Николай Рубан

Тельняшка для киборга

Тельняшка для киборга

Пролог

Для того, чтобы увидеть живого Д'Артаньяна, приехавшего из провинции для поступления на службу в мушкетеры, не нужно изобретать машину времени и отправляться в Париж времен Людовика XIII. Просто дождитесь июня и поезжайте в Рязань, на улицу Каляева — ее там любой покажет.

На этой улице находятся две главных достопримечательности Рязани. Первая — старая белокаменная церковь, возле которой, по преданию, поднялся в воздух первый россиянин, рязанский монах Никола Крякутной. Как писали в летописях: «…И сшил он полотняный шар поболе шатра, и надул его дымом вонючим и поганым, и нечистая сила подняла его выше березы и ударила о колокольню. И убился бы он насмерть, если бы не ухватился за веревку от колокола…». Братьев Монгольфье, заметим в скобках, еще в проекте не было, когда лихого монаха Крякутного за сие дерзновенное деяние уже отправили замаливать грехи в Соловецкий монастырь.

Похоже, у монахов российских такое хобби было в те времена — своими судьбами предугадывать будущее и озадачивать будущих историков мистическими совпадениями. Одного из коллег нашего монаха-воздухоплавателя за «…богопротивные и дерзновенные сочинения о полетах на Луну» сослали не куда-нибудь, а в глухое азиатское селение Байконур. А сам Крякутной воспарил на своем воздушном шаре именно там, где через три сотни лет будет стоять вторая главная достопримечательность Рязани — воздушно-десантное училище, или, как его называют в угоду современности, институт воздушно-десантных войск имени Маргелова.

И в начале каждого лета съезжается к этому училищу столько юных Д'Артаньянов, что железная ограда только жалобно покряхтывает под тяжестью обсевших ее парней, жадно пожирающих пламенными взглядами все, что находится по ту сторону ограды. Изящно-хрупкая, словно этажерка-переросток, парашютная вышка; грузно-приземистый бокастый тренажер транспортного Ила, похожий на кита, выбросившегося на берег; приглушенные крики, доносящиеся из спортзала; взрыкивание дизелей БМД и солярный запах выхлопа — все мгновенно вызывает сладостно-волнующую дрожь. Вид любого курсанта вызывает смесь отчаянной зависти и почтительного благоговения к касте посвященных — будь он красавец в наглаженной парадке, выходящий в увольнение, или замордованный тип из наряда по кухне в грязнющем комбезе, волокущий бак с помоями.

Обычно конкурс в это необыкновенное училище — до двадцати пяти гавриков на одно место, это вам не кот начхал, парни. Что творится в эти дни на приемных экзаменах — отдельная песня. Скажем коротко — торжествует нормальный принцип естественного отбора: «Человек человеку — друг, товарищ и волк», а самый порядочный ответ на наивную, по школьной еще привычке, просьбу о подсказке, короток и конкретен, как залп расстрельной команды: «Хрен тебе!». Хуже, если с доброжелательно-товарищеским видом подскажут так, что наивный абитуриент после такой подсказки оглашает безутешными рыданиями коридор, ведущий к дверям приемной комиссии, направляясь забирать документы и проклиная подлое коварство.

Но вот позади экзамены и мандатная комиссия: невероятное свершилось! Поступил! Пьяные от телячьего восторга, летят пацаны на почту отбивать мужественно-хвастливые телеграммы и не догадываются, что это вот и есть самые счастливые мгновения за всю их жизнь. Конечно, потом будет еще много хорошего, но даже самые радостные минуты будут уже охлаждаться отрезвляющей струйкой опыта и пониманием, что счастья без довесочков не бывает. А сейчас — вот оно, счастье, без конца и края, и дальше в жизни будет только хорошее, ибо самое трудное — позади. Наверное, смелость — это отсутствие опыта. Или незнание — как вам удобнее.

Проза начинается быстро, уже на следующий день. Переодевание в форму — настоящую! Даже пропитавший ее насквозь кисловатый запах дезинфекции кажется таинственно-волнующим — он тоже настоящий, этот запах — из мужской взрослой жизни. Увесистые яловые сапоги-говнодавы, надетые впервые в жизни, делают тебя в собственных глазах почти ветераном, а новенькая тельняшка принимается из рук сонного прапорщика с благоговением, словно плащ мушкетера из рук капитана де Тревиля, и впору преклонить колено, как при посвящении в рыцарский сан.

Проверка выданных противогазов. Сладко-жутковатое замирание сердца в прожаренной солнцем палатке, взгляд завороженно прикован к склянке с хлорпикрином в руке майора-химика, разливающего таинственную жидкость на траву. Панически задерживаешь дыхание, боясь вдохнуть. Когда становится совсем уже невтерпеж, судорожно вдыхаешь пахнущий жаркой резиной воздух крохотными глотками, с опаской, изо всех сил сдерживаешься, чтобы не рвануть вон из этого жуткого брезентового полумрака. Нет, ничего…

К форме надо пришивать кучу всякого барахла — погоны, шеврон, петлицы, подворотничок. Разумеется, получается вкривь и вкось. Отпарываешь, пришиваешь по новой. Опять криво. После пятого раза исколотые пальцы отказываются держать иголку, а в глубине души накаляется жар едкого раздражения к этим атрибутам, которые всего пару часов назад готов был оросить слезами умиления: почему нельзя пришивать все эти прибамбасы прямо на фабрике, одновременно с пуговицами?! Издевательство, блин… Наконец, все пришито. И даже довольно ровно. Начинаешь ощутимо уважать себя. Ай да Пушкин, ай да сукин сын!

Появляется сержант со школьной линеечкой в руках. Строит отделение, осматривает каждого, дотошно вымеряя расстояние пришитых знаков различия от края плеча, плечевого шва, обреза петлиц и т д., и т п. Итог: все хреново, все переделать. Опять?! Из-за несчастной пары миллиметров?! Народ пытается трепыхаться и убедить сержанта в несущественности предъявляемых требований. Ничего, обычное дело — сырье тоже трепыхается, когда его втягивает машина для последующей обработки.

Так начинается КМБ, или курс молодого бойца, или карантин, как его чаще называют. Месяц до начала основных занятий и принятия присяги. Что-то вроде чистилища, мелкого фильтра, дающего последний шанс задуматься, прислушаться к себе — оно тебе точно надо, парень? И, если не очень точно, то спрыгнуть с подножки набирающего скорость эшелона, не создавая проблем ни себе, ни Министерству обороны с его управлением образования, в реестры которого ты пока еще не внесен окончательно. И работает это чистилище — будь здоров!

Глава 1. Карантин

Командирами взводов на время карантина были назначены курсанты старших курсов. Нам достался похожий на Лермонтова стройненький крепыш Неткачев. От Лермонтова его отличало отсутствие меланхолии в разбойничьем взгляде и любовь к бегу — на нашу беду, парень оказался мастером спорта по легкой атлетике. «Только мертвые не потеют, остальные должны потеть» — этот кондовый армейский афоризм мы с его помощью усвоили накрепко.

— Рота, подъем! — в эту секунду отчаянно мечтаешь о том, чтобы крик этот оказался кошмарным сном. Еще вот-вот, и ты откроешь глаза в своей комнате, знакомой до последнего пятнышка на обоях, и облегченно засмеешься.

— Подъем команда была! — грохочет уже над самым ухом противный и взбадривающий, словно ледяная клизма, рык сержанта. — Построение через три минуты!.. Две минуты!.. Одна! Отделение!.. Р-р-ряйсь!

Некоторые наивные люди думают, что бег по утреннему лесу обогащает легкие живительным кислородом и добавляет массу положительных эмоций, а посему исключительно полезен для здоровья. Этих недоумков следует отловить на их любимой лесной тропинке, вытряхнуть из кроссовок и поставить в самую середину курсантского строя. А лучше — в последнюю шеренгу, чтобы как следует поняли ошибочность своих убеждений. Когда перед тобой несется табун потных лошадей, вздымая копытами тучи пыли и песка и по ходу дела избавляясь от накопившихся за ночь газов в кишечнике, легкие насыщаются чем угодно, только не кислородом. А хочешь глотнуть свежего воздуха — делай невозможное: прибавь скорость и через «не могу» вырывайся вперед, не обращая внимания на сбившиеся портянки и стертые в кровь ноги. Кстати, относится это не только к кроссам.

Утренний туалет. Сорок потных лысых обезьян лихорадочно толпятся у двухметровой трубы с дырочками — пять минут на умывание! Из дырочек хлещут струи ледяной воды — тугие, как прутья. Самые отчаянные пытаются залезть под «душ имени Карбышева» — другую трубу, вертикально торчащую из земли. Подозреваем, что нижний ее конец вставлен в подземный родник, бьющий сквозь вечную мерзлоту. Сибиряк Леха Керсов, хваставшийся, что каждую зиму занимался моржовым спортом, вытерпел под этим душем четыре секунды, оглашая окрестности ревом тунгусского шамана. Когда он выскочил из-под душа и обнаружил, что за это время боевые товарищи сперли мыло, рев его был слышен, наверное, в его родном Оймяконе.

Завтрак. Перловая каша с волосатым куском вареного сала перемалывается молодыми челюстями в считанные секунды. Предчувствуя голодный день, тоскливо визжат на подсобном хозяйстве голодные свиньи — после завтрака первокурсников ни фига им не обломится. Самое настоящее счастье: ломоть белого хлеба с шайбочкой масла и двумя кусками сахара, твердостью не уступающего мрамору. Из такого сахара запросто можно ваять античных Афродит. Только просуществовали бы такие скульптуры недолго — никто облизывать бы их не стал, разломали бы и изгрызли в пять секунд.

Занятия. Опытный комсостав знает, что посади сейчас курсанта в класс — после кросса, да после завтрака — так он тут же и уснет, мерзавец. Собственно, в первые месяцы он в любое время уснуть готов, так чего зря учебное время на сидячие занятия переводить? Все равно не в коня корм. Вот оклемаются, адаптируются маленько, тогда и до серьезной учебы очередь дойдет. А пока — на плац шагом марш! На стадион! На стрельбище!

