Быков Дмитрий

Военный переворот

(книга стихов)

ЧЕРНАЯ РЕЧКА

(маленькая поэма)

1

Этот проспект, как любая быль,

Теперь вызывает боль.

Здесь жил когда-то Миша Король,

Уехавший в Израиль.

Не знаю, легко ли ему вдали

От глины родных полей:

Ведь только в изгнании короли

Похожи на королей.

Мой милый! В эпоху вселенских драк

В отечественной тюрьме

Осталось мало высоких благ,

Не выпачканных в дерьме.

На крыше гостиницы, чей фасад

Развернут к мерзлой Неве,

Из букв, составляющих "Ленинград",

Горят последние две.

И новый татарин вострит топор

В преддверье новых Каял,

И даже смешно, что Гостиный Двор

Стоит себе, как стоял.

В Москве пурга, в Петербурге тьма,

В Прибалтике произвол,[1]

И если я не схожу с ума,

То, значит, уже сошел.

2

Я жил нелепо, суетно, зло.

Я вечно был не у дел.

Если мне когда и везло,

То меньше, чем я хотел.

Если мне, на беду мою,

Выпадет умереть

Я обнаружу даже в раю

Место, где погореть.

Частные выходы — блеф, запой

Я не беру в расчет.

Жизнь моя медленною, слепой,

Черной речкой течет.

Твердая почва надежных правд

Не по мою стопу.

Я, как некий аэронавт,

Выброшен в пустоту.

Покуда не исказил покой

Черт моего лица,

Боюсь, уже ни с одной рекой

Не слиться мне до конца.

Какое на небе не горит

Солнце или салют,

Меня, похоже, не растворит

Ни один абсолют.

Можно снять с меня первый слой,

Можно содрать шестой.

Под первым слоем я буду злой,

А под шестым — пустой.

Я бы, пожалуй, и сам не прочь

Слиться, сыграть слугу,

Я бы и рад без тебя не мочь,

Но, кажется, не могу.

3

Теперь, когда, скорее всего,

Господь уже не пошлет

Рыжеволосое существо,

Заглядывающее в рот

Мне, читающему стихи,

Которые напишу,

И отпускающее грехи,

Прежде чем согрешу,

Хотя я буду верен как пес,

Лопни мои глаза;

Курносое столь, сколь я горбонос,

И гибкое, как лоза;

Когда уже ясно, что век живи,

В любую дудку свисти

Запас невостребованной любви

Будет во мне расти,

Сначала нежить, а после жечь,

Пока не выбродит весь

В перекись нежности — нежить. Желчь,

Похоть, кислую спесь;

Теперь, когда я не жду щедрот,

И будь я стократ речист

Если мне кто и заглянет в рот,

То разве только дантист;

Когда затея исправить свет,

Начавши с одной шестой,

И даже идея оставить след

Кажется мне пустой,

Когда я со сцены, ценя уют,

Переместился в зал,

А все, чего мне здесь не дают,

Я бы и сам не взял,

Когда прибита былая прыть,

Как пыль плетями дождя,

Вопрос заключается в том, чтоб жить,

Из этого исходя.

Из колодцев ушла вода,

И помутнел кристалл,

И счастье кончалось, когда

Я ждать его перестал.

Я сделал несколько добрых дел,

Не стоивших мне труда,

И преждевременно догорел,

Как и моя звезда.

Теперь меня легко укротить,

Вычислить, втиснуть в ряд,

И если мне дадут докоптить

Небо — я буду рад.

Мне остается, забыв мольбы,

Гнев, отчаянье, страсть,

В Черное море общей судьбы

Черною речкой впасть.

4

Мы оставаться обречены

Здесь, у этой черты,

Без доказательств чужой вины

И собственной правоты.

Наш век за нами недоглядел,

Вертя свое колесо.

Мы принимаем любой удел.

Мы заслужили все.

Любезный друг! Если кто поэт,

То вот ему весь расклад:

Он пишет времени на просвет,

Отечеству на прогляд.

И если вовремя он почит,

То будет ему почет,

А рукопись, данную на почит,

Отечественно просечет.

Но если укажет наоборот

Расположенье звезд,

То все, что он пишет ночь напролет,

Он пишет коту под хвост.

Ленинград,

Черная речка — проспект Морской славы.

1991

СТАРЫЕ СТИХИ

ЗАСТОЛЬНАЯ ПРОПИСЬ

Играют на улице дети,

которые рады весне,

И мы существуем на свете,

а кстати, могли бы и не.

Возносимся духом к высотам,

над грустью своей восстаем,

И ходим в кино по субботам,

и разные песни поем.

Забудем о мелкой обиде

по чьей-то случайной вине:

Планета летит по орбите,

а кстати, могла бы и не,

И ветры в окошко влетают,

и хочется жить веселей,

И первые листья латают

прорехи в ветвях тополей.

В подлунной, признаться по чести,

любая удача в цене,

Но мы тем не менее вместе,

а кстати, могли бы и не,

А вам, вероятно, известно не хуже,

чем мне самому,

Что это совсем неуместно

бродить по Москве одному.

Конечно, любого хватало,

Поныне нам снится во сне,

Как крепко нам с вами влетало,

а кстати, могло бы и не,

Могли бы на нас не сердиться,

могли бы и нас не сердить,

И попросту с нами водиться

щадить и не слишком вредить.

А все-таки — выпьем за вечер,

родной, городской, на Тверской,

Который, по счастью, не вечен,

поскольку настанет другой,

За первые майские грозы

в сверкании капель и глаз,

За наши небывшие слезы!

За зло, миновавшее нас!

За листья! За крик воробьиный!

За круговращенье планет!

За этот вишневый, рябинный,

каштанный, сиреневый цвет,

Прощания и возвращенья,

холодную воду и хлеб,

За вечное коловращенье

таинственных наших судеб!

Не стойте же, как истуканы!

Утопим печали в вине,

Которое льется в стаканы,

а кстати, могло бы и не.

ПЕСЕНКА ОЖИДАНИЯ

Сначала дом, потом дорога.

Обнимет друг, и враг простит.

Как подведение итога,

Снежинка первая слетит.

Сперва пруды, а после взгляды

Начнут подергиваться льдом,

Но перепады, перепады

Давайте с вами переждем.

Сначала яблоки поспели

И выше стали небеса,

А после у реки запели

Неведомые голоса.

Сперва дыхание прохлады,

Потом скамейки под дождем,

Но листопады, листопады

Давайте с вами переждем.

Сначала жар, а после холод,

Сперва хула, потом почет,

Сначала стар, а после молод,

А иногда наоборот.

И дни беды, и дни отрады

Своим проходят чередом,

Но перепады, перепады

Давайте с вами переждем.

Сначала — первая примета

Светлее станет синева,

Потом закружится планета

А вслед за нею — голова.

Айда меж трех знакомых сосен

Бродить без цели допоздна!

Сперва зима, а после осень,

А там, глядишь, придет весна.

1985

* * *

…И если даже — я допускаю

Отправить меня на Северный полюс,

И не одного, а с целым гаремом,

И не в палатку, а во дворец;

И если даже — ну, предположим

Отправить тебя на самый экватор,

Но в окружении принцев крови,

Неотразимых, как сто чертей;

И если даже — вполне возможно

Я буду в гареме пить "Ркацители",

А ты в окружении принцев крови

Шампанским брызгать на ананас;

И если даже — я допускаю,

И если даже — ну, предположим,

И если даже — вполне возможно

Осуществится этот расклад,

То все равно в какой-то прекрасный

Момент — о, как он будет прекрасен!

Я расплююсь со своим гаремом,

А ты разругаешься со своим,

И я побегу к тебе на экватор,

А ты ко мне — на Северный полюс,

И раз мы стартуем одновременно

И с равной скоростью побежим,

То, исходя из законов движенья

И не сворачивая с дороги,

Мы встретимся ровно посередине…

А это как раз и будет Москва!

1987

* * *

Все фигня!

По сравнению с любовью все фигня!

По сравнению с любовью,

жаркой кровью, тонкой бровью,

С приниканьем к изголовью

по сравнению с любовью

Все фигня!

По сравненью с удивленной,

восхищенной, раздраженной

С этой женщиной, рожденной

Для меня!

Нежный трепет жизни бедной,

упоительной, бесследной,

Беспечальный рокот медный

золотой трубы победной

Отменя

Как мерцаешь ты во мраке,

драки, ссадины и враки

Затихающего дня

Оттеня!

Но пока,

Но пока ещё мы тут,

Но покуда мы пируем, озоруем и воюем,

И у вечности воруем наши несколько минут,

Но пока

Мы ленивы и глумливы,

непослушны, шаловливы,

И поем под сенью ивы наши бедные мотивы

И валяем дурака

Но пока

Есть ещё на свете нечто,

что пребудет с нами вечно

И не скатится во тьму

Потому

Нет ни страха, ни печали

ни в пленительном начале,

Ни в томительном конце

На лице.

Все фигня!

По сравнению с любовью — все фигня!

Все глядит тоской и нудью

по сравненью с этой грудью,

По сравненью с этим ртом!

А потом!..

Все фигня!

По сравнению с любовью все фигня!

Ссора на кольце бульварном

с разлетанием полярном,

Вызов в хохоте бездарном,

обращением товарным

Управляющий закон

Но и он!..

1986

ТРИ СОНЕТА

1. Жизнелюбивый

С какой-то виноватостью усталой

Я все свои грехи переберу.

Я не умру от скромности, пожалуй,

От сдержанности — тоже не умру.

Я также не замалчиваю факта,

Что трезвым не останусь на пиру.

Еще я не умру от чувства такта.

От вежливости — тоже не умру.

От этой горькой истины не прячась,

Я изучаю сам себя на свет.

Я не умру от стольких дивных качеств,

Что, видимо, мне оправданья нет.

Да оправдаться и не стараюсь:

Я умирать пока не собираюсь.

1984

2. Самолюбивый

Народ! не дорожи любовию поэта.

Ты сам себе поэт, он сам себе народ.

Не требуй от него всечасного привета,

Хоть за твоим столом он часто ест и пьет.

Поэт! не дорожи призванием эстета.

Когда тебе народ заглядывает в рот

И гимнов требует взамен своих щедрот

Ему презрением не отвечай на это.

Удара твоего страшится индивид,

Когда он сам тебя ударить норовит.

А ежели и впрямь ты вечности заложник,

То что тебе в плевах? Не заплюешь костер.

Я памятник сложил. К нему не зарастет.

Ты мной доволен ли, взыскательный сапожник?

1986

3. Вариации на тему 66 сонета Шекспира

Нет сил моих смотреть на этот свет,

Где жалость, побираясь Бога ради,

Едва бредет под бременем клевет,

А доблесть умоляет о пощаде;

Где вера ждет печального конца

И где надежда созерцает в муке

Расплывшиеся губы подлеца

И скупости трясущиеся руки.

Не станут церемониться со мной,

И жутко мне до дрожи подколенной.

Все рушится, и в темноте земной

Я слышу стон измученной Вселенной

Послал бы все к чертям, когда б не ты:

Ведь без меня тебе придут кранты!

1987

ПЕСЕНКА ОБ ОТКРЫТОМ ОКНЕ

…У него суровый вид и тяжелая рука.

Он стоит себе, стоит у жужжащего станка.

Он — создатель, он творец,

свод небесный на плечах,

В блеске стружечных колец,

словно в солнечных лучах.

Вечен он, богам под стать,

и пускай пройдут века

Он останется стоять у жужжащего станка.

…Он не знает, не следит,

час прошел ли, ночь прошла

Он сидит себе, сидит у рабочего стола.

Он — провидец, он поэт, вся земля в его руках,

Никаких сомнений нет — он останется в веках.

Что ему свинец и медь, если за спиной крыла?

Он останется сидеть у рабочего стола.

…Майским утром золотым

в воздухе звенит струна.

Мы стоим себе, стоим у открытого окна.

Мы ужасно влюблены,

мы глядим на белый свет.

Кроме солнца и весны, ничего на свете нет.

В майском утреннем тепле

мир справляет торжество.

Мы покуда на земле не умеем ничего:

Ни работать у станка, ни чертить и ни ваять

Просто так, в руке рука, рядом у окна стоять.

Замирая, нота "ля" переходит в ноту "си".

Повторится земля, словно глобус на оси.

Поворотится опять, но в любые времена

Мы останемся стоять у открытого окна.

1986

ИЗ ПОЭМЫ "СИСТЕМА"

Есть старый дом при выходе с Арбата.

Внизу аптека. Наверху когда-то

Ютился теплый говорливый быт.

Жильцы мирились, ссорились, рожали,

А после, как в поэме Окуджавы,

Разъехались. Наш дом теперь забит.

Он не был нашим в строгом смысле слова.

Мы не искали там борща и крова.

Под протекавшим, в пятнах, потолком

Не вешали сушить белья сырого.

Мы появились там уже потом.

Остались стены с клочьями обоев,

Пустые, как романы без героев.

Густая пыль осела по полам,

На лестницах валялись кучи хлама,

Хоть коридор по-прежнему упрямо

Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках

Через окно в извилистых потеках

Свет фонаря отбрасывал пятно.

Внутри темнее было, чем снаружи.

Внизу гулял народ, блестели лужи.

Нам нравилось выглядывать в окно.

…Не изменяясь, не переезжая,

В квартирах продолжалась жизнь чужая.

То странный шорох, то внезапный стук

Звучали, как легенды подтвержденье.

По комнатам бродили привиденья.

Чужая жизнь всегда была вокруг.

Невнятно прорисовались лица.

Здесь до сих пор ещё могли храниться

В альбомах — фотографии теней

И письма пожелтевшие — в шкатулке.

Дух нежилья и запах штукатурки

Казались тем яснее, тем грустней.

Мы появлялись там не слишком часто.

Мы проводили там не больше часа.

Чужая жизнь могла свести с ума.

Так не могло бы продолжаться долго,

Но не было у нас другого дома,

А были лишь отдельные дома.

Здесь начиналось то, о чем вначале

Мы суеверно до поры молчали,

Молчали, опасаясь начинать,

Два обитателя отдельных комнат,

Которых врозь встречают, любят, кормят,

Которым негде вместе ночевать.

Что — ночевать! На улицах прохладно,

В кафе — и многолюдно, и накладно,

В подъездах — унизительно до слез…

И, отыскав приют каким-то чудом,

Мы появлялись в доме, обреченном

На пустоту и, может быть, на снов.

Вишневый сад Москвы. Прощай, эпоха!

Шум переезда, сборы, суматоха,

Прощание последнего жильца,

Стекольный звон и комнат одичалость…

Мы начинали там, где все кончалось.

Мы начинали с самого конца.

Как странно раздавались шаг и слово

Среди чужого, некогда жилого

Пространства, в этом холоде пустом!

На каждый звук оглядываясь — кто там?!

Мы двигались по лестничным пролетам

И сами были, словно этот дом:

Жильцы селились и переезжали,

Жильцы чередоваться продолжали,

Прощались благодарно у крыльца

И комнаты, однако, не пустели,

Но как-то перед встречей наши стены

Остались без единого жильца.

Так мы когда-то в месяц наш начальный,

От скверика на площади вокзальной

Пройдя по Бородинскому мосту,

Движеньями, шагами, голосами

Дом населяли заново — и сами

Друг другом заселяли пустоту.

…………………………………………..

Наш дом забит. И в замкнутом пространстве

Чуждая жизнь в извечном постоянстве,

Как прежде, недоступная для глаз,

С сухими голосами и тенями,

Что даже очертанья потеряли,

Сегодня продолжается без нас.

Наш дом забит. Теперь и наши тени

Ступают там на грязные ступени.

Они внутри, а мы остались вне.

По коридорам с их привычным сором,

Нежны, прекрасны, недоступны ссорам,

Они бредут с другими наравне.

Предутренний озноб. Опять светает.

Но поздно, поздно, силы не хватает,

Так получилось, лучше без вранья,

Мы не хотели ничего худого,

Простите нас, нам не построить дома,

Мы возвратимся на круги своя.

…………………………………………..

Надеюсь, что надеяться — не дерзость.

Надеюсь, что не зря ещё надеюсь.

Надеюсь, что весной я прав вдвойне

И не обижу истину, святую,

Предпочитая точке запятую.

Надеюсь, что надеюсь. На дворе

Стоит апрель. За окнами жилища,

Которые недавно стали чище,

Плывет великолепная пора:

Гуляют в пиджаках и в форме школьной.

За окнами летает мяч футбольный.

Разбрызгав водяные веера,

Велосипед по лужам прокатился.

На подоконник голубь опустился.

Бесповоротно кончилась зима.

Приходит время рисовать на партах,

Приходит время целоваться в парках,

Приходит время возводить дома.

Ах, чуть весна — и как-то неуместно

Об этом мире говорить нелестно.

Весну читаешь на любом лице,

В любом словце, в случайном разговоре,

И как-то все милей, и поневоле

Поставишь многоточие в конце.

Поставишь — и поверишь многоточью.

Стоит апрель, и воздух зелен ночью,

И улицы в мерцающий раствор

Погружены, и отражают лужи

Небесный тот же свет и зелень ту же:

Так воздух грузит будущей листвой.

Все исполнимо, все соединимо,

Когда рекою протекает мимо

Прозрачных окон, полуночных стен,

То ль утешая, то ли обещая,

Медлительная музыка ночная

И ничего не требует взамен.

1987

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

Дождь идет. А на улице ясно.

Листья мокрые чуть шелестят.

Мне сегодня особенно ясно,

Что мои прегрешенья простят.

Все грехи мои так же простятся

Без печали, без слез, без речей

Как осенние листья простятся

В час назначенный

С веткой своей.

Так и жить бы отныне на свете,

Не печалясь и ближних щадя,

В золотом, всепрощающем свете

Сентября, листопада, дождя.

1984

2

Друг друга мы любили. Мы насморком болели

И оттого сопели сильнее, чем обычно.

Мы терлись друг о друга сопливыми носами.

Нас сотрясали волны любовного озноба.

Мы оба задыхались, друг друга обдавая

Дыханьем воспаленным,

прерывистым, простудным.

В окне горели ветки в осенней лихорадке,

В лесах бродила осень — чахоточная дева,

По желтизне багрянец, болезненный румянец,

И небо так синело, как будто в день последний.

1986

3

Все сказано. И даже Древний Рим

С пресыщенностью вынужден мириться.

Все было. Только ты неповторим

И потому — не бойся повториться.

Жизнь тратили в волшбе и ворожбе,

Срывались в бездны, в дебри залезали…

Пиши, приятель, только о себе

Все остальное до тебя сказали.

1986

ПРОГРАММА "ВРЕМЯ"

Трудно в армии первое время.

Помню, смотришь — и плакать готов

Над обычной программою "Время",

Глядя вечером вместе со всеми

В телевизор без всяких цветов.

Черный с белым — и те поразмыты,

Перечеркнуты сеткой помех…

О, унынье армейского быта!

Люди ходят, смеются, а мы-то

Так вдали, и отдельно от всех!

А дойдет до прогноза погоды,

Да покажут московский пейзаж,

Да как вспомнишь про эти два года,

Да про то, что обратного хода,

Хошь не хошь, из казармы не дашь…

Но она утешала отчасти,

Незатейливо радуя глаз,

И дарила короткое счастье

Там, что жизнь за пределами части

Продолжается, хоть и без нас.

На ударную смотришь бригаду,

На какой-нибудь чудо-колхоз

Все, над чем хохотал до упаду,

Принимаешь теперь, как отраду,

Умиляешься чуть не до слез!

Смотришь "Время" — на первом, на трудном,

Только-только пошедшем году

И не скользким, не скучным, не скудным,

А таким оно кажется чудным!

(Я программу имею в виду).

…Нынче вечером, сытый и пьяный,

Не в белесый уже, а в цветной

Смотришь, смотришь в квадратик экранный,

Но с какой-то тревогою странной,

С непонятной тоскою глухой.

Не за Альпы, не за Филиппины,

Не за наш неустроенный быт,

Не за прочие наши кручины,

Просто так, безо всякой причины,

Смотришь, смотришь — а сердце болит.

ДИАЛОГ

— Как мы любим себя! Как жалеем!

Как бронируем место в раю!

Как убого, как жалко лелеем

Угнетенность, отдельность свою!

Сотню раз запятнавшись обманом,

Двести раз растворившись в чужом

Как любуемся собственным кланом,

Как надежно его бережем!

Как, ответ заменив многоточьем,

Умолчаньем, сравненьем хромым,

Мы себе обреченность пророчим

И свою уязвленность храним!

Как, последнее робко припрятав,

Выбирая вождей и связных,

Люто любим своих супостатов

Ибо кто бы мы были без них?

Мы, противники кормчих и зодчих,

В вечном страхе, в холодном поту,

Поднимавшие голову тотчас,

Как с неё убирали пяту,

Здесь, где главная наша заслуга

Усмехаться искусанным ртом,

Как мы все-таки любим…

— Друг друга!

Это все перевесит потом.

ЗАПОЛНЕНЬЕ ПАУЗ

Дано: осенний сад набрякший,

И ненадежный дачный кров,

И дождь, собравшихся обрекший

На краткость дня и сырость дров.

Пейзаж привычный, пастерначий

Шуршанье, холод по ночам,

Хозяин, вынужденный дачей

К метафизическим речам.

В глуши что делать в это время?

В пандан дождю звучит ручей

Речений русского еврея

И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу.

Хозяйке холодно. Притом

Дождю, траве, дровам, пейзажу

И всей России за окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко

От шевеленья наших губ.

В коротких паузах из парка

Несется шелест, шлеп и хлюп.

И разговора вялый парус

Вотще колышется давно.

Искусство заполненья пауз

Что наша жизнь, как не оно?

Соседка юная случайно

Сюда заходит из сеней.

Ей предпочтительней молчанье

Оно вернее и полней.

И потому, покуда некто

Меж сушек и кофейных чаш

Искал в безвекторности вектор

Она молчала, как пейзаж.

Хвала пейзажу с вечной дрожью

Сырых осин, пустых тревог!

Хвала родному бездорожью

В нем есть возможность всех дорог.

Хвала заезженной пластинке,

Словам, повисшим на губе,

Покуда девушка в косынке

Сидит себе, как вещь в себе.

1993

ПОХВАЛА БЕЗДЕЙСТВИЮ

Когда кончается эпоха

И пожирает племена

Она плоха не тем, что плохо,

А тем, что вся предрешена.

И мы, дрожа над пшенной кашей,

Завидя призрак худобы,

Боимся предрешенной, нашей,

Не нами избранной судьбы

Хотя стремимся бесполезно,

По логике дурного сна,

Вперед — а там маячит бездна,

Назад — а там опять она,

Доподлинно по "Страшной мести,

Когда колдун сходил с ума.

А если мы стоим на месте,

То бездна к нам ползет сама.

Мы подошли к чумному аду,

Где, попирая естество,

Сопротивление распаду

Катализирует его.

Зане вселенской этой лаже

Распад, безумие, порок

Любой способствует. И даже

Любой, кто встанет поперек.

1991

* * *

Все не ладится в этой квартире,

В этом городе, в этой стране,

В этом блеклом, развинченном мире,

И печальней всего, что во мне.

Мир ли сбился с орбиты сначала,

Я ли в собственном бьюсь тупике

Все, что некогда мне отвечало,

Говорит на чужом языке.

Или это присуще свободе

Мяться, биться, блуждать наугад?

То ли я во вселенском разброде,

То ли космос в мое виноват.

То ли я у предела земного,

То ли мир переходит черту.

То ли воздух горчит. То ли слово.

То ли попросту горечь во рту.

1991

* * *

Вечно для счастья детали одной,

крохотулечки недоставало!

Вот и сегодня опять за стеной

вместо Вагнера — Леонковалло.

Как от угрюмого "Жизнь прожита"

удержала смешная открытка

Счастью сопутствует неполнота,

охраняя его от избытка.

Ах, если б веточку эту — левей,

это облако — вверх подтянули,

Ах, если б в паузе пел соловей

(соловьев не бывает в июле),

Чтобы острее, жадней ликовать,

смаковать, как последнюю кружку…

Если бы к нашему счастью кровать!..

Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя в тепле,

надо мерзнуть хоть кончиком пальца?

Как на остылой, постылой земле

напоследок удержат страдальца

Хоть и ударили пыльным мешком,

но укрыли от медного таза,

Малою черточкой, беглым штришком

отгорожено счастье от сглаза.

О, незаконченность! Только она!

Только еле заметные сбои!

Жизни, покуда не завершена,

совершенство противно любое.

Эту бы мысль — да в другую строфу,

ибо в этой её не заметим…

Полно, читатель! Такую лафу?

На халяву? Довольствуйся этим.

1991

ПРОРОК

"Не всякий лысый брюнетом был."

(Горький)

Не всякий лысый был брюнетом,

Хотя кричит, что он брюнет.

Не всякий битый был поэтом,

Хоть без битья поэта нет.

Пиит обязан быть побитым

Хотя б немного, just a bit,

Но не обязан быть пиитом

Любой, кто кем-нибудь побит.

Легко считать себя пророком,

Подсчитывая синяки

И к ним в отчаянье глубоком

Прикладывая медяки.

Но сотня сотен слов облыжных,

И бледный вид, и горький рок,

И в спину брошенный булыжник

Не говорят, что ты пророк.

А то случится, что пророком

Начнет считать себя любой,

Фингал имеющий под оком

Иль шрам над верхнею губой.

Пророк! Твой путь не безобиден.

Пророком быть — тяжелый крест.

Пророк всегда угрюм и беден.

Живет в пустыне. Мало ест.

Но мало быть босым и голым

И плечи подставлять под плеть,

Чтобы сердца людей глаголом

Не то что жечь — хотя бы греть.

Друзья! Поэтому не стоит

Свою тоску вздымать на щит.

Пророк, как правило, не стонет.

О старых шрамах он молчит.

Ему ль считать себя страдальцем

В юдоли грустной сей земли?

Его не трогали и пальцем

В сравненьи с тем, как бить могли.

1988

РУБАЙЯТ

Я не делал особого зла, вообще говоря,

Потому что такие дела, вообще говоря,

Обязательно требуют следовать некой идее,

А идей у меня без числа, вообще говоря.

Я без просьбы не делал добра, вообще говоря,

потому что приходит пора, вообще говоря

Понимаешь, что в жизнь окружающих

страшно вторгаться

Даже легким движеньем пера, вообще говоря.

Непричастный к добру и ко злу, вообще говоря,

Я не стану подобен козлу, вообще говоря,

Что дрожит и рыдает, от страха упав на колени,

О своих пред Тобою заслугах вотще говоря.

МУЗА

Прежде она прилетала чаще.

Как я легко приходил в готовность!

Стоило ей заиграть на лире,

Стоило ей забряцать на цитре,

Пальцами нежно перебирая

Струны, порочный читатель, струны.

После безумных и неумелых

(Привкус запретности!) торопливых

Совокуплений она шептала:

"О, как ты делаешь это! Знаешь,

Н. (фамилия конкурента)

Так не умеет, хоть постоянно

Изобретает новые позы

И называет это верлибром,

Фантасмагорией и гротеском.

О, синхронные окончанья

Строк, приходящих одновременно

К рифме как высшей точке блаженства,

Перекрестившись (прости нас, Боже!

Как не любить перекрестной рифмы?)

О, сладострастные стоны гласных,

Сжатые губы согласных, зубы

Взрывных, задыхание фрикативных,

Жар и томленье заднеязычных!

Как, разметавшись, мы засыпали

В нашем Эдеме (мокрые листья,

Нежные рассвет после бурной ночи,

Робкое теньканье первой птахи,

Непреднамеренно воплотившей

Жалкую прелесть стихосложенья!)

И, залетев, она залетала.

Через какое-то время (месяц,

Два или три, иногда полгода)

Мне в подоле она приносила

Несколько наших произведений.

Если же вдруг случались двойняшки

"Ты повторяешься", — улыбалась,

И, не найдя в близнецах различья,

Я обещал, что больше не буду.

Если я изменял с другими,

Счастья, понятно, не получалось.

Все выходило довольно грубо.

После того как (конец известен)

Снова меня посылали к Музе

(Ибо такая формулировка

Мне подходила более прочих)

Я не слыхал ни слова упрека

От воротившейся милой гостьи.

Я полагаю, сама измена

Ей вообще была безразлична

Лишь бы глагольные окончанья

Не рифмовались чаще, чем нужно.

Тут уж она всерьез обижалась

И говорила, что Н., пожалуй,

Кажется ей, не лишен потенций.

Однако все искупали ночи.

Утром, когда я дремал, уткнувшись

В клавиши бедной машинки, гостья,

Письменный стол приведя в порядок,

Прежде чем выпорхнуть, оставляла

Рядом записку: "Пока! Целую!".

Это звучало: пока целую

Все, вероятно, не так печально.

Нынче она прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка

Ныне тиха, холодна, покорна.

Прежде со мной игравшая в прятки

Нынче она говорит мне "ладно",

Как обреченному на закланье.

Тонкие пальцы её, печально

Гладя измученный мой затылок,

Ведают что-то, чего не знаю.

Что она видит, устало глядя

Поверх моей головы повинной,

Ткнувшейся в складки её туники?

Близкую смерть? Бесполезность жизни?

Или пейзаж былого Эдема?

Там, где когда-то пруд с лебедями,

Домик для уток, старик на лавке,

Вечер, сирень, горящие окна,

Нынче пустое пространство мира.

Метафизические обломки

Сваленной в кучу утвари, рухлядь

Звуков, которым уже неважно,

Где тут согласный, где несогласный.

Строчки уже не стремятся к рифме.

Метры расшатаны, как заборы

Сада, распертого запустеньем.

Мысль продолжается за оградой

Усиком вьющегося растенья,

Но, не найдя никакой опоры,

Ставши из вьющегося — ползучим

Ветер гоняет клочки бумаги.

Мальчик насвистывает из Джойса.

Да вдалеке, на пыльном газоне,

Н., извиваясь и корчась в муке,

Тщится придумать новую позу.

1991

* * *

Вижу себя стариком — ночью, при свете звезды,

Шлепающим босиком в кухню за кружкой воды

В тесной квартире пустой, где доживаю один,

Где утвердился настой запаха грязных седин,

Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски

И неуклюжих мощей, бьющихся о косяки.

Здесь, в темноте, в пустоте,

в ужасе, на сквозняке,

На предпоследней черте,

с плещущей кружкой в руке,

Вздрогну: да это ведь я — я,

не другой, не иной

Веянье небытия чую согбенной спиной.

