его «пежо». В машине Пуллода ждал помощник, констебль Слейд.

Услышав звук открывающейся двери, инспектор оглянулся и, увидев сгорбленную фигурку Харпер, пошел назад.

Пытаясь собраться с духом, Харпер изо всех сил налегла на трость. От ее внимания не ускользнуло озабоченно-соболезнующее выражение на лице инспектора. По спине пробежал холодок. Неужели она опоздала? Неужели уже слишком поздно?

Инспектор Пуллод, остановившись на нижней ступеньке, в нерешительности переминался с ноги на ногу, теребя в руке связку ключей.

— Мисс Олбрайт… — Он запнулся, посмотрел по сторонам, но на улице не было ни единой живой души, ничего интересного, за что можно было зацепиться взгляду. Пуллод уставился на связку ключей. — Боюсь, что…

Пальцы Харпер, сжимающие драконью голову, свело судорогой. «Боюсь, что…» — мысленно повторила она. У инспектора был такой вид, словно он собирался известить ее о начале ядерной войны. Внешне Харпер держалась спокойно, с достоинством, но в душе ее спокойствия не было. Не нравилось ей это «боюсь, что…» Совсем не нравилось.

— Боюсь, мы нашли машину Бернарда, — с кислой миной выдавил инспектор Пуллод.

Харпер упрямо вскинула подбородок:

— Ясно. И где — вы боитесь — она находится?

— Боюсь, здесь неподалеку. — Пуллод кивнул в сторону паба. — Там же, где и моя. — Он протянул ей ключи. — Констебль нашел это в замке зажигания.

Харпер молча кивнула.

— Полагаю, дома его нет?.. — робко поинтересовался инспектор.

— Нет, — ответила Харпер.

— Может быть, он просто… убежал?

— Нет.

Инспектор сделал вид, что внимательно изучает ключи. Он был явно смущен, растерян и не знал, что делать.

— В таком случае…

— Возможно, это предупреждение мне лично, — сказала Харпер. — Да, скорее всего это именно так. — Внимание ее привлекло какое-то движение на углу. Она заметила, как из окна «пежо» показалась голова констебля Слейда. Он внимательно разглядывал ее. Харпер не знала этого человека. Могла ли она доверять ему? Могла ли она доверять инспектору Пуллоду?

Возникла неловкая пауза.

— Инспектор, — первой нарушила молчание Харпер, — вам известно, сколько в Лондоне церквей Святого Иакова? — Именно так называлась церковь в фильме Ричарда Шторма. Церковь Святого Иакова.

Инспектор развел руками:

— Э-э… я, право, не знаю. Штук пять-шесть наберется.

— Так-так, — задумчиво пробормотала Харпер. — Штук пять или шесть…

Интуиция подсказывала ей, что тогда, двадцать лет назад, Яго обрел свое призвание, сидя в кинотеатре, который находился где-то в окрестностях Эджвер-роуд. Найдя свое призвание, он уже не мог отказаться от него, и потому — видимо, из какого-то суеверного чувства — ему хотелось ввести себя в контекст тех мистических историй, которые и привели его к триптиху. И возможно, более всего ему хотелось видеть себя героем «Призрака». Однако Шторм снимал Англию, которой никогда не видел, и с этим были связаны определенные технические проблемы…

— Скажите, — спросила Харпер, — а вы не знаете, какая-нибудь из этих церквей была заброшена или даже разрушена?

Пуллод снова развел руками, и вдруг лицо его сделалось серьезным.

— Погодите-погодите. Кажется, месяцев шесть или восемь назад в Барбикане, в одной из церквей, произошел сильный взрыв. По-моему, это была церковь Святого Иакова. Да-да, теперь я вспоминаю…

Но Харпер, не дослушав, бросилась обратно в дом. Дверь осталась открытой. Пуллод заглянул в пустую прихожую, затем посмотрел на сидящего в «пежо» констебля Слейда.

Оба недоуменно пожали плечами.

Харпер вернулась столь же неожиданно — на ходу натягивая манто и нахлобучивая на голову широкополую шляпу.

— Э-э, мисс Олбрайт, может, вы объясните… — пробормотал Пуллод.

— Не волнуйтесь, инспектор, — сказала Харпер, проворно сбегая по ступенькам и направляясь в сторону «пежо». — Здесь замешан потусторонний мир. Но теперь мне, похоже, удалось перехватить инициативу. Да, я уверена, теперь преимущество на нашей стороне.

17

— Ты будешь жить без боли, не зная, что такое старость. Ты забудешь, что такое страх смерти и людские законы.

Бернард был похож на куклу с испорченным механизмом. Он лежал, безжизненно уронив руки на дно саркофага и не чувствуя ног. Шея стала как будто тряпичная, рот приоткрылся.

Любовь, отрешенно думал он. У Любви обличье Богочеловека.

— Ты скажешь, — продолжал Яго, — что не выдержишь вида крови, что не сможешь убить собственного ребенка. Но я обещаю тебе, что ты не дрогнешь. Более того, я обещаю, что этот поступок освободит тебя, дарует тебе такую власть, такое наслаждение этой властью, о которых ты и не подозревал. Любое животное способно давать жизнь себе подобным, но только мы способны снова и снова даровать жизнь себе самим.

Бернард лежал неподвижно. Глядя в пустоту. Обличье Богочеловека, думал он.

— Клянусь тебе, Бернард, я стану твоим вторым «я». Я уже стал твоей сущностью — ты не можешь не чувствовать этого. Ты уже представляешь себе, как заносишь нож над телом младенца, не боясь греха, не боясь наказания. Ты берешь эту кровь ради того, чтобы жить самому. И это возбуждает, не правда ли, Бернард?

Бернард лежал молча, не шевелясь, не чувствуя ног, не чувствуя рук. Любовь является в обличье Богочеловека.

Как вдруг губы его шевельнулись, и с них сорвалось слабое, как дыхание:

— Да.

Ему показалось, он услышал вздох облегчения.

— Понимаешь, — снова зазвучал обволакивающий как дым, завораживающий голос, — для нас нет никаких запретов. Мы можем быть откровенны друг с другом, мы можем не скрывать друг от друга своей истинной сущности. А теперь — позволишь ли ты мне выпустить тебя? Позволишь ли освободить тебя из этой каменной темницы? Согласен ли ты отправиться со мной — ненадолго? Согласен ли стать частью моей жизни? Дашь ли мне шанс объяснить тебе твое предназначение?

Любовь, любовь, бессмысленно крутилось в голове Бернарда. По щекам его катились слезы, но он не замечал этого.

— Так ты согласен?

— Да, — ответил Бернард.

Послышался отвратительный скрежет. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, но он все же посмотрел наверх. Крышка саркофага пришла в движение.

Теперь Бернард слышал несколько голосов, кто-то там, наверху, переговаривался друг с другом. Натужное кряхтенье. Снова скрежет.

Внезапно по его глазам, словно лезвие, полоснула полоска серого света. Он крепко зажмурился, и перед глазами у него вспыхнули и поплыли красные круги. Прохладный воздух омыл лицо, и он машинально принялся ловить его ртом, вбирать всем телом, всеми своими порами.

Из груди у него вырвался слабый стон.

Он пошевелился, открыл глаза. Полоска света стала шире. Воздух был подобен глотку живительной влаги в безводной пустыне. Бернард глотал и глотал его, не переставая, и в каждой клеточке его тела нарастало ощущение неземного блаженства. Даже боль в висках, даже ломота в суставах казались восхитительным обещанием жизни. Вечной жизни.

Плечи у него задрожали, и он заплакал, но на сей раз это были слезы счастья. Постепенно взгляд его пробился сквозь каскад слез и света. Свет дробился и сверкал, расцветал букетами фейерверков, проливался ливнем, растекался ореолом радужного сияния.

И в центре — в самом центре этого ореола — вдруг возник Яго.

Бернард не мог бы определить, чего в его душе больше — неистового ликования, охватившего его в тот момент, когда сдвинулась каменная крышка, или тихой радости, затеплившейся в сердце, когда он наконец увидел это продолговатое лицо с резкими, правильными чертами в обрамлении длинных темных волос. Глаза, как и голос, были холодные, подернутые туманной дымкой, в них угадывались ум и спокойная уверенность в себе. В уголках губ притаилась мягкая, приветливая улыбка.

Это был его отец.

— Теперь, со мной, — сказал Яго, и голос его лился вместе с лучистыми потоками света, — тебе больше не придется стыдиться самого себя.

Бернард попытался кивнуть.

— Любовь… — беззвучно, одними губами, прошептал он и лишился чувств.

18

Когда Бернард снова открыл глаза, Яго уже не было.

Вместо него над саркофагом, склонившись, стоял человек со шрамом. Из-под низкого лба с короткой грязной челкой Бернарда буравили красноватые поросячьи глазки. Улыбка делала обезображенный рот совершенно бесформенным.

— Фу! Кто же это здесь так оконфузился? Ну ничего, малыш, поднимайся. Сейчас наведем красоту. Пора собираться в путь.

Тут он склонился еще ниже и, схватив Бернарда за руку, кряхтя и охая, придал ему полусидячее положение. Каждое движение отзывалось в теле Бернарда мучительной болью, пронзавшей его с головы до пят. Голова завалилась набок, и казалось, будто она лежит на гвоздях. Ища поддержки, Бернард обхватил человека со шрамом за мускулистые плечи.

— Так, так, аккуратнее, — приговаривал тот.

Бернарду удалось перекинуть одну ногу через стенку саркофага. Но дальше человеку со шрамом пришлось вытаскивать его практически на руках. Легко, как пушинку, он поднял Бернарда и опустил на каменные плиты пола. Бернард стоял, не чувствуя ног, сгорбившись и ухватившись за край саркофага, чтобы не потерять равновесия. Он смотрел на оставшиеся в гробнице грязные разводы, лужи, кровавые сгустки — свидетельства его страданий.

— Ага, — бормотал громила. — В таком-то виде, пожалуй, вы никуда не годитесь. Надо бы избавиться от этой одежды.

Бернард попытался отмахнуться от него — попытался раздеться сам. Он хотел расстегнуть ворот рубашки, но тщетно — пальцы не слушались. Он снова замер, тупо уставившись себе под ноги. Человек со шрамом обеими руками схватил Бернарда за воротник и, через голову, как с малого ребенка, стянул с него рубашку. Расстегнул ремень, спустил брюки.

Бернард сглотнул, пытаясь подавить подступающую к горлу рвоту. Он, как сквозь пелену тумана, видел стены подземной крипты, которые раскачивались, грозя обрушиться на него, шаткий пол, ускользающий из-под ног. Колонны, арки, своды и темные альковы вздымались, словно на волнах, и медленно опадали. Гробницы, каменные изваяния, надгробные плиты, вмурованные в пол и в стены, — он видел все это как сквозь объектив телескопической трубы, в которой постоянно меняется фокусное расстояние. Вокруг было сумрачно и пусто. И все вращалось перед его потухшим взором.

Бернард переступил с ноги на ногу. Ладони у него были влажными. Он сжал кулаки. Человек со шрамом протянул ему губку.

— Вот, оботритесь. И лицо тоже, оно все в крови.

Бернард кивнул. У Любви обличье Богочеловека, подумал он. И неловко начал растирать тело губкой.

— Пошевеливайтесь, — нетерпеливо буркнул громила. — Мы не можем торчать здесь всю ночь.

Бернард кивнул, но продолжал так же медленно водить губкой. Было чертовски приятно ощущать струящиеся по коже теплые ручейки. Он все время думал о том лице, о лице Яго.

«Со мной тебе больше не придется стыдиться самого себя».

У Любви, подумал Бернард, обличье Богочеловека.

— Ну все, довольно, — сказал человек со шрамом, забирая губку. — Оденьтесь.

Бернард долго недоуменно разглядывал предложенную ему одежду. Серые спортивные брюки, белый хлопчатобумажный свитер, белые носки и пара кроссовок. Тяжело вздохнув, он принялся натягивать на голову свитер. Особенно трудным оказалось попасть руками в рукава. А чтобы надеть брюки, ему пришлось опереться о плечо громилы. При малейшем наклоне в висках начинала пульсировать боль.

— Хорошо, а теперь присядьте.

Бернард присел на край саркофага, и человек со шрамом, опустившись перед ним на колени, принялся натягивать ему на ноги носки и кроссовки. Бернард, обеими руками ухватившись за каменную плиту, отрешенно наблюдал за его движениями.

Любовь, думал Бернард. Ему мучительно хотелось сконцентрироваться на этой мысли, выжать из нее весь смысл.

Человек со шрамом поднялся и похлопал его по плечу.

— Ну, теперь вы свеженький как огурчик, — довольно произнес он, посверкивая поросячьими глазками. — А личико просто как у ангела.