— Отработка строевого шага по разделениям! Делай… Р-раз! Делай… Два! Носок тянуть!

— Сгибание и разгибание рук в упоре! Делай… Р-раз! Делай… Два! Все вместе делают!

— Огневой рубеж два метра впереди — к бою! Делай… Р-раз! Делай… Два! Куда задницу выставил?!

Обед с холодноватым борщом и обжигающим киселем, который все равно никто не успевает выпить. Что интересно, перед обедом обязательно нужно почистить сапоги, а вот руки мыть — необязательно. Появился первый «залетчик» — длинный Андрюха Савченко с добрым огорченным лицом. Засунул в карман кусок сала из каши, видя, что не успеет съесть его в столовой. Сало немедленно проявилось на штанах жирным пятном, Андрюха заработал два наряда, был осмеян, стоит, вздыхает. А не будь дурак — тебе мыльница для чего дадена? Сунул в нее хоть сало, хоть черта — и не видно ни фига. Интеллигенция…

Самоподготовка. Изучение уставов. Вчерашние золотые медалисты и победители всевозможных олимпиад изнемогают, безуспешно пытаясь зазубрить пять строчек из обязанностей дневального по роте. Каменеющие веки приходится придерживать пальцами от сползания вниз.

Вечерний кросс. Бом-бом. Как много дум наводит он у курсантов, с ненавистью глядящих на мелькающую впереди строя бодрую поджарую задницу комвзвода, обтянутую щегольскими полушерстяными галифе! Он когда-нибудь устает, падла?!

Вечерняя поверка. Гоготать, как в первые дни, над необычными фамилиями сил уже не остается. Узкая койка, застеленная лиловым приютским одеяльцем, тянет как магнит; твердая, как трехдневная буханка, подушка в сероватой наволочке, манит, как одалиска в шахском гареме, обещая бездну неги и наслаждений. Не тут-то было…

— Взвод… Сорок пять секунд — ОТБОЙ!

Ни один, даже самый страстный в мире любовник, не срывал с себя так быстро одежду, устремляясь к ложу любви. Топот, треск отрываемых пуговиц, грохот сбрасываемых сапог; обитатели верхних коек взлетают в свои орлиные гнезда, наступая на плечи и уши зазевавшихся обитателей нижних ярусов.

— Заправить обмундирование!

Прощай, нежная прохлада простыней! Вылазь босыми ногами на затоптанный пол, укладывай хэбэ на табуретку: китель погонами к спинке койки, штаны ширинкой в сторону центрального прохода, ремень бляхой вверх, поверх всего — берет, как на братскую могилу. Портянки оборачиваются вокруг голенищ сапог, придавая говнодавам кокетливое сходство со щегольскими мушкетерскими ботфортами.

— Взвод… Сорок пять секунд — ПА-АДЪЕМ! Тридцать секунд осталось!.. Двадцать секунд!.. Десять!.. Пять!.. Взвод… Р-ряйсь! Сыр-рна! Вольно, заправиться!

И так — раз восемь-десять подряд. Если кто не знает, называется это «сон-тренаж».

Некоторые не выдерживают — пишут рапорта и уходят. Как правило, первые «дезертиры» появляются уже к концу первой недели карантина. А всего за период карантина отсеивается в среднем два-три человека из роты. Провожают их с показным презрением и затаенной завистью.

Начинаются занятия по ВДП — воздушно-десантной подготовке. Воспринимается это как посвящение в сан, как вступление в когорту избранных. Просыпается хиленькая надежда, что теперь кроссы, строевая подготовка и прочая пехотная лабуда станет необязательной. Вдохновенные сопляки, мы уже искренне презирали все остальные рода войск. Пехотный полковник в сравнении с сержантом ВДВ воспринимался как зачуханная баржа рядом с океанским лайнером. Разумеется, никуда эта «лабуда» не делась — просто со временем стала привычной и естественной, как бритье.

Зазубриваем матчасть парашютов (разбуди десантника среди ночи, через двадцать лет после дембеля — и он без запинки доложит, какова прочность на разрыв у любой стропы, ленты или контровочной нити). До одурения переукладываем нагретые солнцем невесомые капроновые полотнища куполов, обламываем ногти, стягивая клапана ранцев «запасок», а мысль, что скоро доверишь жизнь этим вот самым тряпочкам, кажется абсолютно бредовой и нереальной. Некоторые парни совершили уже прыжки в ДОСААФе и рассказывают об этом с небрежной весомостью ветеранов. Им никто не верит.

Тренажи по наземной отработке элементов прыжка вначале вызывают неподдельный интерес, но быстро приедаются, как и любые другие тренажи — кажутся туповатыми и однообразными, как строевая подготовка.

— Отсчет времени свободного падения! Приготовиться!.. Пошел! — по этой команде сорок курсантов, скрюченных в позе эмбриона, делают короткий шажок-прыжок вперед и нестройно, но от души горланят хором:

— Пятьсот один! Пятьсот два! Пятьсот три! Кольцо! — бросают одновременно сжатые кулаки к пяткам. — Купол! — выпрямляются, запрокидывают головы и вздымают руки вверх, словно какие-то таинственные язычники-солцепоклонники на молитве.

— Отработка приземления! Приготовиться! Земля!

Прыгаем с двухметровых ступенчатых трамплинов. Бедра-колени-ступни сжаты, словно боимся описаться, между коленей и ступней зажаты две щепки. Приземляться надо на полную ступню, да так, чтобы эти чертовы щепки не вылетели. После часа занятий ноги болят так, словно по ним лупили дубинками. Щепки все равно вылетают. Иного пути в небо нет — только через отбитые ноги. Случись что — на размышления времени не будет, тело должно думать само, автоматически выполняя действия, вколоченные в подсознание бесконечными тренировками.

Первый прыжок. Ранний подъем; на удивление вкусный, но совершенно не лезущий в глотку завтрак, получение парашютов и ножей-стропорезов. Кстати, стропорезы — эти таинственные «десантные кинжалы», о которых на гражданке слышали столько легенд, оказываются вполне невинными ножичками, размером и формой смахивающими на рыбку. Никаких «дьявольской остроты лезвий» — режущие кромки оформлены под хлеборезные пилки. Эбонитовые рукоятки с дырочками для стропы. Дешево и сердито. И не сопрет никто — таким «кинжалом» и не похвастаешься — вид непрезентабельный. А стропы режет хорошо. Словом, стропорез — это воплощенная мечта любого конструктора военной техники: дешев, отлично выполняет назначенную функцию и не ценится на гражданке.

Деловитый гул трудяг «аннушек» на аэродроме. Эскадрилья работает, как отлично отлаженный конвейер: один борт загружается, второй набирает высоту, третий выбрасывает парашютистов. Выпускающими работают смешливые разбитные девушки из спортивной команды. Гм! Глядя на современные снимки девиц из «Плейбоя» в блестящих кожаных сбруях, начинаешь подозревать, что авторы этих снимков вдохновлялись образом девушек-парашютисток. Сочетание грубовато-мужественных ремней и блестящих пряжек со стройными фигурками, обтянутыми спортивным эластиком — это, доложу я вам, парни, эффект! Тут и самые нерешительные приободряются и орлами глядят, а как же.

Хлопок маленькой твердой ладошки по плечу, шаг за борт, ледяной ожог ветра, наполняющий душу тошнотворным животным ужасом, длящимся полувечность-полумгновение, вспышка солнца перед вытаращенными глазами и — закрывшая полнеба гигантская медуза купола. Оглушает тишина и приходится стискивать зубы, чтобы сдержать отчаянно рвущийся наружу восторженный поросячий визг!

Дальше — сплошные награды за кошмарные бесконечные недели карантина. Начальник училища — Настоящий Десантный Генерал — лично (!) вручает каждому тяжеленький эмалевый значок парашютиста. И искренне верится, что именно тебе он пожал руку особенно крепко, именно тебя он выделил из всех остальных. Расписавшись в списке-ведомости, получаешь заслуженную трешку (денежное вознаграждение!), которую тут же тратишь на лимонад и пирожки в развернутом на поле походном буфете. Прыгнувшим в последнюю очередь в буфете ничего не остается — прожорлив первокурсник до чрезвычайности.

Не подумайте, что весь карантин состоит из одних только тягот да лишений. Есть в нем светлые моменты, есть. И не просто светлые моменты, а мгновения настоящего счастья. Например, последние метры кросса — когда уже вот-вот, еще мгновение, еще несколько шагов и — дыши сколько влезет, глотай лесной воздух, пахнущий соснами и лесными травами! И ты смог, не отстал, не «сдох», не перешел малодушно на шаг, когда, казалось, все — капут. Пусть не добился выдающихся результатов, просто избежал позорной категории «шлангов» — для начала и это немало.

Или — засыпать субботним вечером (если ты не в наряде), баюкая в душе щемящее сладкое ожидание праздника (почти как в детстве перед Новым годом): завтра — спать на целый час дольше! А вместо зарядки — вытряхивание одеял! А на завтрак дадут еще по два крутых яйца! А вот заступить в наряд с субботы на воскресенье — это… Ну, я не знаю… Наверное, похожее чувство испытывают солдаты, оставшиеся в отступлении прикрывать отход товарищей — и горько, и зависть к спасшимся, и угрюмая гордость — ведь кто-то должен…

Про письма из дома даже и говорить не надо — их перечитывают по сорок раз, обнюхивают и таскают за пазухой, получая немеряно взысканий за раздутые карманы. Ни один политик не испытывает столь быстро меняющегося к своей персоне отношения народа, как ротный почтальон (или, по-военному, письмоноша) — от пламенной любви и преданности: «Сергуня, братан, принес?! Давай скорее, родимый!», до лютой ненависти: «Ты где шлялся, каз-зел?! Не торопишься, бл-лин!». Вот уж где, воистину, от любви до ненависти — один шаг.