Некому мне рассказать

бедных подробностей тьму,

Не во что их увязать, не объяснить никому,

Как я любил фонари, окна, бульвары, пруды,

Прорезь арбузной "шари",

свет отдаленной звезды,

Той, что висит на виду в мутном проеме окна,

Что в поредевшем ряду не изменилась одна:

Тот же её ледяной, узенький луч-сквознячок,

Что наблюдает за мной,

словно прицельный зрачок

Мира, в котором полно всяческих

"кроме" и "не",

Не равнодушного, но скрыто враждебного мне:

Вытеснит. Это ему, как бунтовщик королю,

Как запряженный — ярму:

"Ты победил", — говорю.

Что наш воинственный пыл?

радуга между ресниц.

Все — даже то, что любил,

нынче отсюда теснит.

Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю,

Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю.

Что остается тому, чьи помышленья и речь

Не приведут ни к чему? Только в тебя перетечь.

Только, по сотне примет чувствуя небытие,

Тысячам тысяч вослед лечь в основанье твое,

Не оставляя следа, не умоляя вернуть

Отнятого навсегда, — это единственный путь

Муку свою превозмочь, перетекая ничком

В эту холодную ночь

с этим прицельным зрачком.

1991

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАНС

Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле,

Тогда выяснится, что ты жила в соседнем доме,

А я измучился, в другой ища твои черты,

Хоть видел, что она не ты, но уверял, что ты.

А нам светил один фонарь, и на стене качалась

То тень от ветки, то листвы

размытая курчавость,

И мы стояли за куском вареной колбасы

В один и тот же гастроном, но в разные часы.

…О, как я старости боюсь

пустой, бездарной, скудной,

Как в одиночестве проснусь в тоске,

глухой и нудной,

Один в начале сентября, примерно к четырем,

Как только цинковый рассвет

дохнет нашатырем!

О чем я вспомню в сентябре,

в предутреннем ознобе,

Одной ногой в своей ноге,

другой ногой во гробе?

Я шел вослед своей судьбе, куда она вела.

Я ждал, пока начнется жизнь, а это жизнь была.

Да неужели. Боже мой! О варево густое,

О дурно пахнущий настой, о марево пустое!

Я оправданий не ищу годам своей тщеты,

Но был же в этом тайный смысл?

Так это будешь ты.

О, ясно помню давний миг,

когда мне стало страшно:

Несчастный маленький старик

лобзал старуху страстно,

И я подумал: вот и мы! На улицах Москвы

Мне посылались иногда знаменья таковы.

Ты приведешь меня домой,

и с первого же взгляда

Узнаю лампу, стол хромой

и книги — те, что надо.

Свеча посветит пять минут и скоро догорит,

Но с этой жизнью, может быть,

отчасти примирит.

1991

* * *

Душа страшится стереоскопии.

Ей жутко в одиночестве своем,

Когда с неумолимостью стихии

В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом,

Крушением надежд, чужой судьбой,

С её тоской, с её крысиным ядом,

С её уменьем заражать собой.

И, как на фотографии объемной,

В пространстве, утешительно пустом,

Сместишься вбок, заглянешь в угол темный:

Тень за кустом, убийца под мостом.

Душе спокойней с плоскою картинкой,

Лишенной непостижной глубины,

С расчисленно петляющей тропинкой

Среди рябин, осин и бузины.

Душе спокойней с плоскостью пейзажной,

Где даль пуста, а потому чиста,

Где деревянный мост, и воздух влажный,

И силуэт цветущего куста.

1990

НОВОСИБИРСКАЯ ЭЛЕГИЯ

…И ощущенье снятого запрета

Происходило от дневного сна,

И главный корпус университета

Шумел внизу, а тут была она,

Была она, и нам служила ложем

Гостиничная жесткая кровать,

И знали мы, что вместе быть не можем,

И мне казалось стыдно ревновать.

Потом была прекрасная прохлада,

И сумеречно-синее окно,

И думал я, что, в общем, так и надо,

Раз ничего другого не дано:

Ведь если нет единственной, которой,

И всякая любовь обречена…

Дождь барабанил за квадратной шторой,

Смущаясь неприступностью окна,

На коврике валялось покрывало,

И в этом был особенный покой

Безумия, и время застывало,

Как бы на все махнувшее рукой.

И зыбкий мир гостиничного крова,

И лиственные тени на стене

Божественны, и смысла никакого,

И хорошо, тогда казалось мне.

Тогда я не искал уже опоры,

Не выжидал единственной поры

И счастлив был, как жители эпохи,

Которая летит в тартарары.

Чего уж тут, казалось бы, такого

Дождь заоконный, светло-нитяной,

И создающий видимость алькова

Диван, зажатый шкафом и стеной?

Мне кажется, во времени прошедшем

Печаль и так уже заключена.

Печально будет все, что ни прошепчем.

У радости другие времена.

1991

ПОСЛАНИЕ К ЕВРЕЯМ

"В сем христианнейшем из миров

Поэты — жиды."

(Марина Цветаева)

В душном трамвае — тряска и жар,

как в танке,

В давке, после полудня, вблизи Таганки,

В гвалте таком, что сознание затмевалось,

Ехала пара, которая целовалась.

Были они горбоносы, бледны, костлявы,

Как искони бывают Мотлы и Хавы,

Вечно гонимы, бездомны, нищи, всемирны

Семя семитское, проклятое семижды.

В разных концах трамвая шипели хором:

"Ишь ведь жиды! Плодятся, иудин корено!

Ишь ведь две спирохеты — смотреть противно.

Мало их давят — сосутся демонстративно!".

Что вы хотите в нашем Гиперборее?

Крепче целуйтесь, милые! Мы — евреи!

Сколько нас давят — а все не достигли цели.

Как ни сживали со света, а мы все целы.

Как ни топтали, как не тянули жилы,

Что не творили с нами — а мы все живы.

Свечи горят в семисвечном нашем шандале!

Нашему Бродскому Нобелевскую дали!

Радуйся, радуйся, грейся убогой лаской,

О мой народ богоизбранный — вечный лакмус!

Празднуй, сметая в ладонь последние крохи.

Мы — индикаторы свинства любой эпохи.

Как наши скрипки плачут

в тоске предсмертной!

Каждая гадина нас выбирает жертвой

Газа, погрома ли, проволоки колючей

Ибо мы всех беззащитней — и всех живучей!

Участь избранника — травля, как ни печально.

Нам же она предназначена изначально:

В этой стране, где телами друг друга греем,

Быть человеком — значит уже евреем.

А уж кому не дано — хоть кричи,

хоть сдохни,

Тот поступает с досады в черным сотни:

Видишь, рычит, рыгает, с ломиком ходит

Хочется быть евреем, а не выходит.

Знаю, мое обращение против правил,

Ибо известно, что я не апостол Павел,

Но, не дождавшись совета, — право поэта,

Я — таки да! — себе позволяю это,

Ибо во дни сокрушенья и поношенья

Нам не дано ни надежды, ни утешенья.

Вот моя Родина — Медной горы хозяйка.

Банда, баланда, блядь, балалайка, лайка.

То-то до гроба помню твою закалку,

То-то люблю тебя, как собака палку!

Крепче целуйтесь, ребята! Хава нагила!

Наша кругом Отчизна. Наша могила.

Дышишь, пока целуешь уста и руки

Саре своей, Эсфири, Юдифи, Руфи.

Вот он, мой символ веры, двигавшей годы,

Тоненький стебель последней моей опоры,

Мой стебелек прозрачный, черноволосый,

Девушка милая, ангел мой горбоносый.

1991

ВРЕМЕНА ГОДА

1. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь.

Шел август. Ночи были влажны.

Сначала клали. Чтоб разжечь,

Щепу, лучину, хлам бумажный.

Жарка, уютна, горяча,

Среди густеющего мрака

Она горела. Как свеча

Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу

И запахам дымка и прели,

Они сидели на полу

И, взявшись за руки, смотрели.

Чуть ночь, они топили печь.

Дрова не сразу занимались,

И долго, перед тем как лечь,

Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть

В мешке у входа на террасу,

Их нежелание гореть

Рождало затруднений массу,

Но через несколько минут

Огонь уже крепчал, помедлив,

И еле слышный ровный гуд

Рождался в багроватых недрах.

Дым очертания менял

И из трубы клубился книзу,

Дождь припускал по временам,

Стучал по крыше, по карнизу,

Не уставал листву листать

Своим касанием бесплотным,

И вдвое слаще было спать

В струистом шелесте дремотном.

Чуть ночь, они топили печь,

Плясали тени по обоям,

Огня лепечущая речь

Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой

Печное пышущее чрево,

И не был там никто другой

Леса направо и налево,

Лишь дождь, как полуночный ткач,

Прошил по странному наитью

Глухую тишь окрестных дач

Своею шелестящей нитью.

Казалось, осень началась.

В июле дачники бежали

И в эти дни, дождя боясь,

Сюда почти не наезжали.

Весь мир, помимо их жилья,

Был как бы вынесен за скобку,

Но прогорали уголья,

И он вставал закрыть заслонку.

Чуть ночь, они топили печь,

И в отблесках её свеченья

Плясали тени рук и плеч,

Как некогда — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла,

Что веяла дымком и прелью

Чуть колебалась и плыла

Над полом, креслом, над постелью,

Над старой вазочкой цветной,

В которой флоксы доживали,

И над оплывшею свечой,

Которую не зажигали.

1988

2. Преждевременная автоэпитафия

Весенний первый дождь. Вечерний сладкий час,

Когда ещё светло, но потемнее скоро.

По мокрой мостовой течет зеленый глаз

Приветствующего троллейбус светофора,

Лиловый полумрак прозрачен, но уже

Горит одно окно на пятом этаже.

Горит одно окно, и теплый желтый свет,

Лимонно-золотой, стоит в квадрате рамы.

Вот дождь усилился — ему и дела нет:

Горит! Там девочка разучивает гаммы

В уютной комнате, и нотная тетрадь

Стоит развернута. Сыграет, и опять

Сначала… Дождь в стекло. Потеки на стекле

Забылись с осени… И в каждом из потеков

Дробится светофор. Под лампой, на столе

Лежит пенал и расписание уроков,

А нынче музыка. Заданье. За дверьми

Тишь уважения. И снова до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма

Все гуще, окна загораются, и вот их

Все больше. Теплый свет ложится на тома

На полке, за стеклом, в старинных переплетах,

На руки, клавиши и, кажется, на звук,

Что ровно и легко струится из-под рук.

И снова соль-ля-си… Соседнее окно

Как рано все-таки смеркается в апреле!

Доселе темное, теперь освещено:

Горит! Там мальчик клеит сборные модели:

Могучий самолет, раскинувший крыла,

Почти законченный, стоит среди стола.

Лишь гаммы за стеной — но к ним привычен слух

Дождем перевиты, струятся монотонно.

Свет лампы. На столе — отряд любимых слуг:

Напильник, ножницы, флакончик ацетона,

Распространяющий столь резкий аромат,

Что сборную модель родители бранят.

А за окном темно. Уже идет к шести.

Работа кончена. Как бы готовый к старту

Картинку на крыло теперь перевести

Пластмассовый гигант воздвигнут на подставку

И чуть качается, ещё не веря сам,

Что этакий титан взлетает к небесам.

Дождливый переплеск и капель перепляс

Апрельский ксилофон по стеклам, по карнизу,

И мальчик слушает. Он ходит в третий класс

И держит девочку за врушку и подлизу,

Которой вредничать — единственная цель,

А может быть, влюблен и носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но и снаружи — плеск

Дождя, дрожанье луж, ночного ксилофона

Негромкий перестук, текучий мокрый блеск

Фар, первых фонарей, миганье светофора,

Роенье тайных сил, разбуженных весной:

Так дышит выздоравливающий больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот

К выздоровлению, и выступает мелко

На коже лба и щек уже прохладный пот

Пот не горячечный. Усни и ты, сиделка:

Дыхание его спокойно, он живет,

Он дышит, как земля, когда растает лед.

…О, тишь апрельская, обманчивая тишь!

Работа тайных сил неслышна и незрима,

Но скоро тополя окутает, глядишь,

Волна зеленого, пленительного дыма,

И высохнет асфальт, и посреди двора

По первым классикам заскачет детвора.

А следом будет ночь, а следом будет день,

И жизнь, дарующая все, что обещала,

Прекрасная, как дождь, как тополь, как сирень,

А следом будет… нет! о нет! начни сначала!

Ведь разве этот рай — не самый верный знак,

Что все окончиться не может просто так?

Я знаю, что и я когда-нибудь умру,

И если, как в одном рассказике Катерли,

Мы, обнесенные на грустном сем пиру,

Там получаем все, чего бы здесь хотели,

И все исполнится, чего ни пожелай,

Хочу, чтобы со мной остался этот рай:

Весенний первый дождь, весенний сладкий час,

Когда ещё светло, но потемнеет скоро,

Сиреневая тьма, зеленый влажный глаз

Приветствующего троллейбус светофора,

И нотная тетрадь, и книги, и портфель,

И гаммы за стеной, и сборная модель.

1988

3. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде

Вареный рыночный початок,

И мальчик на велосипеде

Уже не ездит без перчаток.

Ночной туман, дыханье с паром,

Поля пусты, леса пестры,

И листопад глядит распадом,

Разладом веток и листвы.

Октябрь, тревожное томленье,

Конец тепла, остаток бедный,

Включившееся отопленье,

Холодный руль велосипедный,

Привычный мир зыбуч и шаток

И сам себя не узнает:

Круженье листьев, курток, шапок,

Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, разрыв причин и следствий,

Непрочность в том и зыбкость в этом,

Пугающие, словно в детстве,

Когда не сходится с ответом,

Все кувырком, и ум не сладит,

Отступит там, споткнется тут…

Разбеги пар, крушенья свадеб,

И листья жгут, и снега ждут.

Сухими листьями лопочет,

Нагими прутьями лепечет,

И ничего уже не хочет,

И сам себе противоречит

Мир перепуган и тревожен,

Разбит, раздерган вкривь и вкось

И все-таки не безнадежен,

Поскольку мы ещё не врозь.

1989

* * *

"Быть должен кто-нибудь гуляющий по саду,

Среди цветущих роз и реющих семян."

(Н. Матвеева)

Сырое тление листвы

В осеннем парке полуголом

Привычно гражданам Москвы

И неизменно с каждым годом.

Листва горит. При деле всяк.

Играют дети, длится вторник,

Горчит дымок, летит косяк,

Метет традиционный дворник.

Деревьям незачем болеть

О лиственной горящей плоти.

Природе некогда жалеть

Саму себя: она в работе.

Деревья знают свой черед,

Не плача о своем пределе.

Земля летит, дитя орет,

Листва горит, и все при деле.

И лишь поэт — поскольку Бог

Ему не дал других заданий

Находит в их труде предлог

Для обязательных страданий.

Гуляка праздный, только он

Имеет времени в достатке,

Чтоб издавать протяжный стон

Об этом мировом порядке.

Стоит прощальное тепло,

Горчит осенний дым печальный,

Горит оконное стекло,

В него уперся луч прощальный,

Никто не шлет своей судьбе

Благословений и проклятый.

Никто не плачет о себе.

У всех полно других занятий.

…Когда приходят холода,

Послушны диктатуре круга,

Душа чуждается труда.

Страданье требует досуга.

Среди плетущих эту нить

В кругу, где каждый место знает,

Один бездельник должен быть,

Чтобы страдать за всех, кто занят.

Он должен быть самим собой

На суетливом маскараде

И подтверждать своей судьбой,

Что это все чего-то ради.

1992

ПОЭМЫ

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ВАСИЛЬЯ ЛЬВОВИЧА

"Это не умирающий Тасс,

а умирающий Василий Львович."

(Пушкин, заметки на полях "Опытов" Батюшкова)

…Он писал в посланье к другу:

"Сдавшись тяжкому недугу,

На седьмом десятке лет

Дядя самых честных правил,

К общей горести, оставил

Беспокойный этот свет.

Вспомни дядюшку Василья!

Произнес не без усилья

И уже переходя

В область Стикса, в царство тени:

"Как скучны статьи Катени

На!" Покойся, милый дя

дя!" Но чтоб перед кончиной,

В миг последний, в миг единый

Вдруг припомнилась статья?

Представая перед Богом,

Так ли делятся итогом,

Тайным смыслом бытия?

Дядюшка, Василий Львович!

Чуть живой, прощально ловишь

Жалкий воздуха глоток,

Иль другого нет предмета

Для предсмертного завета?

Сколь безрадостный итог!

Впрямь ли в том твоя победа,

Пресловутого соседа

Всеми признанный певец,

Чтоб уже пред самой урной

Критикой литературной

Заниматься, наконец?

Но какой итог победней?

В миг единый, в миг последний

Всем ли думать об дном?

Разве лучше, в самом деле,

Лежа в горестной постели,

Называемой одром,

Богу душу отдавая

И едва приоткрывая

Запекающийся рот,

Произнесть: "Живите дружно,

Поступайте так, как нужно,

Никогда наоборот"?

Разве лучше, мир оставя,

О посмертной мыслить славе

(И к чему теперь оне

Сплетни лестные и толки?):

"Благодарные потомки!

Не забудьте обо мне!".

Иль не думать о потомках,

Не печалиться о том. Как

Тело бренно, говоря

Не о грустной сей юдоли,

Но о том, как мучат боли,

Как бездарным лекаря?

О последние заветы!

Кто рассудит вас, поэты,

Полководцы и цари?

Кто посмеет? В миг ухода

Есть последняя свобода:

Все, что хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье

В этом ваше равноправье,

Ваши горькие права:

Ропот, жалобы и стоны…

Милый дядя! Как достойны

В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Василий Львович!

Как держался! Тяжело ведь

Что там! — подвигу сродни

С адским дымом, с райским садом

Говорить о том же самом,

Что во все иные дни

Говорил — в рыдване тряском,

На пиру ли арзамасском…

Это славно, господа!

Вот достоинство мужчины

Заниматься в день кончины

Тем же делом, что всегда.

…Что-то скажешь, путь итожа?

Вот и я сегодня тоже

Вглядываюсь в эту тьму,

В эту тьму, чернее сажи,

Гари, копоти… ея же

Не избегнуть никому.

Благодарное потомство!

Что вы знаете о том, что

Составляло существо

Безотлучной службы слову

Суть и тайную основу

Мирозданья моего?

Книжные, святые дети,

Мы живем на этом свете

В сфере прожитых времен,

Сублимаций, типизаций,

Призрачных ассоциаций,

Духов, мыслей и имен.

Что ни слово — то цитата.

Как ещё узнаешь брата,

С кем доселе незнаком?

На пути к своим Итакам

Слово ставим неким знаком,

Неким бледным маяком.

Вот Создателя причуда:

Так и жить тебе, покуда

Дни твои не истекли.

На пиру сидим гостями,

Прозу жизни жрем горстями

И цитируем стихи.

Но о нас, о книжных детях,

Много сказано. Для этих

Мы всегда пребудем — те.

Славься, наш духовный предок,

Вымолвивший напоследок:

— Как скучны статьи Кате

Нина! Помнишь ли былое?

Я у прапорщика, воя,

Увольненье добывал,

Поднимал шинельный ворот,

Чистил бляху, мчался в город,

Милый номер набирал.

Помню пункт переговорный.

Там кассиром непроворный

Непременный инвалид.

Сыплет питерская морось,

Мелочь, скатываясь в прорезь,

Миг блаженства мне сулит.

Жалок, тощ недостоверно,

Как смешон я был, наверно,

Пленник черного сукна,

Лысый, бледный первогодок,

Потешающий молодок

У немытого окна!

О, межгород, пытка пыток!

Всяк звонок — себе в убыток:

Сквозь шершавые шумы

Слышу голос твой холодный

Средь промозглой, беспогодной,

Дряблой питерской зимы.

Но о чем я в будке грязной

Говорил с тобой? О разной,

Пестрой, книжной ерунде:

Что припомнил из анналов,

Что из питерских журналов

Было читано и где.

В письмах лагерников старых,

Что слагали там, на нарах,

То поэму, то сонет,

Не отмечен, даже скрыто,

Ужас каторжного быта:

Никаких реалий нет.

Конспираций? Едва ли.

Верно, так они сбегали

В те роскошные сады,

Где среди прозрачных статуй

Невозможен соглядатай

И бесправны все суды.

Так и я, в моем безгласном

Унижении всечасном

Что ни шаг, то невпопад,

Гордость высказать пытаясь,

Говорил с тобой, хватаясь

За соломинки цитат.

Славься, дядя! Ведь недаром

Завещал ты всем Икарам,

Обескрыленным тоской,

Вид единственный побега

Из щелястого ковчега

Жалкой участи людской!

Грустно, Нина! Путь мой скучен.

Сетку ладожских излучин

Закрывает пленка льда.

Ты мне еле отвечала.

Сей элегии начало

Я читал тебе тогда.

Так не будем же, о Муза,

Портить нашего союза,

Вспоминая этот лед,

Эти жалобы и пени.

Как скучны статьи Катени

На! Кто должен — тот поймет.

3.4.1988 — 29.10.1995

Ленинград — Москва.

ПОЭМА ПОВТОРА

Михаилу Веллеру

"Крылья бабочка сложит…"

(А. Кушнер)

Он сел в автобус. Впереди

Сидела девочка с собакой.

Он ощутил укол в груди.

Вот так напьешься дряни всякой

Потом мерещится. Но нет:

Все было чересчур похоже

Осенний день, закатный свет,

Она сама… собака тоже…

Как раз стояла та пора,

Когда, томясь отсрочкой краткой,

Природа, летняя вчера,

Палима словно лихорадкой:

Скорей торопится отцвесть,

Все отдавая напоследок.

Он пригляделся: так и есть.

Сейчас она посмотрит эдак,

Как бы зовя его с собой.

Улыбка… краткая заминка…

Мелькнувши курткой голубой,

Она сошла напротив рынка

И растворилась в толкотне

Автобус тронулся уныло.

Пошли мурашки по спине:

Все это было, было, было,

Он точно помнил! Дежа вю?

Скорей другое. Видно, скоро

Я терпеливо доживу

До чувства полного повтора.

Пора бы, впрочем. Тридцать лет.

И вот предвестники старенья:

Неотвратимые, как бред,

Пошли цепочкой повторенья.

Пора привыкнуть. Ничего

Не будет нового отныне…

Но что-то мучило его.

Сойдя на Каменной плотине,

Он не спеша побрел домой.

Соседка, старая Петровна,

На лавке грелась. Боже мой,

Все повторилось так дословно!

Собака, куртка, рынок, взгляд

На той же самой остановке…

Тогда, пятнадцать лет назад,

Он возвращался с тренировки.

А после все пятнадцать лет

Он вспоминал с дежурным вздохом,

Как не сошел за нею вслед,

Как, сам себя ругая лохом,

Щипал усишки над губой

И лоб студил стеклом холодным,

Следя за курткой голубой

И псом, довольно беспородным.

Из всех младенческих утрат

Он выделял особо эту

Года сомнительных отрад

Ее не вытеснили в Лету.

Но что теперь? Не в первый раз

Он замечал за этот месяц

Повтор полузабытых фраз,

Давнишних баек, околесиц,

Но тем-то зрелость и грозна,

Что перемены не спасают

И пропадает новизна,

А память свой же хвост кусает.

Все это можно перенесть.

Равнина все-таки не бездна.

Пускай уж будет все, что есть,

И все, как было. Худо-бедно

Лошадки вязли, но везли.

Да и откуда в частной жизни

Искать какой-то новизны,

Коль нету нового в отчизне,

Судьба которой, несмотря

На наши снежные просторы

И многоцветные моря,

Повторы, вечные повторы.

Что будет — будет не впервой.

Нас боги тем и покарали,

Что мы идем не по прямой,

А может, и не по спирали

По кругу, только и всего,

В чем убеждаемся воочью.

Но что-то мучило его.

Он испугался той же ночью.

…Она сказала: "Посмотри,

Вон самолет мигает глазом.

А кто-то спит себе внутри"…

Он понял, что теряет разум:

Он вспомнил горы, водопад

И костерок перед палаткой,

Внутри которой час назад

Метался в судороге сладкой.

Потом из влажной, душной тьмы

Он выполз на блаженный холод

Негрозной ялтинской зимы.

Он был невероятно молод,

И то был первый их отъезд

Вдвоем, на юг, на две недели,

На поиск неких новых мест…

Потом они вдвоем сидели

И, на двоих одну куря,

На небо черное смотрели.

Тогда, в разгаре января,

Там было, как у нас в апреле:

Плюс семь ночами. Перед тем,

Как лезть в надышанную темень,

Он посмотрел в другую темь,

Где самолет летел, затерян.

Она сказала: "Погляди

Он нам подмигивает, что ли?".

И вот опять. Укол в груди,

Но он не думал об уколе.

Она давно жила не здесь

Жила, по слухам, безотрадно.

Его затягивала взвесь

Случайных связей. Ну и ладно,

Но чтобы десять лет спустя,

Буквально, точно, нота в ноту?

Чтоб это бедное дитя

Тянуло руку к самолету,

Который ночью за окном

Летит из Внукова туда же,

Где мы с другой, в году ином,

В иной ночи, в ином пейзаже…

Не может быть. Такой повтор

Не предусмотрен совпаденьем.

Он на неё смотрел в укор.

Спросила курева.

— Поделим.

И понеслось! Сильней тоски,

Грозней загульного угара…

Он понял, что попал в тиски.

Всему отыскивалась пара.

Но нет: поправка. Не всему,

А лишь каким-то главным вехам

Гора, палатка, ночь в Крыму,

Рука, скользящая по векам,

Холодный воздух, капли звезд,

Далекий щебет водопада…

Но будет и великий пост.

Есть вещи из другого ряда:

Когда-то друг, а нынче враг,

Лишь чудом в драке не убивший

Другой, но бивший точно так,

Другой, но в то же время бывший;

Скандал на службе — тот же тон…

И он, мечась, как угорелый,

Завыл — но суть была не в том,

Что он скучал от повторений.

Так бабочка, сложив крыла

На тех же бурых скалах Крыма,

Столь убедительно мала

И для прохожего незрима!

Вот так наложится — и нет

Тебя, как не бывало сроду.

Теперь, ступая в свой же след,

Он, видимо, придет к исходу

И перестанет быть, едва

Последний шаг придется в точку.

Меняя вещи и слова,

Он думал выклянчить отсрочку:

Сменил квартиру (но и там

Сосед явился плакать спьяну,

Как тот, из детства, по пятам

Пришедший бросить соль на рану).

Друзей покинул. Бросил пить.

Порвал с десятком одалисок

Но все вотще. Уставши выть,

Он, наконец, составил список.

Там было все, что он считал

Важнейшим — все, чем люди живы.

Но, пряча в голосе металл,

Судьба вносила коррективы:

Порою повторялось то,

Что он считал третьестепенным:

Из детства рваное пальто

(Отец купил в Кривоколенном,

А он в игре порвал рукав;

Теперь рукав порвался в давке).

Но в целом он казался прав:

Учтя новейшие поправки,

За восемь месяцев труда

Он полный перечень составил

И ставил галочки, когда

Бывал игрушкой странных правил.

Сошлась и первая тоска

Весной, на ветреном закате,

И шишка в области виска

(Упал, летя на самокате,

И повторил, скользя по льду,

Опаздывая на свиданье).

И в незапамятном году

Невыносимое страданье

Под кислый запах мышьяка

В зубоврачебном кабинете…

сошлось покорное "пока"

От лучшей женщины на свете

И снисходительное "будь"

От лучшей девушки недели

(Хотя, целуя эту грудь,

Он вспомнил грудь фотомодели

на фотографии цветной

В журнале, купленном подпольно,

То был десятый, выпускной).

Бессильно, тупо, подневольно

Он шел к известному концу

и как-то вечером беспутным

врага ударил по лицу,

покончив с предпоследним пунктом.

Одно осталось. После — крах,

Предел, исчерпанность заряда.

В душе царил уже не страх,

Но лишь скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти,

Гордясь собой, играя силой,

В ночной Гурзуф на полпути

Он искупался вместе с милой.

Вдыхая запах хвои, тьмы,

Под неумолчный треск цикады

Он понимал: должно быть, мы

не вкусим впредь такой отрады,

Слиянья чище и полней.

Нагой, как после сотворенья,

Тогда, у моря, рядом с ней,

Он не боялся повторенья,

А всей душой молил о нем

И в постоянстве видел милость.

Ну ладно, пусть хотя бы днем!

Не повторилось. Обломилось.

Теперь он избегал воды,

Купаться не водил подругу

(И вообще, боясь беды,

Весь год не приближался к югу).

А эта девушка была

Последний — так, по всем раскладам,

Сама судьба его вела;

И, засыпая с нею рядом,

Он думал: риска больше нет.

Сплошные галочки в тетради.

Он так протянет пару лет,

Покуда ждут его в засаде.

Но доктор был неумолим:

Ее точило малокровье.

На лето — Крым, и только Крым.

Какое, к черту, Подмосковье!

Капкан захлопнулся. И пусть.

Взамен тоски осталась вскоре

Лишь элегическая грусть

О жизни, догоревшей в хоре.

И сколько можно так юлить,

Бояться луж, ступать по краю,

О снисхождении молить?

Довольно. К черту. Догораю,

Зато уж так, чтоб до конца,

Весь тот восторг, по всей программе.

Он ощутил в себе юнца

И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год

С тех пор, как рыжая собака,

А после дальний самолет

Ему явились в виде знака.

В Крыму в такие времена

(О край, возлюбленный царями!)

ночами светится волна

Серебряными пузырями:

планктон, морские светляки,

Неслышный хор существ незримых

Как если б сроки истекли

И в море Млечный путь низринут.

Он тронул воду, не дыша.

Прошедший день был долог, жарок.

Вода казалась хороша

Прощальный, так сказать, подарок.

Чего бояться? Светляка?

Медузы ядовитой? Спрута?

— не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто,

И он поплыл. Такой воды

Он не знавал еще. Сияя,

Родней любой другой среды,

Ночная, теплая, живая,

Она плескалась и звала,

Влекла, выталкивала, льнула…

Жена, послушная, ждала.

Вот не хватало б — утонула

Из-за него. Пускай уж сам.

Отплыв, он лег, раскинул руки

И поднял очи к небесам,

Ловя таинственные звуки

перекликался ли дельфин

С дельфином, пела ли сирена…

Ей ни к чему. Пускай один.