Бернард выпрямился, продолжая, однако, держаться за саркофаг. Ему пришлось несколько раз открыть и закрыть рот, прежде чем он смог произнести хоть что-то членораздельное.

— Знаете… — просипел он наконец. — Знаете… о чем я все время… думал, пока он говорил со мной?

Человек со шрамом расхохотался, и все его крупное тело заходило ходуном.

— Нет, — сказал он. — Сдаюсь. Так о чем же вы думали?

Бернард облизал губы.

— Любовь. Я все время думал… что у Любви обличье Богочеловека. Что бы он там ни говорил. Я не переставал думать об этом.

— Угу, — буркнул громила.

— И это меня спасло.

С этими словами Бернард рубанул его ребром ладони по горлу.

Ударил не сильно, да этого и не требовалось — противник был застигнут врасплох. Удар пришелся в кадык. Поросячьи глазки полезли на лоб. Обезображенный рот раскрылся в беззвучном крике.

И тут Бернард вцепился ему в мошонку.

От дикой боли человек со шрамом сложился пополам и машинально подался вперед. Бернард отступил на шаг, сцепил ладони замком и занес их над головой. От резких движений у него ломило в висках. Руки его ухнули вниз, подобно ножу гильотины.

Человека со шрамом швырнуло к саркофагу. Он страшно, лицом, ударился об угол гробницы и замер. Брызнула кровь.

Бернард, скорчившись, рухнул на колени, и его вырвало какой-то черной слизью. Но он заставил себя подняться на ноги, опасаясь, что громила придет в себя и нападет на него сзади.

Любовь, крутилось у него в голове.

Тело противника повисло на стенке саркофага, потом стало сползать — сначала медленно, затем все быстрее, и наконец грузно шлепнулось на каменный пол.

Бернард пошатываясь подошел к саркофагу. Его выворачивало наизнанку.

В ноздри било поднимавшееся из гроба зловоние. Его собственный запах, запах его смерти. А внизу, в безобразном месиве, лежал человеческий череп с отсутствующей нижней челюстью, и таращился на него пустыми глазницами. Нелепо торчали верхние зубы.

Тяжело дыша, Бернард протянул руку и коснулся черепа. Он почти уже сгнил. Пальцы оставили глубокие вмятины на лобной кости. Бернард зажал череп в вытянутой руке, и ему почудилось, будто перед ним его собственное отражение — наголо обритая голова, серая кожа, ввалившиеся щеки, смертный оскал.

— Поспеши заложить душу дьяволу, ублюдок, — произнес он вкрадчивым, проникновенным шепотом, — потому что твоя задница теперь принадлежит мне.

Испустив низкий, звериный рык, он с размаха швырнул череп обратно в гробницу. Череп, разваливаясь на части, запрыгал по каменной плите, повалился набок и застыл в неподвижности.

Бернард повернулся, яростно полыхая глазами. У ног его лежало бездыханное тело человека со шрамом, голова с редкими рыжеватыми волосами покоилась в луже крови. Оттолкнувшись от гробницы, Бернард поплелся к выходу.

За дверью сразу начиналась винтовая лестница. Он ступал тяжело, преодолевая ступень за ступенью. Единственным, за что он мог ухватиться, был канат, продетый в железные кольца, вмурованные в стену. Цепляясь за канат обеими руками, он подтягивал тело наверх. Казалось, лестничная шахта то неумолимо сжимается, то снова расширяется, подобно мехам аккордеона. Его опять вырвало. В голове стучало, как будто изнутри в череп вбивали здоровенный гвоздь. Но он, стиснув зубы, все шел и шел, не останавливаясь, не давая себе передышки. Лестница постепенно погружалась в темноту, а перед глазами у него все ярче разгорались красные сполохи.

— Проклятие, проклятие, — в отчаянии повторял Бернард.

К горлу подступала желчь, и ему приходилось все время сглатывать ее. Ступень за ступенью он упрямо карабкался наверх.

Неожиданно путь ему преградила тяжелая деревянная дверь. Он ударился в нее плечом, и боль словно сорвалась с цепи. Прошив ему мозг, она устремилась по позвоночнику. Однако мучения его были не напрасны. Под тяжестью его тела дверь отворилась, и Бернард, не устояв на ногах, рухнул в неизвестность.

У него кружилась голова, мысли путались, и все же он узнал это место. Та самая церковь. Здесь он видел людей, которые о чем-то переговаривались, стоя у алтаря. Здесь он видел несчастного, распятого на кресте. Но сейчас вокруг не было ни души. Тусклый мертвенный свет, пробиваясь сквозь стекла витражей, освещал длинные ряды скамей, алтарь, колонны продольного нефа.

— Выходи! — рявкнул Бернард.

Шатаясь, он встал и сделал шаг вперед. Еще шаг, еще один — он шел по проходу между рядами, дико озираясь по сторонам и пронзая мглу исполненным гнева взглядом. С витражей за ним безучастно наблюдали святые.

— Ну же, давайте! — кричал он, взывая то ли к святым, то ли неизвестно к кому. Голос рвался из легких, грозя искалечить его плотскую оболочку. Но церковные своды поглощали крик, и эхо отказывалось вторить ему.

— Выходи же! — хрипел Бернард. — Выходи и покажи, на что способен бессмертный демон! — На него вдруг напал безудержный смех. — Поцелуй меня в задницу!

«Покажи, на что способен бессмертный демон», — это неплохо, ей-богу! Не в силах справиться с приступом истерического хохота, Бернард схватился за живот и согнулся в три погибели. От смеха у него разрывалась грудь. Святые с мрачным недоумением взирали на него с высоты.

Дико взревев, Бернард поднял голову и возопил:

— ПАПУЛЯ-А-А! АУ-У! ГДЕ ТЫ! ПРИШЛО ВРЕМЯ ЭДИПА!

Больше кричать он не мог, ему мешал собственный смех. И еще слезы, градом катившиеся по щекам. Растопырив пальцы, Бернард вытер лицо. Он топтался на месте, вертелся волчком, словно заключенный в магический круг, и смеялся — и плакал. Наконец он затих. Из горла теперь доносились лишь жалобные клекочущие звуки. Он походил на раненого зверя.

Внезапно он понял, что его окружают.

Темные фигуры надвигались со всех сторон. Они шли крадучись, неслышной поступью, появляясь из самых темных углов и скользя в тени. Кольцо неумолимо сжималось.

«Ого, — подумал Бернард. — А я-то голосил как безумный».

Он ошалело вращал головой, стараясь держать их всех в поле зрения. Для этого ему приходилось без устали кружиться на одном месте. Зловещие фигуры приближались. Они двигались между скамьями. Появлялись откуда-то из нефа, из-за алтаря, возникали из полумрака галереи. Высокие, массивные, грозные, молчаливые глашатаи смерти.

Сглатывая комки страха и тошноты, Бернард вертелся юлой, приняв боевую стойку и приготовившись драться на смерть.

Этих кратких мгновений оказалось довольно, чтобы он осознал: его ждет неминуемая смерть, он нисколько не сожалеет, что все кончится именно так. Собственно говоря, он даже не был уверен, что он хочет жить дальше после того, что ему довелось узнать. О собственном прошлом. О себе. «По крайней мере, — рассуждал он, — если мне повезет, я прихвачу с собой на тот свет парочку этих типов. Вцепиться кому-нибудь в глотку, вырвать сердце — вот было бы здорово. Прощальный привет папаше…»

— Давайте, давайте, — приговаривал он, озираясь по сторонам, сглатывая слезы. — Давайте.

Круг сжимался. Темные силуэты приближались. Вот ряды их сомкнулись, и теперь они наступали на него сплошной черной массой. Бернард в любой момент ждал атаки.

Неожиданно они остановились.

Бернард последний раз развернулся вокруг собственной оси, последний раз крикнул:

— Ну же, давайте!

А потом безвольно уронил руки.

От общей массы отделилась одна-единственная тень и медленно, по центральному проходу, направилась к нему.

Бернард не сводил глаз с этого волка-одиночки, и сердце его, точно птица, трепыхалось у самого горла, из которого вырывался клекот. Превратившись в один сгусток нервов, он ждал, готовый принять смерть.

Но что-то смущало. Какой-то звук. Повторяющийся звук. Он достиг его слуха, прорвав завесу боли. Бернард тряхнул головой и прислушался.

Тень подошла ближе. Бернард заморгал, вглядываясь в полумрак. Он узнал этот звук: ритмичный стук трости о каменные плиты.

К нему приближалась согбенная, приземистая фигура. Теперь были явственно различимы широкие поля шляпы и темная линия трости, от руки до каменного пола.

Фигура остановилась перед ним. Бернард медленно опустился на колени. Поднял руки и закрыл лицо ладонями.

— Не смотри на меня! — вскричал он.

— Все позади, малыш, — тронув его за плечо, прошептала Харпер. — Ты победил.

19

Тело Джарвиса Рамсботтома — покойного доктора Мормо — так и не сняли с креста. Руки его были свободны, они свисали вдоль туловища, однако шнур, который обхватывал шею, удерживал его на столбе. Лицо покойника было фиолетово-багровым, в пустых глазницах запеклась кровь, на щеках — кровавые потеки. Язык, синюшно-черный, вывалился изо рта.

— Бедняга, — сказал констебль Слейд, опуская фонарь.

— Да уж, воистину бедняга, — буркнула Харпер, стоявшая у него за спиной.

— Взгляните-ка сюда. — Слейд посветил на грудь жертвы. — Точно такой же знак был на теле немецкого антиквара, которого убили на Рождество.

Харпер только кивнула, погруженная в свои мысли. Не нравилось ей все это — нет. Доктор Мормо мертв — зверски замучен. В какую игру играет Яго? Старый колдун был труслив, как кролик. Если бы он почувствовал малейшую опасность, он «заложил» бы собственную мать. Что требовал от него Яго? Зачем такая жестокость?

Лучи полицейских фонариков шарили по стенам, сновали по углам, выхватывая из полумрака картину разрушений: груды битого кирпича, рухнувшие балки. Лица святых на фресках и витражах недовольно хмурились, когда на них падал свет.

Среди сонма теней, на передней скамье, сгорбившись сидел Бернард. Рядом суетилась медсестра, она обрабатывала ссадину у него на лбу. Инспектор Пуллод на минуту задержался возле них, а затем присоединился к Харпер и Слейду.

Все трое отвернулись, чтобы не видеть, как полицейские снимают с креста тело доктора Мормо. Они стояли возле алтарного ограждения. Пуллод не скрывал своего смущения и растерянности. Он обращался исключительно к Слейду, но Харпер отлично понимала, что его слова адресованы ей.

— Мы вышли на след черного «мерседеса», — вполголоса говорил инспектор. — В нем только водитель. Молодой человек, — Пуллод кивнул в сторону Бернарда, — подтвердил, что номерные знаки совпадают. В Мордерне «мерседес» оторвался от наблюдения, но похоже, он направляется на юг, по шоссе А-24. Мы выставили патрули. Уверен, далеко ему не уйти. — Только теперь Пуллод счел возможным обратиться непосредственно к Харпер: — Вас и молодого человека отвезут в больницу. Я отправляюсь в Мордерн — проверю, как там дела. Хорошо?

Харпер, нахмурившись, покачала головой:

— Он не поедет.

— Кто?

— Бернард. Он не поедет в больницу. Он сядет в свою машину, и мы отправимся на поиски Яго.

— Но в таком состоянии он не сможет вести машину.

— Согласна, — сказала Харпер. — Поэтому я предлагаю, чтобы вы нас подбросили.

Пуллод и Слейд удивленно переглянулись. Слейд закатил глаза.

— Вы сказали, что он держит путь на юг, — задумчиво пробормотала Харпер.

Пуллод кивнул:

— Совершенно верно.

Дверь, ведущая в подземную усыпальницу, с грохотом отворилась. Два дюжих «бобби» вывели Лестера Бенбоу, человека со шрамом. Руки его были сцеплены за спиной наручниками. Лицо — в крови. Он окинул собравшихся исполненным лютой злобы взглядом.

Найдя глазами Бернарда, человек со шрамом оскалился.

Бернард поднял голову. Смерил Бенбоу пристальным взглядом. Молча кивнул.

Арестованного повели к выходу. Харпер проводила его задумчивым взглядом.

— Инспектор, по-моему, нам следует поехать на север, — сказала она.

— На север? — Пуллод нервно хохотнул.

— Да. Думаю, мы должны как можно скорее оказаться в Белхем-Грейндж.