Рассказывать можно долго, но… Все на свете кончается — кончился и карантин, вместе со своими карантинными радостями и горестями. И стало почему-то грустно. Месяц мы прожили вместе — хорошо ли, плохо ли, но прожили. Сдружились, несмотря на здоровые законы звериной стаи (а может быть, именно благодаря им — кто знает?). А завтра уезжаем в Рязань и расходимся по своим подразделениям: основная масса — в батальон курсантов ВДВ, а наш взвод — в роту курсантов спецназа ГРУ, девятую роту — знаменитую и таинственную, как Шаолиньский монастырь. В десантных ротах все курсанты — одного курса. В девятой — всех четырех. В этом году выпускается третий взвод, мы приходим на их место. Что же нас ждет там?..

Глава 2. Знакомство

— Взвод, встать! Смирно! Товарищ капитан, третий взвод для беседы собран! — отрапортовал наш глыбообразный замкомвзвода Леха Рогов по прозвищу Мамонт.

Новоиспеченные курсанты вытянулись, ощупывая настороженно-оценивающими взглядами по суворовски сухую фигурку командира роты: что за папец нам достался?

Тусклая сталь блеснула из чуть раскосых, прицельно суженных глаз капитана. В тонких морщинках коричневого печеного лица маскировалась непреходящая разбойничья усмешка.

— Вольно, садись… Отставить!

Начавшие было рассаживаться за столами курсанты ошпаренно вскочили.

— Разведчик должен все делать быстро и бесшумно! — голос ротного был тверд и звонок, как рыцарский меч. — Всем понятно? С-садись. Отставить! Кто там стулом двинул?! С-садись… Отставить!

«Так, как надо» курсанты сели всего-навсего с пятого раза — все же не прошел карантин даром, нет.

— А скажите-ка мне, вьюноши, — вкрадчиво начал капитан, — о чем вы думали, сдавая иностранные языки на вступительных экзаменах? И зная о том, что по выпуску получите дипломы референтов-переводчиков? Наверное, о том, что служить вам доведется в какой-нибудь дипломатической миссии? И носить вы будете большей частью смокинги? Так вот, сынки… Хренов вам тачку! — жизнерадостно объявил он. — Все вы будете! Кадровые! Офицеры! Советской! Военной! Разведки! — словно пять полновесных золотых червонцев уронил в медный таз. — А посему — привыкайте воспитывать в себе разведчика е-же-дневно и е-же-часно! Как на очко сел, как окурок выбросил — все должен под контролем держать!

Отвесив челюсти, курсанты тихо балдели от этой пламенной речи и стремительно влюблялись в этого странного капитана. Они еще ничего не знали про своего ротного — оттрубившего десять лет на Дальнем Востоке. Командовавшего лучшей ротой спецназа Вооруженных Сил Союза. Ставшего впоследствии лучшим преподавателем тактико-специальной подготовки иностранного отделения, готовившего офицеров разведдиверсионных войск всех стран-сателлитов Союза. И, наконец, имевшего замечательное, звонкое, боевое, почетное прозвище — БЗДЫНЬ! Ничего этого они еще не знали, но шкурой, нутром поняли: этот мужик — настоящий!

И с тихим ознобным восторгом оглядывали они обстановку класса тактико-специальной подготовки: радиотелеграфные ключи на столах, стенды на стенах — с иностранной военной техникой, минами и взрывателями, схемами контрпартизанских операций армий НАТО, портретами героев-разведчиков…

— Да, и последнее, вьюноши. В ваш взвод зачислен еще один курсант, он только сегодня прибыл в училище, будет учиться вместе с вами, — спокойным, почти домашним голосом проговорил вдруг капитан. — Дневальный! — гаркнул он, открыв дверь класса: — Зови новенького!

Слыша приближающиеся шаги в коридоре, курсанты стремительно наливались праведным возмущением. Не, ну нормально?! Мы корячились, экзамены сдавали, глотки друг другу грызли, в карантине подыхали, комары нас живьем в этом лесу жрали, а тут какой-то додик на готовенькое приехал?! С-сынок, понятно…

В класс вошли трое: лысый круглый дядечка в очках и с портфелем, невысокий старлей с цепким взглядом, в новенькой форме, и парень нашего возраста в синей «олимпийке» — так, если кто не знает, назывались тогда спортивные шерстяные трикотажные костюмы. Высокий. Стройный, как шомпол. Худощавый, но широкоплечий. Гладко причесанные волосы — как льняное волокно с серебристым отливом. Бледно-голубые глаза под тонкими светлыми бровями. Черты лица тонкие, даже заостренные. Абсолютно, совершенно невозмутим, сволочь. Ни дать, ни взять — истинный ариец. Мечта Геббельса, блин.

— Разрешите, Иван Фомич? — не по-уставному обратился к ротному дядечка. — Благодарю… Пройдемте, товарищи, — и троица проследовала через класс под обстрелом насмешливых взглядов: ай да Сынок, какой эскорт его сопровождает…

— Товарищи, — обратился к нам дядечка каким-то озабоченным тоном, — прежде чем я представлю вам вашего нового товарища и представлюсь сам, необходимо соблюсти небольшую формальность…

— …Отнестись к которой необходимо со всей серьезностью, — возник вдруг в дверях начальник особого отдела майор Сазонов — мы его уже знали. Особист прошел между столов, раскладывая перед курсантами отпечатанные листки с заглавием «Обязательство».

— Внимательно прочитайте текст, — с расстановкой, словно для дебилов, проговорил особист, — впишите на указанном месте свои фамилии-имя-отчество, распишитесь и поставьте дату.

Озадаченные, курсанты зашелестели листками. «Я, такой-то, обязуюсь не разглашать секретные сведения, ставшие мне известными в ходе моего участия в военно-научном эксперименте в период с … по … Об уголовной ответственности за нарушение военной и государственной тайны согласно ст. ст. … УК РСФСР я предупрежден…» Что за эксперимент? Но расписались все быстро и без дурацких вопросов — уже кое-что понимали.

— Угу… — особист быстро собрал листки, просмотрел, сверился со списком. — Пожалуйста, Дмитрий Олегович, — кивнул он лысому. Тот по-лекторски откашлялся.

— Итак, товарищи, позвольте представиться, — начал он с чуть заметной забавной торжественностью, — меня зовут Дмитрий Олегович, я — заместитель директора научно-исследовательского института, профессор.

— А какого именно института? — нагло вякнул вдруг кто-то из задних рядов.

— Научно-исследовательского, тормоз! — пояснил ему длинный как мачта Игорь Ящик. — Слушать надо.

— Благодарю за пояснение, молодой человек, — поклонился в сторону Ящика профессор и продолжил: — Наш институт занимается разработкой некоторых экспериментальных образцов вооружения и боевой техники. В частности, мы ведем разработку экспериментальных людей… — профессор чуть замялся. — М-да. Одним словом, боевых киборгов. Вам знакомо это слово, надеюсь? — пытливо сверкнул он очками.

— Мнэ не знакомо, — подал голос Дато Мания — гордый джигит, потомственный чабан и чемпион Телави по самбо. — Извынитэ.

— Киборг, молодой человек, значит — кибернетический организм, — с готовностью откликнулся профессор. — Название это, разумеется, совершенно не в полной мере соответствует… гм, нашим ребятам, но… Прижилось, одним словом, такое вот название, хоть и безнадежно устаревшее и неточное.

— Что ли, робот? — удивленно уточнил Дато.

— Можно сказать и так. С большой натяжкой, — сухо ответил профессор. Было видно, что ему очень не нравится, что его питомцев называют таким образом. Так многие не любят, когда их домашних любимцев называют крысами или черепахами — для них они просто Лариски или Тортилки — нормальные члены семьи.

— Поймите, ребята, наш Маргус — это совсем не то, о чем вы читали в фантастических романах! — прижал он пухлые кулачки к груди. — Простите, я так и не представил вам вашего нового товарища. Его зовут Маргус. Ауриньш Маргус Янович. Боевой киборг третьего поколения.

Вот, хотите — верьте, хотите — нет, но никто даже особенно и не удивился. Столько всякого пришлось пережить за последние два месяца, столько нового открылось — к чему угодно уже были готовы. Фигли там какой-то киборг. Сказали бы лучше — будет завтра баня, или нет. А что вы хотите? Мы твердо знали, что наша военная наука — лучшая в мире — да так оно и было, черт возьми! Это сейчас ракеты все попилили, стратегические бомберы тихо ржавеют на земле без керосина, а золотые мозги тихонько линяют в страны бывшего вероятного противника. Дико все это видеть — как нам было потом дико видеть на месте Бздыня какое-то прыщавое недоразумение — деловитого карьериста и вдохновенного мудозвона… А тогда-то армия наша была — ого-го! И работали в военной науке лучшие ученые, если кто забыл. Так что чему удивляться было?

— В отличие от киборгов предыдущих поколений (те были роботы-солдаты) наш Маргус является роботом-командиром, — лекторским тоном продолжал профессор. — Главное отличие его от своих предшественников — способность к самообучению, накоплению практического опыта и применению его на практике. С вашей помощью, товарищи, мы хотим найти ответ на ключевой вопрос науки о боевой робототехнике: сможет ли киборг научиться адекватно оценивать обстановку и самостоятельно принимать верное решение.

Маргус, или как его там, стоял не шелохнувшись, бесстрастно глядя куда-то сквозь нас, словно говорил: ну вот такой я и есть — как хотите, так меня и принимайте. С виду парень как парень, ничего особенного — умеют у нас все же нормальные вещи делать, когда захотят!

— Это он что, с нами учиться будет? — продолжал любопытствовать Дато.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — Первый этап эксперимента — обучение совместно с обычными курсантами. Согласно предварительному плану Маргус будет проходить обучение в течение одного семестра на каждом курсе. Таким образом, мы планируем завершить первый этап через два года.

— А у «траков» тоже такие будут? — ревниво поинтересовался кто-то.

— У кого, простите? — не понял профессор.

— Ну, у десантуры, на инженерном факе.

— А-а, нет-нет. Пока — только у вас.

— А почему нас выбрали? — лекция потекла по своим законам, наступил черед вопросов.