Но никакая перемена

не замечалась. Голоса

звучали радостно и сладко.

Взлететь живым на небеса

Иль раствориться без остатка

в стихии этой суждено?

Какая прелесть, что за жалость

А впрочем, ладно. Все равно.

Но ничего не совершалось.

Его простили! Весь дрожа,

навеки успокоив душу,

Как бы по лезвию ножа,

Он вышел из воды на сушу.

Он лег у ног своей жены

(Смерть, где твое слепое жало?)

И в мягком шелесте волны

Услышал, как она сказала,

Ручонку выставив вперед

(Он, вздрогнув, приподнялся тоже):

— Смотри, мигает самолет!

И тут он понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой?

О чем душа твоя кричала?

Жизнь, описавши круг второй,

Пошла по третьему, сначала.

И он, улегшись на живот,

С лицом счастливым и покорным,

Смотрел, как чертит самолет

Свой третий круг над морем черным.

ПОЭМА ОТЪЕЗДА

…на что похожа наша встреча? На

видение из давешнего сна:

Двадцатый год, гимназия, и в ней

Какой-то орган новоразмещенный,

Совдеповский и сложносокращенный,

С названием из десяти корней.

Я прихожу за визой… или нет

Какой-то бумаженцией, потребной

Для выезда в Париж на пару лет.

Еще остался в классах сор учебный:

Помятый глобус, классная доска,

На коей уцелела надпись мелом

(Стереть не дотянулась ВЧК

Им многое в новинку, неумелым,

Их главные деянья впереди):

"Товарищи! Вся власть УЧЕРЕДИ…"

Три года мы не виделись. С тех пор

Я из эстета сделался аскетом

И виновато опускаю взор,

Когда напоминают мне об этом.

Зарос, одет в какое-то рванье

в потертом шарфе, в драненьком пальтишке,

Как нищий из моей же давней книжки

но я почти не помню про нее.

А впрочем, все я знал. Я был готов.

Не мы ли предрекали, накликали,

встречали гуннов, гибели алкали

И вместо гуннов вызвали скотов?

И это я предчувствовал. Теперь

Я раболепно открываю дверь,

записку Луначарского вручаю,

потом, стыдясь внезапной хрипоты,

Жую слова… и в этот миг встречаю

Твой прежний взгляд. Я знал, что это ты.

Сто лет назад (а сколько в самом деле?

все милосердно прячется в туман)

Мы пережили — нет, преодолели

Угарно-кокаиновый роман,

продлившийся от середины лета

До предвоенной тягостной зимы,

Типичный для тогдашнего поэта

И дочери профессорской семьи.

О этот демонизм, о вамп наивный,

Богемный, добросовестно-надрывный,

Метания от беса до креста,

Запекшиеся черные уста,

"Хочу грешить!", "Хочу уйти в монашки!",

"Хочу вина!", "Хочу на острова!"

О, как я изучил твои замашки,

Безбожный грим, заемные слова,

Разрывы и прощания без счета…

но было в этом истинное что-то

Твой первый страх, твой полудетский плач,

И зябнущее, тоненькое тело,

в котором трепетала и болела

Душа живая, как её ни прячь.

Ночные кабаки, где слух терзали

Безумцы с подведенными глазами;

Метельные видения, мосты,

все сомовщина, вся арлекинада,

все притяженье черной пустоты:

Мы к гибели летим, и так и надо,

все поделом! Мучительный набор:

Полозьев скрип, откинутая полость,

И звездный мрак, и в этом тоже пошлость

не музыка. Не гибель, а позор.

Вот плеоназм: упадок декаданса,

Торговля бредом, драмы в синема…

в конце концов я этому не сдамся,

И не умру. И не сойду с ума,

затем что гниль чужда моей природе

И я скучаю там, где гибель в моде.

Все, что носилось в воздухе ночном,

Февральском, стылом, каплющем, зеленом,

все разошлось с годами по салонам.

Играйте дальше. Я тут ни при чем.

Вот так, друг друга вдребезги измучив,

Мы разошлись шесть лет тому назад:

Елагин остров, между черных сучьев

Стоит февральский розовый закат,

но тьма клубится на востоке мглистом.

Мы расстаемся. Плоски все слова.

До этого ты месяц или два

Металась между мной и террористом,

Он ждет тебя сегодня в пол-седьмого,

Я каблуком утаптываю снег,

И все, что в нас покуда есть живого,

Сейчас умрет — теперь уже навек.

Дальнейшее не стоит описанья.

Война, развал, февральское восстанье

все двинулось лавиной стольких бед,

Что нам равна возможность всех исходов.

Вот участь богоизбранных народов:

Куда ни сунься — им спасенья нет.

Куда ни правь — направо ли, налево,

всех притяженье ямы одолело,

И я — похмельный гость в чумном пиру

на плечи крест безропотно беру.

Что о тебе я слышал? В общем, мало:

Сперва пила, любовников меняла,

С одним из них затеяла журнал,

У Белого в истерике валялась,

Из-за эсера Кошкина стрелялась…

Однажды ночью я тебя узнал:

Ты ехала с хлыстом в автомобиле.

Хлыст был раскормлен. Их тогда любили.

Теперь, когда, решившись наконец,

Дождавшись всех обещанных возмездий,

Я подаю прошенье об отъезде,

Ты предо мной: без грима, без колец,

В обличии стандартной комиссарши,

не сделавшем тебя, однако, старше,

С короткой стрижкой, с пламенем в глазах…

Кто мог предугадать такой зигзаг

Не я ли сам? Не нас ли всех манило

Предвестье бури, грозная волна?

Все жаждали пройти через горнило

И вот прошли. Я заплатил сполна.

Что ты творила в три последних года

не ведаю. Какие-то фронты…

затянутая в кожанку свобода,

Жена наркома — это тоже ты,

И этот порох, заменивший ладан,

И кожа, заменившая парчу

И этот путь был мною предугадан.

Я знал, что будет так. Но я молчу.

На той, тогдашней плесени и гнили

возрос кумач грохочущих торжеств,

Повадки новоявленных божеств,

Броневики, агитавтомобили,

Все узнаю, и всюду мне видна

Одна рука, истерика одна.

Подобный переход не мной замечен.

Мы оба щепки этого костра.

Но я обобран, выжат, искалечен,

Я понял все, а ты, моя сестра,

Со взором снисходительно-приветным

(От этого мне тоже не уйти),

Пропахшая степным вольготным ветром,

И порохом, и "Лориган-Коти"

Мне доказать пытаешься, что бегство

Погибельно, что время бросить детство

И дар отдать на просвещенье масс…

Мелькает "с нами", "наше" и "у нас".

Но я молчу. Из этой мясорубки

нет выхода, и ты обречена.

Здесь судьбы побежденных так же хрупки,

Как судьбе победителей. Весна

Меж тем берет права свои. Я слышу,

Как вниз роняет капли бахрома

Сплошных сосулек. Облепивших крышу.

Сейчас я снова не сойду с ума,

Как и тогда. Я попросту уеду,

А ты, подвластна все тому же бреду,

Погубишь все, потом умрешь сама

От тифа ли, от пыток ли, от пули,

И я умру, и встанет в карауле

нас на пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня по дружбе старой.

И я — сутулый, желтый, сухопарый

Пойду домой по снегу, по воде

в забвенье, в эмигрантскую мякину:

ведь если я навек тебя покину,

Мне не найти пристанища нигде.

Чириканье голодных птиц на ветках,

прохожие в своих одеждах ветхих,

Темнеющая к ночи синева,

на Невском пресловутая трава

во всем просвет, прозрачность, истонченье,

Безбожно накренившаяся ось,

И будущего тайное значенье

Сквозь ткань пейзажа светится насквозь.

О женщина десятых и двадцатых,

затем шестидесятых, — общий бред,

подруга всех забитых и распятых,

Хранившая себя при всех расплатах

не льсти себе: тебе спасенья нет.

Мы мнили — ты бессмертна. Черта в стуле!

Тебе сходило все на первый раз:

в себя стреляла ты, но эти пули,

Тебя не тронув, попадали в нас.

Тебе не минуть жребия того же:

Обрыва всех путей, постыдной дрожи,

Тоски, мольбы, мурашек по спине…

Но как же я любил тебя! О Боже

Я так любил тебя! Ты веришь мне?

Мы делали тебя. Мы создавали

Твой бледный образ из своей мечты,

К тебе мы обращали наше "Vale"

Мы знали, что от нас осталась ты,

Одна за всех, одна из миллиона…

Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона?

Миф умолчал о главным. У богов

Он вымолил тебя. Он был готов

Хоть жизнью заплатить за эту милость

И все же отдал больше, чем имел.

Мир дрогнул — равновесье сохранилось.

Ты ожила, а он окаменел.

Вот так и я: вся страсть твоя, все прелесть

Так безнадежно, мертвенно чужды

Моим мирам, где все слова приелись,

все дни пусты и в счастье нет нужды.

Я сотворил тебя. Через полгода

Ты бросила меня. Пережила

Как всякая добытая свобода,

Взращенный сын, любимая жена.

От нас ты набиралась слов и жестов,

Измен, истом, истерики, инцестов,

прозрений, бдений, слез, эффектных поз,

Ты все от нас взяла, но обманула,

Поскольку никогда не дотянула

До нашей честной гибели всерьез.

Живучесть, участь мнимоодержимых!

Ты выживала при любых режимах,

Ты находила нишу, выход, лаз,

нас, гибнущих, отбрасывала смело…

Живи теперь! Ты этого хотела,

Ты выжила. Но время мстит за нас.

Не зря ты повторяла наши фразы

в неведенье своем, почти святом,

Ты нахваталась гибельной заразы.

Мы первыми умрем, а ты потом.

Ты находила выход. Ты бежала

Иль со скотами оставалась — но

Единое для всех, слепое жало

Нас настигало все-таки равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка.

Все призрачно, погибельно и шатко,

И даже крест, который мы несем,

не так тяжел при этом бледном свете,

Как бы идущем из иных столетий.

Какое примирение во всем!

Сквозь эти лужи, этот снег и жижу

Я будущее явственно провижу

все семь десятилетий черноты,

Но различаю там, за чернотою,

Другую встречу — с разницею тою,

Что я остался, а сбегаешь ты.

Все та же ты, душа почти без тела,

но только не в двадцатом, а в вчера,

Мне вслед, как обреченному, глядела,

Не зная, что сама обречена.

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ДМОХОВСКОГО

Что-то часто стал вспоминать о Коле.

Погулять его отпустили, что ли,

поглядеть на здешнюю жизнь мою,

но о чем он хочет сказать, сбегая

Из родного края его, из рая?

Я и впрямь уверен, что он в раю.

Да и где же, вправду, как не в Эдеме?

Не в одной же огненной яме с теми,

Кто послал его добывать руду,

Доходить в Норильске, молясь на пайку,

за пустую шутку, смешную байку?

За него им точно гореть в аду.

Оттого он, видно, и сел в тридцатых,

Что не смог вписаться в наземный ад их

Сын поляка, ссыльного бунтаря,

гитарист, хохмач, балагур беспечный,

громогласный, шумный ребенок вечный,

Пустозвон, по совести говоря.

На изрядный возраст его не глядя,

Я к нему обращался без всяких "дядя"

И всегда на ты — никогда на вы,

не нуждаясь в каком-либо этикете,

потому что оба мы были дети

И имели нимб вокруг головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий,

Неизменно мне принося подарки

Большей частью вафли. Из всех сластей

Эти вафли он уважал особо.

Шоколадный торт, например, до гроба

Оставался одной из его страстей.

На гитаре мог он играть часами,

потрясая желтыми волосами,

Хохоча, крича, приходя в экстаз,

Так что муж соседки, безумно храбрый,

К нам стучался снизу своею шваброй

(Все соседи мало любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка.

Он гулял со мной по дорожкам парка,

Близ Мосфильма — чистый monsieur l'Abbe,

Он щелчками лихо швырял окурки,

Обучал меня непременной "Мурке",

Но всегда молчал о своей судьбе.

Он писал картины — каков характер!

В основном пейзажи чужих галактик:

То глазастый кактус глядит в упор,

То над желто-белой сухой пустыней

Птичий клин — клубящийся, дымно-синий,

По пути на дальние с ближних гор.

Полагаю, теперь он в таких пейзажах,

Ибо мир людей ему был бы тяжек,

А любил он космос, тела ракет,

Силуэты гор, низверженье ливней,

И ещё нездешней, ещё предивней

Но чего мы любим, того здесь нет.

В раннем детстве я на него молился,

Подрастая, несколько отдалился,

А потом и темы искал с трудом,

Но душа моя по привычке старой

наполнялась счастьем, когда с гитарой,

в вечной "бабочке", он заявлялся в дом.

Он был другом дома сто лет и боле.

Я не помню нашей семьи без Коли.

Подражая Коле, я громко ржал,

Начинал курить, рисовал пейзажи,

У меня и к мату привычка та же…

Он меня и в армию провожал.

И пока я там. В сапогах и форме,

Строевым ходил и мечтал о корме,

за полгода Колю сгубил нефрит.

Так что мне осталась рисунков пара,

Да его слова, да его гитара,

Да его душа надо мной парит.

Умирал он тяжко, в больничной койке.

Даже смерти легкой не дали Кольке.

Что больницы наши? — та же тюрьма…

Он не ладил с сестрами и врачами,

вырывал катетер, кричал ночами,

под конец он просто сошел с ума.

Вот теперь и думаю я об этой

Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой,

О тюрьме, о старческом злом гроше

С пенсионной северною надбавкой,

Магазинах с давках, судьбе с удавкой

И о дивно легкой его душе.

Я не знаю, как она уцелела

в непрерывных, адских терзаньях тела,

Я понять отчаялся, почему

Так решил верховный судья на небе,

Что тягчайший, худший, жалчайший жребий

Из мильона прочих выпал ему.

Он, рожденный лишь для веселой воли,

Доказать его посылали, что ли,

Что земля сурова, что жизнь грязна,

Что любую влагу мы здесь засушим,

что не место в мире веселым душам,

что на нашей родине жить нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже,

Помоги мне выбраться! Я ведь тоже

золотая песчинка в твоей горсти.

Мне противна зрелость, суровость, едкость,

Я умею счастье, а это редкость,

но науку эту забыл почти.

Да и как тут выживешь, сохраняя

Эту радость, это дыханье рая,

Сочиняя за ночь по пять статей,

Да плевать на них, я работал с детства,

но куда мне, Коля, куда мне деться

От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, от вечных будней?

На земле становится многолюдней,

но ещё безвыходней и серей.

Этот мир засасывает болотом,

Сортирует нас по взводам и ротам

И швыряет в пасти своих зверей.

О какой вы смеете там закалке

Говорить? Давно мне смешны и жалки

все попытки оправдывать божество.

В этой вечной горечи, в лютой скуке,

В этом холоде — нет никакой науки.

Под бичом не выучишь ничего.

Как мне выжить, Коля, когда мне ведом

Этот мир с его беспрерывным бредом,

Мир больниц, казарм, палачьих утех,

Голодовок, выправок, маршировок,

Ледяных троллейбусных остановок

Это тоже пытка, не хуже тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то

в этой маске мирного идиота

Ты бродил всю жизнь по своей стране.

Может быть, и впрямь ты ушел в изгнанье

Добровольное, отключив сознанье?

Но и этот выход не светит мне.

Я забыл, как радоваться. Я знаю,

Как ответить местному негодяю,

Как посбить его людоедский пыл,

Как прижаться к почве, страшась обстрела,

Как ласкать и гладить чужое тело…

Я забыл, как радоваться. Забыл.

Для чего гостил ты, посланник света,

в тех краях, где грех вспоминать про это,

где всего-то радости — шоколад,

где царит норильский железный холод,

где один и тот же вселенский молот

То дробит стекло, то плющит булат?

НОВЫЕ СТИХИ

* * *

Жизнь выше литературы, хотя скучнее стократ.

Все наши фиоритуры не стоят наших затрат.

Умение строить куры,

искусство уличных драк

все выше литературы. Я правда думаю так.

Покупка вина, картошки,

авоська, рубли, безмен

важнее спящих в обложке банальностей

и подмен.

Уменье свободно плавать в пахучей густой возне

важней уменья плавить слова на бледном огне.

Жизнь выше любой удачи в познании ремесла,

Поскольку она богаче названия и числа.

Жизнь выше паскудной страсти её загонять

в строку,

Как целое больше части, кипящей в своем соку.

Искусство — род сухофрукта,

ужатый вес и объем,

Потребной только тому, кто

не видел фрукта живьем.

Страдальцу, увы, не внове

забвенья искать в труде,

но что до бессмертия в слове

бессмертия нет нигде.

И ежели в нашей братье найдется один из ста,

Который пошлет проклятье войне пера и листа,

И выскочит вон из круга

в разомкнутый мир живой

Его обниму, как друга, к плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, где сплавлены рай и ад

в огне веселых пожарищ, — а я побреду назад,

Где светит тепло и нежаще

убогий настольный свет

Единственное прибежище для всех,

кому жизни нет.

* * *

Мне страшно жить и страшно умереть.

И там, и здесь отпугивает бездна.

Однако эта утварь, эта снедь

Душе моей по-прежнему любезна.

Любезен вид на свалку из окон

И разговор, где все насквозь знакомо,

затем, что жизнь сама себе закон,

А в смерти нет и этого закона.

Еще надежда теплится в дому

И к телу льнет последняя рубашка.

Молись за тех, Офелия, кому

не страшно жить и умирать не тяжко.

* * *

Когда бороться с собой

устал покинутый Гумилев,

Поехал в Африку он

и стал охотиться там на львов.

За гордость женщины, чей каблук

топтал берега Невы,

за холод встреч и позор разлук

расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной,

песок скрипит на зубах…

поэт, оставленный женой,

прицеливается. Бабах.

Резкий толчок, мгновенная боль…

Пули не пожалев,

Он ищет крайнего. Эту роль

играет случайный лев.

Любовь не девается никуда,

а только меняет знак,

Делаясь суммой гнева, стыда,

и мысли, что ты слизняк.

Любовь, которой не повезло,

ставит мир на попа,

Развоплощаясь в слепое зло

(так как любовь слепа).

Я полагаю, что нас любя,

как пасечник любит пчел,

Бог недостаточной для себя

нашу взаимность счел

Отсюда войны, битье под дых,

склока, резня и дым:

Беда лишь в том, что любит одних,

а палит по другим.

А мне что делать, любовь моя?

Ты была такова,

Но вблизи моего жилья

нет и чучела льва.

А поскольку забыть свой стыд

я ещё не готов,

Я, Господь меня да простит,

буду стрелять котов.

Любовь моя, пожалей котов!

Виновны ли в том коты,

Что мне, последнему из шутов,

необходима ты?

И, чтобы миру не нанести

слишком большой урон,

Я, Создатель меня прости,

буду стрелять ворон.

Любовь моя, пожалей ворон!

Ведь эта птица умна,

А что я оплеван со всех сторон,

так это не их вина.

Но, так как злоба моя сильна

и я, как назло, здоров,

Я, да простит мне моя страна,

буду стрелять воров.

Любовь моя, пожалей воров!

Им часто нечего есть,

И ночь темна, и закон суров,

и крыши поката жесть…

Сжалься над миром, с которым

я буду квитаться за

Липкую муть твоего вранья

и за твои глаза!

Любовь мая, пожалей котов,

сидящих у батарей,

Любовь моя, пожалей скотов,

воров, детей и зверей,

Меня, рыдающего в тоске

над их и нашей судьбой,

И мир, висящий на волоске,

связующем нас с тобой.

* * *

Утешься, я несчастен с ней,

Как ты со мной была когда-то.

Просрочен долг, но тем ясней

И несомненнее отплата.

И я, уставши уличать,

Дежурю на подходе к дому

И отвыкаю замечать

заметное уже любому.

Что делать! За такой режим

нам платят с рвением натужным

не нашим счастьем, а чужим

несчастьем, вовсе нам не нужным.

Когда неотвратимый суд

все обстоятельства изучит,

Не то что мне её вернут:

О нет, её с другим измучат.

Как нам с тобой не повезло!

Здесь воздают — и то не сразу

По всей программе злом за зло,

но за добро добром — ни разу.

Она ответит, но не мне,

а той вполне безликой силе,

Что счет вела любой вине,

Хоть мы об этом не просили.

О, цепь долгов и платежей,

Коловращение, в котором

Один из двух чужих мужей

невольно станет кредитором!

Она решит, что я дурак,

И бросится к нему на шею,

И будет с ним несчастна так,

Как я ни разу не был с нею.

* * *

Нас разводит с тобой. Не мы ли

Предсказали этот облом?

Пересекшиеся прямые

Разбегаются под углом.

А когда сходились светила,

начиная нашу игру,

Помнишь, помнишь, как нас сводило

Каждый день на любом углу?

Было шагу не сделать, чтобы

не столкнуться с тобой в толпе

возле булочной, возле школы,

возле прачечной и т. п.

Мир не ведал таких идиллий!

Словно с чьей-то легкой руки

По Москве стадами бродили

наши бледные двойники.

Вся теория вероятий

ежедневно по десять раз

Пасовала тем виноватей,

Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку,

Что воспитанникам своим

вдруг подбрасывает разлуку:

Им слабо разойтись самим.

Расстоянье неумолимо

возрастает день ото дня.

Я звоню тебе то из Крыма,

То из Питера, то из Дна,

Ветер валит столбы-опоры,

Телефонная рвется связь,

Дорожают переговоры,

Частью замысла становясь.

И теперь я звоню из Штатов.

На столе счетов вороха.

Кто-то нас пожалел, упрятав

Друг от друга и от греха.

Между нами в полночной стыни,

Лунным холодом осиян,

всею зябью своей пустыни

Усмехается океан.

Я выкладываю монеты,

И подсчитываю расход,

И не знаю, с какой планеты

Позвоню тебе через год.

Я сижу и гляжу на Спрингфилд

На двенадцатом этаже.

Я хотел бы отсюда спрыгнуть,

Но в известной мере уже.

* * *

…Жертва

Должна вести себя однообразно:

Когда она стенает и рыдает,

Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, на самом деле,

Терпеть повтор одной и той же роли?

А мы с тобой, душа моя, то пели,

То выли, то приплясывали, что ли,

пуская всякий раз другие трели,

Когда менялся лишь характер боли.

Душа моя, боюсь, что этим самым

Мы только пролонгировали пытку,

Давая доморощенным де Садам

Свою незаменимую подпитку:

Мы словно добавляли им азарта,

Когда они в смущенье вороватом

Себя ласкали мыслью, что назавтра

Побалуются новым вариантом;

Мы как бы поставляли им резоны,

Давая убедительную фору

Лишь тем, что облекали наши стоны

в почти безукоризненную форму.

Душа моя, довольно ты страдала!

Пора держаться строгого стандарта

И не прельщать мучителя соблазном

Разнообразья в мире безобразном.

Не развлекая ката новостями,

Одним и тем же ограничься стилем

Иначе этот путь над пропастями

Мы никогда с тобою не осилим.

* * *

За двести баксов теперь уже не убьют.

Глядишь, не убьют за триста и за пятьсот.

В расхристанный мир вернулся былой уют,

И сам этот мир глядится подобьем сот.

У каждого в нем ячейка, удел, стезя,

Как учит иерархичный, строгий восток.

Уют без сверчка представить себе нельзя,

А каждый сверчок обязан иметь шесток.

Бывали дни, когда под любым листом

Компания, стол и дом, и прыжки с шестом;

А нынче — душа по нише, постель жестка:

Сверчок не прыгает выше свово шестка.

Вселенная отвердела, и мой удел

Эпоха не отпускает своих детей

Обрел черты, означился. Отвердел

И больше не дразнит веером ста путей.

Что было небо — сделалось потолком,

что было немо — сделалось языком,

Что было "нео" — просит приставку "экс".

Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед

Глядит закат, предсказывая откат.

Довольно с нас и того, что десяток лет

"Е" не всегда равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, уклад

Уже явленья природы. Как дождь и град.

Всяк бунт в Отчизне — переворот в гробу.

Отвердеванье жизни — уже в судьбу.

Во всем простота, смиренье, и даль чиста.

Медлительное паренье листа, листа

Разлапистого, под коим построим дом,

Наполненный то покоем, а то трудом.

Мне сладко бродить по этой листве, листве,

вчера — игралищу ветра, теперь — ковру.

Мне сладко думать, что мы состоим в родстве,

Хотя оно и порукой, что я умру.

Скрипят качели, бегает детвора,

проходят пары нежные, как в раю…

О, воздух века, пьяный ещё вчера!

О, скрип колеса, попавшего в колею!

Мне, в общем, по нраву и воздух, и колея.

Я выбрал её по праву. Она моя.

Люблю этот день погожий, листву, траву.

Не трогай меня, прохожий. Я здесь живу.

* * *

Если б молодость знала и старость могла

Но не знает, не может; унынье и мгла,

Ибо знать — означает не мочь в переводе.

Я и сам ещё что-то могу потому,

Что не знаю всего о себе, о народе

И свою неуместность нескоро пойму.

Невозможно по карте представить маршрут,

Где направо затопчут, налево сожрут.

Можно только в пути затвердить этот навык

Приниканья к земле, выжиданья, броска,

Перебежек, подмен, соглашений, поправок,

То есть Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, усыхать по краям,

Чтобы этой ценой выбираться из ям,

не желать, не жалеть, не бояться ни слова,

ни ножа; зарастая коростой брони,

привыкай отвыкать от любой и любого

И бежать, если только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова,

Предавая надежды, сдавая права,

Усыхай и твердей, ибо наша задача

не считая ни дыр, ни заплат на плаще,

не любя, не зовя, не жалея, не плача,

Под конец научиться не быть вообще.

УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О БОЖИЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ

Спасибо тебе, Господи, что сроду

Не ставил я на что-нибудь одно.

Я часто шел на дно, хлебая воду,

Но ты предусмотрел двойное дно.

Все точки я растягивал до круга,

Друзей и муз затаскивал в семью.

Предаст и друг, изменит и подруга

Я спал с пятью, водился с восемью.

Но не было ни власти и ни страсти,

Которым я предался бы вполне,

И вечных правд зияющие пасти

Грозят кому другому, но не мне.

О двойственность! О адский дар поэта

За тем и этим видеть правоту

И, опасаясь, что изменит эта,

Любить и ту, и ту, и ту, и ту!

Непостоянства общего заложник,

Я сомневался даже во врагах.

Нельзя иметь единственных! Треножник

Не просто так стоит на трех ногах.

И я работал на пяти работах,

Отпугивая призрак нищеты,

Удерживаясь на своих оплатах,

Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть я не знал блаженного слиянья,

Сплошного растворения, — зато

Не ведал и зудящего зиянья

Величиной с великое ничто.

Я человек зазора, промежутка,

Двух выходов, двух истин, двух планет…

Поэтому мне даже думать жутко,

Что я умру, и тут страховки нет.

за все мои лады и переливы,

за два моих лица в одном лице

О Господи, ужель альтернативы

Ты для меня не припасешь в конце?

Не может быть! За черною завесой,

за изгородью домыслов и правд,

Я вижу не безвыходный, безлесый,

Бесплодный и бессмысленный ландшафт,

Но мокрый сад, высокие ступени,

Многооконный дом на берегу

И ту любовь, которую в измене

Вовеки заподозрить не смогу.

ДНЕВНОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О БОЖИЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ

Тимуру Ваулину

Виноград растет на крутой горе,

непохожей на Арарат.

Над приморским городом в сентябре

виноград растет, виноград.

Кисло-сладкий вкус холодит язык

земляники и меда смесь

Под горой слепит золотая зыбь,

и в глазах золотая резь.

Виноград растет на горе крутой.

Он опутывает стволы,

Заплетаясь усиком-запятой

в буйный синтаксис мушмулы,

Оплетая колкую речь куста,

он клубится, витиеват.

На разломе глинистого пласта

виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам дома ползут,

выгрызая слоистый туф,

Под крутой горой, что они грызут,

пароходик идет в Гурзуф,

А другой, навстречу, идет в Мисхор,

легкой музыкой голося,

А за ними — только пустой простор,

обещанье всего и вся.

Перебор во всем: в синеве, в жаре,

в хищной цепкости лоз-лиан,

Без какой расти на крутой горе

мог бы только сухой бурьян,

В обнаженной, выжженной рыжине

на обрывах окрестных гор:

Недобор любезен другим, а мне

перебор во всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть.

Эта цепкая жизнь крепка.

Молодая лиственная щепоть

словно сложена для щипка.

Здесь кусты упрямы, стволы кривы.

Обтекая столбы оград,

На склерозной глине, камнях, крови

виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, я вдыхал твой яд,

я вкушал от твоих щедрот,

Твой зыбучий песок наполнял мой взгляд,

виноград освежал мне рот,

Я бывал в Париже, я жил в Крыму,

я гулял на твоем пиру

И в каком-то смысле тебя пойму,

если все-таки весь умру.

* * *

Устал постель себе стелить,

В подушку бедную скулить…

О времена, о нравы:

Все перед нами правы.

Устал стирать свои носки,

Страшиться старческой тоски,

И немощи недужной,

И помощи натужной.

Устал от комплекса вины

За то, что отдал без войны

И Трою, и Елену,

Устал искать замену.

Устал от общества пустот,

В глазах которых я не тот,

Устал искать критерий

Республик и империй.

Устал скрываться и таить,

Устал спиваться и поить,

Читая даже в тостах

Похмелье девяностых.

Устал казаться силачом,

Мостить болото кирпичом

И песни о болоте

Кончать на звонкой ноте.

* * *

Понимаю своих врагов.

Им и вправду со мною плохо.

Как отчетлива их шагов

неизменная подоплека!

Я не вписываюсь в ряды,

выпадая из парадигмы

Даже тех страны и среды,

что на свет меня породили,

И в руках моих мастерок

что в ряду овощном фиалка.

Полк, в котором такой стрелок,

неизбежно терпит фиаско.

Гвозди гнутся под молотком,

дно кастрюли покрыла копоть,

Ни по пахоте босиком,

ни в строю сапогом протопать.

Одиночество — тяжкий грех.

Мне чужой ненавистен запах.

Я люблю себя больше всех

высших принципов, вместе взятых.

Это только малая часть.

Общий перечень был бы долог.

Хватит названного — подпасть

под понятье "полный подонок".

Я и сам до всего допер.