20

Я встал и подошел к окну в дальней стене. Там, за стеклом, уже стояла ночь. Среди рваных клочьев гонимых ветром облаков то и дело мелькала луна, почти полная, озаряя мертвенным, неверным светом протянувшуюся на восток, покрытую жухлой травой пустошь. В одно из таких мгновений моему взору предстало видение, внушающее одновременно печаль и суеверный страх: руины Белхемского аббатства…

Шторм тоскливо смотрел в окно, за которым властвовала зловещая, мятежная ночь. «Что это значит, старик, — думал он. — Что это значит? Настало время разоблачений. Тот самый момент в конце второго акта, когда злодей, которого все считали давно погибшим, вдруг выступает из тени — или когда женщина, от которой все без ума, вдруг утаивает орудие убийства — или когда главный герой, которого все обожали, превращается в жалкого, трусливого доходягу, неспособного заставить себя сказать правду. Второй акт давно закончился, — думал Шторм. — Время разоблачений давно пришло».

— Что с тобой, Ричард? — услышал он у себя за спиной голос Софии.

Шторм обернулся. София лежала, опираясь локтем о подушку, и не спускала с него глаз. За кружевным пологом угадывались очертания ее фигуры. Но даже теперь он не знал, как сказать ей…

— Ты не спишь, — прошептал он.

Она рассеянно повела плечом и вздохнула:

— Я уже давно не сплю.

— Вот как?

— Я наблюдала за тобой… и все время думала.

Шторм промолчал. Ему показалось, что София перевела взгляд на портрет.

— О чем ты хотел поговорить со мной? — спросила София. — Когда меня позвал отец…

Шторм колебался. Смертельная тоска — от которой делалось тошно — накрыла его как волна.

— Я… слушай, может, сейчас не время? — пробормотал он, точно извиняясь — презирая себя за трусость и в то же время отчаянно надеясь, что ему удастся избежать этого разговора. — Ты еще слишком расстроена.

— Нет-нет, со мной все в порядке. Даже странно, но я совершенно спокойна. Просто я думала о тебе. Пыталась понять.

Шторм присел на краешек подоконника. Потер переносицу, устало прикрыл глаза.

— О Господи…

— Ричард, признайся, ты болен? Да?

Шторм не шелохнулся. Он сидел, не открывая глаз, не отнимая руки от переносицы. «Если только можно было бы просто сидеть вот так и ничего не объяснять, — думал он. — Только слушать ее голос». Он любил слушать ее голос. Настоящая Мэри Поппинс.

— Когда ты сказал, что нам надо поговорить, я подумала именно об этом, — вполголоса продолжала София. — Сама не знаю почему. Просто вдруг в голову пришло. Иногда у тебя такой усталый вид. И твоя рука… ты все время потираешь левую руку. И ты… ты всегда так… печален. Я права? Ты болен? Поэтому у тебя такой удрученный вид?

Шторм печально улыбнулся и кивнул.

— Да, — произнес он. — Все обстоит именно так. — И, помолчав, поспешно добавил: — Кислое дело, малыш. Врачи тактично называют это неизлечимой болезнью…

София молчала. Шторм устало прикрыл ладонью глаза. Ладонь была влажная, и это ему совсем не нравилось. «Проклятие», — думал он. Он не знал, чего, собственно, ждал от этого разговора, — но только не этого. Только не этого молчания. Когда София снова заговорила, голос ее звучал на удивление ровно, в нем угадывались нотки сдержанного, вежливого любопытства.

— Это… это пугает тебя? Ты боишься?

Шторм отрывисто рассмеялся:

— Э-э… как тебе сказать… — Он положил руки на колени и увидел, что она по-прежнему не спускает с него глаз. — Нет. Коль скоро ты спросила об этом — нет, я не боюсь. Разве что изредка, по ночам, когда остаюсь один. Самую малость.

— Я не знала. Я не думала, что тебя это испугает.

— Пока симптомов не так уж много. Возможно, я еще не до конца отдаю себе отчет, насколько ужасно мое положение. Не знаю. — Он тяжело вздохнул. — По правде говоря, больше всего я боюсь врачей. Наверное, мысль о том, что они борются за твою жизнь, придает им уверенности, даже когда битва давно проиграна. Я с самого начала боялся, что они будут резать меня, облучать, травить всякой дрянью… Поэтому я и сбежал. Впрочем… нет. Дело вовсе не в этом. Просто от подобных мыслей мне становится чертовски грустно.

Выдержав паузу, София продолжила — с тем же сдержанным любопытством:

— Тебе было грустно? Из-за сожалений? Ты о чем-то жалел?

— Да-да, сожаления. — Шторм потер лоб ладонью, в уголках его губ залегли трагические складки. — Поверь, малыш, в голове у меня одни сожаления. Дело в том, что я… ничего не понимал. Я даже не понял правила игры. До тех пор, пока ты не уронила бокал. До тех пор, пока я не заглянул в твои глаза. И тогда я подумал: вот оно. Конечно, ты можешь сказать: какой он зануда, точно? А-а… — Шторм вдруг уставился в какую-то невидимую точку на потолке, над ее кроватью. — Черт меня побери, малыш, мне следовало держаться от тебя подальше. Я знал это. Знал. Или сразу же рассказать тебе все. Ну что за осел!

София, словно ее нисколько не задели его слова, спокойно взяла подушку, положила ее к самому изголовью, и села повыше. Она по-прежнему не сводила с него глаз.

— Наверное, тебе хотелось верить, что это неправда, — сказала она. — Наверное, поэтому ты не признался мне…

Шторм невесело улыбнулся. Сообразительная женщина. Просто диву даешься, что такие еще встречаются.

— Наверное, — произнес он. — Но я не притворялся, что со мной все в порядке, что все образуется, понимаешь? Я просто… пытался играть роль, в которой мы могли быть вместе. В которой…

Он вдруг умолк, прикусив губу. Только удрученно качал головой.

— Могли пожениться, завести детей и тому подобное, — продолжила София.

У него защемило сердце.

— Вот-вот, и тому подобное.

— Нет, — покачала головой София после краткой паузы, — нет, едва ли сейчас это возможно.

— Нет, это невозможно, — согласился Шторм.

— Однако, — продолжила София, словно рассуждая вслух, — если бы ты сказал мне раньше, возможно, я держалась бы от тебя подальше.

— Вот именно, — сказал Шторм. — Именно так и следовало бы поступить.

— Нет, — возразила она. — Нет. Потому что тогда я бы так никогда и не поняла, что люблю тебя.

Сдавленный стон вырвался из груди Шторма, и он закрыл лицо ладонями.

— А это произошло. Я поняла это только что, пока ты стоял там, у окна, а я наблюдала за тобой.

— Мне жаль, Софи. Очень жаль.

— Не надо ни о чем жалеть. — Она провела ладонью по волосам. — Не говори глупостей. Ричард. Я люблю тебя. А теперь уже поздно… — Голос ее дрогнул, и Шторм удивился: куда вдруг девалось ее самообладание? Она осеклась и отвела глаза. Какое-то время оба молчали.

— Итак, — внезапно оживилась София. — Итак, уже поздно, Ричард. Тебе пора ложиться спать.

21

Тук-тук. Тук-тук.

Сэр Майкл, прямой и неподвижный, сидел у себя в кабинете, на стуле с высокой спинкой. Звук, проникая сквозь стены, терзал его слух.

Тук-тук. Тук-тук.

Старик делал вид, что ничего не слышит, но звук поглощал все его мысли. Подстегивал воображение. И все же сэр Майкл сидел, не шелохнувшись, глядя прямо перед собой, в темноту. И вместе с ним буравили темноту резные бараньи головы с пилястров, украшавших гигантский стол красного дерева.

Тук-тук. Тук-Тук.

Звук доносился сверху. Из комнаты, которая находилась прямо над его кабинетом. Там была спальня его дочери. Сэр Майкл догадывался, что это скрипит расшатавшийся от времени корпус старинной кровати.

Он сидел, не шелохнувшись, слегка разомкнув губы. Высокий, педантичный старик. Он сидел так уже более часа, за закрытой дверью, без света, наблюдая, как сгущается тьма. Как опускается ночь.

Он уже давно извлек из нижнего ящика стола заветную шкатулку, уже вынул из нее револьвер. Шкатулка стояла на столе, рядом — поднос с сигарами и серебряной зажигалкой. Сэр Майкл вдруг понял, что приковывало его взгляд — револьвер, хотя он с трудом различал его очертания. Или нет, он просто смотрел в никуда, просто прислушивался и думал, давая волю воображению — сложив на коленях переплетенные пальцы.

Тук-тук. Тук-Тук.

Теперь к скрипу кровати прибавился еще один звук. Звук голосов. Голос дочери чередовался с голосом ее возлюбленного. Шепот, стоны. Шорохи. Возня.

Сэр Майкл не шевелился. Сидел, сцепив на коленях ладони. Теперь он явственно различал контуры лежавшего перед ним на столе револьвера.

Вдруг наверху закричала София. Ошибки быть не могло. Она вскрикнула дважды. Первый раз — сдавленно, хрипло, как будто в муках; второй — словно торжествуя избавление.

Сэр Майкл сердито засопел. Звук прекратился.

В доме воцарилась тишина. Медленно тянулись минуты. Сэр Майкл не шевелился. Он уже утратил представление о времени и не знал, сколько длится пугающая тишина — полчаса, час… Он думал о своей жене. Минуло двадцать лет с тех пор, как Энн не стало, но воспоминания по-прежнему отдавались мучительной болью в его сердце.

Наконец он взял со стола револьвер и машинально сунул его в карман.

Отодвинув стул, сэр Майкл поднялся. Застегнул пуговицы на сюртуке, чувствуя, как оружие оттягивает карман. Пересек кабинет и открыл дверь.

В коридоре было так темно, что сэр Майкл не сразу обратил внимание, что он не один. Когда же он наконец увидел черную расплывчатую фигуру, то был настолько ошарашен, что даже не понял, кто — или что — перед ним.

Однако сомнений быть не могло — в коридоре стоял мужчина. Его силуэт заполнял практически все пространство дверного проема. Широкоплечий, с массивной квадратной головой, он походил на творение Франкенштейна. Подавшись вперед всем своим огромным телом, незнакомец шагнул через порог.

Сэр Майкл в замешательстве попятился. Он отступал в глубину кабинета, как завороженный глядя на приближающееся чудовище. Мысли его почему-то все время возвращались к Шторму — к Шторму, который сейчас был в спальне его дочери. И это никак не укладывалось у него в голове.

Внезапно сэра Майкла осенило, а вслед за ужасной догадкой в душе его зашевелился страх. Неужели он ошибался? Неужели все не так, как он думал?

Рука метнулась к карману, где лежало оружие. Он открыл рот, чтобы крикнуть — чтобы предупредить Софию…

В этот момент монстр нанес удар, и сэр Майкл лишился чувств.

22

Полицейская машина с включенной сиреной — не самое удобное место для разговора. Пуллод сидел за рулем, Слейд — рядом, а Харпер и Бернард расположились на заднем сиденье. Они долго петляли по городским улицам и наконец выехали на автостраду. Никто не проронил ни звука.

Харпер сидела насупившись, уткнув трость в пол и спрятав подбородок в ладони, сцепленные вокруг набалдашника в виде драконьей головы. Бернард полулежал, привалившись к дверце и вытянув ноги. Глаза его были закрыты. В серых спортивных брюках, хлопчатобумажном свитере и куртке-ветровке, которую ему одолжил кто-то из полицейских, он выглядел худеньким тщедушным подростком.

Вой сирены мешал Харпер не то что говорить, но даже сосредоточиться. Он, как острый нож, прорезал тишину ночной провинции. Мимо то и дело мелькали и таяли вдали огоньки обгоняемых и встречных машин. Харпер не отрываясь смотрела на спинку переднего кресла, стараясь привести мысли в порядок, и лишь изредка поглядывала на дремавшего рядом Бернарда.

Через какое-то время она наклонилась вперед, где над подголовником маячила макушка инспектора Пуллода, и, стараясь перекрыть вой сирены, закричала ему прямо в ухо:

— Я тут подумала! Может быть, позвонить в Белхем-Грейндж?!

Ей ответил Слейд:

— Неисправности на линии! У них там прошел ураган!

— Тогда свяжитесь по рации с местной полицией! — прокричала Харпер. — Пусть отправят туда человека…

— Мы обо всем позаботимся, любезная, — раздраженно буркнул Слейд. — Хотя я никак не могу взять в толк, зачем вся эта свистопляска.

Последние его слова утонули в вое сирены, но Харпер все же сочла своим долгом ответить.