— Отвечаю по порядку. Во-первых, войска спецназначения — это род войск, предъявляющий особенно высокие требования к индивидуальной выучке личного состава, требующий высочайшей ответственности при выполнении поставленной задачи, ибо разведчик, даже оставшись совершенно один на территории противника, должен стремиться выполнить поставленную задачу любой ценой — и не находясь под контролем командования, но руководствуясь в первую очередь чувством долга и самодисциплиной.

Курсанты невольно приосанились. Хм, а то мы без этого лысого не знали, что мы — самые крутые! Лектор, уловив настроение аудитории, осадил коня своего красноречия.

— Одним словом, товарищи, если Маргус справится у вас, значит, в других родах войск он или ему подобные э-э-э… товарищи справятся и подавно. Здесь, можно сказать, будет проходить его проверка на максимальных режимах.

— А в наряды его ставить можно? — неожиданно проявил практический интерес старшина роты, четверокурсник Фомин, непонятно когда появившийся в классе.

— Безусловно! — с готовностью откликнулся профессор. — Можно и нужно. Маргус должен находиться в совершенно одинаковых условиях с остальными курсантами для приобретения всех навыков и умений, необходимых обычному курсанту, в этом залог чистоты эксперимента.

— И на очко? — уточнил старшина.

— Куда, простите?..

— На уборку туалета, — пояснил Фомин.

Профессор задумался. Среди курсантов легкой волной прокатилось нестройное веселье: ну, елки-палки, и этот кадр военную науку двигает — что такое очко, ему надо объяснять!

— М-да, — профессор промокнул лысину платочком. — Н-ну… Я думаю, можно.

— Нет, вы точно скажите, — обстоятельно молвил старшина. — А то он еще сломается там, а мне отвечай.

— Ну, можно, можно, — твердо кивнул профессор. — Не настолько уж, я полагаю, оно страшное, это ваше пресловутое очко? Не страшнее прыжков, я полагаю?

— Это как сказать! — хором возмутились курсанты. — Да лучше прыгнуть десять раз!

— А что такое? — забеспокоился лектор. — Что, это и в самом деле так сложно?

— Ничего, научится, — успокоил его старшина. — У нас и не такие учились. Вы разрешите, я его пока к себе в каптерку отведу, переодену? А то чего он стоит не по форме…

И Маргус послушно потопал следом за старшиной, а мы еще добрый час беседовали с профессором, и узнали от него много интересного. Что основное питание Маргуса — от портативных аккумуляторных батарей, но при необходимости он может использовать и другие источники энергии — вплоть до мазута и сухарей. Он хорошо плавает, может долгое время находиться под водой. Без акваланга, естественно. В баню? Можно, конечно, только зачем? Ах, за компанию? Тогда — конечно, пожалуйста. Может бегать со скоростью до тридцати километров в час по среднепересеченной местности, скорость бега по шоссе — до сорока пяти километров в час. Владеет боксом, самбо, каратэ — примерно на уровне кандидата в мастера спорта. Выдерживает большие динамические и статические нагрузки. Очень хорошо обучается. Характер — спокойный, выдержанный. Почему такая внешность? И имя? Он будет ориентирован для действий на центрально-европейском и северо-европейском театрах военных действий, соответственно и внешность… такая вот… немного скандинавская, что ли. А имя… электронику для него разрабатывали рижские специалисты, в речи остался небольшой прибалтийский акцент, ну и еще учли пожелание конструктора…

— Да, правда, так бывает, — авторитетно подтвердил Мания. — У меня дядя в Тбилиси — электронщик, они такую говорящую машину делали. Она сначала по-грузински говорила, а потом ее на ВДНХ возили, и там меняли программу, чтобы она по-русски тоже говорить умела. Ну, она говорила, только все равно с грузинским акцентом. Чего смеетесь, правду говорю!

— Текущее обслуживание и профилактику Маргуса будет осуществлять старший лейтенант Воронов Александр Ильич, — профессор светски кивнул в сторону старлея. — На время эксперимента он будет прикомандирован сюда, будет состоять в штате офицеров управления роты.

— Разрешите? — появился в дверях класса старшина. — Вот, хоть на человека стал похож! — ввел он в класс переодетого в форму Маргуса. — Учитесь, салаги: все сам парень сделал — и нагладился, и подшился, и сапоги надраил. За какой-то час.

Киборг стоял перед нами немым укором. Новенькая форма, которая просто обязана была сидеть на нем классическим мешком, как на любом нормальном салабоне, выглядела, как приложение к строевому уставу. Ни морщинки, ни складочки — словно в генеральском ателье пошита на этого гада. Ремень плотно облегает талию, но не перетягивает ее, как у муравья. Бляха сияет. Сапоги сверкают ярче, чем у ротного. Берет н-новенький, тельник н-новенький — вот падла… И мы сидим перед ним — хэбэ уже выгоревшее, с пузырями на коленях, тельники уже ношеные, линялые (в бане поменяли), морды солнцем обгорелые, комарами обглоданные… И у всех одна мысль: за каким фигом это мы так загибались, спрашивается, если нас таким вот красавчиками скоро заменят? Ну да ладно, еще не вечер…

А вечером (точнее, после отбоя) киборг возник в дверях каптерки. В синих уставных трусах и сапогах на босу ногу.

— Разрешите, товарищ старшина? — вежливо обратился он к Фомину, любовно полировавшему суконкой офицерский хромовый сапог. В голосе киборга прохладным юрмальским ветерком звучал легкий прибалтийский акцент.

— Что такое? — с неудовольствием оторвался старшина от своего отражения в носке сапога.

— У меня тельняшку кто-то взял… — растерянно доложил киборг. — Наверное, перепутали, я спрашивал — никто не говорит.

Старшина досадливо поморщился. Чего там — дело ясное. Новые тельняшки курсанты сдали в бане в стирку, взамен получили чистые, но бэ-у. Бывшие в употреблении, значит. В отпуск любому хочется в новой приехать (а к отпуску курсант готовится с самого начала семестра), а как же. А этому парню в отпуске красоваться не перед кем, так нафига ему новый тельник, спрашивается? И не будь дураком, следи за своим имуществом.

— Это не у ТЕБЯ тельник тиснули, голубь ты мой сизокрылый, — мягко возразил старшина. — Это ТЫ его прое…

— Что я сделал? — вежливо переспросил Маргус.

— Профукал, прошляпил, прососал, просрал, бл-лин! — начал терять терпение старшина. — У меня тут что — склад тельников для всяких тормозов, нафиг?!

Чертыхаясь, он полез на стеллаж и оттуда, из поднебесья, в киборга полетела донельзя полинялая и растянутая тельняшка-безрукавка.

— Носи, лопух! — спрыгнул старшина на пол. — Если и эту про… Тьфу, потеряешь, короче, больше хрен чего получишь, понял?! Дам кусок рукава, пришьешь к хэбэ, как манишку, и будешь так ходить! Шагом марш спать!

— Товарищ старшина, мне вообще-то сон не требуется…

— А тебя не спрашивают, требуется — не требуется, понятно? Положено спать — значит, спи. Вопросы?.. Свободен!

— О, у меня есть вопросы, товарищ старшина…

— Свободен, я сказал! Через две минуты не будешь в койке — на очко у меня улетишь. Шагом марш, курсант! Да не шуми, люди спят.

— Есть! — несколько озадаченно ответил Ауриньш и отправился к своей койке, пытаясь установить хоть какую-то логическую взаимосвязь между словами старшины: «Вопросы?», «Свободен!» и «Марш спать!». Шел он, несмотря на скрипучие половицы, совершенно бесшумно. Это понравилось старшине. «Надо же, — подумал он, — тормоз, а старается. Нич-чо, сделаем человека из этого баклана». И, конечно же, старшине вспомнился золотой постулат армейской педагогики: «Солдаты у нас все хорошие, их только дрючить надо».

Сентябрь в Рязани — еще не в полной мере осень. Скорее, затянувшееся бабье лето. Но по утрам уже довольно зябко, и с мещерских болот все чаще наползают на город молочные туманы.

Ежась от студеного утреннего ветерка, курсанты выбегали на зарядку. В наставлении по физподготовке четко расписано, при какой температуре воздуха какая форма одежды положена на зарядку. Однако в училище этому разделу не придавали особого значения. Например, форма номер один (трусы и тапочки) не применялась вообще — чего баловством заниматься. Когда это боец в тапочках воевать будет? А про трусы вообще говорить не приходится: почти у всех курсантов по тогдашней моде трусы были разорваны по боковым швам до самой резинки — считалось, что так легче бегать. Бегать-то легче, но дистанция кросса проходила по окраинным улицам Рязани, мимо стен старого Кремля. Улицы эти были застроены старыми бревенчатыми домами с подслеповатыми окошками, заросли лопухами и крапивой. А населяли их в основном люди пожилые, и подобную здоровую простоту нравов они могли не одобрить.

Зато форма номер два (сапоги, штаны, «голый торец») применялась во все времена года, кроме зимы. В такой вот форме курсанты и выстраивались на плацу — зевая и шустро потирая ладонями «голые торцы», быстро покрывающиеся гусиной кожей.

— Первый комплекс вольных упражнений! Начи-на-ай! — разнесся из динамика записанный на пленку голос офицера кафедры физподготовки капитана Иванчи. Сам капитан в спортивном костюме изображал на трибуне перед плацем эдакий сурдоперевод собственных записанных команд — училище всегда славилось новаторством в методике обучения.

Надо сказать, фамилия капитана — Иванча — забавляла курсантов «китайских» групп, ибо переводилась с китайского языка вполне мирно и почти по-домашнему, несмотря на многочисленные капитанские спортивные разряды: «чашка чая».

— На дистанцию кросса бегом — марш! — и голос капитана сменила веселая музычка и голос Аллы Пугачевой, быстро заглушаемый нарастающим грохотом сотен сапог по асфальту.

— Ауриньш! — обернулся на бегу замкомвзвод Леха Мамонт. — Почему в тельнике? Замерз?

— Чтобы не потерялся, товарищ сержант, — ровным вежливым голосом объяснил Маргус, догнав Леху.