Понимаю сержанта Шмыгу,

Что смотрел на меня в упор

и читал меня, будто книгу:

Пряжка тусклая на ремне,

на штанах пузыри и пятна

Все противно ему во мне!

Боже, как это мне понятно!

Понимаю сержантский гнев,

понимаю сверстников в школе

но взываю, осатанев:

хоть меня бы кто понял, что ли!

Человек — невеликий чин.

Положенье мое убого.

У меня не меньше причин

быть скотиной, чем у любого.

Кошка, видя собственный хвост,

полагает, что все хвостаты,

Но не так-то я, видно, прост,

как просты мои супостаты.

Оттого-то моей спине

нет пощады со дня рожденья,

И не знать состраданья мне,

и не выпросить снисхожденья,

Но и гордости не заткнуть.

Выше голову! Гей, ромале!

Я не Шмыга какой-нибудь,

чтобы все меня понимали.

* * *

Она любила Баха, но не нас.

С тех пор мы все не можем слушать Баха.

В невинном "фуга" слышится фугас.

О память, память, осквернитель праха!

В любой толпе теперь я узнаю

нас, потаенно знавших друг о друге:

Всех, кто любил любимую мою,

И, упустив, возненавидел фуги.

Одна и та же горечь на губах.

Теперь мы тайный орден "Контрабах".

Задуматься: и чем грозит разрыв?

Несчастный друг, простреленный навылет!

Отвергнутым любовником прослыв,

Сколь многих он теперь возненавидит!

Пейзаж, который видел их вдвоем;

Полуподвал, подъезд, пролет, проем,

где поцелуй их обжигал прощальный;

весенний дождь, осенний окоем

Как бы хрустальный, блин.

Как бы хрустальный!

И Тютчев неповинно вставлен в ряд,

И бедный Блок за ним попал под молот:

влюбленные стихами говорят

И в результате слышать их не могут.

Прощаясь с ней, прощаешься со всем,

Что лучшего имел и бросил в топку.

Осталось только худшее. Зачем

Мне худшее? Я вынесен за скобку,

А Бах себе звучит. Ему плевать,

Что в связке с ним цитата и кровать.

Она любила море, ананас,

Жасмин, сирень, челесту, контрабас,

Халву, весну, зеленые чернила…

Да что там Бах! Не снисходя до вас,

Меня она действительно любила.

Не только крыши, улицы, дворы

Я сам о ней свидетельствую, воя,

Я сам себе противен с той поры,

Как кровь и ржавь проигранного боя,

Как белый свет, в котором, на беду,

Я всякую секунду на виду.

СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ

Печорин женился на Вере,

Устав от бесплодных страстей,

Грушницкий женился на Мэри,

Они нарожали детей.

Семейное счастие кротко,

Фортуна к влюбленным щедра:

У Веры проходит чахотка,

У Мэри проходит хандра.

Как жаль, что такого исхода

Безвременье нам не сулит!

Судьба тяжела, как свобода,

Беспомощна, как инвалид.

Любовь переходной эпохи

Бежит от кольца и венца:

Финалы, как правило, плохи,

И сын презирает отца.

Должно быть, есть нечто такое

И в воздухе нашем самом,

Что радость тепла и покоя

Не ладит с угрюмым умом.

Терпите и Бога молите,

Смиряя гордыню свою,

Чтоб Левин женился на Кити

И время вошло в колею!

Когда бы меж листьев чинары

Укрылся дубовый листок!

Когда б мы разбились на пары,

Забыв про бурлящий Восток,

Дразнящий воинственным кликом!

О Боже, мы все бы снесли,

Когда бы на Севере диком

Прекрасные пальмы росли!

Но в Персию едет Печорин,

И зря воровал Азамат,

И воздух простуженный черен,

И автор навек неженат.

Грустить о своих половинах,

Томиться привычной тоской,

Покамест на наших руинах

Не вырастет новый Толстой.

* * *

"Только ненавистью можно избавиться от любви,

только огнем и мечом."

(Дафна Дюморье)

Кое-что и теперь вспоминать не спешу

В основном, как легко догадаться, начало.

Но со временем, верно, пройдет. Заглушу

Это лучшее, как бы оно ни кричало:

Отойди. Приближаться опасно ко мне.

Это ненависть воет, обиды считая,

Это ненависть, ненависть, ненависть, не

Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только ненависть может — права Дюморье

Разобраться с любовью по полной программе:

Лишь небритая злоба в нечистом белье,

В пустоте, моногамнее всех моногамий,

Всех друзей неподкупней, любимых верней,

Вся зациклена, собрана в точке прицела,

Неотрывно, всецело прикована к ней.

Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай мне все это выжечь, отправить на слом,

Отыскать червоточины, вызнать изъяны,

Обнаружить предвестия задним числом,

Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны

и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные дни заслонить мелочами,

Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни

Бесконечные пытки с чужими ключами,

Ожиданьем, разлукой, отменами встреч,

Запашком неизменных гостиничных комнат…

Я готов и гостиницу эту поджечь,

Потому что гостиница лишнее помнит.

Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока

Не подернется пеплом последняя балка,

Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка,

Ни тебя, ни себя — ничего мне не жалко.

Через год приходи повидаться со мной.

Так глядит на убийцу пустая глазница

Или в вымерший, выжженный город чумной

Входит путник, уже не боясь заразиться.

* * *

Как-то спокойно я вышел из ада,

Ужас распада легко перенес.

Только теперь заболело, как надо.

Так я и думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — теперь настигает:

Крутит суставы, ломает костяк…

Можно кричать — говорят, помогает.

Господи, Господи, больно-то как!

Господи, разве бы муку разрыва

Снес я, когда бы не впал в забытье,

Если бы милость твоя не размыла,

Не притупила сознанье мое!

Гол, как сокол. Перекатною голью

Гордость последняя в голос скулит.

Сердце чужою, фантомною болью,

Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, не этой ли мукой

Будет по смерти томиться душа,

Вечной тревогой, последней разлукой,

Всей мировою печалью дыша,

Низко летя над речною излукой,

Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза,

Быт — ненадежнейшая из защит,

Все, что служило подобьем наркоза,

Дымкой пустой от неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя,

Взмоет она на вселенский сквозняк

И полетит над землей, повторяя:

"Господи, Господи, больно-то как!"

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

Что хлеб дорожает — я знаю давно,

Мне страшно, что жизнь дешевеет,

И воздух безвременья веет в окно,

И время мне больше не верит.

Теперь уже поздно кричать: "Погоди!",

И бить себя в грудь неуместно.

Теперь уже ясно, что все позади,

А что впереди — неизвестно.

2

Темнота — это друг молодежи,

Темнота — это время кота.

Молодежи не надо одежи,

Темнота ей покров и фата.

Воздух марта заходится дрожью,

По подъездам дерутся коты.

Был когда-то и я молодежью,

А теперь я боюсь темноты.

3

Закапал дождичек. Светало.

С балкона пахло сентябрем.

Проснулась ты и прошептала:

"Не странно ли, что мы умрем?".

За час до нового рассвета,

В истоме полубытия,

Теперь я думаю: не это,

Не это странно, жизнь моя.

ЭЛЕГИЯ

Раньше здесь было кафе "Сосиски".

Эта столовка — полуподвал

Чуть ли первой значится в списке

Мест, где с тобою я пировал.

Помню поныне лик продавщицы,

Грязную стойку… входишь — бери

Черного хлеба, желтой горчицы,

Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, старец покорный,

Кротко кивавший нам, как родне,

Пил неизменный кофе цикорный

С привкусом тряпки, с гущей на дне.

Рядом был скверик — тополь, качели,

Летом пустевший после шести.

Там мы в обнимку долго сидели:

Некуда больше было пойти.

Нынче тут лавка импортной снеди:

Детское пиво, манговый сок…

Чахнет за стойкой первая леди

Пудреный лобик, бритый висок.

Все изменилось — только остался

Скверик напротив в пестрой тени.

Ни продавщицы больше, ни старца.

Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады?

Пылко влюбленных мир не щадит.

Больше нигде нам не были рады,

Здесь мы имели вечный кредит.

…Как остается нищенски мало

Утлых прибежищ нашей любви

Чтобы ничто не напоминало,

Ибо иначе хоть не живи!

Помнить не время, думать не стоит,

Память, усохнув, скрутится в жгут…

Дом перестроят, скверик разроют,

Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом причина краха империй:

Им предрекает скорый конец

Не потонувший в блуде Тиберий,

А оскорбленный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики,

В город солдаты новой орды,

Это Создатель прячет улики,

Он заметает наши следы.

Только и спросишь, воя в финале

Между развалин: Боже, прости,

что мы тебе-то напоминали,

Что приказал ты нас развести?

Замысел прежний, главный из главных?

Неутоленный творческий пыл?

Тех ли прекрасных, тех богоравных,

Что ты задумал, да не слепил?

КЛЮЧИ

В этой связке ключей половина

Мне уже не нужна.

Это ключ от квартиры жены, а моя половина

Мне уже не жена.

Это ключ от моей комнатенки

в закрытом изданьи,

Потонувшем под бременем неплатежей.

Это ключ от дверей мастерской,

что ютилась в разрушенном зданьи

И служила прибежищем многим мужей.

О, как ты улыбался, на сутки друзей запуская

В провонявшую краской её полутьму!

Мне теперь ни к чему мастерская,

А тебе, эмигранту, совсем ни к чему.

Провисанье связующих нитей, сужение круга.

Проржавевший замок не под силу ключу.

Дальше следует ключ от квартиры

предавшего друга:

И пора бы вернуть, да звонить не хочу.

Эта связка пять лет тяжелела, карман прорывая

И призывно звеня,

А сегодня лежит на столе, даровым-даровая,

Словно знак убывания в мире меня.

В этой связке теперь — оправданье бесцветью,

безверью,

Оскуденью души, — но её ли вина,

Что по капле себя оставляла за каждою дверью

И поэтому больше себе не равна?

Помнишь лестниц пролеты,

глазков дружелюбных зеницы

На втором, на шестом, на седьмом этаже?

О, ключей бы хватило

все двери открыть, все границы,

Да не нужно уже.

Нас ровняют с асфальтом, с травой,

забивают, как сваю,

В опустевшую летом, чужую Москву,

Где чем больше дверей открываю,

тем больше я знаю,

И чем больше я знаю, тем меньше живу.

Я остался при праве своем безусловном

Наклоняться, шепча,

Над строфою с рисунком неровным,

Как бородка ключа.

Остается квартира,

Где настой одиноких июньских ночей

Да ненужная связка, как образ познания мира,

Где все меньше дверей и все больше ключей.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

Ты был влюблен. Твоя подруга

В тебе нуждалась иногда

Для проведения досуга

И облегчения труда.

Она училась на психфаке,

На коем юные жлобы

Постичь рассчитывают знаки

Своей зачаточной судьбы.

Не выше шпилек и заколок

Твою привязанность ценя,

Сей доморощенный психолог

Давно нервировал меня.

Но страсть готова на уступки:

Порою лестно для нее,

Когда над нею сушат юбки

Или постельное белье.

Извечный узел завязался:

Направо царь, налево тварь.

Но тут ей нужен оказался

Психологический словарь.

При этом сессия. Не шутки.

Пришлось искать на стороне.

Когда пошли вторые сутки,

Ты с ревом бросился ко мне.

Когда-то врач полузнакомый,

А ныне муж моей жены

Нам притащил талмуд искомый,

Терзаясь комплексом вины.

Ты рысью прыгнул к телефону

И отшатнулся, потрясен.

По твоему глухому стону

Я догадался обо всем:

Ты опоздал. В игре неравной

Тебя побили наконец.

Другой нашелся благонравный

Низкопоклонник и делец.

Благодари за это Бога:

Красотка, правду говоря,

Искала первого предлога,

И ей хватило словаря.

Пока в предутренней печали

Не встала пасмурная хмарь,

Ночь напролет мы изучали

Психологический словарь.

Без всяких скрежетов зубовных,

Взамен заламыванья рук,

Один — отставленный любовник,

Другой — оставленный супруг,

Потратив чуть не пачку чая,

Припомнив давнее родство,

Мы хохотали, изучая

Причины краха своего.

Беда не требует презумпций:

Презумпций требует вина.

Мы были полные безумцы.

Симптомов было до хрена.

Больные, поротые дети

Больной, распоротой страны,

Мы мутном мартовском рассвете

Мы разошлись, исцелены.

Ты поспешил домой, хромая,

Бубня под нос, как пономарь,

Я рухнул в койку, обнимая

Психологический словарь.

…Очнулся я. У изголовья

Подобьем хищного орла

Кошмар душевного здоровья

Раскинул белые крыла

Пейзаж гляделся Хиросимой:

Руины, пепел, все в дыму,

И мир, в безумье выносимый,

Был страшен трезвому уму.

Одна любовь — пускай несчастна,

Пускай растоптана стократ

Приостанавливала властно

Его стремительный распад.

В её бредовом пересказе

Все обретало цепь причин

И вновь завязывало связи.

Я понял, что неизлечим.

Любовь моя! Не ради славы,

Не ради жизни на земле

Я пью напиток твой кровавый

В твоем колючем хрустале.

Мне чужды высшие идеи.

Я не люблю, когда скоты

Или тем более злодеи

Спасают мир от пустоты.

Восторг телячий или щений

С годами падает в цене,

Но страшен мир без обольщений,

И нечем в нем прельститься мне,

Помимо вас, моя хвороба.

Я буду вас любить до гроба,

Хоть и заглядывал я встарь

В психологический словарь.

ПЬЕСА

— Ты не учел лишь одного!

Воскликнула она.

Я не забыла ничего

И вот отомщена.

Припомни взгляды свысока

И каждый твой уход,

Припомни, как ждала звонка

Я ночи напролет,

Припомни мой собачий взгляд

Всегда тебе вослед,

И то, как я узнала ад

За эти десять лет.

Лишь одного ты не учел,

Не веря до сих пор,

что жертва станет палачом,

Перехватив топор.

Пока утехи ты искал

В разнузданной гульбе,

Твой лучший друг со мною спал

И врал в глаза тебе.

Он ведал, мне благодаря,

Про каждый твой порок

И, притворяясь и хитря,

Вредил тебе, где мог.

Четыре года сводит он

На нет твои труды.

Ты опозорен, разорен,

Но это полбеды.

За унижение свое

Я пятый год подряд

Тебе по капельке в питье

Подмешиваю яд.

Мы все устроили хитро,

Следов отравы нет,

И будет гнить твое нутро

Еще десяток лет.

Ты здесь останешься, чумной,

От ужаса слепой.

Сейчас он явится за мной

И заберет с собой.

Ревела буря, дождь хлестал

И, вторя шуму вод,

Гремел и молнией блистал

Полночный небосвод.

— Ты не учла лишь одного,

Промолвив он в ответ,

Ведь для мужчины ничего

Святее дружбы нет.

Но это женскому уму

Вместить не хватит сил.

Он спал с тобою потому,

что я его просил.

О, мы натешились вполне,

Тебе готовя ад:

Он дал противоядье мне,

Про твой проведав яд.

Но это трюк недорогой,

Важнее есть дела:

Он для тебя достал другой,

И ты его пила.

Так, состраданье истребя,

Я отомстил жене.

Он ждет за дверью не тебя

Явился он ко мне.

Итак, готовься. Близок час.

Развязка впереди.

Теперь он, верно, слышит нас

Входи, мой друг, входи!

Ревела буря, дождь шумел

И ветер выл, как зверь,

И оба, белые как мел,

Уставились на дверь.

— Ты не учел лишь одного,

Промолвив друг, входя

(Лицо угрюмое его

Блестело от дождя).

Я вашу наблюдал войну,

Оставшись в стороне.

Я не люблю твою жену,

Но ты противен мне.

Греховно блудное житье,

Вам нет пути назад:

Противоядие мое

Усиливало яд.

За то, что я переносил

Нешуточный урон,

Я завещанье попросил

У каждой из сторон.

Условность жалкая, пустяк

И как не удружить:

Ведь ты, удачливый толстяк,

Надеялся пожить!

Да и жена твоя, любя,

Дарила мне в ответ

Все, что украла у тебя

За эти десять лет.

Сейчас я вас почти люблю,

Затем что через час

Я во владение вступлю

Всем, что украл у вас.

Я подожду, — добавил он,

Загородив проем,

Покуда, воя в унисон,

Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, дождь плескал,

И друг, уже не хмур,

Глазами жадными ласкал

Ампирный гарнитур.

Он не учел лишь одного,

И в том его вина,

Что длань сильнее, чем его,

Над ним занесена,

Что я как автор не хочу

С таким мириться злом

И не позволю палачу

Вселиться в этот дом.

Я все решил. Я сделал так

И всяк меня поймет,

Что и супруга, и толстяк

Таили свой расчет.

Им был обоим ни к чему

Свидетель темных дел.

Они давали яд ему,

А он недоглядел.

Ему хватило бы вполне

Для многолетних мук

Того, что в водке и вине

Ему давал супруг,

А то, что грешная жена

Ему всыпала в чай,

Могло бы среднего слона

Угробить невзначай.

Он сам с утра не чуял ног

И лыка не вязал,

И будет их последний вздох

Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат.

Троим не повезло.

Я наблюдаю, горд и рад,

Наказанное зло.

Ведь я у всех — и поделом

Раскаянье исторг,

И в реве бури за окном

Мне слышится восторг!

Однако худшее из зол

Мрачит мое чело:

Я сам чего-то не учел.

Но не пойму, чего.

* * *

Поэту мужества не надо.

Поэт стоит в другом ряду.

Орфей, вернувшийся из ада,

Стыдится петь: он был в аду.

Он видел стонущие тени

Под сенью призрачных ветвей.

Он слышал их глухие пени.

Теперь он больше не Орфей.

Огнем подземного пожара

Не закален, но опален,

Одной ценой — потерей дара

За выживанье платит он.

Того, кто выжил, мир карает

Перерожденьем естества:

В нем отмирает, выгорает

Все то, чем музыка жива.

Пока кругом не пахнет серой,

Она лепечет свой пароль,

Она живет дурацкой верой

В свою особенную роль,

Еще не ведая, что отзыв

Больница, желтый дом, тюрьма,

И что она не смысл и воздух,

А крем на торте из дерьма.

Поэту мужества не надо.

Беда нас губит на корню.

Не слышит Божеского лада

Душа, одетая в броню.

Мы различим дыханье ада

В нежнейших майских облаках,

В ночной росе, в цветенье сада,

В бутонах, гроздьях, мотыльках.

* * *

Ты непременно сдохнешь, клянусь богами.

Так говорю, отбросив последний стыд.

Все платежи на свете красны долгами.

Я тебе должен, но мне не придется мстить.

Мне наплевать, что время тебя состарит,

Прежде чем сможет выпихнуть в мир иной:

Ты непременно сдохнешь. И это станет

Платой за то, что сделали вы со мной.

Ты непременно сдохнешь, пускай нескоро,

Дергаясь от удушья, пустив мочу,

Сдохнешь и ты, посмевший — но нет, ни слова.

Сдохнешь и ты, добивший — но нет, молчу.

Общая казнь, которою не отменишь,

Общая месть за весь этот сад земной.

Впрочем, и сам я сдохну. Но это мелочь

После того, что сделали вы со мной.

* * *

Человек лежит в метро,

В переходе на Тверскую.

Врач хлопочет. Намело

В пять минут толпу людскую.

Бледный мент — и тут менты

Разгоняет любопытных.

Из-за спин едва видны

Ноги в стоптанных ботинках,

И жены надрывный вой

Бьется в своды меловые.

— Помер, что ли?

— Нет, живой.

Хорошо, что мы живые.

Этот белый переход,

Где снуют чужие люди,

Так похож на страшный, тот,

Из дешевой книжки Муди,

По которому душа

(Ты как хочешь — я не верю)

Устремляется, спеша,

Словно поезд по тоннелю,

Покидая все навек,

Но в пути ещё гадая,

Что там — выход ли наверх

Или станция другая,

Где такой же меловой

Благо извести в избытке

Низкий свод над головой

И кошмар второй попытки.

Страшно, страшно нам, живым,

Стыдно этого испуга

Оттого-то норовим

Мимо, мимо, друг за друга

Хваткой мертвою, живой

Уцепившись крепко, крепко.

Что за подлость, Боже мой,

Это бегство, эта сцепка!

Но под вой чужой беды

В чем ещё искать опоры?

О, кротовые ходы,

О, подпочвенные норы,

Где смешаемся с толпой,

Беспросветной и безвидной,

Жизнью связаны с тобой,

Словно тайною постыдной.

* * *

Все можно объяснить дурной погодой.

Эпохой. Недостаточной свободой.

Перевалить на отческий бардак,

Списать на перетруженный рассудок,

На fin de siecle и на больной желудок…

Но если все на самом деле так?!

МАРШ ЭККЛЕЗИАСТОВ

Не будем цепляться за жизнь,

Забудем о слове "пощада",

И рифмы не будем искать

Для жизни: ей рифмы не надо.

Мириться устала душа,

Пружинить устала рессора.

Не всякая жизнь хороша.

Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв,

Не станем молить об отсрочке.

Соблазн многоточий забыв,

Поймем преимущество точки,

Падения праздничный взлет

И гордого люмпенства навык.

Увидит — сама приползет.

Но лучше без этих поправок.

Довольно! Прославим отказ

От муторной, мусорной тяжбы,

Похерить которую раз

Почетней, чем выиграть дважды!

Довольно мирить полюса,

Не станем искать компромисса

Улисс был большая лиса,

Но Гектор был лучше Улисса.

И если за нами придут,

Не станем спасаться в подвале

Довольно мы прятались тут,

Пока нас ещё не искали.

Посмеем однажды посметь.

Пускай оборвется цепочка:

Наш выбор — красивая смерть

И смерть некрасивая. Точка.

Не стоит смущаться душе

Легендой про выси и дали.

Что будет — все было уже.

Чего мы ещё не видали?

Нам нечего здесь прославлять,

Помимо цветов или пташек,

Нам некого здесь оставлять,

Помимо мучителей наших.

Не будем цепляться за жизнь,

Когда на неё замахнутся,

И рифмы не будем искать

Для жизни: и так обойдутся.

Пока же расставлена снедь

И лампа в бутылку глядится

Не будем цепляться за смерть.

Она нам ещё пригодится.

* * *

Я не был в жизни счастлив ни минуты.

Все было у меня не по-людски.

Любой мой шаг опутывали путы

Самосознанья, страха и тоски.

За все платить — моя прерогатива.

Мой прототип — персидская княжна.

А ежели судьба мне чем платила,

То лучше бы она была должна.

Мне ничего не накопили строчки,

В какой валюте их не оцени…

Но клейкие зеленые листочки?!

Ах да, листочки. Разве что они.

На плутовстве меня ловили плуты,

Жестокостью корили палачи.

Я не был в жизни счастлив ни минуты!

— А я? со мной? — А ты вообще молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Меня давили — господи, увидь!

И до сих пор давить не перестали,

Хотя там больше нечего давить.

Не сняли скальпа, не отбили почки,

Но душу превратили в решето…

А клейкие зеленые листочки?!

Ну да, листочки. Но зато, зато

Я не был в жизни! счастлив! ни минуты!

Я в полымя кидался из огня!

На двадцать лет усталости и смуты

Найдется ль час покоя у меня?

Во мне подозревали все пороки,

Публично выставляли в неглиже,

А жизни так учили, что уроки

Могли не пригодиться мне уже.

Я вечно был звеном в чужой цепочке,

В чужой упряжке — загнанным конем…

Но клейкие зеленые листочки?!

О Господи! Гори они огнем!

И ведь сгорят! Как только минет лето

И дух распада справит торжество,

Их дым в аллеях вдохновит поэта

На пару строк о бренности всего.

И если можно изменить планиду,

Простить измену, обмануть врага

Иль все терпеть, не подавая виду,

То с этим не поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки,

Из прутьев стрелы ладят сыновья…

Горят, горят зеленые листочки!

Какого счастья ждал на свете я?

КОЛЬЦО

Я дыра, я пустое место, щель, зиянье,

дупло, труха,

Тили-тили-тесто, невеста в ожидании жениха,

След, который в песке оттиснут,

знак, впечатанный в известняк,

Тот же выжженный ствол

(фрейдистов просят не возбуждаться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая черты

Лишь при звуке чужого эха,

по словам другой пустоты.

Все устроенные иначе протыкают меня рукой.

Я не ставлю себе задачи и не знаю, кто я такой.

Я дыра, я пространство между тьмой и светом,

ночью и днем,

Заполняющее одежду — предоставленный мне

объем.

Лом, оставшийся от прожекта

на штыки его перелить.

Дом, который построил некто,

позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство,

безграничья соблазн и блуд,

Потому что мои пристрастья

ограничены списком блюд,

Я дыра, пустота, истома, тень,

которая льнет к углам,

Притяженье бездны и дома

вечно рвет меня пополам,

Обе правды во мне валетом,

я не зол и не милосерд,

Я всеядный, амбивалентный

полый черт без примет и черт,

Обезличенный до предела,

не вершащий видимых дел,

Ощущающий свое тело лишь

в присутствии прочих тел,

Ямка, выбитая в твердыне,

шарик воздуха в толще льда,

Находящий повод к гордыне в том,

что стоит только стыда.

Я дыра, пролом в бастионе,

дырка в бублике, дверь в стене

Иль глазок в двери (не с того ли

столько публики внемлет мне?),

Я просвет, что в тучах оставил ураган,

разгоняя мрак,

Я — кружок, который протаял мальчик,

жмущий к стеклу пятак,

Я дыра, пустота, ненужность,

образ бренности и тщеты,

Но попавши в мою окружность,

вещь меняет свои черты.

Не имеющий ясной цели,

называющий всех на вы,

Остающийся на постели оттиск тела и головы,

Я — дыра, пустота,

никем не установленное лицо,

Надпись, выдолбленная в камне,

на Господнем пальце кольцо.

ПИСЬМО

Вот письмо, лежащее на столе.

Заоконный вечер, уютный свет,

И в земной коре, по любой шкале,

Никаких пока возмущений нет.

Не уловит зла ни один эксперт:

Потолок надежен, порядок тверд

Разве что надорванный вкось конверт

Выдает невидимый дискомфорт.

Но уже кренится земная ось,

Наклонился пол, дребезжит стекло

Все уже поехало, понеслось,

Перестало слушаться, потекло,

Но уже сменился порядок строк,

Захромал размер, загудел циклон,

Словно нежный почерк, по-детски строг,

Сообщает зданию свой наклон.

И уже из почвы, где прелый лист,

Выдирает корни Бирнамский лес

И бредет под ветреный пересвист

Напролом с ветвями наперевес,

Из морей выхлестывает вода,

Обнажая трещины котловин,

Впереди великие холода,

Перемена климата, сход лавин,

Обещанья, клятвы трещат по швам,

Ураган распада сбивает с ног,

Так кровит, расходится старый шрам,

Что, казалось, зажил на вечный срок.

И уже намечен развал семей,

Изменились линии на руке,

Зашаталась мебель, задул Борей,

Зазмеились трещины в потолке,

И порядок — фьють, и привычки — прочь,

И на совесть — тьфу, и в глазах темно,

Потому что их накрывает ночь,

И добром не кончится все равно.

Этот шквал, казалось, давно утих,

Но теперь гуляет, как жизнь назад,

И в такой пустыне оставит их,

Что в сравненье с нею Сахара — сад.

Вот где им теперь пребывать вовек

Где кругом обломки чужой судьбы,

Где растут деревья корнями вверх

И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши на все рукой,

Неотрывно смотрят они туда,

Где циклон стегает песок рекой

И мотает на руку провода,

Где любое слово обречено

Расшатать кирпич и согнуть металл,

Где уже не сделаешь ничего,

потому что он уже прочитал.

* * *

Что-нибудь следует делать со смертью

Ибо превысили всякую смету

Траты на то, чтоб не думать о ней.

Как ни мудрит, заступая на смену,

Утро, — а ночь все равно мудреней.

Двадцать семь раз я, глядишь, уже прожил

День своей смерти. О Господи Боже!

Веры в бессмертие нет ни на грош.

Нет ничего, что бы стало дороже

Жизни, — а с этим-то как проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы,

Нам не оставил спасительной позы,

чтобы эффектней стоять у стены.

Отнял желания, высушил слезы

И отобрал ореол у войны.

Что-нибудь следует делать со смертью,

много ли толку взывать к милосердью,

Прятаться в блуде, трудах и вине?

Все же мне лучше, чем дичи под сетью.

Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой

Я не служил ни щитом, ни опорой,

Но иногда, оставаясь вдвоем,

Отгородившись засовом и шторой,

Мы забывали о том, что умрем.

Ты же — второе, мой недруг, который

Гнал меня плетью, травил меня сворой,

Мерил мне воздух и застил мне свет,

Ты, порождение адской утробы,

Ужас немыслимый мой, от кого бы

Рад я сбежать и туда, где нас нет.

* * *

Где милые друзья? Давно терплю немилых.

Где Родина моя? Ее простыл и след.

Я не люблю тебя, но быть один не в силах.

Мне надоело жить, но вариантов нет.

Грязь, каша снежная, ноябрьская промозглость,

Невидимых домов дрожащие огни…

И ты терпи меня: мы миновали возраст,

В котором выбирать хоть что-нибудь могли.

* * *

…Но поскольку терпеть до прекрасного дня

Всепланетного братства и чтения вслух,

Осушения чаши по кругу до дна,

Упразднения дрязг и отмены разрух,

Возглашения вольностей, благ и щедрот,

Увенчания лучших алмазных венцом,

Единенья народов в единый народ

И братания пахаря с праздным певцом;

Но поскольку дождаться, покуда по всей

Хоть и куцей, а все ж необъятной стране,

От холодных морей до палящих степей

Колесницей прокатится слух обо мне,

Собирая народы обратно в союз,

Где приходится всякое лыко в строку

И поныне достаточно дикий тунгус

Горячо говорит обо мне калмыку,

Где не заклан телец, а делец заклеймен

И не выглядит руганью слово "поэт",

Но уж раз дожидаться подобных времен

У меня, к сожалению, времени нет,

Я прошу вас сегодня, покуда мы тут

И ещё не покинули этот предел,

Хоть и время похабно, и цены растут,

И любовь иссякает, и круг поредел,

И поэтому в зубы не смотрят коню,

Даже если троянского дарят коня,

Но покуда ваш род не иссох на корню,

Я прошу вас сегодня не трогать меня.