— Яго потратил на поиски створок, составляющих триптих Рейнхарта, двадцать лет, — суровым, назидательным тоном изрекла она. — Поиски его не увенчались успехом лишь по одной причине: все это время владельцы картин не менялись. Когда доктор Мормо завладел «Богородицей», Яго резонно заключил, что через него можно выйти и на «Младенца Христа». Не надо забывать, что Мормо являлся одним из главных перекупщиков предметов искусства, которые всплывали на черном рынке в послевоенные годы. И если последняя из створок была приобретена именно в то время, Мормо не мог не знать имя ее владельца. Но поверьте, если бы Мормо располагал такой информацией, он выполнил бы ее немедленно. А поскольку он этого не сделал — в сделке был замешан другой перекупщик. Кроме Мормо только один человек серьезно занимался этим сомнительным промыслом — именно он пытался купить «Волхвов», когда их выставили на торги. И Яго знает, кто он, — как знаем это и мы.

Харпер не видела лица Слейда, но могла с уверенностью сказать, что в этот момент констебль закатил глаза к потолку и бормочет сквозь зубы что-то вроде: «Опять она со своим Яго».

Стараясь не обращать внимания на вой сирены, Харпер погрузилась в собственные мысли.

«И вся эта история, — размышляла она, — началась именно с «Призрака».

Каким дурным ветром — тогда, двадцать лет назад, — занесло Яго в тот обшарпанный кинотеатр? Этого она никогда не узнает. Возможно, все объяснялось просто: у него — как и у нее самой — был природный нюх на потустороннее. Харпер и сама могла бы оказаться в тот день в том же кинотеатре. В том, что Яго был там, она ничуть не сомневалась. Пять лет прошло с тех пор, как она, Харпер, собственными руками загубила его аферу с сектой. Бедняга, ему, должно быть, пришлось несладко. Само его мессианство было поставлено под сомнение; рыща по свету в поисках заблудших овечек, которые производили ему потомство, он не мог не понимать, что неумолимо сокращаются запасы главного компонента для производства эликсира жизни — синего камня.

Эта мысль иссушала его мозг — он боялся, что придет день, когда свежая кровь уже не поможет, потому что иссякнут запасы камня. И тогда-то. Тогда начнется необратимый процесс омертвения тканей. Он будет гнить заживо.

С такими мыслями он пришел в тот день в кинотеатр. Он смотрел «Призрака». И вот тут-то, когда действие достигло кульминации — в момент наивысшего напряжения, — ему и был дан знак… разлитая банка содовой. Да. Кто-то, сидящий рядом, в состоянии экстатического возбуждения нечаянно проливает содовую. О да, да, все случилось именно так, как на том памятном рождественском приеме. История, нагоняющая мистический ужас, пролитая вода. И Яго — в точности как Шторм — возводит трагический взор и видит перед собой красавицу Энн Эндеринг, мать Софии.

Она любила кино, любила голливудские фильмы, поэтому и оказалась там. И нечаянно пролила содовую. В этот момент Яго заметил ее. Ее красота не оставила его безучастным — как не оставила безучастным Шторма красота ее дочери, — и он знакомится с ней.

Харпер живо представила себе эту сцену. Кому как не ей знать о гипнотическом обаянии Яго! Для него Энн Эндеринг — с ее отзывчивым сердцем, живым умом и либеральными взглядами — оказалась идеальной жертвой. Если вспомнить, кто был ее мужем, резонно предположить, что Энн нравились мужчины смелые, энергичные, пусть даже немного авантюристы. Возможно, именно ее идеализм, наивная вера в то, что мир может стать лучше и добрее, виной тому, что она — как и многие другие — была снисходительна к извращенной логике человека, возомнившего себя мессией. Так или иначе, она стала его любовницей. Вскоре он узнает, почему фильм Шторма так взволновал ее. Энн любила свой дом, любила семейные предания, а потому не могла не провести параллели между «Призраком» и легендой о Белхемском привидении. Возможно, она даже отметила, что сюжет фильма явно навеян историей Черной Энни. Возможно — с ее пристрастием к родовой истории, — она знала что-то еще.

Этого было достаточно, чтобы возбудить интерес Яго к средневековым преданиям, чтобы в нем проснулся охотничий азарт. Странные совпадения: убиенные младенцы, мечта о бессмертии, эликсир жизни в «Замке алхимика», наконец, легенды, связанные с триптихом Рейнхарта, все это неизбежно должно было привести — и привело — к «Исповеди монаха». И когда ему в руки попала «Исповедь», он все понял и пустился в погоню за триптихом.

Однако к тому времени Энн Эндеринг уже прозрела и поняла, хоть и слишком поздно, что за человек был ее возлюбленный и что для него — она. Энн готова была на все, лишь бы не дать Яго завладеть триптихом. И тогда, вопреки социальным устоям, вопреки собственной интуиции, она решила использовать еще одно, последнее, совпадение, о котором Яго скорее всего не догадывался — а именно, то обстоятельство, что среди немногих, кто мог найти триптих Рейнхарта, был сэр Майкл, ее законный супруг.

Вот почему третья створка так и не всплыла на рынке — вот почему доктор Мормо ничего не знал о ее местонахождении. Потому что двадцать лет назад, когда Яго только-только начал свои поиски, сэр Майкл — не вполне понимая, зачем он это делает, — приобрел единственную створку триптиха, которая в то время находилась на Западе. Сделал он это исключительно по просьбе жены, зная лишь то, что человек, стремящийся обладать триптихом, соблазнил ее, и что это единственный возможный в его положении способ отомстить. Приобретя створку через подставных лиц, он надежно спрятал ее.

Теперь Энн Эндеринг предстояло действовать самостоятельно: она должна была свести счеты с жизнью. Потому что знала, что носит под сердцем ребенка Яго — об этом тот позаботился в первую очередь. Она уже поняла, для чего ему нужен младенец, и готова была убить себя и собственное дитя, лишь бы оно не попало в руки Яго.

Вот о чем думала Харпер, стараясь не обращать внимания на заунывный вой сирены. И еще она думала о Ричарде Шторме. Упрекала себя за то, что прозрела слишком поздно. Она отправила Шторма в Белхем-Грейндж в надежде получить недостающую информацию, полагая, что это задание не связано с риском. Ей хотелось, чтобы Шторм находился подальше, когда она будет разыгрывать опасный гамбит с «Богородицей». Надеялась, что он поможет Софии Эндеринг разобраться в прошлом. Надеялась избежать лишних жертв.

На деле же выходило, что она, Харпер, отправила Шторма в самое пекло. А Яго, как всегда, на один шаг опережал ее.

Все четверо молчали, обволакиваемые воем сирены.

Потом Бернард спросил:

— Думаешь, это правда?

Харпер повернула голову. Бернард смотрел на нее из-под полуопущенных век.

— Мне хотелось бы знать. — Он говорил очень тихо, едва шевеля губами, но она прекрасно слышала каждое слово. — Так мне было бы легче.

— Что ты хочешь знать?

— Правда ли, что… если весь триптих, целиком, будет у него, правда ли, что тогда он сможет воссоздать синий камень? Правда ли, что тогда он — на крови собственных детей — сможет жить вечно?

Харпер отняла руку от набалдашника и похлопала Бернарда по колену.

— Не верь ни во что, — сказала она. — Это единственный способ защитить себя.

На лице Бернарда румянцем вспыхнул красноватый блик мигалки. Он горько усмехнулся.

— Если я не буду ни во что верить, что защитит меня от самого себя?

Харпер задумчиво сдвинула брови и опустила глаза.

— Ни во что не верь, — прошептала она. — И уповай на Всевышнего.

Больше никто не произнес ни слова.

23

Ворота, что вели в Белхем-Грейндж, окутывал густой туман. Откомандированный в поместье местный констебль, прежде чем обнаружить их, дважды проскакивал мимо. Но заметив наконец распахнутые чугунные створки, он не стал в них въезжать, а свернул на узкую проселочную дорогу и остановился, не выключая фары.

Столбы света утопали в вязкой, зыбучей массе которая жила своей жизнью, ворочалась и, подобно гигантской медузе, шевелила щупальцами. Констебль, молоденький, смазливый блондин с голубыми глазами, перед которыми не устоит ни одна женщина, сидел за рулем, вперившись взглядом в ветровое стекло.

Какое-то время он не видел ничего, кроме тумана, клубившегося среди нависавших над узкой аллеей ветвей.

Но вот из туманной мглы соткался силуэт. Аморфный, расплывчатый, он, по мере приближения к машине, приобретал все более отчетливые очертания.

Наконец фигура вступила в полосу света. Это был мужчина — высокий, с длинными черными волосами, демоническим лицом и насмешливым, гипнотическим взглядом. Он был в белом костюме-тройке и зеленых перчатках.

Подняв руку, он приложил указательный палец к брови в знак приветствия.

Констебль почтительно кивнул и отсалютовал своему хозяину.

Затем он развернулся и покатил прочь. Вскоре его машина исчезла в белесой мгле.

Яго заложил руки за спину и как ни в чем не бывало зашагал к дому.

24

Шторм, как прежде, стоял у окна, вглядываясь в ночь. Он рассеянно застегнул рубашку, заправил ее в брюки. Снова и снова он спрашивал себя: существует ли на свете такая вещь как благодать? Возможно, думал он. Возможно, то, что он чувствовал в этот самый отрезок времени, и было снизошедшей на него благодатью, тем, что верующие люди называют милостью Божией. Как знать? «Я люблю тебя, Ричард. Тебе пора ложиться спать». Для него это было как снег на голову. Как гром среди ясного неба. Черт побери, да он просто не заслужил ничего подобного.

Рваные облака и клочья тумана, заслоняя луну, отбрасывали призрачные тени на стены старинного аббатства, на каменную ограду, на покосившиеся надгробия. «Готовая декорация, — думал Шторм. — Вот где надо снимать кино. Настоящий мистический триллер». Эй, может, ему еще отпущено немного времени? Может, собрать съемочную группу прямо здесь, в Англии, да и снять «Черную Энни», классическую одночасовку для местного телевидения…

Взглянув чуть правее, он увидел отражение Софии. На ночном столике горела лампа. София сидела на кровати и застегивала блузку. Опустив голову — так, что волосы ниспадали каскадом, — она мечтательно улыбалась. От этой улыбки сердце Шторма исполнилось ликованием. Его губы еще помнили вкус ее груди, пальцы помнили, как дрожали ее плечи, в ушах его до сих пор стоял ее последний крик — крик экстаза.

— Итак, мистер Шторм, — вполголоса произнесла София, — вы, решительно, вскружили мне голову. Я просто забыла, где нахожусь. Надеюсь, вы счастливы?

Шторм усмехнулся. Счастлив ли он? Возможно. У него есть отличная декорация, у него есть женщина, на душе у него тепло и радостно — как у камина. Только вот легкая слабость в левой руке — еще не боль, но предвосхищение колющей боли в виске. Кто знает? Что, если ему уже достаточно отпущено счастья, и теперь он со спокойным сердцем может выписываться из отеля под названием «Жизнь», прихватив с собой — как украденное полотенце — эту самую благодать Божию? Кто знает? А вдруг у него еще есть шанс — какая-нибудь операция, страшная средневековая пытка с использованием экспериментальной техники, кажется, что-то подобное делают в Балтиморе, — хотя бы один шанс из ста. «Эй, старина, а не ухватиться ли тебе за этот единственный шанс — учитывая, что на твоей стороне благодать Божия?»

На мгновение перед глазами у него повисла серая пелена, и ему показалось, что слабость в руке вот-вот растечется по всему телу. Но это ощущение тут же прошло. Его переполняли эмоции. Он уже хотел обернуться и, не стыдясь навернувшихся на глаза слез, сказать Софии, что жизнь для него теперь заключена именно в ней, что она вкус жизни и что он уже забыл — или никогда не знал, — какой сладостной, какой невыразимо сладостной может быть эта жизнь.

Он уже хотел обернуться, как вдруг за окном появилось нечто, что поражало воображение и что отказывался воспринимать рассудок.

Шторм остолбенел. Рот у него непроизвольно открылся, и он вперил взгляд в темноту, словно перед ним был занавес с щелкой, сквозь которую взору открывался потусторонний мир.

Сквозь дымку тумана он увидел — да, в этом не могло быть сомнений — окутанную призрачным лунным сиянием фигуру, черную, как сама ночь, как отрицание всего сущего. Фигура была высокая. Голова опущена, будто в молитве. Лицо закрывал то ли капюшон, то ли свисающие из-под капюшона длинные волосы. Медленно, с царственным величием, фигура ступала меж каменных надгробий.

Шторм не верил своим глазам. Он прижался носом к стеклу. Чувство счастливого благополучия мгновенно улетучилось. У него кружилась голова, мозг был словно парализован, члены одеревенели. «Это не галлюцинации, нет, — думал он. — Я действительно вижу это». И это — призрачное, как фантом — плыло сквозь туман в сторону кладбищенской ограды.