— Снять! — скомандовал сержант и ухмыльнулся: — Такой не потеряется…

Это уж точно — на такую тельняшку не польстился бы даже самый рачительный каптер, готовый утащить в свою норку любое барахло: донельзя выцветшая от бесчисленных стирок, растянутая могучими десантными торсами, даже на широкой груди Ауриньша она напоминала развратное вечернее платьице с откровенным декольте и дразняще широкими проймами. Маргус послушно стянул тельняшку, сунул ее в карман штанов и занял свое место на правом фланге.

Бежал он легко и ровно — не сопел, не пыхтел, и даже совсем не топал, словно был обут в тапочки-балетки. Понемногу курсантов это начало заедать. Что, офигенный спортсмен, что ли? В первый раз на зарядке — и чешет наравне со всеми. Ну так мы тебе сейчас покажем, как старые десантные волки бегать умеют (что с того, что выслуги у нас всего пара месяцев — зато каких месяцев!). Не сговариваясь, парни начали понемногу прибавлять темп, и вскоре уже начали обгонять бежавший впереди взвод второкурсников («…Куда ломитесь! Оборзели салаги!»). Потом еще один. Кислород из воздуха вдруг опять стал пропадать, как в первые дни карантина. Обливаясь потом и задыхаясь, парни грохотали сапогами по щербатому асфальту, из последних сил наращивая и без того бешеный темп. А этому гаду — хоть бы что. Все тот же ровный бег, те же размеренные движения, разве что шаги стали шире.

— Леха! — задыхаясь, всхлипнул Серега Зинченко, «комод-раз». — Ну его на хрен, этого робота, у меня пол-отделения сейчас сдохнет! Сбавь темп!

— Вот хренушки! — упрямо просопел Мамонт. — Держи своих, немного осталось. Мы этого студента уроем…

Момент финиша парни помнили смутно: перед глазами уже все плыло, а сердца молотили уже не в глотке, а где-то в самом черепе. Обессиленные, все судорожно глотали сырой осенний воздух и держались на ногах только грозными окриками сержантов: «Не стоять! Ходить!».

— Загнанных лошадей… Пристреливают нафиг… — кое-как просипел вконец вымотанный Пашка Клешневич, и вдруг зашелся в приступе рвущего судорожного кашля. Он согнулся, лицо его побагровело. Парни растерялись. Что с ним? Вдруг загнется сейчас?!

— Дай руки! — неожиданно возник рядом с ним Ауриньш и, встав у Пашки за спиной, обхватил его запястья. Поднял руки вверх, развел в стороны, прогнулся назад. Пашка повис на его руках, как распятый Андрей Первозванный.

— Вдохни глубоко! — мягко скомандовал Маргус.

Пашка взахлеб, со стоном втянул воздух широко раскрытым ртом, бессильно лежа мокрой от пота спиной на груди Маргуса.

— Теперь выдыхаем! — Ауриньш поставил Пашку на ноги, прижал его руки к груди, наклонил, почти согнув пополам.

— Еще раз! — И Пашка опять распластался, подставив рыхловатую грудь блеклому осеннему солнцу. Лицо его быстро приобретало нормальную окраску, глаза стали глядеть осмысленно.

— Ну вот, теперь хорошо, — аккуратно поставил Маргус Пашку на ноги. — У тебя бронхи не болели раньше?

— Было… — Пашка размазывал по лицу выступивший холодный пот, но дышал уже почти ровно. — Боялся, что медкомиссия зарубит…

— Тебе нужно нагрузки пока дозировать, — озабоченно проговорил Маргус, — надо командиру сказать.

— Ты что, сдурел? — вытаращился Пашка. — Не вздумай! Я втянусь, ничего…

Маргус кивнул и отошел — все такой же спокойный и невозмутимый, черт.

— Он меня как за руки поднял, как на грудь себе положил — я прямо забалдел! — делился потом Пашка. — Лапы прохладные, грудь прохладнае — такой кайф! И воздух будто сам вливается, и кашель прошел, и башка на место встала. Атасный мужик!

Хорошо, что в то время никто еще толком понятия не имел о таких вещах, как гомосексуализм — а то ведь задразнили бы бедного Пашку…

Глава 3. Каша ест меня

Начались занятия по иностранному языку — одному из основных предметов в девятой роте, так как по выпуску офицеры-спецназовцы получали дипломы переводчиков-референтов. Основные европейские языки Ауриньш уже знал, поэтому его определили в группу китайского языка.

Китай в ту пору считался одним из наиболее вероятных противников СССР: еще свежи были в памяти события на Даманском, только-только почил в бозе Великий Кормчий, сыны Поднебесной вполне определенно делали заявки на лидерство в регионе, а мудрый старец Дэн Сяопин еще только подступался к проведению своих реформ. Поэтому и существовали на разведфаке «китайские» группы, в которые собирали всех курсантов, хоть мало-мальски смахивающих на азиатов. Впрочем, таких было немного, и группы дополнялись обычными «рязанскими мордами».

— Нимэн хао, тунджимэн, — приветствовала курсантов молодая светловолосая дама в строгих очках и с мягкой улыбкой училки начальных классов. — Здравствуйте, товарищи. Меня зовут Валентина Алексеевна, я — ваш преподаватель китайского языка. «Нимэн хао» означает: «здравствуйте», так я буду приветствовать вас на занятиях. Отвечать вы мне будете: «Хао». Понятно? Давайте попробуем. Нимэн хао!

— Хао! — дружно выдохнули курсанты и приободрились — во, совсем простой язык, зря боялись.

— Проходите в класс, — открыла она дверь, — рассаживайтесь, цин цзо…

Парни вошли в класс и остолбенели. Разноцветные иероглифы красовались на всех стенах класса — на большой карте Китая, на плакатах с оружием и боевой техникой, даже над классной доской вели свою молчаливую таинственную пляску пламенно-алые знаки, пугающе-непонятные и все-таки непостижимо красивые. Тут мы все и сдохнем… В то, что простой смертный может научиться читать и писать это, казалось абсолютно невероятным. Курсанты были подавлены напастью, свалившейся на них непонятно за какие грехи.

— Бье п'а, сюэшен тунджимэн, — улыбнулась Валентина Алексеевна. — Не бойтесь, товарищи курсанты. Не вы первые, не вы последние. Все поначалу пугаются, а потом — ничего, учатся. Причем, очень хорошо. Во всяком случае, отличников в китайских группах всегда было больше, чем в других.

Мягким негромким голосом, словно рассказывая сказку, поведала она курсантам, что грамматика китайского языка — довольно проста, в отличие от европейских языков, в нем нет привычных падежей, склонений, спряжений и прочих премудростей. Смысл предложения определяется порядком слов. Например, если сказать: «Губа гэмин», это будет означать «кубинская революция», а «гэмин Губа», наоборот — «революционная Куба». Или: предложение «во чи фань» означает: «я ем кашу». А «фань чи во» будет означать «каша ест меня».

Китайская письменность — слоговая. Каждый иероглиф обозначает один слог. Как в русском языке слово может состоять из одного, двух и более слогов, так и в китайском языке: слово может состоять из одного, двух и более иероглифов.

Затаив дыхание, курсанты повторяли вслед за «цзяоюань тунджи» (товарищ преподаватель) таинственные слова — осторожно, словно пробуя их на вкус. «Ни хао» — здравствуй, «цзай дянь» — до свиданья, «цин цзо» — садитесь, «чжань ци лай» — встаньте… А уже к следующему занятию всем требовалось вызубрить совсем уже запредельную фразу, которую придется докладывать дежурному: «Цзяоюань тунджи! Цзю лянь сань п'ай сы бань сюэшен шанла чжунвэн к'э!» Во как! Товарищ препод, стало быть — курсанты четвертого отделения третьего взвода девятой роты к занятиям по китайскому языку готовы. Ешьте нас с потрохами, уважаемый богдыхан…

Китайские тетради для обучения правописанию расчерчены особым образом: не в клетку и не в линейку — ровные ряды квадратиков сантиметр на сантиметр. Иероглиф должен аккуратно вписываться в этот квадратик — равномерно, без наклона и смещения в сторону. Порядок написания строго определенный — слева направо, сверху вниз. Оказывается, это только у европейцев можно быть профессором и иметь отвратительный почерк. В Китае же об образовании человека можно судить по его почерку: чем образованнее человек, тем он у него лучше.

Пыхтя, сопя и свесив набок языки от усердия, курсанты вписывали в квадратики основные черты — составляющие иероглифов. Вертикали, горизонтали, откидные и разнообразнейшие точки. Разумеется, получалось все вкривь и вкось, как у неумелого первоклашки. Курсанты отдувались, и губы их то и дело складывались, чтобы произнести нехорошее слово.

Маргус же выполнил задание со скоростью опытной стенографистки и быстро пролистывал учебник. Хорошо ему…

— Хао цзилэ, Ауриньш тунджи! Замечательно, товарищ Ауриньш! — от души восхитилась Валентина Алексеевна, проверив его тетрадь. — Настоящая каллиграфия. Вы изучали язык раньше?

— Никак нет, — поднялся Маргус, — только сейчас.

— Очень хорошая работа. Твердая, уверенная рука. Вы рисуете?

— Я еще не пробовал. Просто вы показали, я сделал. Вы хорошо объяснили.

— Цин цзо, — порозовела от удовольствия Валентина Алексеевна, — садитесь. Пять баллов, у фэн.

Парни недоуменно переглянулись — она что, не в курсе? Вот же еще напасть подвалила — теперь на его фоне мы вообще деревяшками смотреться будем…

Занятия по языку Валентина Алексеевна вела, словно мастер борьбы шоудао: изящно-мягко, благородно-вежливо, и — беспощадно. В конце урока она добила курсантов коронным приемом: КАЖДЫЙ ДЕНЬ они должны будут заучивать два-три десятка новых иероглифов — только при таком темпе можно за четыре года накопить необходимый переводчику запас лексики. Поскольку это довольно серьезная нагрузка, она договорится с командованием роты о том, чтобы в наряды их ставили только в выходные дни, дабы курсантам не пропускать занятия.