* * *

Все эти мальчики, подпольщики и снобы,

Эстеты, умники, пижончики, щенки,

Их клубы тайные, трущобы и хрущобы,

Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все эти девочки, намазанные густо,

Авангардисточки, курящие взасос,

Все эти рыцари искусства для искусства,

Как бы в полете всю дорогу под откос,

Все эти рокеры, фанаты Кастанеды,

Жрецы Кортасара, курящие "Житан",

Все эти буки, что почитывали Веды,

И "Вехи" ветхие, и "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти,

Самосжигатели, богема, колдуны,

Томимы грезами об Индии, Тибете

И консультациями с фазами Луны,

Все эти вызовы устоям, пусть и шатким,

Все смертолюбие и к ближнему вражда,

Все их соития по лестничным площадкам,

Все их бездомие и лживая нужда,

Все эти мальчики, все девочки, все детство,

Бродяги, бездари, немытики, врали,

Что свинство крайнее и крайнее эстетство

Одной косичкою законно заплели,

Все эти скептики, бомжи-релятивисты,

Стилисты рубища, гурманчики гнилья,

С кем рядом правильны, бледны и неказисты

Казались прочие — такие, как хоть я,

И где теперь они? В какой теперь богине

Искать пытаются изъянов и прорех?

Иные замужем, иные на чужбине,

Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, вотще перебродили,

Минуя молодость, шагнув в убогий быт,

Другие — пленники семейственных идиллий,

Где Гессе выброшен и Борхес позабыт.

Их соблазнители, о коих здесь не пишем,

В элиту вылезли под хруст чужих костей

И моду делают, диктуя нуворишам,

Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.

Где эти мальчики и девочки? Не слышно.

Их ночь волшебная сменилась скукой дня,

И ничегошеньки, о Господи, не вышло

Из них, презрительно глядевших на меня.

Се участь всякого поклонника распада,

Кто верит сумраку, кому противен свет,

Кому ни прочности, ни ясности не надо,

И что, ты рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да нет же, Господи! Хотя с какою злобой

На них я пялился, подспудно к ним влеком,

И то, в чем виделся когда-то путь особый,

Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что же, радуйся! Ты прав с твоею честной,

Серьезной службою, — со всем, на чем стоял.

А все же верилось, что некий неизвестный

Им выход виделся, какой-то смысл сиял!

Ан нету выхода. Ни в той судьбе, ни в этой.

Накрылась истина, в провал уводит нить.

Грешно завидовать бездомной и отпетой

Их доле сумрачной, грешней над ней трунить.

Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом

Ни в отдалении. А все же и сейчас

Они, мне кажется, меня буравят взглядом,

Теперь с надеждою: хоть ты скажи за нас!

С них спроса нет уже. В холодном мире новом

Царит безвременье, молчит осенний свет,

А ты, измученный, лицом к лицу со словом

Один останешься за всех держать ответ.

MADE IN USA

All my life I used to live

In a certain way:

I have nothing to forgive,

Nothing to obey.

Overbeaten like a beef

I am still okay

Having nothing to receive

From a chief (that means a thief),

Nothing to betray.

This is all I could achieve

For a nasty pay

Of a total unbelief

Which I never could relieve

Even for a day.

Now seeing the results

I am happy to

Recommend it to adults

And to children, too.

I was going step by step

From a pleasant lie.

Poor catcher's lost his cap

Coming through the rye.

I was learning not to be.

Now I look at it

Just like one who's got TB

Or another shit.

One who knows his rest is brief,

One who goes away,

Looking at his handkerchief

In a great dismay.

Springfield, Ill.

* * *

Снился мне сон, будто все вы, любимые мной,

Медленно бродите в сумрачной комнате

странной,

Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной

Или уставясь в окно с перспективой туманной.

Плачете вы, и у каждой потеря своя,

Но и она — проявление общей печали,

Общей беды, о которой не ведаю я:

Как ни молил, ни расспрашивал — не отвечали.

Я то к одной, то к другой: расскажи, помогу!

Дергаю за руки, требую — нету ответа.

Ладно бы бросили что-то в ответ, как врагу,

Ладно бы злость запоздалая — нет, и не это:

Машете только рукой — отвяжись, говорят!

Только тебя не хватало… И снова по кругу

Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд,

Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу.

Сделать, бессильному, мне ничего не дано.

Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны.

Хватит, исчезни! Не все ли тебе-то равно,

Что происходит: не можешь помочь,

так не лез бы!

Господи, Господи! Страшно ненужность свою

Чувствовать — рядом с чужой безысходной

тоскою!

Словно в единственных брюках приличных

стою

Где-то в метро, завлекая работой простою

Вот, мол, зайдите по адресу фирмы… Куда!

Мимо ползут многошумной змеею усталой,

Смотрят презрительно…

Как же мне страшно всегда

Было себя представлять продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью!

Впрочем, страшней

Мучить кого-нибудь, помощь свою предлагая

Ан бесполезно! Никто не нуждается в ней.

Жалость другая нужна и подмога другая.

Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел,

Белый, из пластика, мусорным ветром несомый:

Мол, подними, пригожусь! — умолял,

шелестел,

Дай мне приют! — и кружился у ног,

невесомый.

Да и не так ли я сам предлагаю свою

Жалкую нежность, слепую любовь без ответа,

Всем-то свою половину монеты сую

Брось, отойди! Здесь не слышали слова

"монета"!

Так и брожу. А вокруг, погружаясь во тьму,

Воет отчизна — в разоре, в позоре, в болезни.

Чем мне помочь тебе, чем? Повтори, не пойму!

И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

ОКЕАН НА БРАЙТОНЕ

Совок бессмертен. Что ему Гекуба?

Не отрывая мундштука от губ,

Трубит трубач, и воет из раструба

Вершина, обреченная на сруб.

Вселенской лажи запах тошнотворный,

Чужой толпы глухой водоворот,

Над ним баклан летает непокорный

И что-то неприличное орет.

Какой резон — из-под родного спуда

Сбежать сюда и выгрызть эту пядь?

Была охота ехать вон оттуда,

Чтоб здесь устроить Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы,

Убогий понт вчерашнего ворья…

О голос крови, выговор картавый!

Как страшно мне, что это кровь моя.

Трубит труба. Но там, где меж домами

Едва обозначается просвет,

Там что-то есть, невидимое нами.

Там что-то есть. Не может быть, что нет.

Там океан. Над ним закат вполнеба.

Морщины зыби на его челе.

Он должен быть, — присутствующий немо

И в этой безысходной толчее.

Душа моя, и ты не веришь чуду,

Но знаешь: за чертой, за пустотой

Там океан. Его дыханье всюду,

Как в этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, и в сумеречном гаме,

Извечную обиду затая,

Чужая жизнь толкается локтями

Как страшно мне, что это жизнь моя!

Но там, где тлеют полосы заката

Хвостами поднебесных игуан

Там нечто обрывается куда-то,

где что-то есть. И это — океан.

ХРАП

Рядом уснуть немыслимо было. Прахом

Шли все усилия — водка, счет, "нозепам":

все побеждалось его неумолчным храпом,

вечно служившим мишенью злым языкам.

Я начинал ворочаться. Я подспудно

Мнил разбудить его скрипом тугих пружин,

Сам понимая, насколько это паскудно

вторгнуться к другу и портить ему режим.

После вставал, глотал из графина воду,

перемещался в кресло, надев халат,

Он же, притихнув, приберегал на коду

Самую что ни на есть из своих рулад.

Я ненавидел темень глухих окраин,

Стены домов, диван, который скрипел…

Кто-то сказал, что Авеля грохнул Каин

Только за то, что тот по ночам храпел.

Сам я смущался, помнится: в чем тут дело?

Терпим же мы машины, грозу, прибой…

Дремлет душа, и кто-то хрипит из тела

Иноприродный, чуждый, ночной, другой.

Этот постыдный страх и брезгливость эта

Нынче вернулись ко мне, описав петлю.

Возраст мой, возраст!

Примерно с прошлого лета,

Ежели верить милой, я сам храплю.

Тело свое я больше своим не чую,

в зеркале рожи небритой не узнаю

все потому, что нынче живу чужую,

Странную жизнь, пытаясь забыть свою.

Плечи мои раздались и раздобрели,

волос течет-курчавится по спине,

голос грубеет, и мне в этом новом теле

Дико, как первое время в чужой стране.

Лишь по ночам, задавленная годами,

Смутной тревогой ночи, трудами дня,

вечным смиреньем, внезапными холодами,

прежняя жизнь навзрыд кричит из меня.

Это душа хрипит из темницы плоти

нищим гурманом, сосланным в общепит,

голым ребенком, укрывшимся в грубом гроте…

Я понимаю всякого, кто храпит.

Это душа хрипит из темницы жизни,

Сдавленно корчится с пеною на губах.

Время смежает веки. И по Отчизне

"Стррах" раздается, "пррах" раздается, "кррах".

* * *

Проснешься ночью,

вынырнешь из сумрачных глубин

И заревешь, не выдержишь без той, кого любил.

Покуда разум дремлет, устав себя бороть,

пока ему не внемлет тоскующая плоть,

Как мне не раскаяться за все мои дела?

Любимая, какая ты хорошая была!

Потом, когда сбежала ты, я дурака свалял

И ни любви, ни жалости себе не позволял:

Решил тебя не видеть — не замечал в умор,

Решил возненавидеть — держался до сих пор…

Да как бы мы ни гневались,

пришиблены судьбой,

никакая ненависть не властна над тобой.

Повторяю, брошенный, горбясь у стола:

Ты была хорошая, хорошая была!

…Куда мне было деться?

Как ни глянь — провал.

А ведь свое детство я так же забывал:

Сказать, что было трудное, — Бога прогневить,

А вспомню — память скудная

не может не кровить.

Был я мальчик книжный, ростом небольшой,

С чрезвычайно нежной и мнительной душой,

все страхи, все печали, бедность и порок

Сильно превышали мой болевой порог.

Меня и колошматили на совесть и на страх,

И жаловаться к матери я прибегал в слезах,

а ежели вглядеться в осколки да куски,

Так сетовать на детство мне тоже не с руки:

закаты были чудные, цвета янтаря,

И листья изумрудные в свете фонаря,

плевал я на безгрошие и прочие дела!

Нет, жизнь была хорошая, хорошая была.

А если и ругаюсь вслух, на миру,

Так это я пугаюсь того, что помру.

Вот и хочу заранее все изобличить,

чтоб это расставание себе же облегчить.

Плетка, да палка, да седло, да кладь

И вроде как не жалко все это оставлять.

Покуда сон недоспанный

не перетек в рассвет

Жалко мне, Господи, жалко, силы нет

И любовь, и братство, и осень, и весну…

Дай мне поругаться! Может, и засну.

* * *

"Четко вижу двенадцатый век…"

(А. Кушнер)

Ясно помню большой кинозал,

Где собрали нас, бледных и вялых,

О, как часто я после бывал

по работе в таких кинозалах!

И ведущий с лицом, как пятно,

говорил — как в застойные годы

Представлял бы в музее кино

Бунюэлевский "Призрак свободы".

Вот, сказал он, смотрите. (В дыму

шли солдаты по белому полю,

после били куранты…) "Кому

не понравится — я не неволю".

Что там было еще? Не совру,

не припомню. Какие-то залпы,

пары, споры на скудном пиру…

Я не знаю, что сам показал бы,

пробегаясь по нынешним дням

С чувством нежности и отвращенья,

представляя безликим теням

Предстоящее им воплощенье.

Что я им показал бы? Бои?

Толпы беженцев? Толпы повстанцев?

Или лучшие миги свои

Тайных встреч и опять-таки танцев,

Или нищих в московском метро,

Иль вояку с куском арматуры,

Или школьников, пьющих ситро

Летним вечером в парке культуры?

Помню смутную душу свою,

Что, вселяясь в орущего кроху,

в метерлинковском детском раю

по себе выбирала эпоху,

И уверенность в бурной судьбе,

И ещё пятерых или боле,

тот век приглядевших себе

по охоте, что пуще неволи.

И поэтому, раз уж тогда

Мы, помявшись, сменили квартиру

И сказали дрожащее "Да"

Невозможному этому миру,

Я считаю, что надо и впредь,

Бесполезные слезы размазав,

выбирать и упрямо терпеть

Без побегов, обид и отказов.

Быть-не быть? Разумеется, быть,

проклиная окрестную пустошь.

Полюбить-отпустить? Полюбить,

Даже зная, что после отпустишь.

Покупать-не купить? Покупать,

все, что есть, из мошны вытрясая.

Что нам толку себя упрекать,

Между "да" или "нет" зависая?

Потому что мы молвили "да"

Всем грядущим обидам и ранам,

покидая уже навсегда

Темный зал с мельтешащим экраном,

где фигуры без лиц и имен

Полутени, получеловеки

Ждут каких-нибудь лучших времен

И, боюсь, не дождутся вовеки.

* * *

"Укрой меня, Боже, во аде моем!"

(Н.С.)

Глядишь, на свете почти не осталось мест,

Где мне хорошо; но это ещё осталось

Дворы на пути из булочной в своей подъезд,

И окон вечерних нежность, и снега талость.

Желтеют окна, и в каждом втором окне

экран мерцает, и люстры как будто те же,

И ясный закат, в котором виделись мне

Морские зыби и контуры побережий.

Здесь был наш мир: кормили местных котят,

Съезжали с горки, под зад подложив фанеру,

И этот тлеющий, красный, большой закат

С лихвой заменял Гранаду или Ривьеру.

Здесь был мой город: от детской, в три этажа,

Белеющей поликлиники — и до школы;

И в школу, и в поликлинику шел, дрожа,

А вспомню, и улыбаюсь: старею, что ли.

Направо — угол проспекта, и дом-каре,

Большой, с магазином "Вина"

и вечной пьянкой,

но эти окна! И классики во дворе

С "немой", "слепой", "золотой",

с гуталинной банкой!

Здесь ходят за хлебом, выгуливают собак,

Стирают белье, глядят, как играют дети,

готовят обед — а те, кто живет не так,

Живет не так, как следует жить на свете.

Да, этот мир, этот рай, обиход, уют,

Деревья, скверик с качелями и ракетой

И райские птицы мне слаще не запоют,

Чем эти качели, и жизни нет, кроме этой.

Свет окон, ржавчина крыш, водостоков жесть,

Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда

И ежели после смерти хоть что-то есть,

То я бы хотел сюда, а не вон отсюда.

* * *

Эгоизм болезни: носись со мной,

неотступно бодрствуй у изголовья,

поправляй подушки, томись виной

за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: не тронь, не тронь,

Избегай напомнить судьбой своею

Про людскую бренность, тоску и вонь:

Я и сам успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои

вспышки гнева, исповеди по пьяни,

Оттащи за шкирку от полыньи,

Удержи на грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди,

не тяни к огню ледяные руки,

У меня, глядишь, ещё впереди

не такие муки.

Дай побыть счастливым — хоть миг, хоть час,

Хоть куда укрыться от вечной дрожи,

Убежать от жизни, забыть, что нас

Ожидает то же.

О, боязнь касаться чужих вещей!

Хорошо, толпа хоть в метро проносит

Мимо грязных тряпок, живых мощей,

Что монету просят.

О боязнь заразы сквозь жар стыда:

Отойдите, нищие и калеки!

И злорадство горя: иди сюда,

заражу навеки!

Так мечусь суденышком на волне

Торжества и страха, любви и блуда,

То взываю к ближним: "Иди ко мне!",

То "Пошел отсюда!".

Как мне быть с тобой, эгоизм любви,

Как мне быть с тобой, эгоизм печали

Пара бесов, с коими визави

Я сижу ночами?

А вверху, в немыслимой высоте,

где в закатном мареве солнце тает,

презирая бездны и те, и те,

альтруизм витает.

Над моей измученной головой,

Над счастливой парой и над увечной,

Он парит — безжалостный, неживой,

Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

* * *

Вот мать, потерявшая сына. В её комнатушке

Одни фотографии:

в десять, в двенадцать, в шестнадцать,

а умер он в двадцать,

желтуху схватив "на картошке".

Из армии целым пришел — в институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает

в научном издательстве,

вечно на грани банкротства,

весь день редактирует, на ночь берет переводы,

порой голодает, но жалоб не слышит никто.

И некому слышать. Подруг у неё не осталось,

Друзья её сына заходят все реже и реже,

У них уже дети, работы, заботы, разводы,

И им все труднее о чем-нибудь с ней говорить:

Они вспоминают о сыне расплывчато, смутно

все те же словечки, поступки…

Но дело не в этом,

Не в этих повторах.

Он смотрит со всех фотографий,

Больших или малых.

И в комнате трудно дышать.

Никто не выносит такой концентрации горя,

Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка

На сына орет, чуть он вырастет из-под опеки.

Она это помнит и медленно сходит с ума.

О Господи, как она кается в каждом скандале,

О, как она просит прощенья за каждое слово,

за каждую вспышку… И если он все это видит,

Он в этой же муке раскаянья тянется к ней.

И это раскаянье их обоюдное, эта

взаимная, слезно-немая мольба о прощеньи

все в комнате полнит,

и в ней невозможно остаться

на час или два — потому что душе невтерпеж.

Душа не выносит такой чистоты обожанья,

Любви невозможной, безмерной,

беспримесной, чистой,

Свободной от всякой обиды, злопамятья, ссоры,

А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы не ссора, не драки,

размолвки, обиды,

Любви бы никто из живущих на свете не вынес,

Она бы казалась предвестием вечной разлуки,

Поскольку мы все одинаково обречены.

Давайте орать друг на друга, покуда мы живы,

покуда мы грешны, покуда мы робки и лживы,

покуда мы живы, покуда мы бесимся с жиру,

Покуда мы рвемся из дома, зови не зови,

Давайте орать друг на друга, и топать ногами,

И ссориться из-за всего, и швыряться словами,

Чтоб не обезуметь, не выгореть, не задохнуться

От нашей немыслимой, невыносимой любви.

ПЕСЕНКА О МОЕЙ ЛЮБВИ

На закате меркнут дома. Мосты

И небес края.

Все стремится к смерти — и я, и ты,

И любовь моя.

И вокзальный зал, и рекламный щит

на его стене

все стремится к смерти, и все звучит

на одной волне.

В переходах плачется нищета,

Изводя, моля.

Все стремится к смерти — и тот, и та,

И любовь моя.

Ни надежд на чье-нибудь волшебство,

Ни счастливых дней

никому не светит тут ничего,

Как любви моей.

Тот мир звучит, как скрипичный класс,

на одной струне,

И девчонка ходит напротив касс

От стены к стене,

И глядит неясным, тупым глазком

Из тряпья-рванья,

И поет надорванным голоском,

Как любовь моя.

* * *

Теперь мы встречаемся в странных местах,

С дежурной улыбкой на бледных устах,

Своих узнавая по слову, по жесту,

по дрожи (во всякое время дрожим),

по тусклому взгляду, по странному месту,

по рядом сидящим безбожно чужим.

Мы все уступили — любовь и надежду,

Мы все упустили — судьбу и страну.

Теперь наш удел — это вечное "между",

зависшее "между" идущих ко дну,

С трудом приводящих в порядок одежду

пред кем хорохорюсь? Кого обману?

Пейзаж неизменен — фонарь и аптека,

но глухо, как если бы после Петра

Сюда не ступала нога человека.

Где ждали Алеко — гуляет калека,

где виделась бездна — зияет дыра.

Мы мертвые птицы двадцатого века.

Мы вольные птицы. Пора, брат, пора.

* * *

Дм. Диброву

"В грязи, во мраке, в холоде, в печали…"

(О. Бергольц)

Восторг курортного базара:

Соленья, перцы, мед, лаваш

Набегу пылкого хазара

Я уподоблю выезд наш:

Давай сюда и то, и это,

вино, орехи, бастурму

Лилово-розового цвета

Форели, куры — все возьму.

Безумный запах киндзы, брынзы,

И брызги красного вина,

И взгляд мой, полный укоризны,

в ответ на цену: ну, цена!

И остро-кислый сулугуни,

нежнейший, влажный, молодой…

весна, доверие к фортуне,

Густая синь над головой,

О день весенний, Сочи праздный

в канун сезона, в месяц май,

И сладкий мир многообразный

Кричит тебе: запоминай!

Базарный гам, предвестье пира,

Балык в сиянье золотом

Янтарно-млеющего жира

Давай! Расплатимся потом.

Мы были в радости и в силе,

Мы у судьбы урвали час,

нам можно все, за нас платили

И это был последний раз.

Вязанки репчатого лука,

Чурчхела, фрукты ни за грош…

Скажи "тот страждет высшей мукой,

Кто помнит счастье" — и соврешь:

Блажен, кому в глухую полночь,

зловонной бездны на краю,

найдется что ещё припомнить:

Базар и молодость свою.

Вино неистовое, брызни!

Дразни, чурчхела, мушмула,

все это было в нашей жизни,

А значит, наша жизнь была.

Когда сутулыми плечами

нам будет что приподнимать

во мраке, в холоде, в печали

нам будет что припоминать.

ДЕТСКИЕ СТИХИ

Маше Старожицкой

Одиночеству надо учиться. Пока

Одиночества нету.

Привыкай не жалеть о конфете, пока

Только думаешь, съесть ли конфету.

В день рожденья неслышно вставай от стола,

Проберись в полутемную комнату рядом,

Подойди к подоконнику, встань у стекла,

Проследи осторожным и пристальным взглядом,

Как троллейбус ползет, шевеля провода,

Как фонарь, уподобившись душу,

Освещает дождинки… Пустяк, ерунда,

Но и это немногое радует душу.

Привыкай наблюдать ежедневный пейзаж,

Поражаться его переменой любою,

представляя, как гости, вошедшие в раж,

не спохватятся и не придут за тобою.

Слушай дождь. Улови, как минуты прядут

в полумраке подобие вечной кудели.

Привыкай. Может быть, и сегодня уже не придут.

В самом деле.

СНЕГОПАД НА ЗАКАТЕ

Снегопад на закате, на розово-сером,

Как речная вода.

И строка упивается тихим размером,

не спеша никуда.

Так бывает — посмотришь на небо, на ветки

за оконным стеклом,

на закат, на фонарь — и почувствует этакий

переход, перелом.

Словно в битве какой-то небесной, за тридевять

Облаков — наступил перепад, перевес,

Словно кто-то меня перестал ненавидеть

И простил наконец.

Примирение, розовый свет снегопада,

Мостовая, река…

Успокойся, душа моя. Плакать не надо.

Все возможно еще, нас потерпят пока.

* * *

Ваше счастье настолько демонстративно,

Что почти противно.

Ваше счастье настолько нагло, обло, озорно,

Так позерно, что это почти позорно.

Так ликует нищий, нашедший корку,

Или школьник, успешно прошедший порку,

Или раб последний, пошедший в горку,

Или автор, вошедший бездарностью

в поговорку

И с трудом пробивший в журнал подборку.

Так ликует герцог, шлюху склонивший к браку,

Так ликует мальчик, нашедший каку

Подобрал и всем её в нос сует:

— Вот! Вот!

А мое-то счастье клевало чуть-чуть, по зернам,

но и то казалось себе позорным,

Так что всякий раз, выходя наружу

из помещенья,

всем-то видом своим просило прощенья,

Изгибалось, кланялось, извинялось,

над собою тщательно измывалось

Лишь бы вас не толкнуть, не задеть,

не смутить собою,

И тем более не доставалось с бою.

Да, душа моя тоже пела,

И цвела, и знала уют.

Быть счастливым — целое дело.

Я умею. Мне не дают.

ТРЕТЬЯ БАЛЛАДА

Десять негритят

пошли купаться в море…

Какая была компания, какая резвость и прыть!

Понятно было заранее, что долго ей не прожить.

Словно палкой по частоколу,

выбивали наш гордый строй.

Первый умер, пошедши в школу,

и окончив школу, второй.

Третий помер, когда впервые

получил ногой по лицу,

Отрабатывая строевые упражнения на плацу.

Четвертый умер от страха, в душном его дыму,

А пятый был парень-рубаха

и умер с тоски по нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился,

с трудом достав пистолет,

Восьмой уцелел, потому что молился,

и вынул счастливый билет,

Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты,

Однако не избежал трамвая, в котором уехала ты,

Сказав перед этим честно и грубо,

что есть другой человек,

И сразу трое врезали дуба, поняв, что это навек.

Пятнадцатый умер от скуки,

идя на работу зимой.

Шестнадцатый умер от скуки,

придя с работы домой.

Двадцатый ходил шатаясь,

поскольку он начал пить,

И чудом не умер, пытаясь

на горло себе наступить.

Покуда с ногой на горле влачил он свои года,

Пятеро перемерли от жалости и стыда,

Тридцатый сломался при виде нахала,

который грозил ножом.

Теперь нас осталось довольно мало,

и мы себя бережем.

Так что нынешний ходит по струнке,

охраняет свой каравай,

шепчет, глотает слюнки,

твердит себе "не зевай",

Бежит любых безобразий,

не топит тоски в вине,

Боится случайных связей,

а не случайных — вдвойне,

на одиноком ложе тоска ему давит грудь.

Вот так он живет — и тоже

подохнет когда-нибудь.

Но в этой жизни проклятой

надеемся мы порой,

Что некий пятидесятый,

а может быть, сто второй,

Которого глаза краем мы видели пару раз,

Которого мы не знаем, который не знает нас,

подвержен высшей опеке,

и слышит ангельский смех,

И потому навеки останется после всех.

ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ

(ТРИНАДЦАТЬ)

маленькая поэма

"Полдень в комнате."

(И. Бродский)

1

У нас военный переворот.

На улицах всякий хлам:

Окурки, гильзы, стекло. Народ

Сидит по своим углам.

Вечор, ты помнишь, была пальба.

Низложенный кабинет

Бежал. Окрестная голытьба

Делилась на "да" и "нет".

Три пополудни. Соседи спят.

Станции всех широт

Стихли, усталые. Листопад.

В общем, переворот.

2

Сегодня тихо, почти тепло.

Лучи текут через тюль

И мутно-солнечное стекло,

Спасшееся от пуль.

Три пополудни. То ли режим,

То ли всяк изнемог

И отсыпается. Мы лежим,

Уставившись в потолок.

Собственно, мы уже за чертой.

Нас уже как бы нет.

Три пополудни. Свет золотой.

Это и есть тот свет.

3

Вчера все кончилось: детский плач,

выстрелы, вой старух…

Так после казни стоит палач

И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь,

Вязкий полет листвы…

Кто победил — ещё не понять:

Ясно, что все мертвы.

Так заверша6ется большинство

штурмов, штормов, атак.

Мы ли не знаем, после чего

Тоже бывает так?

4

Миг равновесья. Лучи в окно.

Золото тишины.

Палач и жертва знают одно,

в этом они равны.

Это блаженнейшая пора:

пауза, лень, просвет.

Прежняя жизнь пресеклась вчера,

Новой покуда нет.

Клены. Поваленные столбы.

Внизу не видно земли:

Листья осыпались от стрельбы,

Дворника увели.

5

Полная тишь, золотая лень.

Мы с тобой взаперти.

Может быть, это последний день:

завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой,

Точка, верхний предел.

Чуть прикасаясь к руке рукой,

но не сближая тел,

влажной кожей на простыне

И к потолку лицом…

Три пополудни. Тень на стене:

ветка с одним листом.

6

Снарядный ящик разбит в щепу:

вечером жгли костры.

Листовки, брошенные в толпу,

Белеют среди листвы.

Миг равновесия. Апогей.

Детское "чур-чура".

Все краски ярче, и тень теплей,

Чем завтра и чем вчера.

Что-то из детства: лист в синеве,

Квадрат тепла на полу…

Складка времени. Тетиве

Жаль отпускать стрелу.

7

Так качели порой, грозя

Качнуться вокруг оси,

вдруг зависают: дальше нельзя.

Так иногда весы,

Дрожа, уравниваются. Но

Опять качнуться грозят.

Верхняя точка. А может, дно.

Дальше — только назад.

Скамейка с выломанной доской.

Выброшенный блокнот.

Город — прогретый, пыльный, пустой,

нежащийся, как кот.

8

Верхняя точка. А может, дно.

Золото. Клен в окне.

Что ты так долго глядишь в окно?

Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается прежний ток,

Клонится милый лик,

Пышет щекочущий шепоток,

Длится блаженный миг.

Качество жизни зависит не

Долбанный Бродский! — от

Того, устроилась ты на мне,

Или наоборот.

9

Дальше — смятая простыня,

Быстрый, веселый стыд…

Свет пронизывает меня.

Кровь в ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой

На розовом кирпиче.

Рука затекает под головой.

Пыль танцует в луче.

Вчера палили. Соседний дом

Был превращен в редут.

Сколько мы вместе, столько и ждем,

Пока за нами придут.

10

Золото. Клен. Тишина таит

Пристальный свой расчет.

Нынче — отсрочка. Время стоит.

Завтра все потечет.

В небе застыли остатки крон.

День ползет под уклон.

Золото. Клен. Равновесье. Клен.

Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи

От потайных дверей.

К жертвам склоняются палачи

С нежностью лекарей.

11

Три пополудни. Соседи спят

И, верно, слышат во сне

Звонка обезумевшего раскат.

Им снится: это ко мне.

Когда начнут выдирать листы

Из книг и трясти белье,

Они им скажут, что ты есть ты

И все, что мое, — мое.

Ты побелеешь, и я замру.

Как только нас уведут,

Они запрут свою конуру

И поселятся тут.

12

Луч, ложащийся на дома.

Паль. Поскок воробья.

Дальше можно сходить с ума.

Дальше буду не я.

Пыль, танцующая в луче.

Клен с последним листом.

Рука, застывшая на плече.

Полная лень. Потом

Речь, заступившая за черту,

Душная чернота,

проклятье, найденное во рту

Сброшенного с моста.

13

Внизу — разрушенный детский сад,

Песочница под грибом.

Раскинув руки, лежит солдат

С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера над ней

Еще виднелся дымок.

Я сделал больше, чем мог. Верней,

Я прожил дольше, чем мог.

Город пуст, так что воздух чист.

Ты склонилась ко мне.

Три пополудни. Кленовый лист.

Тень его на стене.

10.93 — 03.95

ПАУЗА

Нет, уж лучше эти, с модерном и постмодерном,

С их болотным светом, гнилушечным и неверным,

С безразличием к полумесяцам и крестам,

С их ездой на Запад и чтением лекций там,

Но уж лучше все эти битые молью гуру,

Относительность всех вещей, исключая шкуру,

Недотыкомство, оборзевшее меньшинство

И отлов славистов по трое на одного.