Шторм не спускал глаз со странной фигуры. Он не мог шелохнуться, не мог говорить — ему казалось, он даже не может дышать. Ноги стали ватными.

— Мать честная, — выдохнул он наконец.

— О чем ты? — спросила София.

Шторм не ответил. «Все-таки галлюцинация», — пронеслось у него в мозгу. Однако галлюцинация не кончалась. Скорбная тень с безжизненной грацией миновала погост, достигла развалин церкви…

И там, у полуразрушенной ограды — перед тем самым склепом, где останавливался Шторм, — фантасмагорическая фигура так же величественно и неспешно, с той же грацией, начала уходить под землю. Все ниже и ниже, пока на поверхности не осталась одна голова.

А потом все — все! — исчезло.

Шторм моргнул. У него подгибались колени. Он обливался холодным потом. Глюки. Точно. Иного объяснения быть не может. За окном виднелись теперь только гонимые ветром клочья тумана, черные руины аббатства, луна в разрывах облаков. Занавес закрылся. За окном была ночь.

Из груди Шторма вырвался смешок.

— Нет, — сказал он. — Нет.

Бежали секунды, а он все никак не мог сдвинуться с места. Точно загипнотизированный, он все смотрел и смотрел в ночь, как будто перед глазами у него все еще плыла загадочная фигура.

Тишину разорвал сдавленный крик Софии.

— О Боже, Ричард, ты слышишь?

Усилием воли Шторм оторвался от окна и обернулся. Увидев лицо Софии, он почувствовал, что волосы у него встают дыбом.

София, стоя у кровати, судорожно цеплялась за столбик балдахина. В глазах ее застыли испуг и мольба.

— Ты слышишь? — повторила она. — Ричард, опять… опять. Ричард, ты слышишь? Боже мой, да что же это?

Ричард потерянно улыбнулся. Ему приходилось слышать рассказы о том, что люди иногда грезят наяву, но сам он никогда не испытывал ничего подобного. Теперь он понимал, что это такое. Мысли его путались, ноги отказывались служить ему, возникло тошнотворное ощущение нереальности происходящего.

Да, он слышал. Он тоже слышал. Звук проникал сквозь стены, лился откуда-то сверху, сбоку.

Тук-тук. Тук-тук.

Шторм тряхнул головой, будто ожидая, что наваждение рассеется само собой.

— Вот чего ты так и не сказала мне. — Собственный голос доносился до него словно из-под земли. — Вот чего не хватало. Ты никогда не рассказывала, откуда взялся этот звук.

София точно не слышала его.

— Опять, опять… — твердила она.

Звук повторился: Тук-тук. Тук-тук.

Шторм, пошатываясь, шагнул ей навстречу. «Возможно, это конец, — думал он. — Возможно, ты умираешь. Возможно, твое сознание покидает реальный мир и погружается в царство фантазий. Возможно, умирание — это когда не остается ничего, кроме твоих грез».

— Что это было, София? — спросил он, с трудом выговаривая слова. — Той ночью, когда твой отец боролся с твоей матерью… кровь… откуда шел этот звук?

София вздрогнула — испуг в ее глазах сменился смятением.

— Где отец? — спросила она. — Где он? Что с ним?

Левую половину головы захлестнула горячая волна нестерпимой боли. Он сдавленно простонал сквозь зубы и принялся массировать лоб. Вспомнил ощущение одиночества, отчужденности, охватившее его, когда он стоял у склепа. «Только не теперь, — подумал он. — Не хватало сыграть в ящик именно сейчас». Он должен держаться. Чего бы это ни стоило. Стиснуть волю в кулак и держаться. Он не имеет права оставить ее одну.

Тук-тук. Тук-тук.

— Я разыщу его, — сказал он.

Казалось, что звук заполняет собой все пространство и нужно кричать, чтобы тебя хоть кто-то услышал. Его мутило. По спине текли ледяные струйки пота.

— Все будет хорошо. Я пойду разыщу его.

Нарочито решительным шагом Шторм направился к двери. Распахнул ее настежь. Движение словно придало ему сил. Казалось, далее сознание слегка прояснилось. Он остановился, вглядываясь в темноту коридора и прислушиваясь, не повторится ли звук.

София бросилась к нему и схватила за руку.

— Там кто-то есть?

— Все хорошо, — заверил он ее, стараясь казаться бодрым.

Они вдвоем вышли в коридор.

Звук стих. Дом словно настороженно вслушивался в себя. Шторм брел на ощупь, держась за стены, с которых смотрели невидимые портреты.

Наконец ладонь наткнулась на выключатель. Тусклым светом затеплились лампочки, впереди была лестничная площадка. София испуганно жалась к нему, не выпуская его руки: законченный образ снедаемой неуверенностью и страхом героини триллера. Шторм чуть не расхохотался. Ночь, старинный особняк, загадочные звуки, отважный герой и до смерти напуганная героиня — ни одна студия не приняла бы подобную сцену. Он точно знал, что ему сказали бы: что это избитый штамп.

— Кажется, прекратился, — с надеждой проговорила София.

— Что это было? — вполголоса спросил Шторм.

Она еще теснее прижалась к нему:

— Не знаю.

— Я имею в виду, той ночью. Что это был за звук?

София сердито тряхнула головой:

— Я не знаю. Не знаю.

Они медленно, держась друг за друга, направились к лестнице. Шторм смотрел по сторонам, то и дело ловя на себе косые взгляды портретов. Он думал, что, может быть, стоит крикнуть, позвать сэра Майкла, но атмосфера дома, казалось, таила в себе какую-то неясную угрозу. И он боялся, что своим криком он обнаружит себя, навлечет беду.

Свет люстры выхватил из мрака лестницу. Высокие напольные часы пытались имитировать звуки, которые еще недавно преследовали Софию и Шторма. В остальном все было тихо. Шторм уже не чувствовал прежней слабости, приступ миновал, и о нем напоминали лишь легкое головокружение и вялость. Ощущение нереальности происходящего прошло. Он чувствовал себя намного спокойнее, увереннее, шаг стал твердым, пружинящим. Он крепко держал Софию за руку.

Они спустились по лестнице. Все на месте: вешалка, подставка для зонтов, зеркало в золоченой раме. Прямо перед ними — входная дверь, по обе стороны — тяжелые деревянные двери, которые вели в коридоры первого этажа.

Пока Шторм раздумывал, в какую сторону повернуть, София застыла как вкопанная и не двигалась с места.

Вдруг из груди ее вырвалось слабое: «А-ах…»

И Шторм снова услышал этот звук.

Тук-тук. Тук-тук.

— Куда дальше? — спросил он. — В какую сторону?

София не ответила, и он, повинуясь интуиции, повернул направо, в то крыло, которое было ближе к руинам аббатства. Но София остановила его.

— Пойдем… назад, наверх, — пролепетала она. — Давай… мне кажется, мы должны…

Тук-тук. Тук-тук.

Шторм почувствовал, как в жилах его быстрее побежала кровь. От страха ли, от возбуждения ли — он не знал, но, так или иначе, это придавало ему сил. Он потянул Софию за собой, однако она ни в какую не хотела двигаться с места.

— Мне кажется… — бормотала она. — Мне кажется, мы должны…

— Тш-ш-ш. — Шторм приложил палец к губам.

Выпустив ее руку, он открыл дверь. Включил свет.

Пустой коридор. Желтая лампочка. Выцветшая ковровая дорожка. Вдоль стен — стулья и столики. Закрытые двери. В торце на стене гобелен с изображением многоголовой гидры.

Тук-тук. Тук-тук.

Звук стал громче. Отчетливее, настойчивее, целенаправленнее.

Шторм шагнул в коридор.

— Ричард… — София подбежала к нему и схватила его за руку.

— Ты шла по этому коридору? — спросил он.

Лицо ее сделалось мертвенно-бледным, и она едва заметно кивнула. Где-то в глубине светло-карих глаз плясал ужас.

Они пошли по коридору на звук.

— Что это было? — спросил Шторм. По вискам стекали капельки пота, но разум был ясен как никогда. — Так что же это было?

София молчала. Сквозь ткань рубашки он чувствовал, какая влажная у нее ладонь.

Тук-тук. Тук-тук.

— Дьявол, — буркнул Шторм. Взгляд его блуждал по стенам коридора — от одной закрытой двери к другой. Наткнулся на очередную картину — развалины римского храма, подернутые дымкой утреннего тумана.

— Куда ты пошла дальше? — шепотом спросил он. — Ты говорила, последняя дверь? Кабинет отца?

— Я не знаю.

— Правда? Не знаешь?

— Ричард…

Тук-тук. Тук-тук.

На этот раз, заслышав загадочный звук, она сдавленно ахнула.

Они приближались к торцевой стене, с которой на них взирала, оскалив все свои многочисленные пасти, гидра.

— Они боролись, так? — рассуждал Шторм вслух. — Твоя мать лежала на полу, так? И они были все в крови. Когда твой отец поднялся, в руках у него был какой-то предмет, похожий на нож.

— Прекрати. Ричард. Не надо.

— Но откуда шел этот звук. София? Что служило источником?

Помолчав, София едва слышно произнесла:

— Там что-то было…

— Что? Что это было?

Тук-тук. Тук-тук.

Ее ногти впились ему в кожу. Они приближались к заветной двери. Теперь Шторму почти насильно приходилось тащить за собой Софию. Он потянулся к дверной ручке.

— Оно стояло в середине комнаты, — выдохнула София.

— Отлично. И что это было?

— Оно стояло посреди кладовой… чулана. Туда складывали разные старые вещи…

— Что было в середине?

Тук-тук. Тук-тук.

— Стой. — София в ужасе отпрянула от него.

Шторм обернулся. София стояла, прижавшись к стене, словно желая слиться с ней, между картиной и гобеленом. С одной стороны — гидра, с другой — пастораль с пастушками. Она затравленно озиралась, точно ища путь к спасению.

— Уйдем отсюда, ничего такого не было, — скороговоркой произнесла она. — Они боролись. Из-за ножа. Или что это было, не знаю. Я хочу уйти… — Она осеклась и вдруг выпалила: — Это была колыбель! Ты доволен? Доволен? Посреди комнаты стояла колыбель. Я хочу уйти отсюда.

В глазах Шторма отразилось недоумение:

— Колыбель?

— Да, пустая колыбель. Она стояла на деревянном полу и покачивалась. Потому что они боролись. А она все время покачивалась. И поэтому был такой звук: тук-тук.

Тук-тук.

Шторм оглянулся, пытаясь понять, откуда доносится звук. Снова посмотрел на Софию. Она стояла, вжавшись в стену, и глаза ее были мокрыми от слез.

— Так они боролись из-за ножа? — спросил он. — Выходит, он отобрал у нее нож? Нож был у твоей матери?

У Софии задрожали губы, из глаз хлынули слезы.

— Ричард, она ранила себя. Было много крови. У нее между ног… кровь лилась, не переставая… а она все била, и била себя ножом… в это место…

— О Господи…

— Била и била, и кровь все текла, текла… И она не могла остановиться, все вонзала и вонзала в себя этот страшный нож. А колыбель качалась, она была пустая… Боже, кажется, мне снова дурно…

— Нет, нет. Теперь все позади.

Шторм подошел к ней, обнял, и София прижалась щекой к его плечу.

— Все кончилось, — шептал он, увлекая ее к двери кабинета. — Это совсем другое. Все кончилось…

— Ричард, она зарезала себя, зарезала…

— Я знаю. Но теперь все позади. Все в прошлом.

Тук-тук.

Шторм открыл дверь.

И ночную тишину пронзил крик Софии.

25

В тусклом свете настольной лампы они увидели сэра Майкла, лежащего на полу в луже крови. На запястье у него болтался длинный шнур, испачканный кровью, как будто старику пришлось освобождаться от пут. Видимо, сэр Майкл из последних сил полз к двери, потому что за ним по полу тянулся кровавый след.

София испуганно прижималась к Шторму. Мягко отстранив ее, он встал на колени — брюки тотчас пропитались кровью. С декоративных пилястров огромного антикварного стола на него взирали резные бараньи морды. Сэр Майкл был жив — дыхание было слабым, поверхностным.

И тут сэр Майкл поднял голову. София снова пронзительно закричала.

Его лицо — это было лицо покойника: серого, землистого цвета с тонкой, как пергамент, кожей. Одна щека вымазана запекшейся кровью. Безумный взгляд широко распахнутых глаз, которые, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

Его голос напоминал предсмертный хрип.

— Заберите ее отсюда — они здесь, в доме.

Тук-тук. Тук-тук.