Парни отвесили челюсти. Нет, вы поняли? Вот так позаботилась — ну прямо мама родная. Единственный выходной — и тот псу под хвост. Точнее, китайскому дракону. Звездец, парни. Иппон! Чистая победа.

Так началась бесконечная борьба с языком древних мудрецов и отморозков — хунвэйбинов, без перерывов и тайм-аутов. Во чи фань, фань чи во. То ли я ем эту бесконечную кашу иероглифов, то ли она ест меня. Даже стоя в наряде по роте, по ночам, пристроив рабочий черновик на тумбочку дневального, курсанты корпели, вымарывая страницу за страницей заучиванием новых иероглифов — каждый иероглиф требовалось написать не менее десятка раз для того, чтобы он пристроился в памяти, обитающей, казалось, не в голове, а в кончиках пальцев. Дежурные по роте на такое разгильдяйство смотрели сквозь пальцы: да, не положено дневальному отвлекаться, да уж ладно — и так люди судьбой обижены. К тому же, многие дежурные сами были курсантами китайских групп. Правда, мелкий коренастый Серега Колдин, заработавший в первые же дни занятий китайское прозвище Цунь (вершок) свой втык поимел.

Второй час ночи. Полторы сотни парней спят сладким субботним сном — надо сказать, спят довольно тихо: храпеть и бормотать во сне в казарме отучаются быстро. Дневальный Серега, стоя у тумбочки с телефоном, стойко борется со сном и очередным домашним заданием. Камнем преткновением становятся слова «цзо» (левый) и «ёу» (правый). Серега их постоянно путает. Отчаявшись, он вытаскивает из ножен штык-нож и принимается перебрасывать его из одной руки в другую, приговаривая: «цзо-ёу, цзо-ёу…». Постепенно увлекается, забывает про этот долбанный язык и начинает выписывать ножом немыслимые кренделя, любуясь на себя в большом зеркале со строгой надписью «Заправься!». Где он этих приемов насмотрелся — загадка, во всяком случае, на занятиях по физо ничего подобного курсантам не давали. Скорее всего, тут имела место импровизация.

Понятное дело, вскоре он увлекается, тяжелый нож вырывается из его рук и летит в сторону, с грохотом приземляясь на дощатый пол. Казарма чутко реагирует скрипом коек и неясным бормотанием. Серега на цыпочках (это в сапогах-то!) бежит к вверенному вооружению, суетливо вытаскивает его из-под чьей-то кровати и опрометью кидается назад. Через пять минут пресловутое шило в одном месте дает о себе знать и ситуация повторяется.

После третьего раза из каптерки появляется старшина — несмотря на поздний час, одетый по форме, и любопытствующий, что за херня здесь происходит. Ничтоже сумняшеся, Серега не придумывает ничего умнее, как выдать абсурдную версию: дескать, отчищал ножом тумбочку и вот, уронил нечаянно. После неплохо проведенного увольнения старшина был в благодушном настроении, и скорее всего готов был отпустить незадачливому салаге-дневальному его вольные и невольные прегрешения, но из темноты кубрика вдруг раздался голос Ауриньша:

— Товарищ старшина, не так. Курсант Колдин выполнял ножом какие-то упражнения, стоя перед зеркалом. Он не удержал нож, и нож упал. Так было три раза, — наверное, примерно так же обстоятельно и невозмутимо докладывали красные латышские стрелки об измене товарищей по партии.

Оба-на. От такого простодушного предательства обалдел даже сам старшина. Какие-то мгновения в его душе шла борьба между солдатом (кем, по сути и являлся в настоящее время Фомин) и офицером (кем ему предстояло стать почти через год). Схватка окончилась боевой ничьей, в результате каковых и рождаются Соломоновы решения:

— Значит, так. Колдин — несешь службу до четырнадцати часов. В четырнадцать — сменяешься, четыре часа на подготовку к наряду и заступаешь по новой. Ауриньш — наряд вне очереди за разговоры после отбоя, заступаешь вместе с ним. Вопросы? Свободны!

Глава 4. В жизни всегда есть место подвигу

Что из себя представляет армейский сортир? В общем, ничего особенного: пара писсуаров с неизменными плавающими окурками, да четыре кабинки без дверей, оборудованные унитазами типа «Генуя» — их вы могли видеть в привокзальных бесплатных туалетах. На гвоздях, торчащих из стен кабинок — обрывки окружной газеты «Ленинское знамя», или попросту, «Гальюн таймс».

Особенность тут всего одна — эти четыре кабинки предназначены для обслуживания полутора сотен здоровенных парней, которые не дураки пожрать и запорами отнюдь не страдают. Делите полтораста на четыре — арифметика простая.

— Ну что, Марик, дозвезделся? — сочувственно вздохнул Цунь, уныло обозревая поле деятельности. — Черт тебя за язык дернул, уставник хренов…

Чудовище по имени Рота добросовестно изгадила санузел и теперь сладко посапывала, набираясь сил перед очередным учебным днем. Из когда-то белых унитазов высились горы смердящих сталагмитов всевозможных оттенков коричневого цвета. Измятые обрывки газет не помещались в пластмассовых корзинах и щедро устилали внутренности кабинок и пол сортира вперемешку с окурками и плевками. Фигня эти ваши авгиевы конюшни, товарищи древние греки…

Дневальные Ауриньш и Колдин приступили к наведению порядка. Согласно многолетней традиции, в наряд по роте заступали двое первокурсников, один второкурсник и один третьекурсник — дежурным по роте. Согласно той же традиции первокурсникам для наведения порядка доставались «дембельские объекты» — туалет и умывальник. По ловко брошенному Колдиным жребию туалет достался Маргусу. Измотанный предыдущим нарядом, Цунь уже даже и не злился на этого придурка — из всех чувств осталась только усталая тоска.

— Ну, что. Технология этого дела простая, — тоном усталого ветерана начал он делиться боевым опытом, — будешь смывать говно — все сразу не смывай, ты частями, частями: а то забьется — затрахаешься пробивать. Потом берешь кирпич вон там, в загашнике, фигачишь его гантелей в порошок. И этим порошком херачишь все очки, чтоб горели, ясно? Ну и чтоб все остальное чисто было, — махнул он рукой. — Э, еще дежурный с доклада вернется — заинструктирует. Давай, короче, начинай помаленьку — времени много, вся ночь впереди… — и он удалился в умывальник походкой, исполненной достоинства: умывальник — это уже ранг повыше, почетнее…

В умывальнике он уютно устроился на широком подоконнике, со вкусом раскурил заначенный «бычок» и предался глубокомысленным размышлениям на тему: какая падла скоммуниздила шланг, которым было так удобно отмывать плиточный пол? И сколько теперь уйдет времени на то, чтобы проделать эту работу с помощью ведра и тряпки? О ждущих чистки двадцати раковинах с кранами он суеверно старался не думать. Сидеть на подоконнике было славно, покойно. Мягким текучим свинцом наливались веки, чугунела голова. Окурок выскользнул из ослабевших пальцев и прощально пшикнул на мокром полу. Да и хрен с ним… С бычком этим…

— Сергей! — кафельные стены гулко отразили негромкий голос Ауриньша. — Они не горят…

— А? Чего? — вскинулся Цунь и помотал головой, просыпаясь. — Чего не горит?

— Очки не горят, — виновато пояснил Маргус, тиская мокрую тряпку. — У меня не получается…

— «Не получа-ается»… — презрительно протянул Цунь, слезая с подоконника. — У всех получается, только у него одного не получается! Интеллигент хренов. Пошли, покажу, фиг с тобой. Наберут детей в армию… — с удовольствием проворчал он, шагая к туалету, и скрылся за дверью.

— С-сука! — донесся вдруг из-за двери его сдавленный стон. Маргус кинулся следом.

— Сергей, что случилось?

— Что случилось?! Ты что, блин — в натуре дурак, или прикидываешься?! — Серегин взгляд беспомощно метался:

— по белоснежным, словно только что с завода, фаянсовым изделиям;

— по лучившимся хирургической чистотой кафельным стенам и плиточному полу;

— по вымытым (!) стеклам и свежевыкрашенным (!!!) рамам и кабинкам.

Даже запах теперь здесь витал — отнюдь не сортирный. Такой запах вполне подошел бы для новенькой квартирки сказочных молодоженов. Чистотой пахло, свежестью и только что законченным, любовно сделанным ремонтом.

— И сколько же ты тут мудохался? — тоскливо глянул на часы Колдин. Небось, подъем скоро… Не понял. Даже часа не прошло. Часы встали, что ли?

— Ты сказал: чтоб чисто было, и я сделал, — осторожно проговорил Маргус. — Плохо, да?

— А краску-то ты где откопал, чмо ты дюралевое? — продолжал горевать Цунь.

— Там, в «загашнике». Под тряпками нашел. Я подумал — окна тоже покрасить хорошо, они совсем некрасивые стали, — оправдывался бедный киборг. — А очки не горят. Я сколько ни пробовал — никак.

— А как ты пробовал? — начал приходить в себя Колдин, — Покажи!

— Вот, смотри… — склонился над унитазом Ауриньш. — Как ты сказал…

Он сыпанул на мокрый фаянс пригоршню кирпичного порошка и принялся стремительно растирать его тряпкой, свернутой тугим жгутом. Впрочем, «стремительно» — не то слово. Рука киборга двигалась с такой скоростью, что казалась размытой. Запахло горелым.

— Вот, — остановился Маргус, — тряпка гореть начинает, а очки — нет. Только в одном месте чуть-чуть оплавилось, и все. Я не знаю, как сделать…

— Ладно, угомонись, — вздохнул Цунь. — И так сойдет…

Маргус выбросил обугленную тряпку в мусорный ящик с кривоватой надписью «Make me empty», ополоснул унитаз, вмиг засиявший снежной белизной и осторожно спросил:

— Сергей… А почему ты рассердился?

— Почему, почему… По кочану, блин! Ты что — не врубаешься?!

— Нет… Не врубаюсь.

— Ну ёптыть, Маргус!.. Сейчас дежурный глянет на твой сортир и на мой умывальник, и что? Задерет меня по самые помидоры! Скажет: чтоб так же было! Да я же сдохну в этом умывальнике… — всхлипнул Цунь от жалости к себе.