Этот бронзовый век, подкрашенный серебрянкой,

Женоклуб, живущий сплетней и перебранкой,

Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок,

Череда подмен, ликующий ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети,

Гниль и плесень, плесень и гниль, — но уж лучше эти,

С распродажей слов, за какие гроша не дашь

После всех взаимных продаж и перепродаж.

И хотя из попранья норм и забвенья правил

Вырастает все, что я им противопоставил,

И за ночью забвенья норм и попранья прав

Наступает рассвет, который всегда кровав,

Ибо воля всегда неволе постель стелила,

Властелина сначала лепят из пластилина,

А уж после он передушит нас, как котят,

Но уж лучше эти, они не убьют хотя б.

Я устал от страхов прижизненных и загробных.

Одиночка, тщетно тянувшийся к большинству,

Я давно не ищу на свете себе подобных.

Хорошо, что нашел подобную. Тем живу.

Я давно не завишу от частных и общих мнений,

Мне хватает на все про все своего ума,

Я привык исходить из данностей, так что мне не

Привыкать выбирать меж двумя сортами дерьма.

И уж лучше все эти Поплавские, Сологубы,

Асфодели, желтофиоли, доски судьбы,

Чем железные ваши когорты, медные трубы,

Золотые кокарды и цинковые гробы.

ОТСРОЧКА

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как если бы всю жизнь прождал в казенном доме решения своей судьбы.

Мой век тянулся коридором,

где сейфы с кипами бумаг,

где каждый стул скрипел с укором

— за то, что я сидел не так.

Линолеум под цвет паркета,

убогий стенд для стенгазет,

жужжащих ламп дневного света

неумолимый мертвый свет…

В поту, в смятенье, на пределе — кого я жду, чего хочу?

К кому на очередь? К судье ли, к менту, к зубному ли врачу?

Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня…

Но к двери сунуться не смею, пока не вызовут меня.

Из прежней жизни уворован

без оправданий, без причин,

занумерован, замурован,

от остальных неотличим,

часами шорохам внимаю,

часами скрипа двери жду —

и все яснее понимаю,

что так же будет и в аду:

ладони потны, ноги ватны,

за дверью ходят и стучат…

Все буду ждать: куда мне — в ад ли?

И не пойму, что это ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре.

В желудке ледянистый ком.

Курю в заплеванном сортире

с каким-то тихим мужиком,

в дрожащей, непонятной спешке

глотаю дым, тушу бычки —

и вижу по его усмешке,

что я уже почти, почти, почти, как он!

Еще немного — и я уже достоин глаз того,

невидимого Бога,

не различающего нас.

Но Боже! Как душа дышала,

как пела, бедная, когда мне

секретарша разрешала

отсрочку Страшного суда!

Когда майор военкоматский —

с угрюмым лбом и жестким ртом —

уже у края бездны адской

мне говорил: придешь потом!

Мой век учтен, прошит, прострочен,

мой ужас сбылся наяву,

конец из милости отсрочен —

в отсрочке, в паузе живу.

Но в первый миг, когда, бывало,

отпустят на день или два —

как все цвело и оживало

и как кружилась голова,

когда, благодаря за милость,

взмывая к небу по прямой,

душа смеялась, и молилась,

и ликовала, Боже мой.

БАЛЛАДА ОБ ИНДИРЕ ГАНДИ

Ясный день. Полжизни. Девятый класс.

Тротуары с тенью рябою.

Мне ещё четырнадцать (Вхутемас

Так и просится сам собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки.

"Хинди-руси!" — несутся крики.

Нам раздали радужные флажки

И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад

С проступающей желтизною,

Десять классов, выстроившихся в ряд

С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, словно "вжик",

Показавшись на миг единый

И в глазах размазавшись через миг,

Пролетает кортеж с Индирой.

Я стою с друзьями и всех люблю.

Что мне Брежнев и что Индира!

Мы купили, сбросившись по рублю,

Три "Тархуна" и три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай"

И ещё по полтине вынув,

Мы пошли к реке, на речной трамвай,

И доехали до трамплинов.

Я не помню счастья острей, ясней,

Чем на мусорной водной глади,

В сентябре, в присутствии двух друзей,

После встречи Индиры Ганди.

В этот день в компании трех гуляк,

От тепла разомлевших малость,

Отчего-то делалось то и так,

Что желалось и как желалось.

В равновесье дивном сходились лень,

Дружба, осень, теплынь, свобода…

Я пытался вычислить тот же день

Девяносто шестого года:

Повтори все это хоть раз, хотя,

Вероятно, забудешь дату!

Отзовись четырнадцать лет спустя

Вполовину младшему брату!

…Мы себе позволили высший шик:

Соглядатай, оставь насмешки.

О, как счастлив был я, сырой шашлык

Поедая в летней кафешке!

Утверждаю это наперекор

Всей прозападной пропаганде.

Боже мой, полжизни прошло с тех пор!

Пронеслось, как Индира Ганди.

Что ответить, милый, на твой призыв?

В мире пусто, в Отчизне худо.

Первый друг мой спился и еле жив,

А второй умотал отсюда.

Потускнели блики на глади вод,

В небесах не хватает синьки,

А Индиру Ганди в упор, в живот

Застрелили тупые сикхи.

Так и вижу рай, где второй Ильич

В генеральском своем мундире

Говорит Индире бескрайний спич

Все о мире в загробном мире.

После них явилась другая рать

И пришли времена распада,

Где уже приходится выбирать:

Либо то, либо так, как надо.

Эта жизнь не то чтобы стала злей

И не то чтобы сразу губит,

Но черту догадок твоих о ней

Разорвет, как Лолиту Гумберт.

Если хочешь что-нибудь обо мне,

Отвечаю в твоем же вкусе.

Я иду как раз по той стороне,

Где кричали вы: "Хинди-руси!"

Я иду купить себе сигарет,

Замерзаю в облезлой шкуре,

И проспект безветренный смотрит вслед

Уходящей моей натуре.

Я иду себе, и на том мерси,

Что особо не искалечен.

Чем живу — подробностей не проси:

Все равно не скажу, что нечем.

И когда собакою под луной

Ты развоешься до рассвета

Мол, не может этого быть со мной!

Может, милый, ещё не это.

Можно сделать дырку в моем боку,

Можно выжать меня, как губку,

Можно сжечь меня, истолочь в муку,

Провернуть меня в мясорубку,

Из любого дома погнать взашей,

Затоптать, переврать безбожно

Но и это будет едва ль страшней,

Чем сознанье, что это можно.

И какой подать тебе тайный знак,

Чтоб прислушался к отголоску?

Будет все, что хочется, но не так,

Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай в метро.

Не грусти о своем уделе.

Если б так, как хочется, но не то,

Было б хуже, на самом деле.

* * *

Теплый вечер холодного дня.

Ветер, оттепель, пенье сирены.

Не дразни меня, хватит с меня,

Мы видали твои перемены!

Не смущай меня, оттепель. Не

Обольщай поворотами к лету.

Я родился в холодной стране.

Честь мала, но оставь мне хоть эту.

Вот пространство, где всякий живой,

Словно в пику пустому простору,

Обрастает тройной кожурой,

Обращается в малую спору.

Ненавижу осеннюю дрожь

На границе надежды и стужи:

Не буди меня больше. Не трожь.

Сделай так, чтобы не было хуже.

Там, где вечный январь на дворе,

Лед по улицам, шапки по крышам,

Там мы выживем, в тесной норе,

И тепла себе сами надышим.

Как берлогу, поземку, пургу

Не любить нашей северной музе?

Дети будут играть на снегу,

Ибо детство со смертью в союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей

Лучше сгинуть как можно бесследней.

Приюти меня здесь. Обогрей

Стужей гибельной, правдой последней.

Ненавистник когдатошний твой,

Сын отверженный, враг благодарный,

Только этому верю: родной

Тьме египетской, ночи полярной.

* * *

Релятивизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно.

На самом деле правды нет.

Любым словам цена пятак.

Блажен незлобивый поэт,

Который думает не так.

Не правы я, и он, и ты

И в общий круг вовлечены,

И груз моей неправоты

Не прибавляет мне вины.

На самом деле правды нет.

Мы правы — я, и ты, и он,

И всяк виновник наших бед,

Которым имя легион.

Не зря меня задумал Бог

И вверг туда, где я живу,

И дал по паре рук и ног,

Чтоб рвать цветы и мять траву,

Не зря прислал благую весть

И посулил на все ответ,

Который должен быть и есть,

Хотя на самом деле нет,

Не зря затеял торжество

Своих болезненных причуд

И устранился из него,

Как восемнадцатый верблюд,

Но тот, кто создал свет и тьму,

Разделит нас на тьму и свет

По отношению к тому,

Чего на самом деле нет.

* * *

Присесть на теплые ступени,

На набережной, выбрав час;

Покрыв газетою колени,

Заветный разложить запас:

Три воблы, двух вареных раков;

Пригубить свежего пивка

И, с рыболовом покалякав,

Допить бутылку в два глотка.

Еще! еще! Печеньем тминным

Дополнить горький, дивный хлад,

Чтоб с полным, а не половинным

Блаженством помнить все подряд:

Как вкрадчив нежный цвет заката,

Как пахнет бурая вода…

На этом месте я когда-то

Прощался с милой навсегда.

Прохожие кривили рожи

При виде юного осла.

Хорош же был я! Боже, Боже,

Какую чушь она несла!

Вот тут, присев, она качала

Нетерпеливою ногой…

Другой бы с самого начала

Просек, что там давно другой,

Но я искал ходы, предлоги,

Хватал себя за волоса,

Прося у милой недотроги

Отсрочки хоть на полчаса…

И всякий раз на месте этом

Меня терзает прежний бред

Тем паче днем. Тем паче летом.

Хоть той любви в помине нет.

О, не со злости, не из мести

Меняю краску этих мест:

На карте, там, где черный крестик,

Я ставлю жирный красный крест!

Где прежде девкой сумасбродной

Я был осмеян, как сатир,

Я нынче "Балтикой" холодной

Справляю одинокий пир!

Чтоб всякий раз, случившись рядом,

Воображать не жалкий спор,

Не то, как под молящим взглядом

Подруга потупляла взор,

Но эти меркнущие воды,

И пива горькую струю,

И то, как хладный хмель свободы

Туманил голову мою.

* * *

Приморский город пустеет к осени

Пляж обезлюдел, базар остыл,

И чайки машут над ним раскосыми

Крыльями цвета грязных ветрил.

В конце сезона, как день, короткого,

Над бездной, все ещё голубой,

Он прекращает жить для курортника

И остается с самим собой.

Себе рисует художник, только что

Клиентов приманивавший с трудом,

И, не спросясь, берет у лоточника

Две папиросы и сок со льдом.

Прокатчик лодок с торговцем сливами

Ведут беседу по фразе в час

И выглядят ежели не счастливыми,

То более мудрыми, чем при нас.

В кафе последние завсегдатаи

Играют в нарды до темноты,

И кипарисы продолговатые

Стоят, как сложенные зонты.

Над этой жизнью, простой и набожной,

Еще не выветрился пока

Запах всякой курортной набережной

Гнили, йода и шашлыка.

Застыло время, повисла пауза,

Ушли заезжие чужаки,

И море трется о ржавь пакгауза

И лижет серые лежаки.

А в небе борются синий с розовым,

Две алчных армии, бас и альт,

Сапфир с рубином, пустыня с озером,

Набоков и Оскар Уайльд.

Приморский город пустеет к осени.

Мир застывает на верхнем до.

Ни жизнь, ни то, что бывает после,

Ни даже то, что бывает до.

На ровной глади — ни волн, ни паруса,

На белых стенах — парад теней,

А мы с тобою и есть та пауза,

В которой сердцу всего вольней.

Мы милость времени, замирание,

Мы выдох века, провал, просвет,

Мы двое, знающие заранее,

Что все проходит, а смерти нет.

"Новый Мир", № 1, 1999

Быков Дмитрий Львович родился в 1967 году в Москве. Окончил журфак МГУ. Журналист. Обозреватель еженедельника "Собеседник". Преподает литературу в школе. Автор книг "Декларация независимости" (1992), "Послание к юноше" (1994), "Военный переворот". Печатался в "Знамени", в "Октябре". Живет в Москве. Это его первая поэтическая публикация в нашем журнале.

СТИХИ ИЗ ЧЕРНОЙ ТЕТРАДИ

Авторы выражают благодарность Дмитрию Быкову

за расшифровку и подготовку стихов к печати

Оторвется ли вешалка у пальто,

Засквозит ли дырка в кармане правом,

Превратится ли в сущее решето

Мой бюджет, что был искони дырявым,

Все спешу латать, исправлять, чинить,

Подшивать подкладку, кроить заплатку,

Хоть и кое-как, на живую нить,

Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо он не дремлет, хоть спишь, хоть ешь,

Ненасытной молью таится в шубе,

Выжидает, рвется в любую брешь,

Будь то щель в полу или дырка в зубе.

По ночам мигает в дверном глазке

То очнется лампочка, то потухнет,

Не побрезгует и дырой в носке

(От которой, собственно, все и рухнет).

Торопясь, подлатываю её,

Заменяю лампочку, чтоб сияла,

Защищаю скудное бытие,

Подтыкаю тонкое одеяло.

Но и сам порою кажусь себе

Неучтенной в плане дырой в кармане,

Промежутком, брешью в чужой судьбе,

А не твердым камнем в Господней длани.

Непорядка признак, распада знак,

Я соблазн для слабых, гроза для грозных,

Сквозь меня течет мировой сквозняк,

Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет день ото дня

Жизнь моя, клонясь к своему убытку.

Это мир подлатывает меня,

Но пока ещё на живую нитку.

08.03.96

ИЗ ЦИКЛА "СНЫ"

Мне приснилась война мировая

Может, третья, а может, вторая,

Где уж там разобраться во сне,

В паутинном плетении бреда…

Помню только, что наша победа,

Но победа, не нужная мне.

Серый город, чужая столица.

Победили, а все ещё длится

Безысходная скука войны.

Взгляд затравленный местного люда.

По домам не пускают покуда,

Но и здесь мы уже не нужны.

Вяло тянутся дни до отправки.

Мы заходим в какие-то лавки

Враг разбит, что хочу, то беру.

Отыскал земляков помоложе,

Москвичей, из студенчества тоже.

Все они влюблены в медсестру.

В ту, что с нами по городу бродит,

Всеми нами шутя верховодит,

Довоенные песни поет,

Шутит шутки, плетет оговорки,

Но пока никому из четверки

Предпочтения не отдает.

Впрочем, я и не рвусь в кавалеры.

Дни весенние дымчато-серы,

Первой зеленью кроны сквозят.

Пью с четверкой, шучу с медсестрою,

Но особенных планов не строю

Все гадаю, когда же назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно.

Дан приказ, отправляемся завтра.

Ночь последняя, пьяная рать,

Нам в компании странно и тесно,

И любому подспудно известно

Нынче ей одного выбирать.

Мы в каком-то разграбленном доме.

Все забрали солдатики, кроме

Книг и мебели — старой, хромой,

Да болтается рваная штора.

Все мы ждем, и всего разговора

Что теперь уже завтра домой.

Мне уйти бы. Дурная забава.

У меня ни малейшего права

На нее, а они влюблены,

Я последним прибился к четверке,

Я и стар для подобной разборки,

Пусть себе! Но с другой стороны

Позабытое в страшные годы

Чувство легкой игры и свободы,

Нараставшее день ото дня:

Почему — я теперь понимаю.

Чуть глаза на неё поднимаю

Ясно вижу: глядит на меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство.

На меня с неприязнью косятся:

Предпочтенье всегда на виду.

Переглядываясь и кивая,

Сигареты туша, допивая,

Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, какой бы мне жребий ни выпал

Взгляда женщины, сделавшей выбор,

Не забуду и в бездне любой.

Все, выходит, всерьез, — но напрасно:

Ночь последняя, завтра отправка,

Больше нам не видаться с тобой.

Сколько горькой любви и печали

Разбудил я, пока мы стояли

На постое в чужой стороне!

Обреченная зелень побега.

Это снова победа, победа,

Но победа, не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий,

В это пламя подбрасывал щепки?

Что в замен я тебе отдаю?

Слишком долго я, видно, воюю.

Как мне вынести это живую,

Жадно-жаркую нежность твою?

И когда ты заснешь на рассвете,

Буду долго глядеть я на эти

Стены, книги, деревья в окне,

Вспоминая о черных пожарах,

Что в каких-то грядущих кошмарах

Будут вечно мерещиться мне.

А на утро пойдут эшелоны,

И поймаю я взгляд уязвленный

Оттесненного мною юнца,

Что не выгорел в пламени ада,

Что любил тебя больше, чем надо,

Так и будет любить до конца.

И проснусь я в московской квартире,

В набухающем горечью мире,

С непонятным томленьем в груди,

В день весенний, расплывчато-серый,

С тайным чувством превышенной меры,

С новым чувством, что все позади

И война, и любовь, и разлука…

Облегченье, весенняя скука,

Бледный март, облака, холода

И с трудом выразимое в слове

Ощущение чей-то любови

Той, что мне не вместить никогда.

17.03.96

* * *

…Меж тем июнь, и запах лип и гари

Доносится с бульвара на балкон

К стремительно сближающейся паре;

Небесный свод расплавился белком

Вокруг желтка палящего светила;

Застольный гул; хватило первых фраз,

А дальше всей квартиры не хватило.

Ушли курить и курят третий час.

Предчувствие любви об эту пору

Томит ещё мучительней, пока

По взору, разговору, спору, вздору

В соседе прозреваешь двойника.

Так дачный дом полгода заколочен,

Но ставни рвут — и, Господи, прости,

Какая боль скрипучая! А впрочем,

Все больно на пороге тридцати,

Когда и запах лип, воспетый в "Даре",

И летнего бульвара звукоряд

Окутаны туманом бледной гари:

Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем и ночь. Пускай нам хватит такта

(А остальным собравшимся — вина)

Не замечать того простого факта,

Что он женат и замужем она:

Пусть даже нет. Спроси себя, легко ли

Сдирать с души такую кожуру,

Попав из пустоты в такое поле

Чужого притяжения? Жару

Сменяет холодок, и наша пара,

Обнявшись и мечтательно куря,

Глядит туда, где на углу бульвара

Листва сияет в свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай на муку

Надежда до сих пор у нас в крови.

Оставь меня, пусти, пусти мне руку,

Пусти мне душу, душу не трави,

Я знаю все. И этаким всезнайкой,

Цедя чаек, слежу из-за стола,

Как наш герой прощается с хозяйкой

(Жалеющей уже, что позвала)

И после затянувшейся беседы

Выходит в ночь, в московские сады,

С неясным ощущением победы

И ясным ощущением беды.

06.07.96

* * *

"Кто обидит меня — тому ни часа,

Ни минуты уже не знать покоя:

Бог отметил меня и обещался

Воздавать за меня любому втрое.

Сто громов на обидчика обрушит,

Все надежды и радости отнимет,

Скорбью высушит, ужасом задушит,

Ввергнет в ад и раскаянья не примет.

Так что лучше тебе меня не трогать,

Право, лучше тебе меня не трогать".

Так он стонет, простертый на дороге,

Изувеченный, жалкий малорослый,

Так кричит о своем разящем Боге,

Сам покрытый кровавою коростой,

Как змея, перерубленная плугом,

Извивается, бесится, ярится,

И спешат проходящие с испугом,

Не дыша, отворачивая лица.

Так что лучше тебе его не трогать,

Право, лучше тебе его не трогать.

Так-то въяве и выглядит это

Язвы, струпья, лохмотья и каменья,

Знак избранья, особая примета,

Страшный след Твоего прикосновенья.

Знать, зачем-то потребна эта ветошь,

Ни на что не годящаяся с виду.

Так и выглядят все, кого отметишь

Чтоб уже никому не дать в обиду.

Так что лучше Тебе меня не трогать,

Право, лучше Тебе меня не трогать.

13.07.96

БАЛЛАДА О КУСТАХ

Oh, I was this and I was that…

Kipling, "Tomlinson"

Пейзаж для песенки Лафоре: усадьба, заросший пруд

И двое влюбленных в самой поре, которые бродят тут.

Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда.

Ее рука у него в руке, что означает "да".

Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв.

Но есть ещё один человек, ломающий весь сюжет.

Им кажется, что они вдвоем. Они забывают страх.

Но есть ещё муж, который с ружьем сидит в ближайших кустах.

На самом деле эта деталь (точнее, сюжетный ход),

Сломав обычную пастораль, объема ей придает.

Какое счастие без угроз, какой собор без химер,

Какой, простите прямой вопрос, без третьего адюльтер?

Какой романс без тревожных нот, без горечи на устах?

Все это им обеспечил Тот, Который Сидит в Кустах.

Он вносит стройность, а не разлад в симфонию бытия,

И мне по сердцу такой расклад. Пускай это буду я.

Теперь мне это даже милей. Воистину тот смешон,

Кто не попробовал всех ролей в драме для трех персон.

Я сам в ответе за свой Эдем. Еже писах — писах.

Я уводил, я был уводим, теперь я сижу в кустах.

Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты

И непривычно большой запас нравственной правоты.

К тому же автор, чей взгляд прямой я чувствую все сильней,

Интересуется больше мной, нежели им и ей.

Я отвечаю за все один. Я воплощаю рок.

Можно пойти растопить камин, можно спустить курок.

Их выбор сделан, расчислен путь, известна каждая пядь.

Я все способен перечеркнуть — возможностей ровно пять.

Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, он вертопрах);

А то, к восторгу врагов своих, покончить с собой в кустах.

А то и в воздух пальнуть шутя и двинуть своим путем:

Мол, будь здорова, резвись, дитя, в обнимку с другим дитем,

И сладко будет, идя домой, прислушаться налегке,

Как пруд взрывается за спиной испуганным бре-ке-ке.

Я сижу в кустах, моя грудь в крестах, моя голова в огне,

Все, что автор плел на пяти листах, довершать поручено мне.

Я сижу в кустах, полускрыт кустами, у автора на виду,

Я сижу в кустах и менять не стану свой шиповник на резеду,

Потому что всякой Господней твари полагается свой декор,

Потому что автор, забыв о паре, глядит на меня в упор.

14.07.96

ЧЕТВЕРТАЯ БАЛЛАДА

Андрею Давыдову

В Москве взрывают наземный транспорт — такси,

троллейбусы, все подряд.

В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен

и бородат,

И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.

При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.

О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно,

но много врут.

Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,

Как гнев Господен. И потому-то Москву колотит такая дрожь.

Уже давно бы взыграла смута, но против промысла

не попрешь.

И чуть заалеет рассветный отблеск на синих окнах

к шести утра,

Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.

Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,

Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется

на Трубу

И дальше кружится по бульварам ("Россия" — Пушкин

Арбат — пруды),

Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.

Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.

Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.

Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы

необъясним.

Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей

Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,

Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,

Смешно целующихся подростков, смешно серьезных

выпускников,

Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,

Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская,

что нас убьют,

И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя

гранит,

Глядишь, ещё и теперь не тронут: чужая молодость охранит.

…Едва рассвет окровавит стекла и город высветится опять,

Во двор выходит старик, не столько уставший жить,

как уставший ждать.

Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев

Творца,

Он ждет прощения, но Создатель не шлет за ним своего гонца.

За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.

Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.

Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,

Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.

И вот он едет.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк

за бесплатный суп,

Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок,

торчащих труб,

Вдоль улиц, прячущий хищный норов в угоду юному лопуху,

Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,

Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,

Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает

и орет,

Где, притворясь чернорабочим, вниманья требует наглый

смерд,

Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть:

Как ангел ада, он едет адом — аид, спускающийся в Аид,

Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит,

что сам хранит).

Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем,

в июне, в шесть,

Таю отчаянную надежду на то, что все так и есть:

Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,

И мир, послушный творящей роли, не канет в бездну,

пока я жив.

Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву

глуша,

Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.

И вот я еду.

26.07.96

* * *

Приключений в чужом краю

В цитадель отчизны, в её скудель,

В неподвижную жизнь мою.

Разобравшись в записях и дарах

И обняв меня в полусне,

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

Но на все, чем дразнит кофейный Юг

И конфетный блазнит Восток,

Я смотрю без радости, милый друг,

И без зависти, видит Бог.

И пока дождливый, скупой рассвет

Проливается на дома,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Не боясь окрестных торжеств и смут,

Но не в силах на них смотреть,

Ничего я больше не делал тут

И, должно быть, не буду впредь.

Я вернусь однажды к тебе, Господь,

Демиург, Неизвестно Кто,

И войду, усталую скинув плоть,

Как сдают в гардероб пальто.

И на все расспросы о грузе лет,

Что вместила моя сума,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Я смотрю без зависти — видишь сам

На того, кто придет потом.

Ничего я больше не делал там

И не склонен жалеть о том.

И за эту муку, за этот страх,

За рубцы на моей спине

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

Артек, 24.08.96

Андрей Лазарчук, Михаил Успенский,

"Посмотри в глаза чудовищ".

М.: ООО "Издательство АСТ"; СПб.: Terra Fantastica, 1997.

To_Xa to_xa@mail.ru в качестве набивалки.

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых

хеттеянок… желтокожих египтянок,

неутомимых в любви и безумных в ревности…

дев Бактрии… расточительных мавританок…

гладкокожих аммонитянок… женщин с Севера,

язык которых был непонятен… Кроме того,

любил царь многих дочерей Иудеи и Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

1

Что было после? Был калейдоскоп,

Иллюзион, растянутый на годы,

Когда по сотне троп, прости за троп,

Он убегал от собственной свободы

Так, чтоб её не слишком ущемить.

А впрочем, поплывешь в любые сети,

Чтоб только в одиночку не дымить,

С похмелья просыпаясь на рассвете.

Здесь следует печальный ряд химер,

Томительных и беглых зарисовок.

Пунктир. Любил он женщин, например,

Из околотусовочных тусовок,

Всегда готовых их сопровождать,

Хотя и выдыхавшихся на старте;

Умевших монотонно рассуждать

О Борхесе, о Бергмане, о Сартре,

Вокзал писавших через "ща" и "ю",

Податливых, пьяневших с полбокала

Шампанского, или глотка "Камю"[2];

Одна из них всю ночь под ним икала.

Другая не сходила со стези

Порока, но играла в недотроги

И сочиняла мрачные стихи

Об искусе, об истине, о Боге,

Пускала непременную слезу

В касавшейся высокого беседе

И так визжала в койке, что внизу

Предполагали худшее соседи.

Любил он бритых наголо хиппоз,

В недавнем пршлом — образцовых дочек,

Которые из всех возможных поз

Предпочитают позу одиночек,

Отвергнувших семейственный уют,

Поднявшихся над быдлом и над бытом…

По счастью, иногда они дают,

Тому, кто кормит, а не только бритым.

Они покорно, вяло шли в кровать,

Нестиранные стаскивая платья,

Не брезгуя порою воровать

Без комплексов, затем что люди братья;

Угрюмость, мат, кочевья по стране,

Куренье "плана", осознанье клана,

Худой рюкзак на сгорбленной спине,

А в рюкзаке — кирпич Валье-Инклана.

Любил провинциалок. О распад!

Как страшно подвергаться их атаке,

Когда они, однажды переспав,

Заводят речи о фиктивном браке,

О подлости московской и мужской,

О женском невезении фатальном

И говорят о Родине с тоской,

Хотя их рвет на Родину фонтаном!

Он также привечал в своем дому

Простушек, распираемых любовью

Безвыходной, ко всем и ко всему,

Зажатых, робких, склонных к многословью,

Кивавших страстно на любую чушь,

Не знающих, когда смеяться к месту…

(Впоследствии из этих бедных душ

Он думал приискать себе невесту,

Но спохватился, комплексом вины

Измаявшись в ближайшие полгода:

Вина виной, с другой же стороны,

При этом ущемилась бы свобода).

Любил красоток, чья тупая спесь

Немедля затмевала обаянье,

И женщин-вамп — комическую смесь

Из наглости и самолюбованья,

Цветаевок — вся речь через тире,

Ахматовок — как бы внутри с аршином…

Но страшно просыпаться на заре,

Когда наполнен привкусом паршивым

Хлебнувший лишка пересохший рот

(Как просится сюда "Хлебнувший лиха!")

Любой надежде вышел окорот.

Все пряталки, все утешенья — липа.

Как в этот миг мучительно ясна

Отдельность наша вечная от мира,

Как бухает не знающая сна,

С рождения заложенная мина!

Как мы одни, когда вполне трезвы!

Грызешь подушку с самого рассвета,

Пока истошным голосом Москвы

Не заорет приемник у соседа

И подтвердит, что мир ещё не пуст.

Не всех ещё осталось звуков в доме,

Что раскладушки скрип и пальцев хруст.

Куда и убегать отсюда, кроме

Как в бедную иллюзию родства!

Неважно, та она или другая:

Дыхание другого существа,

Сопение его и содроганья,

Та лживая, расчетливая дрожь,

И болтовня, и будущие дети

Спасение от мысли, что умрешь,

Что слаб и жалок, что один на свете…

Глядишь, возможно слиться с кем-нибудь!

Из тела, как из ношеной рубахи,

Прорваться разом, собственную суть

Надежды и затравленные страхи

На скомканную вылить простыню,

Всей жалкой человеческой природой

Прижавшись к задохнувшемуся ню.

Пусь меж тобою и твоей свободой

Лежит она, тоски твоей алтарь,

Болтунья, дура, девочка, блядина,

Ничтожество, мучительница, тварь,

Хотя на миг, а все же плоть едина!

Сбеги в нее, пока ползет рассвет

По комнате и городу пустому.

По совести, любви тут близко нет.

Любовь тут ни при чем, но это к слову.

2

…Что было после? Был калейдоскоп,

Иллюзион. Паноптикум скорее.

Сначала — лирик, полупяный сноб

Из странной касты "русские евреи",

Всегда жилец чужих квартир и дач,

Где он неблагодарно пробавлялся.

Был программист — угрюмый бородач,

Знаток алгола, рыцарь преферанса,

Компьютер заменял ему людей.

Задроченным нудистом был четвертый.

Пришел умелец жизни — чудодей,

Творивший чудеса одной отверткой,

И дело пело у него в руках,

За что бы он ене брался. Что до тела,

Он действовал на совесть и на страх

Напористо и просто, но умело.