Но Шторм уже превратился в сплошной сгусток энергии. Он чувствовал, что тело его будто наэлектризовано. Он проворно вскочил на ноги и осмотрел комнату: повсюду — на стуле, на крышке стола, даже на книжных полках — пятна крови. На столе стояла пустая шкатулка, рядом лежала серебряная зажигалка, рассыпанные сигары. Шторм начинал догадываться, что здесь произошло; разрозненные звенья нанизывались друг на друга, образуя единую цепь событий. Склеп у разрушенной стены аббатства, железная дверь, а за ней — черный провал, таинственный призрак, уходящий под землю…

София опустилась на колени рядом с отцом. Она взяла с кресла подушечку и теперь подкладывала ее сэру Майклу под голову.

— Запри дверь, — сказал Шторм. — И позвони в полицию.

Он схватил со стола серебряную зажигалку.

— Ричард? — спросила София.

— Вызови «скорую помощь»!

Шторм выскочил в коридор. Его охватил азарт охотника, идущего по следу зверя.

Он направился прямиком к висевшему на торцевой стене гобелену с многоголовой гидрой.

Тук-тук.

— Ага!

Он провел ладонью по шероховатой ткани, ухватился за край и рванул книзу. Поверженная гидра рухнула на пол. За гобеленом была обшитая деревом стена. Шторм с силой налег на нее плечом.

Раздался щелчок, жалобно скрипнули невидимые петли. Стена подалась и открылась.

За ней лежала кромешная мгла.

Шторм чуть не расхохотался. «Нет, это невероятно, ей-богу! — проносилось у него в мозгу. — Гобелены, потайные двери, фамильные привидения! Вот она, Англия! Ну и жизнь! Ну и страна!»

— Ричард, телефон! — раздался у него за спиной крик Софии.

Но Шторм, не дослушав, устремился вперед.

26

Тук-тук. Тук-тук.

Плясал огонек зажигалки. Точно ошалевшие от внезапного света, метались по стенам тени. Черные силуэты выгибали спины, вставали на дыбы, корчились и сжимались, снедаемые пламенем. Небольшая потайная комната была завалена старым скарбом. В неверном дрожащем свете казалось, что предметы вокруг начинают шевелиться. Из угла смотрели тряпичная лошадка и плюшевый медведь со стеклянными глазами.

Шторм двинулся в глубь комнаты, ступая по некрашеным половицам, которые скрипели и прогибались под его тяжестью. Посреди комнаты что-то стояло. Он поднял зажигалку выше, но горячий металл уже обжигал пальцы. Он захлопнул крышку — огонек погас, высветив напоследок старинную деревянную колыбель.

Комната погрузилась во мрак. Шторм толкнул колыбель ногой, она качнулась. Скрипнула половица.

Тук-тук.

А в следующее мгновение откуда-то из-за стены, словно в ответ, донеслось:

Тук-тук. Тук-тук.

Шторм обливался потом. Лихорадочное возбуждение и туманная дымка в голове мешали ясно мыслить. Руководствуясь интуицией и едва отдавая себе отчет в своих действиях, он с силой толкнул колыбель ногой.

Щелкнув зажигалкой, он снова высек пламя и только теперь увидел, что колыбель стоит не на рассохшейся половице, а на потайном люке — квадратной дверце с железным кольцом. «Замечательно! — подумал он. — То, что надо». Потянув за кольцо, он открыл дверцу, под которой оказалась деревянная лестница, уходившая вниз, в темноту.

Тук-тук. Тук-тук.

До сих пор звук поглощали стены, он растворялся в самой атмосфере дома — но теперь он очистился и сосредоточился в одном первичном источнике. Ритмичный и скорбный, он поднимался из глубины, куда вела потайная лестница.

Шторм начал спускаться, одержимый единственным желанием — узнать, что кроется за этим звуком.

— Ричард! Ричард!

Откуда-то сверху до него долетел приглушенный, далекий крик Софии. Шторм, не останавливаясь, все ниже спускался по шатким, скользким от плесени доскам, и в ушах его звенел, закручиваясь спиралью, страстный и жалобный голос Софии:

— Ричард, береги себя! Ричард, вернись!

Последняя ступенька — и нога его наступила на что-то вязкое, липкое. Вспыхнул огонек зажигалки, и в зыбком свете перед ним открылся тоннель с каменными стенами и низкими сводчатыми потолками. Сердце бешено стучало в груди, снова вернулось болезненное ощущение нереальности происходящего. Кружилась голова, ноги сделались как ватные.

Но он упрямо шел вперед.

Тук-тук.

Серебряный корпус зажигалки раскалился и обжигал пальцы. Он потушил огонек и, оставшись в кромешной тьме, продолжал двигаться все дальше в глубь тоннеля, шаркая подошвами по каменным плитам.

Шагов через десять он снова чиркнул зажигалкой. По стенам в панике бросились врассыпную тени — его собственные тени.

Впереди тоннель расширялся, образуя нечто вроде неправильной формы камеры. Там было разветвление. Перекресток. Один проход уходил прямо, второй вел направо, третий — налево. Шторм выбрал самый широкий, который вел прямо.

Дышать становилось все труднее. Шторм поднял зажигалку над головой. Взгляд его задержался на небольшой горке пыли и каменной крошки, белевшей на грязном полу. Присмотревшись, он понял, что эта пыль и крошки нападали с одного из камней, лежащего в основании стены.

Смаргивая капли пота, сквозь мглистую пелену, туманившую сознание, Шторм вгляделся пристальнее. Над камнем кто-то поработал с зубилом — известка соскоблена, края отбиты.

В одной руке держа зажигалку, Шторм коснулся камня, просунул пальцы в щель и потянул на себя. Камень сдвинулся на удивление легко и с грохотом упал на пол.

Шторм уже не отдавал себе отчета в том, что это — сон или явь. Он посветил зажигалкой в зиявшую на месте выпавшего камня дыру. Ему казалось, что стены вокруг него дрожат — как будто весь дом вместе с фундаментом ходил ходуном.

В глубокой, прежде скрытой от глаз камнем нише — завернутый в полиэтиленовую пленку, покрытую толстым слоем пыли, — лежал младенец с призрачным, почти прозрачным лицом.

«Младенец Христос» Рейнхарта.

Шторм потер воспаленный лоб но наваждение не проходило.

И тут они схватили его.

27

— Что ж, мистер Шторм, рад, что вам это удалось. Я специально оставил сэра Майкла, чтобы он указал вам путь. Вы как раз вовремя — будете свидетелем моего апофеоза.

Он выронил зажигалку, и на мгновение все погрузилось во мрак. «Этот голос, эти слова, — думал Шторм, — где я мог слышать эти слова? Почему они кажутся мне такими знакомыми?» У него возникло ощущение, будто он тонет, увлекаемый водоворотом собственной фантазии.

Но нет, утонуть бы ему не дали. Кто-то огромный с такой силой держал его за руки, что казалось, сами стены ожили и заключили его в свои объятия. На виске он чувствовал холодное дуло пистолета. Перед глазами, отозвавшись глухой болью в затылке, полыхнула ослепительно яркая вспышка.

Он отвернулся от света, посмотрел наверх. Различил нависавшую над ним страшную рожу. Настоящий монстр. Впрочем, он бы не удивился, если бы тут оказался Дракула или Человек-волк. Может, кто-то из них как раз и держит у его виска револьвер? Шторм скосил глаза. Нет. Какой-то коротышка с перебитым носом — подарок от Бернарда во время стычки у паба.

Свет сместился в сторону, и теперь Шторм мог разглядеть человека, стоявшего прямо перед ним. Это был тот самый мужчина, которого Шторм видел на аукционе. В белом костюме и зеленых перчатках. С длинными, ниспадавшими на плечи черными волосами, обрамлявшими лицо ангела смерти. На губах — демоническая улыбка. И глаза — Шторму стало не по себе, когда он увидел эти глаза — из их мрачной бездны на него взирал сам дьявол.

И Шторма осенило: перед ним не кто иной, как сам Яго.

— Бедняга Шторм, — усмехнулся тот, — как вы могли надеяться победить меня?

Шторм покачал головой. И снова слова Яго показались ему странно знакомыми.

— Что? — спросил он. — Что вы такое?..

Яго расхохотался. Натуральным загробным хохотом. Натуральнее, чем Николсон в «Адском пламени». Вот интересно, почему это отрицательные персонажи все как один такие счастливчики?

— Да вы меня, похоже, не узнали? — удивился Яго. — Это странно. Вы же меня и сотворили, дружище. Я… — Он буквально пожирал Шторма своим гипнотическим взглядом. — Я Якобус.

Шторм едва заметно кивнул. Теперь он понял. Он вспомнил. Это были его слова. Слова из «Призрака». Лицо его исказила гримаса. Он попытался отпрянуть, вырваться из колдовских чар этого дьявольского взгляда.

— Ну да, понятно, — прохрипел он. — Всем хочется попасть в Голливуд.

Яго снова засмеялся. Он поднес огонек зажигалки к свече, которую держал в другой руке. Зажег фитиль. Потушил зажигалку. Задумчиво посмотрел на дрожащее пламя.

— Знаете, это здорово. Честное слово, здорово, что мы с вами все-таки встретились.

Шторм сморгнул с ресниц капли пота и с яростью посмотрел на ухмыляющуюся физиономию. Попытался высвободить руки, но они были точно в тисках. Дуло револьвера больно давило в висок. Из груди Шторма вырвался сдавленный стон.

Яго улыбнулся и отошел. Пройдя несколько шагов, он грациозно наклонился, поднял какой-то предмет, который лежал на полу. Выпрямился.

«Младенец Христос». Яго подошел к противоположной стене и аккуратно поставил створку на каменные плиты.

Шторм неуклюже — мешал державший его руки монстр — повернул голову. Перед ним был триптих Рейнхарта.

Все три створки стояли у стены на предусмотрительно расстеленной желтой оберточной бумаге. Слева «Волхвы», справа «Богородица», в центре — «Младенец Христос». Створки были без рам и сейчас, придвинутые вплотную друг к другу, образовывали одно, великолепное и воздушное, целое.

Яго с торжествующей улыбкой вознес свечу к потолку.

— Знаете, я сказал моим друзьям, чтобы они не трогали вас, — сказал он. — Честное слово, я думал оставить вас в покое. У меня были на то причины, и потом — я все-таки большой поклонник вашего таланта. Я велел им действовать тихо, как мышки, чтобы — упаси Бог — не потревожить вас. — Он задумчиво кивнул своим мыслям. — Сэр Майкл сказал нам, где он спрятал створку. В обмен мы пообещали сохранить жизнь его дочери. Мои помощники, люди в высшей степени благородные, были великодушны и убили его тихо, не поднимая шума. И на цыпочках вернулись сюда. Вы видите, мистер Шторм? И все это ради вас — я не хотел без нужды причинять вам боль. Честное слово. И все же, все же… — У него был проникновенный, обволакивающий голос. — И все же меня не отпускала мысль, что это наш Рок. Наш удел. Наш жребий. И стоило мне услышать, как падает камень, я понял: «Это Рок. Он прошел сквозь толщу стен, и вы непременно последуете его зову». Тук-тук. Тук-тук. Разве это не знаменательно? Рок. Это все Рок.

Яго с обожанием взирал на триптих, перемещая свечу от одной створки к другой. На картинах плясали неровные блики.

И Шторм, словно загипнотизированный фантасмагорической пляской света, неотрывно смотрел на триптих. Взгляд его скользил от «Волхвов» к «Младенцу Христу», задерживался на «Богородице» и возвращался обратно. Как вдруг ему почудилось — нет, он готов был поклясться, что видел это собственными глазами, — будто триптих медленно — словно под воздействием света — оживает. С ним происходили странные метаморфозы. Что-то менялось, неуловимо и вместе с тем осязаемо. Это было невозможно объяснить простым обманом зрения — триптих на глазах претерпевал чудесную трансформацию. Нет, все персонажи оставались на месте, но менялась сама фактура мазков, которые на стыках створок вдруг образовывали гармоничное единство, и из него появлялись на свет таинственные рунические письмена, располагавшиеся вертикально, снизу вверх.

У Шторма от изумления непроизвольно открылся рот.

— Боже правый, — пробормотал он. — Так это не выдумки?

Яго радостно хихикнул:

— Это Рок. Рок. Чудесно.

Он медленно направился к Шторму.

Шторм почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Яго остановился совсем рядом с ним.