— А ты разве так не сможешь? — искренне удивился Маргус.

— Да я же не железный, как некоторые! — Цунь уже готов был дать в морду этому недоумку.

— Ну… если разрешишь, я могу тебе помочь, — нерешительно предложил Ауриньш, — Это не будет являться нарушением дисциплины?

— Не будет являться, — быстро успокоился Цунь. — Ладно, уговорил. Короче, смотри, что тут сделать надо…

Полчаса спустя Цунь скромно, но с достоинством доложил дежурному по роте о том, что порядок на вверенных объектах наведен.

— Че-го?! — оторопел от такой наглости дежурный. — Ты? Мне? Хочешь сказать? Что уже все отхерачили?!

— Так точно, товарищ сержант, — ответствовал Колдин тоном Курчатова, докладывающего Сталину о создании атомной бомбы. — Все сделано, разрешите представить?

— Ах ты, мой хороший! — расплылся в каннибальской улыбке сержант. — Ну, идем, солнышко, идем… — и, облизываясь, дежурный проследовал в санузел, предвкушая скорую расправу над оборзевшей салажней. Цунь скромно шагал следом — а что такого, ничего особенного, ну, навели порядок, подумаешь…

Из санузла сержант выплыл с отвисшей челюстью и воззрился на дневальных растерянным взглядом.

— Ну ни хера себе вы гиганты! — наконец, выдохнул он.

Колдин скромно сиял. Ауриньш соображал: хвалит их дежурный, или наоборот?

— Так, я не понял — почему порядок не наводится? — возник из коридора старшина, страдающий ранней бессонницей.

— Да уже навели, в общем, — быстро вышел сержант из ступора. — Я проверил: кое-где еще недостатки устранят, а так — ничо, потянет.

— Д-да? — язвительно глянул на него Фомин. Дескать, добр ты больно, сержант, дешевый авторитет хочешь заработать у желторотиков…

С этой мыслью он шагнул в туалет. Да там ее и оставил. Но все же самообладание у Фомы было, чего говорить.

— Ну что, студенты — будем считать, реабилитировались, — снисходительно изрек он. — Бардака еще много оставили, но вообще стараетесь, вижу.

— Так требую же! — весело возмутился дежурный. Дескать, успех подчиненного — в первую очередь заслуга командира.

— А как же, — тонко ухмыльнулся Фомин. — У успеха отцов до фига, знаем… Ауриньш!

— Я! — вытянулся Маргус.

— Первый раз в наряде?

— Так точно.

— Внеочередное увольнение тебе от меня, молодец.

— Ну дык ёптыть, моя же школа, товарищ старшина! — нагло встрял Цунь. Каким-то образом он уже начал просекать, что скромность и карьера — понятия несовместимые.

— А тебе еще надо наряд до конца дотащить без залетов, понятно? Ладно, если до смены все у вас будет нормально — оба в субботу в город пойдете. Завтра перед строем объявим.

И, не сговариваясь, чумазые и пованивающие тем, чем должны пованивать дневальные после уборки сортира, парни вытянулись и гаркнули искренне и вдохновенно:

— Служим! Советскому! Союзу!

Глава 5. Кабальеро

Надо представлять себе, что такое увольнение для первокурсника девятой роты. По уставу разрешается отпускать в увольнение одновременно не более трети личного состава подразделения. В роте четыре курса. Вопрос: кто больше нуждается в увольнении? Старшекурсник, которому и… ну, скажем, в библиотеку сходить надо — для курсовой работы материал подобрать, и невесту присмотреть пора — выпуск не за горами, и к относительно вольной офицерской жизни пора уже помаленьку привыкать, да и вообще — он что, в свое время в казарме не насиделся? Или балбес-первокурсник, который в город ходит только для того, чтобы в пельменной пожрать до отвала (будто его, паразита, в училище не кормят!), да по своей лопоухости попасться патрулю с нарушением формы одежды или с кружкой пива в тощей лапке — обеспечив тем самым командира внеплановым клистиром?

Поэтому в увольнение заслуженно ходят преимущественно старшекурсники, отдавая желторотикам на растерзание свой ужин — они и тому несказанно рады. Словом, легче представить бомжа в «Кадиллаке», чем первокурсника девятой роты в увольнении.

Можно себе представить, как готовились Цунь с Маргусом к этому событию. «Войну и мир» читали? Сборы Наташи Ростовой на первый бал помните? Так вот ерунда эти сборы по сравнению с подготовкой первокурсника к увольнению.

…До построения увольняемых еще полчаса, а два счастливчика уже тихо сияют, не смея присесть, дабы не помять парадных брюк, отутюженных до фанерной твердости. Цунь одолжил у кого только можно кучу значков, расторговав свое масло на две недели вперед, и самодовольно косился на грудь, увешанную наградами, почти как у генсека-бровеносца. Китель Маргуса был девственно чист.

— Ну, ты ваще, Марик! — критически оглядел его Колдин. — Что, ни одного значка найти не смог?

— А зачем? — не понял Ауриньш. — Мне еще ничего не давали.

— Уй, да ладно! Офигенно честный, что ли? — поморщился Цунь. — На вот, хоть моего «разника» нацепи! — он великодушно достал из тумбочки свой знак парашютиста со скромной единичкой на подвеске (себе он уже привинтил почетный знак «парашютист-отличник» с накладной цифрой «50», одолженный у Мамонта за две пайки масла и воскресные яйца).

— Я еще не прыгал, так нельзя, — скромно отверг Маргус щедрый дар.

— Да фигня какая, прыгнешь еще! А то что такое: десантник — и без знака!

— У меня в военном билете этот знак не записан, — заупрямился Ауриньш. — Патруль может проверить, и будет нехорошо.

— Уф-ф, ну ты и артист! — покачал головой Колдин. — Ладно, фиг с тобой. Ну хоть комсомольский значок прикрути, елки!

— Я же не комсомолец! — удивился Маргус.

— Да кого колышет: комсомолец — не комсомолец! — рассердился Цунь. — Главное, чтоб значок был — без него вообще в город не выпустят!

Поразмыслив, Ауриньш пришел к выводу, что комсомольский значок на форме — это не отличительный знак приверженца политической организации, а элемент формы одежды. Или свидетельство лояльности властям. В любом случае, отказываться было нецелесообразно, и Колдин сноровисто продырявил новенький китель Маргуса.

— Ну вот, — удовлетворенно похлопал он его по груди, украшенной алым флажком с профилем Дедушки Ленина. — Хоть немного на человека похож стал!

Пройдя недолгую, но несколько унизительную процедуру инструктажа у дежурного по училищу («Правую штанину задрать! Показать носки!»), Колдин с Ауриньшем наконец вышли в город.

— Ну что, Марик, — Цунь жадно озирался по сторонам. — Пошли?!

— А куда? — Маргус невозмутимо оглядывал улицу.

— «Куда-куда»! На волю! В пампасы! — терпкий пьянящий воздух свободы уже начал гулять в крови, словно бокал шампанского. — В ДОФ пойдем!

— А что это?

— Дом офицеров, — авторитетно разъяснил Колдин, — на танцы. Все туда ходят. Полтинник есть?

— Что есть?

— Пятьдесят копеек, на билет.

— Нет, — немного растерялся Ауриньш, — мне не давали…

— Разводят халявщиков в вашем институте, — сварливо проворчал Цунь. — Ладно, пошли. Помни мою доброту! — и он подкинул на ладони рупь, неведомо как уцелевший от буфета.

Дом офицеров стоял на углу улицы Подбельского — «Подбелки», Рязанского Бродвея и Арбата. Это в столицах дома офицеров располагаются скромно, без претензий. А Рязань в первую очередь знаменита своими офицерами, как Хохлома — ложками, или Иваново — невестами: четыре военных училища в городе! Естественно, Дом офицеров являлся одним из самых престижных заведений города и располагался в самом престижном месте.

Солидное здание постройки прошлого века было выкрашено классической светлой охрой. И архитектура, и интерьер Дома призваны были служить утверждению о незыблемости традиций славного российского офицерства: мрамор широких ступеней лестницы с красной ковровой дорожкой, прижатой к ним блестящими латунными прутьями; тяжелый бархат портьер; тусклое сияние массивных латунных ручек на могучих дверях, вызывающих в памяти Верещагинские «Врата Тамерлана»; антикварная люстра, отражающаяся в натертом паркете…

Живую ноту современности вносили во все это строгое великолепие разухабистая музыка, обычная для дешевых ресторанов, да базарная толкотня перед окошком кассы.

— Очень много людей, — озабоченно проговорил Маргус, когда они подошли к кассе. — Может быть, придем сюда в другой раз?

— Ты что, больной? Когда он еще будет, этот другой раз! Стой здесь и никуда не сваливай, — строго напутствовал его Цунь, и шустрым вьюном ввинтился в толпу.

Выросший под жарким азиатским солнцем, в гомоне и суете восточных базаров, он в любой толкучке чувствовал себя как рыба в воде. Через пять минут он выбрался наружу — помятый, встрепанный, но торжествующий.

— Держи! — протянул он билет Ауриньшу. — Учись, салага, пока я жив!

В танцевальном зале не то что яблоку — горошине было негде упасть. Основным фоном цветовой гаммы зала служила унылая зелень парадных мундиров, разбавленная яркими мазками разноцветных погон и петлиц, легкомысленных платьиц девчонок. Правда, многих посетительниц назвать девчонками можно было лишь с очень большой натяжкой — ох, далеко не первый год посещали они этот памятник архитектуры в надежде подцепить мужа-офицерика. И посему приветственно подмигивали томящимся у стенки начальникам патрулей, отлично помня этих строгих капитанов и майоров еще юными розовощекими курсантиками. Начальники патрулей делали вид, что поглощены службой, и подавляли ностальгические вздохи.

— Марик, смотри — телки! — восхищенно выдохнул Цунь. — Живые!

— Где? — завертел Ауриньш белобрысой головой, словно перископом. — Здесь нет телок, только девушки…

— А я про кого говорю? — начал нетерпеливо притоптывать Колдин. — Айда! — и он решительно потащил Маргуса к ближайшей стайке девчонок, скромно топтавшихся у стены и постреливавших взглядами по сторонам.