Он клеил кафель, полки водружал,

Ее жилище стало чище, суше…

Он был бы всем хорош, но обожал

Чинить не только краны, но и души.

Она была достаточно мудра,

Чтоб вскоре пренебречь его сноровкой

Желать другим активного добра

И лезть в чужие жизни с монтировкой.

Потом — прыщавый тип из КСП,

Воспитанный "Атлантами" и "Снегом".

Она привыкла было, но в Москве

Случался он, как правило, пробегом

В Малаховку с каких-нибудь Курил.

Обычно он, набычившись сутуло,

Всю ночь о смысле жизни говорил,

При этом часто падая со стула.

Когда же залетела — был таков:

Она не выбирала сердобольных.

Мелькнула пара робких дураков

По имиджу художников подпольных,

По сути же бездельников. Потом

Явился тощий мальчик с видом строгим

Он думал о себе как о крутом,

При этом был достаточно пологим

И торговал ликерами в ларьке.

Подвальный гений, пьяница и нытик,

Неделю с нею был накоротке;

Его сменил запущенный политик,

Борец и проч., в начале славных дел

Часами тусовавшийся на Пушке.

Он мало знал и многого хотел,

Но звездный час нашел в недавнем путче:

Воздвиг на Краснопресненской завал

Решетки, прутья, каменная глыба…

Потом митинговал, голосовал,

В постели же воздерживался, ибо

Весь пар ушел в гудок. Одной ногой

Он вечно был на площади, как главный

Меж равными. Потом пришел другой

Он был до изумленья православный.

Со смаком говоривший "грех" и "срам",

Всех православных странная примета,

Он часто посещал ближайший храм

И сильно уважал себя за это.

Умея "контра" отличать от "про"

Во времена всеобщего распада,

Он даже делал изредка добро,

Поскольку понимал, что это надо,

А нам не все равно ли — от ума,

Прельщенного загробною приманкой,

От страха ли, от сердца ли… Сама

Она была не меньшей христианкой,

Поскольку всех ей было жаль равно:

Политика, который был неистов,

Крутого, продававшего говно,

Артистов, программистов, онанистов,

И кришнаита, евшего прасад,

И западника, и славянофила,

И всех, кому другие не простят

Уродств и блажи, — всех она простила.

(Любви желает даже кришнаит,

Зане, согласно старой шутке сальной,

Вопрос о смысле жизни не стоит,

Когда стоит ответ универсальный).

Полковника (восторженный оскал),

Лимитчика (назойливое "Слухай!"),

И мальчика, который переспал

С ней первой — и назвал за это шлюхой,

Да кто бы возражал ему, щенку!

Он сам поймет, когда уйдет оттуда,

Что мы, мерзавцы, прячем нищету

И примем жалость лишь под маской блуда

Не то бы нас унизила она.

Мы нищие, но не чужды азарта.

Жалей меня, но так, чтобы сполна

Себе я победителем казался! ї

Любой пересекал её порог

И, отогревшись, шел к другому дому.

Через неё как будто шел поток

Горячей, жадной жалости к любому:

Стремленье греть, стремленье утешать,

Жалеть, желать, ни в чем не прекословить,

Прощать, за нерешительный — решать,

Решительных — терпеть и всем — готовить.

Беречь, кормить, крепиться, укреплять,

Ночами наклоняться к изголовью,

Выхаживать… Но это все опять

Имеет мало общего с любовью.

3

Что было после? Был иллюзион,

Калейдоскоп, паноптикум, постфактум.

Все кончилось, когда она и он

Расстались, пораженные. И как там

Не рыпайся — все призраки, все тень.

Все прежнее забудется из мести.

Все главное случилось перед тем

Когда ещё герои были вместе.

И темный страх остаться одному,

И прятки с одиночеством, и блядки,

И эта жажда привечать в дому

Любого, у кого не все в порядке,

Совсем другая опера. Не то.

Под плоть замаскированные кости.

Меж тем любовь у них случилась до,

А наш рассказ открылся словом "после".

Теперь остался беглый пересказ,

Хоть пафоса и он не исключает.

Мир без любви похож на мир без нас

С той разницей, что меньше докучает.

В нем нет системы, смысла. Он разбит,

Разомкнут. И глотаешь, задыхаясь,

Распавшийся, разъехавшийся быт,

Ничем не упорядоченный хаос.

Соблазн истолкований! Бедный стих

Сбивается с положенного круга.

Что толковать историю двоих,

Кому никто не заменил друг друга!

Но время учит говорить ясней,

Отчетливей. Учитывая это,

Иной читатель волен видеть в ней

Метафору России и поэта.

Замкнем поэму этаким кольцом,

В его окружность бережно упрятав

Портрет эпохи, список суррогатов,

Протянутый между двумя "потом".

4

Я научился плавать и свистеть,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И ничего на свете не хотеть,

Как только продвигаться понемногу

По этому кольцу, в одном ряду

С героями, не названными внятно,

Запоминая все, что на виду,

И что во мне — и в каждом, вероятно:

Машинку, стол, ментоловый "Ковбой",

Чужих имен глухую прекличку

И главное, что унесу с собой:

К пространству безвоздушному привычку.

* * *

Андрею Шемякину

Адам вернулся в рай. От праведных трудов.

На краткосрочный отдых.

Прогулки по садам, сбирание плодов,

Лечение на водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт,

Перезабыв названья.

Что хочешь надкуси: хоть яблоко апорт,

Хоть яблоко познанья.

Он медленно отвык от тяпок и мотыг,

Он вспомнил прежний климат,

Он вспомнил все слова, каких земной язык

Не вспомнит и не примет.

Привык он на земле молиться о дождях,

О сборе урожая…

Глаза, как у коров, ладони, как наждак,

И кожа, как чужая.

Он долго жил не здесь, а там, где каждый звук

Пришпиливал, как мету,

К бокам своих коров, к делам своих же рук:

На слово — по предмету.

Но есть другая речь, которая парит,

Подобно паутине,

И ею, наконец, он с Богом говорит

Не только о скотине.

А ты, жена, поспи. Потом опять рожать

В обещанном мученье.

Беседы двух мужчин тебе не поддержать:

Темно её значенье.

Покуда вы в раю, пусть спорят ни о чем,

Не сдерживая пыла,

И яблоки грызут… Тем более потом

Все будет, как и было.

Придется разбирать обширный чемодан,

Оставленный при входе,

Невыметенный дом готовить к холодам,

Молиться о погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь,

Теряя счет заплатам…

Но знать, что где-то есть. Все там же. Где-нибудь.

Меж Тигром и Евфратом.

СЧАСТЬЯ НЕ БУДЕТ

Олененок гордо ощутил

Между двух ушей два бугорка,

А лисенок притащил в нору

Мышь, которую он сам поймал.

Галина Демыкина.

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку,

Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку.

Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит

Пыль по асфальту подсохшему. Счастья не будет.

Счастья не будет. Винить никого не пристало:

Влажная глина застыла и формою стала,

Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным

Нам ли с тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно,

Будет томительно, радостно — все, что угодно,

Счастья не будет. Оставь ожиданья подросткам,

Нынешний возраст подобен гаданию с воском:

Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.

Миг между жизнью и смертью — умрешь, и не жалко

Больше не будет единственным нашим соблазном.

Сделался разум стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, за грань порываться без толку…

Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку.

Воск затвердел, не давая прямого ответа.

Счастья не будет. Да, может, и к лучшему это.

Вольному воля. Один предается восторгам

Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком

Тщится заполнить пустоты. Никто не осудит.

Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не будет.

Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам.

Мы-то не станем просить послаблений, а что там

Бьется, трепещет, не зная, не видя предела,

Страх ли, надежда ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою.

Чет или нечет — не нам обижаться с тобою.

Желтый трамвай дребезжанием улицу будит.

Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.

К ВОПРОСУ О РОЛИ ДЕТАЛИ В СТРУКТУРЕ ПРОЗЫ

Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрач

И ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.

О деталь, какой позавидовал бы и врач,

Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов!

Думал выбросить. И велик ли груз — скорлупа!

На троллейбусной остановке имелась урна,

Но потом позабыл, потому что любовь слепа

И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, в кармане пятак ища,

Неизвестно куда и черт-те зачем заехав,

В старой куртке, уже истончившейся до плаща,

Ты наткнешься рукою на горстку бывших орехов.

Так и будешь стоять, неестественно прям и нем,

Отворачиваясь от встречных, глотая слезы…

Что ты скажешь тогда, потешавшийся надо всем,

В том числе и над ролью детали в структуре прозы?

КУРСИСТКА

(из цикла "Фантазии на темы русской классики")

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, милый дружок,

Что вы киваете так отрешенно и гордо?

Видимо, вечером снова в марксистский кружок

В платьице жертвенно-строгом под самое горло.

Аннушка, вы не поверите, как я устал:

Снова тащиться за вами, любимая, следом,

Снова при тусклой коптилке читать "Капитал",

Будто не зная других развлечений по средам!

Дети дьячков, не стиравшие воротничков,

С тощими шеями, с гордостью чисто кретинской,

Снова посмотрят презрительно из-под очков

На дворянина, пришедшего вместе с курсисткой.

Кто это злое безумие вам диктовал?

Аннушка, что вам тут делать, зачем среди них вы?

Прежде заладят: промышленность, рынок, товар…

После подпольно сипят про враждебные вихри…

Вследствие этого пенья сулят благодать…

Все же их головы заняты мыслью иною:

Ясно, что каждый бы вами хотел обладать,

Как в "Капитале" товар обладает ценою.

Сдавленным шепотом конспиративно орет

Главный поклонник Успенских, знаток Короленок:

"Бедный народ!" — будто где-нибудь видел народ!

После он всех призывает в какой-то застенок.

Свет керосинки едва озаряет бедлам.

Некий тщедушный оратор воинственней Марса:

Аннушка! Всю свою страсть безответную к вам

В поисках выхода он переносит на Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, да дивись.

Впрочем, любимая, это ведь так по-российски

То, что марксисты у нас обучают девиц,

Или, верней, что в политику лезут курсистки!

Душно мне в Питере, Аннушка. Давит гранит,

Геометрический город для горе-героев.

Ночью, бывало, коляска внизу прогремит,

И без того переменчивый сон мой расстроив,

Думаешь, думаешь: что вы затеяли тут!

Это нелепо, но все ж предположим для смеха:

Что, если эти несчастные к власти придут?!

…В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, я для того и завел

Всю эту речь, чтобы нынче, в ближайшее лето,

Вас пригласить на вакации съездить в Орел:

Аннушка, как мне отчетливо видится это!

В августе яблоки, груши, малина — горой:

Верите ль, некуда деть — отдаем за бесценок.

К вашим услугам отличнейший погреб сырой,

Если вам так непременно охота в застенок.

Будете там запрещенные книжки читать,

Ибо в бездействии ум покрывается ржавью.

Каждую ночку я буду вас так угнетать,

Как и не снилось российскому самодержавью!

…Боже, давно ли?! Проснулся, курю в полумгле.

Дождь не проходит, стекло в серебристых потеках.

Что-то творится сейчас на безумной земле

Там-то не ведают, где ж разглядеть в Териоках…

Видимо, зря я тогда в эмпиреях парил.

Знаете сами, что я никудышний оратор.

Может быть, если бы вовремя отговорил,

Мне бы спасибо сказал Государь Император.

ВЕРСИЯ

…Представим, что не вышло. Питер взят

Корниловым (возможен и Юденич).

История развернута назад.

Хотя разрухи никуда не денешь,

Но на фронтах подъем. Россия-мать

Опомнилась, и немчура в испуге

Принуждена стремительно бежать.

Раскаявшись, рыдающие слуги

Лежат в ногах растроганных господ.

Шульгин ликует. Керенскому ссылка.

Монархия, однако, не пройдет:

Ночами заседает учредилка,

Романовым оставлены дворцы.

Не состоялась русская Гоморра:

Стихию бунта взяли под уздцы

При минимуме белого террора,

Страна больна, но цел хребет спинной,

События вошли в порядок стройный,

И лишь Нева бушует, как больной,

Когда в своей постели беспокойной

Он узнает, что старую кровать

Задумано переименовать. ї

В салоны возвращается уют,

И либералы каются публично.

За исключеньем нескольких иуд

Все, кажется, вели себя прилично.

В салоне Мережковского — доклад

Хозяина: "Текущие задачи".

(Как удалось преодолеть распад

И почему все это быть иначе

И не могло). Взаправду не могло!

Чтоб эта власть держалась больше года?

Помилуйте! Восставшее мурло

Не означает русского народа,

Который твердо верует в Христа.

Доклад прекрасно встречен и сугубо

Собранием одобрены места,

В которых автор топчет Сологуба.

"Но Сологуб не столько виноват,

Сколь многие, которых мы взрастили.

Да, я о Блоке. Болен, говорят.

Что он тут нес!"

Но Блока все простили. ї

Сложнее с Маяковским. Посвистев,

Ватага футуристов поредела.

Он человек общественный — из тех,

Кто вкладывает дар в чужое дело,

В чужое тело, в будуар, а альков,

В борьбу со злом — куда-нибудь да вложит,

Поскольку по масштабу дар таков,

Что сам поэт вместить его не может.

Духовный кризис за год одолев,

Прокляв тиранов всею мощью пасти,

Он ринется, как вышколенный лев,

Внедрять в умы идеи прежней власти,

Давя в душе мучительный вопрос,

Глуша сомненья басовым раскатом

И, написав поэму "Хорошо-с",

С отчаянья застрелится в тридцатом.

Лет за пять до него другой поэт,

Не сдерживая хриплого рыданья,

Прокляв слепой гостинничный рассвет,

Напишет кровью "Друг мой, до свиданья…"

Поскольку мир его идет на слом,

А трактор прет, дороги не жалея,

И поезд — со звездою иль с орлом

Обгонит жеребенка-дуралея.

Жизнь кончена, былое сожжено,

Лес извели,їдороги замостили…

Поэту в нашем веке тяжело,

Блок тоже умер.

(Но его простили).

Тут из Европы донесется рев

Железных толп, безумием обятых.

Опять повеет дымом. Гумилев

Погибнет за Испанию в тридцатых.

Цветаева задолго до войны,

Бросая вызов сплетникам досужим,

Во Францию уедет из страны

За жаждущим деятельностьи мужем

Ему Россия кажется тюрьмой…

Какой-то рок замешан в их альянсе,

И первой же военною зимой

Она и он погибнут в Резистансе.

В то время вечный мальчик Пастернак,

Дыша железным воздухом предгрозья,

Уединится в четырех стенах

И обратится к вожделенной прозе.

Людей и положений череда,

Дух Рождества, высокая отвага…

И через год упорного труда

Он ставит точку в "Докторе Живаго"

И отдает в российскую печать.

Цензура смотрит пристально и косо,

Поскольку начинает замечать

Присутствие еврейского вопроса,

А также порнографию. (Поэт!)

Случаются сомнительные трели

Насчет большевиков. Кладут запрет,

Но издавать берется Фельтринелли.

Скандал на всю Россию — новый знак

Реакции. Кричат едва не матом:

"Ступайте вон, товарищ Пастернак!".

Но Пастернак останется. Куда там!

Унизили прозванием жида,

Предателем Отчизны окрестили…

Сей век не для поэтов, господа.

Ведь вот и Блок…

(Но Блока все простили).

Добавим: в восемнадцатом году

Большевики под громкие проклятья

Бежали — кто лесами, кто по льду.

Ильич ушел, переодевшись в платье

И не боясь насмешек. Что слова!

"А вы слыхали, батенька, что лысый

Оделся бабой?" — "Низость какова!".

Но он любил такие компромиссы.

Потом осел в Швейцарии. Туда ж

Соратники (туда им и дорога).

Уютный Цюрих взят на абордаж.

В Швейцарии их стало слишком много.

Евреев силой высылают вслед.

Они, гонимы вешними лучами,

Текут в Женеву, что за пару лет

Наводнена портными и врачами,

А также их угрюмыми детьми:

Носатые, худые иудеи,

Которые готовы лечь костьми

За воплощенье Марксовой идеи.

Количество, конечно, перейдет

В чудровищное качество, что скверно.

Швейцарии грозит переворот.

И он произойдет. Начнется с Берна.

Поднимутся кантоны, хлынут с Альп

Крестьяне, пастухи, и очень скоро

С землевладельца снимут первый скальп.

Пойдет эпоха красного террора

И все расставит по своим местам.

Никто не миновал подобных стадий.

Одним из первых гибнет Мандельштам,

Который выслан из России с Надей.

Грозит война, но без толку грозить:

Ответят ультиматумом Антанте,

Всю землю раздадут, а в результате

Начнут не вывозить, а завозить

Часы и сыр, которыми славна

В печальном, ненадежном мире этом

Была издревле тихая страна,

Столь гордая своим нейтралитетом.

Тем временем среди родных осин

Бунтарский дух растет неудержимо:

Из сельских математиков один

Напишет книгу о делах режима,

Где все припомнит:їлозунг "Бей жидов",

Погромы, тюрьмы, каторги и ссылки,

И в результате пристальных трудов

И вследствие своей бунтарской жилки

Такой трехтомник выдаст на-гора,

Что, дабы не погрязнуть в новых бурях,

Его под всенародное ура

Сошлют к единомышленникам в Цюрих.

С архивом, не доставшимся властям,

С романом карандашным полустертым

Он вылетит в Германию, а там

Его уже встречает распростертым

Объятием, не кто иной, как Бёлль.

Свободный Запад только им и бредит:

"Вы богатырь! Вы правда, соль и боль!".

Оттуда он в Швейцарию поедет.

Получит в Альпах землю — акров пять,

Свободным местным воздухом подышит,

Начнет перед народом выступать

И книгу "Ленин в Цюрихе" напишет. ї

Мир изменять — сомнительная честь.

Не лечат операцией простуду.

Как видим, все останется, как есть.

Законы компенсации повсюду.

Нет, есть одно. Его не обойду

Поэма получилась однобока б:

Из Крыма в восемнадцатом году

В Россию возвращается Набоков.

Он посмуглел, и первый над губой

Темнеет пух (не обойти законов

Взросления). Но он везет с собой

Не меньше сотни крымских махаонов,

Тетрадь стихов, которые не прочь

Он иногда цитировать в беседе,

И шахматный этюд (составлен в ночь,

Когда им доложили о победе

Законной власти). О, как вырос сад!

Как заросла тропа, как воздух сладок!

Какие капли светлые висят

На листьях! Что за дивный беспорядок

В усадьбе, в парке! О, как пахнет дом!

Как сторож рад! Как всех их жалко, бедных!

И выбоина прежняя — на том

же месте — след колес велосипедных,

И Оредеж, и нежный, влажный май,

И парк с беседкой, и роман с соседкой

Бесповоротно возвращенный рай,

Где он бродил с ракеткой и рампеткой.

От хлынувшего счастья бестолков,

Он мельком слышит голос в кабинете

Отцу долдонит желчный Милюков:

"Несчастная страна! Что те, что эти!".

И что с того, что эту память он

В себе носить не будет, как занозу,

Что будет жить в Отчизне, где рожден,

И сочинять посредственную прозу

Не более; что чудный дар тоски

Не расцветет в изгнании унылом,

Что он растратит жизнь на пустяки

И не найдет занятия по силам…

В сравнении с кровавою рекой,

С лавиной казней и тюремных сроков,

Что значит он, хотя бы и такой!

Что значит он!

Подумаешь, Набоков…

* * *

Публикуется по изданию:

Дмитрий Быков, "Послание к юноше",

РИФ "РОЙ", Москва, 1994

с любезного разрешения автора,

данного им в предисловии.

Viacheslav Hovanov 2:5030/208.50 20 Jun 98 20:28:00

Уважаемые/доpогие дальновидетели, начинаем "час сеpиала". Ибо самое вpемя. Известное дело: неумеющий жить — пишет пpозу, неумеющий писать пpозу — пишет стихи, неумеющий писать вообще — публикует, оставшиеся не у дел изобpажают публику. И чем пpодолжительнее пpоцесс обоюдной занятости — тем довольнее все участники.

(Считайте, что пpедыдущего абзаца не было. Гнусная погода пpовоциpует паpшивое настpоение, котоpое в свою очеpедь пpовоциpует выделение ядовитой слюны, из котоpой в свою очеpедь, аки Афpодита из пены, вылезают гадкие глупости. Но стиpать его не буду. Лень.)

Итак… Выполняю обещание. Без всякого согласия и даже ведома автоpа вещь публикуется целиком да ещё и с таким неуместным пpедисловием…

НОЧНЫЕ ЭЛЕКТРИЧКИ

рассказ в стихах

Алексею Дидурову

"Мария, где ты, что со мной?!"

(В.Соколов)

"О Русь моя, жена моя…"

(Блок)

…Стоял июнь. Тогда отдел культуры нас взял в команду штатную свою. Мы с другом начинали сбор фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи в "Щуке". В моей груди уже пылал костер, когда она, заламывая руки, читала монолог из "Трех сестер". Она ушла, мы выскочили следом. Мой сбивчивый, счастливый град похвал ей, вероятно, показался бредом, но я ей слова вставить не давал. Учтиво познакомившись с подругой, делившей с ней московское жилье, не брезгуя банальною услугой (верней — довольно жалобной потугой), мы вызвались сопровождать её.

Мы бегло познакомились дорогой, сказавши, что весьма увлечены. Она казалась сдержанной и строгой. Она происходила из Читы. Ее глаза большой величины (глаза неповторимого оттенка — густая синь и вместе с тем свинец)… Но нет. Чего хотите вы от текста? Я по уши влюбился, наконец.

Я стал ходить за нею. Вузы, туры… Дух занялся на новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я коечто узнал о ней. Мамаша её одна растила, без отца. От папы унаследовала Маша спокойный юмор и черты лица. Ее отец, живущий в Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то я прочел, диплома ради, его рассказ по имени "Паром"). Мать в юности была театроведом, в Чите кружок создать пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер под Москвой. Он там и похоронен был, за Клином. Туда её просила съездить мать: его машина числилась за сыном, но надо было что-то оформлять… Остались также некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, мать моей прекрасной Маши в дорогу ей возьми и накажи: коль это ей окажется под силу (прослушиванья раза три на дню), в один из дней поехать на могилу, взять документы, повидать родню…

Я повстречал отнюдь не ангелочка, чья жизнь — избыток радостей и льгот. У девочки в Чите осталась дочка, которой скоро должен минуть год. Отец ребенка вырос в детском доме и нравственности не был образцом. Она склонилась к этой тяжкой доле — и вследствие того он стал отцом. Он выглядел измученным и сирым, но был хорош, коль Маша не лгала. К тому же у него с преступным миром давно имелись общие дела. Его ловили то менты, то урки, он еле ускользал из западни, — однажды Машу даже в Петербурге пытались взять в заложницы они!

Он говорил, что без неё не может, что для него единственная связь с людьми — она. Так год был ими прожит, и в результате Аська родилась. Он требовал, он уповал на жалость, то горько плакал, то орал со зла, — и Маша с ним однажды разбежалась (расписана, по счастью, не была). Преследовал, надеялся на чудо и говорил ей всякие слова. Потом он сел. Он ей писал оттуда. Она не отвечала. Какова?

Короче, опыт был весьма суровый. Хоть повесть сочинять, хоть фильм снимать. Она была уборщицей в столовой: по сути дела, содержала мать, к тому ж ребенок… Доставалось круто. Но и в лоскутьях этой нищеты квартира их была подобьем клуба в убогом захолустии Читы. Да! перед тем, на месяце девятом, — ну, может чуть пораньше, на восьмом — она случайно встретилась с Маратом (она взмахнула в воздухе письмом). Он был студент, учился в Универе, приехал перед армией домой и полюбил её. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, едва оправясь от разрыва, сказать ему "Счастливо" — и родить! В последний вечер он сидел не дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне это так мучительно знакомо, что говорить не стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся в книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, перед призывом, прошлою весной. О, этот мальчик с кроткими глазами! Я глянул и ни слова не сказал. Он менее всего мечтал о заме, да и какой я, в самом деле зам!.. Я не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я сам пришел из армии недавно, — моя мечта меня не дождалась… По совести, я толком не заметил — любовь тут или дружба. Видит Бог, я сам влюбился. И поделать с этим я сам, казалось, ничего не мог.

…Добавлю здесь же, что она рожала болезненно и трудно: шесть часов, уже родивши, на столе лежала, не различая лиц и голосов. Все зашивали, все терпеть просили… Держалась, говорили, хоть куда. На стол ей даже кашу приносили (чуть-чуть), — да уж какая там еда!

Была в ней эта трещинка надлома, какая-то мучительная стать — вне жалости, вне пристани, вне дома… И рядом, кажется, а не достать. И некая трагическая сила, сознание, что все предрешено, — особенно, когда произносила строку "Тоска по Родине. Давно…" И лик — прозрачный, тонкий, синеокий, — и этот взгляд (то море, то зима), и голос — то высокий, то глубокий, надломленный, как и она сама…

Ухаживал я, в общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал её на вечер авангарда, где сам читал (сказала: "Ничего."). Потом водил на свадьбу к полудругу, где поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу и юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди на них: тоска, мещанство!" Я восхитился: как она тонка!

Притом в ней вовсе не было снобизма: то было просто острое чутье. Довесть могла бы до самоубийства такая жизнь — но только не её. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, не спасало ничего: воистину, спасаемся мы сами непостижимым чувством своего. но с этой вечной сдержанностью клятой, с её угрюмым опытом житья не знал я, кем казался: спицей пятой или своим, как мне она — своя? Любови не бывают невзаимны, как с давних пор я про себя решил, но говорил я с робостью заики, хотя обычно этим не грешил. Однажды, в пору ливня грозового, хлеставшего по лужам что есть сил, я — как бы в продолженье разговора — её приобнял… тут же отпустил… Мы прятались под жестяным навесом, в подъезд музея так и не зайдя, и, в подражанье молодежным пьесам, у нас с собою не было зонта.

Она смеялась и слегка дрожала. Я отдал ей, как водится, пиджак, — все это относительно сближало, но как-то неумело и не так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна и узка в кости… Была такая бережность и мука почти не прикасаться (но — почти!..).

Однажды как-то в транспортной беседе, как и обычно, глядя сквозь меня, она сказала, что назавтра едет в поселок, где живет её родня. Я вызвался не слишком представляя, что это будет, — проводить и проч.

— Да я сама-то там почти чужая — ещё вдобавок гостя приволочь!

А я усердно убеждал в обратном: мол, провожу, да и не ближний свет. Но чтобы это странствие приятным мне представлялось — однозначно нет. Тащиться с ней, играя в джентльмена, куда-то в дом неведомых родных, — сомнительная, в сущности, замена нормально проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, почувствовать родство, сломить печать, — необходимо вместе что-то делать, куда-то ехать, что-то получать. На это я надеялся. Короче, в зеленой глубине её двора, у "запорожца" цвета белой ночи я дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, как добираться, — но весьма темно. Сперва от Ленинградского вокзала до станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом в поселок, а там до кладбища подать рукой, где рода их затерянный осколок нашел приют и, может быть, покой.

Цветы мы покупали на вокзале. Опять же выбор требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, радостно частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — и улыбалась, и меня трясло, — возьмите вот пионы. Рубель штука. Вам только надо четное число."

Ну что же! Не устраивая торга, четыре штуки взяли по рублю… Я нес букет, признаться, без восторга. С рожденья четных чисел не люблю.

— А на вокзале ест буфет?

— Да вроде… Но там еда…

— Какая ни еда. Весь день с утра живу на бутерброде. Причем с повидлом.

— Ну, пошли тогда!

Мне очень неприятен мир вокзала. Зал ожиданья, сон с открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, жизнь роем, жизнь гуртом, где мельтешат, немыты и небриты, в потертых кепках, в мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты с младенцами и скарбом на руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что хоть кричи, вокзал, где самый воздух почему-то всегда пропитан запахом мочи… Ты невиновен, бедный недоумок, вокзальный обязательный дурак; невиноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — не вы виной, что вас зовет столица, и не её вина, что позвала. Но как страшусь я вашего напора, всем собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный и вагонный разговор. Я человек домашний — от начала и, видимо, до самого конца…

Мы шли к буфету. Маша все молчала, не поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в буфет желанный: салат (какой-то зелени клочки); тарелочки с застывшей кашей манной; сыр, в трубочку свернувшийся почти; в стаканах полужидкая сметана; селедочка (все порции — с хвостом)… Буфет у них стояч, но как ни странно, в углу стояли стулья: детский стол. Я усмехнулся: Маша ела кашу… Мой идеал слегка кивнул в ответ. Напротив изводил свою мамашу ребенок четырех неполных лет. Он головой вертел с лицом натужным. "Ты будешь жрать?! — в бессилии тоски кричала мать ему с акцентом южным и отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, мы удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, что не любовь, а все тоска и злоба читались на большом её лице.

Попробовав сметану, Маша встала (я этого отчасти ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду сейчас устрою им скандал.

Она пошла к кассирше: "Что такое? — вы скажете, нам это есть велят?"

В ответ кассирша пухлою рукою спокойно показала на халат:

— Одна бабуся мне уже плеснула: мол, горькая, мол, подавись ты ей! Не нравится!… А я при ней лизнула — нормальная сметана, все о-кей!

— Ну, это сильно. Спорить я не стану, — покорно произнес мой идеал и вдруг: "Друзья Не стоит брать сметану!" — на весь буфет призывно заорал. И мне (а я, на все уже готовый, шел рядом с ней, не попадая в шаг):

— Я говорила? — я сама в столовой работала. Я знаю, что и как!

"Да, похлебала!" — думал я в печали. Мне нравился её скандальный жест. Нас всех в единой школе обучали. А как иначе жить? Иначе съест!

Мы втиснулись в горячий, душный тамбур, где воздух измеряется в глотках. В вагоне гомонил цыганский табор в рубахах красных, в расписных платках. Я видел их едва не ежедневно: они по всем вокзалам гомонят — то приторно-просительно, то гневно — и держат за плечами цыганят.

Все липло к телу. В дребезге и тряске мы пробрались из тамбура в вагон. Она разговорилась — все об Аське. Тут все-таки она меняла тон, смеялась, даже в бок меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот и вот. Не толстая, а… сбитая такая. И шесть зубов. И колоссально жрет."