— Все это просто чудесно, — повторил он. — Потому что вас действительно по праву можно назвать моим творцом. Вы меня создали. Или воссоздали. Понимаете? Когда я утратил жизненные ориентиры, когда я блуждал в потемках, ваш фильм помог мне прозреть, помог понять свое предназначение, обрести собственное «я». Словом, вы сделали меня тем, кто я есть. Тот, кого вы видите перед собой, мистер Шторм, есть плод вашего воображения. Это ли не чудесно? И вдумайтесь — какая злая ирония судьбы. Какая причудливая смесь трагедии и бурлеска. Потому что теперь, после всего, что случилось — после того, как вы увидели сэра Майкла, там, наверху, увидели меня, увидели триптих во всей его красоте, — после всего этого мне не остается ничего другого, как только убить вас. Вы меня сотворили — а я вас убью. Вы не находите это забавным?

Яго поднял свечу и подошел к Шторму вплотную. Губы его кривились в зловещей улыбке.

Шторм смотрел на Яго, но все мысли его были о Софии. Что он с ней сделает? Уничтожит? Махнет рукой и оставит в покое? Вызвала ли она полицию? Если да, когда они будут на месте? Ушла пи она из дома? Он даже думать не смел о том, чтобы просить Яго за Софию, — он боялся лишний раз напоминать этому безумцу о ее существовании.

Яго перехватил свечу в левую руку — огненные блики плясали на каменных стенах, на створках триптиха — и извлек из-за пояса устрашающего вида нож с кривым клинком и золотой рукояткой, усыпанной драгоценными камнями.

— Это, конечно, не сарацинский меч, — ухмыльнулся он, — зато куда сподручнее. Да и действует безотказно.

Шторм не мог оторвать глаз от клинка, в котором красноватым заревом отражалось пламя свечи. Державший Шторма монстр резко задрал ему голову. Шторм почувствовал, что пол выскальзывает у него из-под ног, и он, как тряпка, повис в воздухе.

У него перехватило дыхание, и он начал судорожно ловить ртом воздух. Яго, держа нож клинком вниз, приблизил его к лицу Шторма. Лезвие посверкивало всего в сантиметре от его правого глаза. Шторм уже не видел ничего, кроме этого страшного лезвия. Из горла у него вырывались рваные хрипы, он словно наглотался металлических опилок.

— Благодарю вас, мистер Шторм, за то, что привнесли капельку кинематографической магии в мою однообразную жизнь, — произнес Яго. — Но то, что вы увидели сегодня, предназначено только для имеющих очи.

С этими словами он резким движением занес нож над головой и ударил Ричарда Шторма…

Вернее сказать, ударил бы Ричарда Шторма прямо в глаз, не столкнись сталь со сталью.

Не появись из черной пасти тоннеля Харпер Олбрайт, стремительная и неистовая, как фурия. На ходу вытащив стилет из служившей ножнами трости, она в мгновение ока выбила у Яго нож, который, вращаясь, со звоном отлетел к стене. Присутствующие с немым изумлением проводили его взглядами.

«Слава Богу, я догадался вставить в сценарий линию ангела-хранителя», — это было единственное, о чем успел подумать Ричард Шторм.

Потому что времени на размышления не было. Он вдруг почувствовал, что его больше не держат за руки — кто-то оттаскивал от него монстра-гиганта. Шторм резко подался вперед, успев заметить, как ствол тридцать восьмого калибра, который только что упирался ему в висок, метнулся в сторону Харпер. Шторм метнулся к коротышке и обеими руками схватил его за запястье. Грянул выстрел, и по подземным коридорам прокатилось гулкое эхо, сопровождаемое унылым завыванием пули, отрикошетившей от стены.

В темноте слышались проклятия, крики, удары, возня. Шторм всей своей тяжестью навалился на коротышку, прижимая его к стене и стараясь повыше держать его руку, в которой тот все еще сжимал револьвер. Коротышка попытался воспользоваться левой рукой, но у него ничего не вышло, хотел ударить Шторма коленом в пах — но не смог размахнуться. Шторм попробовал вырвать у него оружие — в результате оба потеряли равновесие и кубарем покатились по каменным плитам.

Крики не стихали. Шторм почувствовал, что его ударили по ребрам, но по-прежнему не выпускал руку коротышки. Тусклый свет, который позволял ему различить контуры револьвера, неожиданно сменился ярким сиянием. Лицо Шторма обдало горячей волной. На секунду ему показалось, что он ослеп.

«Пожар!» — промелькнуло в мозгу.

Коротышка дернулся и вцепился ему в лицо. Вокруг уже вовсю бушевало пламя, и коротышка норовил сунуть голову Шторма в самое пекло. Жар стоял стеной. Шторм задыхался от дыма. Перед глазами плясали языки пламени.

В следующую секунду возникла фигура Бернарда. Он склонился над дерущимися и с какой-то кошачьей грацией, легко и непринужденно, ткнул коротышку в основание шеи кончиками тонких аристократических пальцев.

Коротышка мгновенно затих, а Шторм по инерции едва не скатился с его безжизненного тела в полыхающий рядом костер.

Давясь кашлем и стараясь держаться подальше от огня, он еще несколько секунд продолжал колотить руку поверженного соперника о каменный пол, пока тот не разжал ладонь и не выронил револьвер.

Шторм поднялся и отпрянул к противоположной стене, подальше от разбушевавшегося пламени. Скорчившись в три погибели, он жадно хватал ртом воздух.

Взглянув на Бернарда, на бритой голове которого плясали оранжевые блики. Шторм улыбнулся:

— Берни, малыш, классный приемчик.

Он выпрямился. Пламя уже спадало, но света было достаточно, чтобы разглядеть звериный оскал на лице лежавшего ничком монстра; двое дюжих мужчин, заломив ему руки за спину, надевали на них «браслеты». Из стреляной раны на ягодице монстра сочилась кровь.

Костер догорал.

Только теперь до Шторма дошло, что же послужило причиной мини-пожара. Свеча, которую выронил Яго. Она упала на оберточную бумагу, бумага вспыхнула, а за ней загорелись деревянные створки триптиха.

Шторм медленно подошел поближе. На его глазах лицо младенца Иисуса съежилось и покрылось трещинками. Плоть — или краска? — отслаивалась, сворачивалась, как скисшее молоко. Края створок — с загадочными руническими письменами — уже начинали обугливаться.

«Это Рок, — с грустью подумал Шторм. — Рок, не иначе».

Триптих горел, весело потрескивая.

— А где Харпер? — раздался у него за спиной голос Бернарда.

Шторм растерянно оглянулся.

— Что? — спросил он, вытирая ладонью грязное от пота и сажи лицо.

— По какому коридору они ушли?

В руке у Бернарда появился фонарь. Он посветил в один проход, в другой, в третий.

— Дьявол! — вскричал он.

Переведя взгляд со Шторма на двух мужчин, на лицах которых было написано искреннее недоумение, Бернард снова заорал:

— Дьявол! По какому коридору они ушли?!

28

Харпер продиралась сквозь густую мглу, цокая тростью по каменным плитам. На ее старческом лице лежала печать мрачной решимости. Она тяжело дышала, из груди вырывался клекот: кровь стучала в висках. Под сводами подземелья глухо звучали ее шаги. Она не видела перед собой ничего, кроме мертвой пустоты, но под широкими полями шляпы, за толстыми линзами очков глаза ее излучали спокойствие и уверенность. Она шагала сквозь тьму, шагала в неведомое. Но такова уж была ее натура.

По едва уловимым признакам Харпер догадалась, что тоннель пошел на подъем. Рассекая встречный поток тьмы, она шла уверенным шагом, словно выверенным с ритмом ее дыхания.

Воздух был тяжелый, сухой и холодный, как в пещере. Никаких запахов. Однако постепенно в атмосфере наступила перемена. Харпер ощутила на щеке дуновение — легкое, будто прикосновение розового лепестка. Но в нем уже угадывалось влажное дыхание погруженной в зимнюю спячку земли. Харпер стиснула зубы и прибавила шагу, отбивая частую дробь тростью.

Воздух оживал, становился все более влажным. Тоннель забирал наверх. Харпер поняла, что приближается к выходу.

Но она так спешила, что проскочила поворот. Трость уперлась в глухую стену. Тупик. Харпер, едва не уткнувшись носом в камень, застыла как вкопанная.

Повернула назад. Медленно, на ощупь, сделала шаг, второй, третий. Вот оно! Узкий, едва заметный проем в стене. Сверху, куда вели каменные ступеньки, сочился серебристый лунный свет. Зыбкий, как пыль, он то и дело исчезал, растворяясь во мгле.

Харпер вытянула руку и нащупала изъеденные ржавчиной поручни. Ступеньки были крутые. С недовольной миной Харпер ухватилась за поручни и поползла наверх. Сквозь рваную брешь виднелось подернутое туманной дымкой ночное небо.

Харпер с трудом преодолевала ступеньку за ступенькой. Она буквально карабкалась наверх, отчаянно цепляясь за поручни. Ржавчина под ладонью крошилась и осыпалась.

Уже перед самой дверью Харпер остановилась, чтобы перевести дыхание. В рваную брешь врывался свежий воздух, увлекая с собой клочья тумана. Харпер толкнула дверь рукой, и та с металлическим скрежетом отворилась.

Харпер пригнула голову, чтобы не задеть низко нависавший карниз, и вышла из склепа. Она очутилась на старом кладбище.

Туман, пронизанный лунным светом. Могильные камни. Старый вяз, склонившийся к земле, словно скорбя об усопших. И на фоне рваных облаков черный силуэт разрушенной каменной стены.

Она никак не могла отдышаться, но, не мешкая ни минуты, двинулась дальше, зорко вглядываясь в покосившиеся надгробия, замечая каждую тень, каждый клочок тумана. Ей казалось, что до поместья несколько миль пути. Где-то далеко за холмами горели огни города. Туман то накрывал ее саваном, то завивался спиралью, то протягивал к ней зловещие щупальца, которые Харпер старалась обходить стороной, как и каменные надгробия.

Стекла очков запотели, и она раздраженно тряхнула головой, чтобы согнать капельки влаги. Огляделась вокруг. Нет. Ничто не указывало на его присутствие. И это настораживало, даже пугало. Потому что она чувствовала, что он следит за ней, наблюдает, как она потерянно бродит среди древних могил.

Харпер все ближе подходила к разрушенной стене. Вокруг стояла тишина. Только шум ветра да шорох сухих листьев у подножия могильных плит. Такая тишина, что Харпер готова была поверить, что это ощущение присутствия Яго — всего лишь плод ее воображения. Что и сейчас — как все эти долгие годы — он существовал только в ее фантазиях, и только в фантазиях действовали его колдовские чары.

Харпер переступила через поваленную стелу. Луна скрылась за облаком, туман словно налился свинцом. Под обломком стены ворочалась, как живая, черная тень.

Ветер что-то нашептывал ей на ухо, словно предостерегая. Она склонила голову набок, заглянула за выступ стены, но не увидела ничего, кроме голой пустоши.

Харпер подняла голову, обернулась. Ветер гулко ухнул и снова затих.

Из-за облака выглянула луна, вонзив в землю клинок серебряного света. Харпер подняла глаза — перед ней стоял Яго.

Она вскрикнула от неожиданности. Он стоял в каком-нибудь футе от нее, буквально нависал над ней. От его глаз, подернутых призрачной дымкой, веяло ледяным холодом. На серых губах играла зловещая улыбка.

Харпер судорожно сжала трость.

Яго вдруг поднял руку, забранную в зеленую перчатку, словно намереваясь ударить ее. Харпер отпрянула.

Но рука повисла в воздухе, замерла, а потом — все с той же улыбкой на устах и с грацией фокусника-иллюзиониста — Яго поднял вторую руку и стал не спеша, методично стягивать с ладони перчатку.

За секунду до того, как луна скрылась за очередным облаком. Харпер увидела его руку. Без перчатки. Кисть была поражена гангреной. Ткани, от кончиков пальцев до запястья, омертвели, приобретя синюшный оттенок.

Харпер остолбенела.

— Ах, Харпер, Харпер, — с печалью в голосе, не переставая улыбаться, произнес Яго. — Ах, Харпер.

Поднялся ветер, он стонал и бесновался. Луна исчезла. Незаметно между Харпер и Яго выросла стена тумана. Харпер уже с трудом различала очертания его фигуры. У нее на глазах Яго превращался в призрак, а туман все сгущался, словно нарочно сгоняемый сюда ветром. Наконец белесая мгла полностью скрыла его от ее глаз. Теперь она не знала, где враг, и ее охватил ужас. Подчиняясь древнему инстинкту самосохранения, она взмахнула тростью, приготовясь защищаться.

Выл ветер, снова выглянула луна и выхватила из тьмы тщедушную женскую фигурку, застывшую в какой-то нелепой позе.

Яго исчез.