Я сумку взял — она дала без спора: вдруг нам стоять до самого конца? Народ начнет сходить ещё не скоро… Она рассказывала про отца, про жизнь в Чите, где всякого хватало, про всякие другие города, — поскольку по стране её мотало, как я успел заметить, хоть куда:

"Ну вот, к вопросу о житейской прозе. Чита — угрюмый город, захолу… Беременную, стало быть, увозят, и старший мальчик плачет на полу. На стуле муж, упившийся в сосиску, да главное — сама она в соплю. Хотят везти в роддом, а он неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И дальше алкогольный бред кретинки. Собрали вещи, отвезли в роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их с большим трудом. Она их подхватила и сбежала — буквально чуть уже не со стола. Представь себе, так дома и рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, что поезд проезжает хоть пять минут, а под горой, в тени, — да, думал я, они легко рожают, — ещё не уточняя, кто они.

Они вокруг сидели и стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок и пакетов доставали хлеб с колбасою, липкой от жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, и прибывали с каждой остановкой, теснясь все раздраженней, все лютей… Обругивали — кстати ли, некстати ль, — друг друга в спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" возможно, "Человека и закон"… И в гром состава, мчащего по рельсам, минующего балки и мосты, вплетались имена "Зайков" и "Ельцин", знакомые уже до тошноты.

Стоп! Разве в этих, в старых или в малых — родных не вижу? Я ли не как все? Я сам-то, что ли, вырос на омарах? Да никогда! На той же колбасе. И то резон — считать её за благо… Не ваш ли я звереныш и птенец? Какого я не в силах сделать шага еще, чтоб с вами слиться наконец? Да сам я, что ли, склонен жить красиво?! Я сам — из той же злобы и тщеты, того же чтива и того же пива (и слава Богу, что не из Читы!). Ужель мне хода нет и в эту стаю? Чем разнится от века наша суть? Не тот же ли "Искатель" я листаю, не в тех ли электричках я трясусь? Но, помнится, от этого расклада мне никуда не деться с ранних лет…

И нам под вас подлаживаться — надо.

А вам под нас подлаживаться — нет.

…С рожденья мне не обрести привычки к родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно к ночной. К тем пассажирам — грязным и усталым, глотающим винцо, ходящим в масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, где не фиг делать без вести пропасть, под насыпью, под осыпью, в кювете, без имени, без памяти, в снегу… Я многого боюсь на этом свете, но этого… и думать не могу.

…И все-таки, как беженец из рая, опять уйдешь, опять оставишь дом, насильно в эту жизнь себя внедряя, чтобы не так удариться потом. Ведь сколько эта пропасть ни безмерна, сколь яростно о ней не голоси, — но как тонка, как страшно эфемерна граница между миром — тем и сим…

То ль действовала долгая дорога, дух пота и дешевого вина, — но внутренняя тошная тревога по мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, да не выйдет все равно), соприкасаться с жизнию чужою мне до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, станция была обыкновенна, — трава, настил дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, не Равенна, но очень хорошо для Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая спички и отряхнув рассыпанный табак, — вдруг и в Равенне те же электрички? А как без них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем от поселка, с намереньем приобрести билет я вынул кошелек, застежкой щелкнул и обнаружил: денег больше нет. Хотя за счет любимой ехать тяжко, я произнес, толкнув её плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, с процентами причем.

Я повернулся в давке правым боком (я так и ехал — с сумкой на боку):

— Я, знаешь, нынче в кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Маша в сумке рылась и бормотала под нос:

— Ну, дела! Да где ж она лежит, скажи на милость? Не может быть, ведь только что была!

Я видел нечто вроде косметички — так, сумочка потертая весьма… Она её достала в электричке, чтоб показать мне фото из письма.

— Выходим! Сумки нет!

Проехав мимо, автобус нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик и журнал, обшарила у сумки все карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо от мамы! И деньги там — четыре пятьдесят!..

Я чуть стоял: все было как в тумане, как бред — не может быть, но так и есть… Я жалко рылся в собственном кармане, хоть сумке нипочем туда не влезть, — да и к чему? Ведь я запомнил внятно: конверт открыла, фото убрала и косметичку сунула обратно…

Она понуро к станции брела, полусогнувшись под ноги глядела, зашла на остановке за скамью… И ужас, без просвета и предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают же пролеты! Узнают (кто узнает?!) — не простят. А там — характеристика с работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А завтра ей прослушиваться. Боже! Ко всем волненьям — на тебе, душа! И это ты подстроил! Я? А кто же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но как же это вышло, в самом деле? Ведь только-только, возле Чухлина, мы эти фотографии глядели, и эту сумку прятала она… А может быть, и выронили в давке, — все может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела на горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски под ногами, не думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да что теперь гадать!"

Все думая сбежать от этой жути, не признавая за собой греха, я все ещё надеялся, что шутит: сейчас достанет сумку и "ха-ха!" Пусть хоть кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, и запекся рот. Она сама ещё не понимала. И это означало, что не врет.

И в мыслях — вялых, мусорных, проклятых — все возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — случилось это в Штатах… А ведь у нас без паспорта никак!.."

…И все-таки — есть некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение от мелких пыток быта, потерь любимых или паспортов. Глухой удар свершившегося факта, томление напрасной суеты… Все носишься, все не доходит как-то. Потом дойдет — и уж тогда кранты!..

Всего не сознавали до сих пор мы. Пока она, уставив в точку взгляд, ещё сидела на краю платформы, — я повернулся и пошел назад, заглядывая под ноги, под лавки, — распаренный, испуганный и злой…

Клочок земли с клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный до твердости бетона… Собака, задремавшая в тени…

Она сказала, не меняя тона:

— Ну ладно, ехать надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, не требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы и тверды. На чем стоят — уж в том не прекословь им: недаром и в глазах её — металл… — Билеты — к черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — я пролепетал. — А денег дам осталось от степухи, и гонорар через четыре дня…

Ее глаза, как прежде, были сухи и, как всегда, смотрели сквозь меня.

— Кто вышлет-то? — она спросила тихо. — Мать с Аськой на Байкале. Не в Чите. Друзья вот разве — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да и те… И Леха, ко всему, без телефона, а Тимка на работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А я их в Ленинград отцу везла.

Потом мы ждали больше получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — разговор не получался, да и какой тут, к черту, разговор! Чужой поселок, где, по сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне страшно тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, как бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, и скоро улицею Первомая мы с Машей шли — не знаю уж, куда. По матерью указанным приметам она с трудом искала нужный дом.

— Нет, погоди, — не в этом и не в этом… Должно быть, в том. А может быть, и в том…

Какой-то вялый пес, с ленцой полаяв, привстал и вновь улегся под забор. Дом отыскался, — не было хозяев, и это был совсем уже минор. Моя любовь сидела у забора, в густой траве. Ей было все равно. Признаться, безысходнее укора я не видал достаточно давно.

Вот тут я наконец и докумекал, — а прежде понимал едва на треть! — что ужас не в потере документа, не в том, чтоб в институте пролететь, не в том, чтобы в толпе других счастливцев не пересечь заветную черту, не в том, чтобы с оравой их не слиться, — а в том, чтобы лететь назад, в Читу, чтобы опять работать, где попало, считать копейки, дочку поднимать, повсюду слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В пустой Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, больно берег крут… Вот что пропало вместе с аттестатом.

И если в институте не поймут…

Но тут, по стекла пылью запорошен, по улице, по правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", принадлежащий Машиной родне. Они её узнали, чуть не плача.

— А это муж твой, что ли? Что же прячешь?

— Да нет, не муж, какое… Друг он мне.

Хотя она тут не бывала сроду, но вся родня, собравшись на крыльце, признала материнскую породу в её речах, фигуре и лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров около пяти. Она взяла пионы. Мы решили, что мне к могиле незачем идти.

…Кладбищенский покой традиционный, тишь, марево июньского тепла. Березы над оградою зеленой слегка шумели — Троица была. На двух березах с двух сторон дороги висели две таблички жестяных, и обрывались на последнем слоге, не умещаясь, надписи на них, расползшимися буквами по жести: "Вас просит поселковый исполком класть старые венки не в этом месте, а в отведенном. Просьба это пом…"

Ребенок, — самый дальний Машин родич, одна из тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — с собою взятый в тот же "Запорожец", в отсутствии отца пополз к рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, мне пальцем показал на обезьянку, привешенную к зеркальцу отцом.

…На кладбище народу было много, и странный мужичок ещё бродил внезапно, безо всякого предлога, он останавливался у могил, склонялся к ним, — читая, что ли, имя? — причем склонялся низко, до земли… Но тут вернулась Маша со своими. Уселись в "Запорожец", завели…

— Кто это? — я спросил, не понимая.

— Да их тут много. Троица сейчас, — кто ходит, оставляем в поминанье стопашечку, как водится у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а этих после ходит без числа, опохмеляться ж надо, — допивают, — мать мальчика в ответ произнесла. — А то, бывает, просит, как собака: "Дай на похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Маша улыбнулась, но, однако, уж лучше бы заплакала она.

Она как будто тяготилась мною, и это бы почувствовал любой. Моей вполне достаточной — виною, своей — вполне достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — по крайней мере, в России этого не превозмочь: любовь не возникает при потере всех документов, паспорта и проч. Особенно в период абитуры, без помощи от матери-отца, когда ещё не пройденные туры потребуют собраться до конца… Любовь, когда кругом чужие стены, когда от зноя плавятся мозги, любовь — в условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли и лузги?.. Да и во мне самом преображалось то, что меня за нею повело. Какая тут любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И очень тяжело!

…А Машин дед в поселке жил у некой сердечной, одинокой и простой заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, да и все едино. Нас подвезли и в дом позвали: "Ждут". Все, что осталось, записи, машина и документы, — находилось тут.

Был стол накрыт, и, как обыкновенно, за ним заране собралась родня. Им Маша пошептала и мгновенно ушла, не оглянувшись на меня. Две женщины закрылись с нею в ванной… Потом она оттуда вышла вдруг — походкой новой, медленной и странной, в застиранном халатике, без брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, помимо воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока и по жаре куда-то собралась! Да тут еще, ети её, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать до Москвы, по крайней мере! А вдруг ей худо станет по пути?"

Но нет, пока держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал отказаться ей вдогон, но после передумал: в самом деле, в такой тоске не выпить стопку — грех. Кругом, как полагается, галдели. Хозяйка говорила громче всех:

— Недавно мы с племянницей на пару, — ох, выбрались-то в кои веки раз! — поехали в Москву смотреть Ротару и видели её — ну прям как вас! Ходила по рядам и пела, пела — сначала брат с сестрой, потом она, — а платье-то открыто, ясно дело — гляжу, спина — вся потная спина!..

И я подумал с тайною досадой на собственную мелочность и спесь — ведь вон как уминаю хлеб и сало, которые мне предложили здесь, — что стоило доехать аж до центра и за билет переплатить сполна за то, чтоб ей из этого концерта запомнилась лишь потная спина!..

Мне было стыдно перед этим домом. Кто я такой, что так со всеми строг? Здесь так милы со мною, с незнакомым, как мне и со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся дух жилья чужого — все запахи, все звуки, весь уклад. Здесь все стояло прочно и толково, как на деревне и дома стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, для праздника придвинутый к столу, в буфете старом — пять хрустальных рюмок и зеркало высокое в углу, и марлевый клочок, прибитый к фортке — от комарья, и фото на стене — серьезный юноша во флотской форме, хозяйка в шали… Я хмелел, и мне хозяйка говорила почему-то, на Машу взгляд переводя порой:

— Как он приехал, я жила без мужа, он, стало быть, был у меня второй. Но мы не расписались, — мне ж не двадцать, как он пришел, мне было сорок пять… Да мы и не хотели расписаться, нам только б вместе старость скоротать… Под шестьдесят ему уже, не шутка. Ко мне переселился, в этот дом. Врачи сперва сказали — рак желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да что теперь… Его у нас любили. Я тут поговорила — к сентябрю и памятник поставят на могиле, — его любили, я же говорю. А мне теперь, одной… — она всплакнула, взяла стакан наливки со стола, немного отпила, передохнула…

— Насчет машины — сразу отдала. Что мне с машины? Отдаю не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — он сам тогда оформит все дела. Ему и чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, да их же нет, — а я не понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Маша попусту крушилась, мы попусту мотались в Чухлино, поскольку все без нас уже решилось и, видимо, достаточно давно.

…Уже по пятой рюмке выпивали, и все же не предвиделось конца. Уже с каким-то гостем — дядей Валей — мы "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, он говорил:

— Да ладно, не темни! Ты этого… того… серьезно с нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб она — ни-ни! Я со своей-то все молчу, не пикну, приду из рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а после как прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи её, чтоб поперек ни слова! Нет хуже, чем мужик под каблуком! Но знаешь, раз ударил бестолково, — не представляешь, как жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — да так, не столь ударил, сколь прижал, — так после месяц, слышишь, парень, месяц — буквально на горшок её сажал!..

И, про себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, я думал, что досталось ей неслабо, раз месяц встать бедняга не могла! И в тот же миг, противу всяких правил, я подавил прорвавшийся смешок, поскольку с редкой ясностью представил, как я сажаю Машу на горшок.

Ну, дальше началась уже банальность, — я сталкивался с этим много раз:

— Сынок, а как твоя национальность? — промолвил дядя через пару фраз.

Направо, к клубу, улочкою узкой протарахтел усталый пыльный РАФ…

— Да русский, — я ответил громко, — русский. Насчет жены ты, дядя Валя, прав…

…Спустилась Маша, и довольно скоро нас к остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а после долго обнимал меня, и долго об меня, прощаясь, терся, мне руку пожимая в стороне, и мягкостью щетинистого ворса не столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, в полуметре от дороги, по склону горки, в сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, там рос укроп зеленой паутиной, ухоженный весьма, поскольку свой…

Я чувствовал себя такой скотиной, от Маши веяло такой тоской, что я искал спасенья в разговоре и выдавил сквозь гомон и жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали за мою жену! А классная родня, на самом деле. Вот этот дядя Валя — просто клад!

Ее глаза совсем оледенели. Их синеве я был уже не рад.

И, не спокойная уже, а злая, но тихо (а уж лучше бы на крик) сказала:

— Где тут клад, не понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И жаль его, и злость. Тебе-то что — приехал и уехал! — и отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И в электричке стоя и от зноя томясь, я думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть лишь родное. Есть право ненавистного родства."

Темнеет, и тяжелый, самогонный хмель голову туманит, — чуть стою, — и в тряске изнуряющей вагонной я вдруг увидел спутницу свою.

Да, в первый раз! Уставясь синим взглядом куда-то в зелень мутного окна, ты ехала в тот миг со мною рядом, моя кровоточащая страна, и вырисовывалась, вырастая из темноты, из трав, из тополей, истомная, истошная, пустая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил с ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, сквозь вату доходили голоса. Мы не проехали ещё и часа, а ехать предстояло три часа…

…О, вечная отрава и потеха — отрава нам, потеха для гостей, — страна моя, где паспорта потеря есть повод для шекспировских страстей! Какой бы выбор не назвать жестоким, нет выбора жесточе твоего: быть одинаким или одиноким! Страна, где мой удел — боязнь всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня не жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полдороги впереди…

…Истертых истин истовая жрица, всегда за пеленою проливной, — все упадет в тебя, и все пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, гром на стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты скоро всех загонишь в электрички, летящие неведомо куда! Отечество погудок и побудок! Но в тамбуре, качаясь у стекла, я оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего она тебе недодала?!". Вот то-то и оно — родство по крови! Гам города? — звон рельсов? — зов земли? — но я уже нигде не смог бы, кроме! Люблю? привык? — как хочешь назови! Но что мне клясться, пополняя стадо клянущихся тебе до хрипоты? Как эта девочка, что едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, единственный любимый до конца, вчера ушкуйник, нынче уголовник, — твоих детей оставил без отца!..

И сколько бы я от тебя ни бегал, — я пойман от рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных регул мы все уже по горлышко в крови! И боль твоя, что вечно неизбывна, — она одна в тебе ещё жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, не Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! до пьяных слез! до рвоты кровяной! Да сколько ж там? Приехали мы, что ли? Нет, полчаса осталось… Что со мной?!

Шум в голове, что наплывает мерзко, и вонь, и пот, толчки со всех сторон, — не помню сам, как добрались до места и как, шатаясь, вышли на перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, в вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел её в милицию, за справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик долго объяснял коряво, — мол, выйти там-то, обогнуть вокзал, — и наконец рукой куда-то вправо от площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша на пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы долго шли и надпись разглядели на здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, как пульсируют виски. Валялись стержни от электросварки и проволоки ржавые куски. Мы обошли неведомое зданье — "Да что такое? Заблудились, что ль?!" — но на торце, прохожим в назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли из двора, пошли направо — в ту сторону, где, зол и языкат, раскинулся и плавился кроваво июньский продолжительный закат, — и долго мы по станции плутали меж низенькими зданьями, доколь на самом дальнем вновь не прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И в это время почва потерялась. Мы выпустили ниточку из рук, и стала очевидна ирреальность всего происходящего вокруг. Вокзал шумел невнятно и тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, что это невозможно, но был в себе не властен все равно. Стоял многоголосый гам эпохи — злой? возбужденный? — кто их разберет?! — и посредине этой суматохи носильщик ехал задом наперед.

…Был некий дом, стоящий в отдаленье. Дружинник — усмехавшийся юнец нам объяснил, что это — отделенье, и мы туда попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, не повышая гласа. По виду судя — уроженец гор. В дежурке также помещался столик, что оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся в Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а тот кивал, губами шевеля, и вдруг вскричал: "А кошеля-то нету! Куда же я пойду без кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вам права не давал!". Он изрыгнул поток цветистой брани и снова обреченно закивал.

Мы постучали в плексиглас. "Потише!" — сказал майор и спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — и обо всем подробно расспросил. Дослушав, он сочувственно заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется с этим, а после — с вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик из блокнота и вытащив из сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, на вид невозмутима, писала, позабывши обо мне, — я изучал "Не проходите мимо" и серию плакатов на стене. Чтобы развеять Машу хоть немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, потеря сумки — не её одной, — чужая выпивка, чужое са — ло, теперь ночлег в милиции. Отпад!"

— Тебя никто не звал, — она сказала.

Я замолчал и стал читать плакат.

…Дежурный между тем без снисхожденья выпытывал у жертвы с неких пор: "Сергеев! Назовите год рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. тот отвечал: "Я все сказал, отстаньте! Был у меня с сержантом разговор!" — "Не надо тут. Я слышал о сержанте. Ваш год рожденья", — повторил майор.

"Да что он, видит в этом наслажденье?! — подумал я в тоске, грызя кулак. — Дался им, на фиг, этот год рожденья, ведь все равно сейчас отпустит так!" Майор, однако, был калачик тертый. Сергеев самолюбье превозмог и тихо молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы по меньшей мере вас оштрафуем в следующий раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, громко матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался в основном ко мне.

Я рассказал, а Маша уточняла.

— Где это все случилось? В Чухлине?

— Да, в Чухлине. Такое уж несчастье. Вы дайте справку…

— Не разрешено. Вам там и надо было обращаться.

— Так что ж нам, снова ехать в Чухлино?!

— Я понимаю. Что уж там. Неблизко. В Москве вам новый паспорт не дадут. Где ваша постоянная прописка? Вам там и восстановят. Но не тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас тут куча этих паспортов. В бюро находок позвоню. Минутка.

Звонил в Калинин, после — на вокзал и там подробно объяснял ко — му-то все, что ему я бегло рассказал. Мы терпеливо ждали: или — или. А вдруг нашлось? Возможно ведь вполне…

— Нет, ничего нигде не находили. Езжайте. Разберутся в Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, все пропало: паспорт, аттестат…

— Вот я пишу, что к нам не поступало. А родственники деньги возместят.

— Да родственники где? — она сказала. — Отправила на отдых из Читы. Нет никого. Ведь ничего не знала. А с аттестатом столько маеты, а тут погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, вот тебе и на, а у меня родни-то мать и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, вся вздрагивая, покраснев лицом, девчонка, городская приживалка, покинутая мужем и отцом, — отчаянно выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, не вытирая слез, — безвыходно, бездумно, безоглядно (обиженный ребенок, битый пес), — всю жизнь свою, все белое каленье, все униженья, каждый свой поклон, — и этот час. И это отделенье. И этого майора за стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, не огорчайтесь. И поспокойней. Это не в укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел за ней, — без слова, без вопроса, и видел, что она едва идет, — и вдруг она сказала глядя косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли в метро. Прохладно. Что делать: виноват — не прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего уж там…

И замолчали вновь.

Я проводил её до Павелецкой, и было бесконечно тяжело от хрупкости её фигуры детской и от всего, что с ней произошло. Покоем ночи веяло от сада. Все как вчера — и все не как вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла в глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — во рту помои, в голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит круг — незримо и упруго. Всегда — по своему кругу, в своем дому. И каждый выход за пределы круга грозит бедой — и нам, и тем, к кому. Не выбивайся, не сходи с орбиты, не лезь за круг, не нарушай черты — за это много раз бывали биты, и поделом, такие же, как ты!

…Где тот предел, — о нем и знать не знаешь, — где тот рубеж заказанный, тот миг, когда своей чудовищной изнанкой к нам обернется наш прекрасный мир, — о, этот мир! Хотя бы на мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — но есть другой, и соприкосновенье мучительно, и некуда бежать, — другой, но без спасительных кавычек, и Боже правый, как они близки! О, этот мир полночных электричек, вокзалов и подсолнечной лузги, мир полустанков, тонущих в метели… Он и во сне вошел в мое жилье, когда, едва добравшись до постели, я, не раздевшись, рухнул на нее.

…Ночь напролет он снился мне. Под утро — измученный, с тяжелой головой, — я вышел на балкон. Светало смутно, и капли на веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал мой город, как всегда, и первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

20.06 — 08.07.1989 г.

Москва — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту вещь тому три года и не нашел издателя ни в ком. С тех пор пришла тотальная свобода, и наш барак сменился бардаком — и то, и это, в сущности, несладко, но нам, как видно, выделен в удел порядок — только в виде распорядка, свобода же — как полный беспредел. Сейчас любой задрипанный прозаик, любой поэт и прочая печать с восторгом ждут завинчиванья гаек, и я не вправе это исключать. По крайней мере, все, что о России тут сказано, — пока осталось в силе (тем более, что снова холода, но нынче мы их сами попросили). А быдла даже больше, чем тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, и каждый оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля на каждой шее. Жить, наконец придется самому, и мир вокруг глядит ещё чужее, чем виделось герою моему.

Теперь наш круг не выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, нет защит. Вокруг бушует некто Ледовитый, и мачта, как положено, трещит. Что ирреальность летнего вокзала, когда кругом такая кутерьма, и Дания попрежнему — тюрьма (а если б быть тюрьмою перестала, то Гамлет бы и впрямь сошел с ума!)

Все сдвинулось, и самый воздух стонет. Открылась бездна. Пот и кровь рекой. Поэтому — кого теперь затронет история о мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь тут любят ясность, как везде). О паспорте. Об отвращеньи к жизни, о столкновеньи с миром и т. д.

Теперь, когда мы все лишились почвы и вместе с ней утратили уют, и в подворотнях отбивают почки, а в переходах плачут и поют, — уже не бросить: "Мне какое дело?" Не скрыться в нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И я боялся этого тогда.

Теперь, среди вполне чужого мира, на фоне вечно слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, как правило, милей. И в столкновении с его изнанкой — с отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, безвыходно рыдающей трубой, во времена, когда и в наши норы бьет ветер, изгоняя дух жилья, — у нас не может быть другой опоры, как только мы. И в этом смысле я, всем переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму из стола, хотя в нималой мере не тоскую о временах, когда она была написана. С тех пор я как-то свыкся, что этой вещи не видать станка. Она слетела, помнится, из "Микса" из "Юности"… Но ленится рука перечислять. Смешно на этом свете борца с режимом зреть в своем лице. К тому же я издал в родной газете кусок из отступления в конце.

Теперь о Маше. Маша в самом деле была сильна и все перенесла, хотя буквально через две недели (чуть не того же самого числа, когда я вещь закончил), пролетела в Вахтанговском, хоть на плохом счету её никто не числил. Впрочем, дело обычное. Но вновь лететь в Читу ей не хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я не сразу вник, считать позором это или благом) — она прошествовала ровным шагом и поступила наконец во ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца и к сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца и перешла в иной видеоряд. Железною провинциальной хваткой, не комплексуя, исподволь, украдкой она желанный вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой её висок и детский голосок! О, эта безошибочность инстинкта, умение идти по головам… Она добилась своего и стихла. Я тоже не пропал. Чего и вам…

Ну вот. Почти без всякого кокетства я выпускаю бедное наследство небывшего романа. Видит Бог, хотя во мне ещё играло детство, — конфликт поэмы никуда не делся. И если б я на самом деле мог его назвать… "Я с миром", "мы с тобою" — все в поединке вечном: Я — не-Я, и никакое небо голубое не выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но под моим окном, как прежде, древо растет себе неведомо куда, под ним гуляет маленькая дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

23.10.92.

Москва

Дмитрий БЫКОВ

ВОСПОМИНАНИЕ ПОЭТА О ПОКИНУТОЙ ИМ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

"И хватит!"

(Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец

Чреват гробами,

И вы растались наконец,

Скрипя зубами:

Ты — оттого, что сытный брак

Опять сорвался,

Он — оттого, что, как дурак,

Очаровался.

Да, ты не стоишь одного

Плевка поэта,

И, что печальнее всего,

Он знает это.

Да, ты глупа, жалка, жадна,

И ваши встречи

Сплошная жуть. Но ты нужна,

Как повод к речи.

Зачем? Не проще ли простить,

— Забыв, забывшись?

Но, чтоб лирически грустить,

— Нужна несбывшесть.

Ты не хранишь и пары строк

В мозгу убогом,

Но твой удел — давать толчок,

Служить предлогом.

Свестись к идее. Означать.

Не быть, а значить.

Не подходить к нему. Молчать.

Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, но так

И лишь постольку,

Поскольку вдохновит русак

Его двустволку.

Не вспоминая этих ног

И этой пасти,

Он не напишет восемь строк

О свойствах страсти.

Ты только жар его ума,

Души причуда,

Ты лишь предлог. А ты сама

— Ступай отсюда!

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

Кто обойден галантной школой,

Тот не увидит Галатеи

В трактирщице из пирожковой,

В торговке из галантереи.

Сырье поэта, как и прежде,

Двуногих тварей миллионы.

Так пой, мой друг, в слепой надежде!

Мы все глядим в Пигмалионы!

2

А. Житинскому

Все нам кажется, что мы

Недостаточно любимы,

Наши бедные умы

В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих

Этой ноши не избудет,

Ибо больше нас самих

Нас никто любить не будет.

Примечания

1

Писано в январе 1991 года. Читатель, взыскующий актуальности, волен трансформировать эту строку: "В Абхазии произвол", "В Ичкерии произвол", "В Америке произвол": Автор думает, что где-нибудь произвол будет обязательно.

2

"Камю" — выдающийся французский коньяк, лауреат Нобелевской премии

Content

Быков Дмитрий
Военный переворот
(книга стихов)

ЧЕРНАЯ РЕЧКА (маленькая поэма)

1

2

3

4

СТАРЫЕ СТИХИ ЗАСТОЛЬНАЯ ПРОПИСЬ

* * *

* * *

ТРИ СОНЕТА

1. Жизнелюбивый

2. Самолюбивый

3. Вариации на тему 66 сонета Шекспира

ПЕСЕНКА ОБ ОТКРЫТОМ ОКНЕ

ИЗ ПОЭМЫ "СИСТЕМА"

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

2

3

ПРОГРАММА "ВРЕМЯ"

ДИАЛОГ

ЗАПОЛНЕНЬЕ ПАУЗ

ПОХВАЛА БЕЗДЕЙСТВИЮ

* * *

* * *

ПРОРОК

РУБАЙЯТ

МУЗА

* * *

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАНС

* * *

НОВОСИБИРСКАЯ ЭЛЕГИЯ

ПОСЛАНИЕ К ЕВРЕЯМ

ВРЕМЕНА ГОДА

1. Подражание Пастернаку

2. Преждевременная автоэпитафия

3. Октябрь

* * *

ПОЭМЫ

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ВАСИЛЬЯ ЛЬВОВИЧА

ПОЭМА ПОВТОРА

ПОЭМА ОТЪЕЗДА

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ДМОХОВСКОГО

НОВЫЕ СТИХИ

УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О БОЖИЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ

ДНЕВНОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О БОЖИЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ

* * *

* * *

* * *

СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ

* * *

* * *

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

2

3

ЭЛЕГИЯ

КЛЮЧИ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

ПЬЕСА

* * *

* * *

* * *

* * *

МАРШ ЭККЛЕЗИАСТОВ

* * *

КОЛЬЦО

ПИСЬМО

* * *

* * *

* * *

* * *

MADE IN USA

* * *

ОКЕАН НА БРАЙТОНЕ

ХРАП

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ПЕСЕНКА О МОЕЙ ЛЮБВИ

* * *

* * *

ДЕТСКИЕ СТИХИ

СНЕГОПАД НА ЗАКАТЕ

* * *

ТРЕТЬЯ БАЛЛАДА

ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ (ТРИНАДЦАТЬ) маленькая поэма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ПАУЗА

ОТСРОЧКА

БАЛЛАДА ОБ ИНДИРЕ ГАНДИ

* * *

* * *

* * *

* * *

СТИХИ ИЗ ЧЕРНОЙ ТЕТРАДИ

ИЗ ЦИКЛА "СНЫ"

* * *

* * *

БАЛЛАДА О КУСТАХ

ЧЕТВЕРТАЯ БАЛЛАДА

* * *

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

1

2

3

4

* * *

СЧАСТЬЯ НЕ БУДЕТ

К ВОПРОСУ О РОЛИ ДЕТАЛИ В СТРУКТУРЕ ПРОЗЫ

КУРСИСТКА (из цикла "Фантазии на темы русской классики")

ВЕРСИЯ

* * *

НОЧНЫЕ ЭЛЕКТРИЧКИ рассказ в стихах

Послесловие автора

ВОСПОМИНАНИЕ ПОЭТА О ПОКИНУТОЙ ИМ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

2

Примечания