ЭПИЛОГ

Ах, любовь моя, давайте будем искренни друг с другом

И признаем — в этом мире,

Что казался царством грёзы,

Незнакомым и прекрасным,

Нет ни радости, ни счастья, нет любви и нет покоя,

И никто здесь не поможет облегчить страданья наши.

Мы бредём по полю брани, в темноте ища спасенья,

А вокруг безумцев орды

Бьются насмерть.

Мэтью Арнольд

Бернард, устало привалившись спиной к стене, из-под полуопущенных век наблюдал за царившим у поместья Белхем-Грейндж столпотворением. Двое санитаров вынесли на носилках тело сэра Майкла и направились к карете «скорой помощи». На подъездной дорожке стояли полицейские машины с включенными красными мигалками, словно специально предназначенными для того, чтобы разгонять туман. С бесстрастными, ничего не выражающими лицами перед домом сновали констебли и детективы.

Чуть поодаль, на лужайке, куда не долетали красные сполохи, застыли две неподвижные фигуры. Шторм и София стояли рядом, его рука лежала на ее плече.

Носилки с застегнутым на молнию черным мешком погрузили в чрево «скорой помощи», санитары запрыгнули следом, дверца захлопнулась.

Машина, шурша шинами по гравию, выехала на буковую аллею и покатила прочь. Бернард видел, как Шторм и София повернулись и, склонив головы, побрели к подернутому туманной дымкой аббатству.

Дул промозглый холодный ветер. Бернард зябко поежился. У него болело все тело, ныла каждая косточка. Пожалуй, он и сам не отказался бы от носилок. И от «скорой помощи». Да и от покойницкого мешка, чего уж там. Особенно если он будет накачан наркотиками — для снятия стресса. Самое подходящее место, чтобы провести остаток этой поганой жизни.

Бернард потянулся, надеясь хоть немного размять одеревеневшие члены, и снова прислонился к стене. Фигуры Шторма и Софии удалялись, их силуэты становились все более и более призрачными. Над руинами Белхемского аббатства висела яркая, почти полная луна. Время от времени на нее набегали легкие перистые облака, и она походила на женщину, примеряющую шляпки с вуалью.

Шторм и София остановились у края погоста. Они стояли лицом к лицу, потом Шторм обнял ее, и она уронила голову ему на грудь. Бернард глубоко вздохнул и почувствовал в воздухе знакомый сладковатый аромат трубочного табака.

— Хм, — донесся до его слуха хрипловатый смешок.

Бернард повернул голову и увидел Харпер. В зубах она держала трубку, придерживая ладонью оформленную в виде черепа чашечку. Она тоже смотрела в сторону аббатства, где стояли обнявшись двое влюбленных.

— Только не надо, — проронил Бернард. — Я серьезно, Харпер. Не надо так кичиться собой. Боюсь, это меня доконает.

Харпер, склонив голову набок и не отрывая взгляда от влюбленных, вынула трубку изо рта и растерянно пробормотала:

— Ну что ж…

— Что «ну что ж»? — Бернард скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на нее. — Что означает это твое «ну что ж»? Значит, ты так понимаешь хэппи-энд? Отец мертв, возлюбленный тоже того гляди умрет. Эти двое не поняли и половины из того, что здесь сегодня произошло. И скорее всего никогда не поймут. Единственное, что им остается, это замкнуться в своем маленьком мирке, где они могут прижаться друг к другу, окруженные океаном страданий и безумных страстей. Нет, ты мне скажи, как, по-твоему, это называется?

— Жизнь, — вполголоса ответила Харпер, задумчиво глядя в сторону аббатства. — Это называется жизнь. Бернард.

— Жизнь, — передразнил он. — Теперь, когда Яго смылся с концами, ты, конечно, не в состоянии придумать что-нибудь получше.

Харпер едва заметно кивнула.

— Он делает свое дело, — пробормотала она. — Я — свое.

Какое-то время оба молчали. Там, в тени аббатства, в предрассветной дымке, в тающем свете луны София подняла голову, и Шторм приник к ее губам долгим нежным поцелуем.

Харпер мечтательно улыбнулась:

— Кстати, я бы не сказала, что так уж и «с концами». Не совсем. Остались его люди. Вряд ли все они будут ему верны. Наконец, у нас тоже есть связи в полиции. Триптих уничтожен, и — если я не ошибаюсь — обстоятельства складываются таким образом, что наша «птичка» вскоре будет вынуждена вспорхнуть.

Бернард лишь закатил глаза и покачал головой.

Харпер рассмеялась и похлопала его по плечу.

— Выше нос, малыш! Охота только начинается. — И с этими словами она зашагала прочь, к буковой аллее, оставляя за собой тонкий, ажурный шлейф табачного дыма.

Бернард постоял еще минуту и пошел за ней.

Ричард Шторм обернулся и заметил удаляющихся от дома Харпер и Бернарда.

Он крепче прижал к себе Софию, отдавая ей тепло своего тела и упиваясь ее теплом. Ветер гнал последние клочья тумана. Шторм провожал взглядом худенькую, тщедушную фигурку Харпер Олбрайт — с ее неизменной тростью, в манто и широкополой шляпе — и стройную, поджарую фигуру сопровождавшего ее юноши.

Он держал Софию в объятиях и смотрел им вслед до тех пор, пока их силуэты не растаяли в зыбкой дымке.

Занавес опустился.

Примечания

1

Джон Генри Ньюмен (1801–1890), англ. теолог, педагог, публицист и церковный деятель. В 1845 перешел из англиканской церкви в католическую, с 1879 кардинал. Защищал теорию «развития догматов» и принцип свободной от схоластических рамок «открытой теологии». До перехода в католичество утверждал, что «39 статей» (основных догматов) англиканской церкви вполне совместимы с католицизмом. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Эдвард Бувери Пьюзи (1800–1882), англ. церковный деятель.

3

Улица в Лондоне, где сосредоточены приемные ведущих частных врачей.

4

Настоящее имя Джулия Уэллс (р. 1935). Актриса театра и кино, на Бродвее и в Голливуде работала в основном в жанре мюзикла, фильм «Мэри Поппинс» (1964) получил премию «Оскар».

5

Фирменное название шотландского виски.

6

англ. bizarre — странный, причудливый, эксцентричный.

7

Изд-во «Уильям Коллинз».

8

Шерстяная шапка синего цвета, которую носят военнослужащие ВМС США.

9

загадкой (греч.)

10

Изображение лошади, вырезанное в дерне до глубины известкового слоя на склоне холма; сохранилось несколько таких памятников, в частности, памятник в Аффингтоне, графство Беркшир, относящийся предположительно к IX в.

11

Принцип, согласно которому размер теплокровных животных одного вида в той или иной географической зоне варьирует в зависимости от температуры окружающей среды.

12

В англ. фольклоре и в комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» озорной эльф. Он выжимает в глаза спящим волшебный нектар, и они влюбляются в первого, кого увидят после пробуждения.

13

Крик, Фрэнсис Харри Комптон (р. 1916), англ. биофизик и генетик. В 1953 совместно с Дж. Уотсоном построил модель структуры ДНК (двойную спираль). Нобелевский лауреат 1962.

14

Саган, Карл Эдуард (р. 1934). Амер. астроном. Доказывал возможность существования внеземных цивилизаций. С 1968 руководитель лаборатории планетарных исследований Корнеллского ун-та. Лауреат Пулитцеровской премии.

15

Леки, Уильям Эдвард Хартпоул (1838–1903), ирландский писатель и историк.

16

Детская игрушка кукла Кен, муж Барби.

17

Лат. Парафраз выражения Humani ni hil a me alienum puto — ничто человеческое мне не чуждо (из комедии древнеримского писателя Теренция), буквально — ничто чуждое мне не человечно.

18

Александр Гамильтон (1757–1804), амер. гос. деятель, участник Войны за независимость, мин. финансов США (1789–1795). Как лидер федералистов вел кампанию против избрания президентом А. Бэрра и был убит им на дуэли.

19

Графство Глостершир.

20

Наст. имя Мэрион Майкл Моррисон (1907–1979), амер. киноактер. Снимался в вестернах и воен. фильмах, лауреат премии «Оскар» (1970). Имел прозвище Дьюк.

21

Сеть однотипных аптек, принадлежащих компании «Бутс», где, кроме аптекарских товаров, продают предметы домашнего обихода, канцтовары, книги, грампластинки, а также еду.

22

Stern, на нем. и идиш звезда.

23

Чарлтон Хестон (р. 1924), актер театра и кино, премия Оскар» 1959 за фильм «Бен-Гур», в Голливуде его называют «звездой эпической драмы».

24

фр., здесь — чисто немецкий недуг.

25

Веллингтона.

26

Якоб и Яго — различные варианты имени Иаков.

27

Британский художник немецкого происхождения (р. 1922), внук Зигмунда Фрейда.

28

Перевод Наны Эристави.

29

Карл Хаусхофер (1869–1946(?)), немецкий социолог, один из главных представителей геополитики, обосновывавшей агрессивную политику германского фашизма.

30

Журнал прогрессивного направления, выходит раз в две недели, печатает рецензии на фильмы, театр, постановки, лондонские выставки и пр., иногда публикует статьи на политические темы.

31

Англ. magwitch, видимо, производное от magus, волхв, и witch, колдун.

32

Монтегю Роудс Джеймс (1862–1936). Британский теолог, писатель, лингвист. Автор «Рассказов антиквара о привидениях», 1904, и др. фантастических историй.

33

Бесхвостая разновидность домашней кошки, ее родина о-в Мэн.

34

Монтегю Джеймс.

35

Генрих VIII (1491–1547), англ. король с 1509, при нем была проведена Реформация и секуляризация монастырей.

36

Сердце мое обливается кровью, ибо по множеству грехов моих я сделался чудовищем в глазах Господних (нем.).

37

Каспар Фридрих (1774–1840), немецкий живописец, мастер романтического пейзажа, работал в Дрездене. Возможно, имеется в виду его картина «Восход луны над морем» (1822).

38

На эту череду скорбей нисходит слово утешения (нем.).

39

Я, твое смятенное дитя, приношу все грехи мои… к ранам твоим… (нем.).

40

Сюжет из скандинавских мифов. На похоронах Бальдра, сына Одина, последний надел ему на палец кольцо и прошептал слова, которых никто не слышал.

41

И не последует больше за той скорбью блаженство, исходящее из Его сердца (нем.).

42

Близорукий, раздражительный и неловкий человечек, персонаж ряда мультфильмов, в которых он выступал в ролях м-ра Скруджа, Франкенштейна, д-ра Ватсона и т. д.

43

Воздвигнут в 1880 на месте ворот Темпл-Бар; обозначает границу Сити со стороны Вестминстера; место, где, по традиции, монарх должен получить у лорд-мэра символическое разрешение на въезд в Лондон. Грифон является неофициальным символом Лондонского Сити.

44

«Темпл», название двух из четырех лондонских «Судебных иннов», построены на земле, которая в XII–XIV вв. принадлежала тамплиерам и где был их храм.

45

Томас Чаттертон (1752–1770), английский поэт. Его стихи в духе средневековой поэзии и недолгая жизнь вдохновляли англ. романтиков. Изучал древние рукописи, найденные в церкви Св. Марии в Редклиффе. Свои произведения приписывал монаху XV в. Томасу Раули, их сочли подлинными. Впав в крайнюю нужду, покончил с собой.

46

Фильм Спилберга 1977 г. «Близкие контакты третьего вида».

47

Уильям Блейк, «Изречения невинности», перевод В. Л. Топорова.

48

При жизни (1757–1827) современники называли Блейка «Безумный Билл», не понимая и не признавая его творчества.

49

Последние две строчки У. Блейку не принадлежат.

50

Аллюзия на тему поэмы У. Блейка «Видения дщерей Альбиона».

51

Последние пять строчек Блейку не принадлежат.

52

Из стихотворения Блейка «По образу и подобию», перевод В. Л. Топорова.

53

Карл Леммли (1867–1939), американский продюсер.

Content

Э. Клейвен
По ту сторону смерти

I ПРОЛОГ: ЧЕРНАЯ ЭННИ

II ШТОРМ ВОЗВОДИТ ТРАГИЧЕСКИЙ ВЗОР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

III ЗАМОК АЛХИМИКА, ИЛИ УЧАСТЬ ДЕВЫ

1

2

3

4

IV СОФИЯ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ

1

2

3

4

5

V ЮНЫЙ УИЛЬЯМ баллада

VI ХАРПЕР ОЛБРАЙТ И СКРЫТЫЙ МЕХАНИЗМ ИСТОРИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

VII ИСПОВЕДЬ МОНАХА

VIII НОЧЬ ЯГО

1

2

3

4

5

6

7

IX ПРИЗРАК

X ЧЕРНАЯ ЭННИ II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

ЭПИЛОГ

Примечания