— Девчонки, привет! — бодро подкатил к ним Цунь с бородатой шуточкой. — Вам сережки не нужны?

Девчонки, однако, на нее купились.

— А что за сережки? — живо заинтересовались они — эпоха тотального дефицита, что вы хотите.

— Один — я, а второй Сережка — вот он, тоже вот такой пацан!

Девчонки покатились. Спустя минуту парни уже были взяты на абордаж мертвой бульдожьей хваткой — словно по заказу объявили белый танец, и Серегу прицепила к себе дородная розовощекая блондинка, мечта Кустодиева. Маргус достался низенькой грудастой брюнетке — она уверенно проталкивала его сквозь толпу танцующих и преданно смотрела ему в лицо, словно боровичок из травы: тебя Сережа зовут? а меня Лариса, ах, не Сережа, ну он прикольщик, а как тебя? Маргус? ой, а ты откуда? из Риги? ой, ну я так и подумала, мне блондины ваще нравятся так, я сразу подумала ты прибалт, ты на артиста одного похож, уф-ф, тут так душно, у меня аж смотри, как сердце бьется, — деловито прижала она ладонь Маргуса к своему могучему бюсту.

— Есть небольшая тахикардия, — спокойно отозвался Маргус, мягко отнимая руку. — Но не страшно, вам только курить не надо — вредно…

— Ой, да ладно! Кто сейчас не курит? У вас в Риге ваще все девчонки дымят, я туда за шмотками ездила, что — не видела? Ой, музыка уже кончилась, чего такие короткие песни гоняют, мы еще потанцуем, да, Марик?

— Спасибо, — Маргус вежливо проводил ее на место. — Благодарю вас.

— Дорогие гости, внимание! — разнесся вдруг с эстрады бодрый голос молодящейся тетеньки-массовика. — А сейчас мы проведем конкурс! Победитель в этом конкурсе получит вот этот зам-мечательный приз! — и она торжествующе продемонстрировала кремовый торт размером с том энциклопедии.

Вожделеющий гул разнесся по залу. Еще бы. Не верьте хвастливым россказням курсантов о том, какие они отпетые пьяницы — на самом деле больше всего курсант любит пожрать, а уж если дело касается сладкого — тут уж он… ну, пусть не Родину продаст, но на многое способен, на многое. А что вы хотите — организмы молодые, здоровые, растущие, постоянные дикие нагрузки — энергии требуется, как реактивному истребителю, а углеводов в армейском рационе — строго по норме.

— Этот приз получит пара, которая лучше всех исполнит… Танго! — провозгласила тетенька, не сумев полностью скрыть в голосе злорадные нотки.

Гул толпы мгновенно стал возмущенно-разочарованным. Ну не падлы, а? Нашли танцоров.

— Ну же, товарищи! — ярмарочным голосом зазывала массовичка. — Смелее! Смотрите, какой замечательный приз! — все у нее шло по плану, у заразы.

Из казны Дома офицеров положено выделять средства на такие вот мероприятия. Сотрудниками Дома покупается на казенные деньги шикарный торт, объявляется невыполнимое задание, и за отсутствием желающих принять участие в конкурсе приз остается организаторам. И по окончании танцев уверенно съедается под чаек или что-нибудь покрепче: не пропадать же добру. Если же вдруг появляется дерзкий претендент на приз, то претендент этот, как правило, оказывается пьяненьким, и только по этой причине решившимся на столь безрассудный поступок. Его тут же с удовольствием сцапывает патруль — а как же, им тоже план выполнять надо. Беспроигрышная лотерея, короче говоря.

— У-у, с-сволочи! — страдальчески шмыгнул носом Цунь. — Издеваются над людьми! Блин, хотела же меня маманя в детстве на танцы отдать — чего я уперся, ишак отвязанный…

Окружающие высказывались примерно в том же духе.

— Сергей, а почему никто не выходит? — невинно поинтересовался Маргус, оглядываясь по сторонам. — Мне кажется, этот приз хотели бы получить многие…

— Марик, паразит такой, хоть ты не издевайся! — возмутился Цунь. — Иди, да спляши, раз такой умный! Маргус Лиепа…

— Сергей, почему ты так нервничаешь? — недоуменно проговорил Маргус. — Если ты этот приз так хочешь, я могу его взять.

— Э-э, Марик, ну тебя на фиг! — встревожился Цунь. — Ты что, чокнулся — четыре патруля в зале! Повяжут в момент и смыться не успеешь!

— Зачем повяжут? — не понял Маргус. — Она же сама предлагает?

— Так танцевать же надо, деловая колбаса! Танго! Ты хоть слово такое слышал?!

— Да, я слышал. Я по телевизору видел один раз. Я смогу, — Ауриньш уже не смотрел на Серегу, а внимательно оглядывался вокруг.

— Вот, — остановился он на ком-то прицельным взглядом. — Мне кажется, она подойдет, антропометрия хорошая…

Мягко, но непреклонно раздвигая плечом толпу, он направился к неприметной девчонке в черном платьице, одиноко скучавшей у колонны. Серега глянул на нее — и аж затосковал от жалости. Маргус, козел ты электронный, что ж ты делаешь, а? Девчонку и так судьба обидела: такая страшненькая, что даже поддатые солдаты на нее не клюют, так еще и ты над ней поиздеваться решил. И ведь хрен остановишь гада — у него там уже какая-то программа врубилась!

Маргус между тем приблизился к девушке и, вытянувшись перед ней в струнку, уронил в поклоне свою гладко причесанную белобрысую башку. Сказать, что девчонка растерялась — значит, ничего не сказать. Опешила, обомлела, вспыхнула, бедная — аж глаза слезами набухли, отшатнулась было смыться, да куда там: все уже это дело заметили, мигом расступились и стоят, гады, заржать готовые. А Маргус все стоит — стройный, элегантный, как графин: прибалт — он и есть прибалт, недаром только им и доверяют у нас в кино эсэсовцев да иностранцев играть. И девчонка перед ним вздохнуть не смеет — нет, ну как же ее угораздило такой страшненькой-то уродиться? Разве только что волосы у нее шикарные — вороные, тяжелые, конским хвостом схвачены, да фигурка, в общем, ничего — стройненькая такая, тонконогая. И тут она с Маргусом взглядом встретилась — и будто отключилась: чуть улыбнулась, ресницы опустила (да они у нее какие длинные, оказывается!) и в самом настоящем реверансе присела! Тут уж все притихли и быстренько к стенам оттянулись, чтобы им простор дать — для маневра, значит.

Маргус уверенно, словно только этим всю жизнь и занимался, вывел девушку в центр зала. И они замерли в классической позе — стройные, легкие. Сама меньше всего ожидавшая такого развития событий массовичка ткнула пухлым пальчиком в клавишу магнитофона. Запись оказалась на удивление хорошей: чисто и сильно вступил старомодный оркестр и его звукам мгновенно откликнулись тела танцоров.

То, что происходило дальше — трудно передать словами. Исчез гарнизонный зал с аляповатой лепниной на потолке. Пропала эстрада с пошленькой группой и накрашенной солисткой. Улетучился неистребимый казарменный запах, исходящий от десятков разгоряченных тел. В зале воцарилась аргентинская ночь — знойная, страстная, с шумом океанского прибоя и шелестом пальмовых листьев. И королевской парой этой ночи были эти ребята — бог ты мой, как же они танцевали! Лед и пламень — ни убавить, ни прибавить. Сдержанно-холодный, с отточенными, властными движениями белокурый Ауриньш, пожираемый изнутри синим огнем еле сдерживаемой страсти. И — порхающая вокруг него угольной тропической бабочкой, обжигающая его черным пламенем девчонка с ледяным сердцем, в самый последний момент властно не позволяющая пересечь ему последнюю, самую тонкую грань страсти. Зал ошеломленно смотрел на них, и было совершенно ясно — научиться так танцевать — невозможно, как невозможно научиться у птиц летать, для этого надо самому родиться птицей.

Прозвучал последний аккорд, и танцоры замерли, брошенные друг к другу последним порывом: Маргус одной рукой обнимал девчонку за талию, другой рукой подхватил ее дерзко вздернутое бедро. Одна рука девчонки обхватила шею Маргуса, другая — легла ему на грудь, готовая как оттолкнуть, так и прижать к себе. И — глаза в глаза, сердце к сердцу — вместе с бешеной страстью столько целомудрия было в этих двоих, что ни одна зараза даже не гыгыкнула, ни одной соленой шуточки не прозвучало. Только штык-нож патрульного неловко звякнул в звенящей тишине.

Танцоры изящно, по всем правилам, поклонились. И вот тогда грохнули аплодисменты! И восторженный свист, и вопли! Девчонка, словно внезапно проснувшись, растерянно озиралась по сторонам и стремительно краснела. Маргус что-то тихо говорил ей, мягко похлопывая по ладошке, а к ним уже спешила-спотыкалась восторженная тетенька-массовичка с тортищем на вытянутых руках.

— Зам-мечательно! — провозгласила она рыдающим голосом. — Я с огромным удовольствием вручаю этот приз… Как, ребята, вас зовут?.. Лиле Марлиной, радиоинститут, и Маргусу Ауриньшу, десантное училище! Похлопаем, товарищи!

— Спасибо, сударыня, спасибо! — подхватил у нее торт расторопный Цунь. — Нам уже пора, у нас увольнение кончается.

— Ой, мальчишки, вы что — уходите? — окружили их знакомые девчонки. — Да вы что — идемте к нам! Чаю попьем, поболтаем!

— Не, не, девочки — в другой раз! — решительно отмел все поползновения Колдин. — Вы мне телефончик оставьте, мы к вам потом обязательно зайдем, а сейчас мы уже опаздываем. Все, все, Маргус! Пошли, говорю! — и, балансируя коробкой с тортом в одной руке, другой рукой он ухватил за рукав Ауриньша, ведущего светскую беседу с партнершей по танцу и шустро потащил его к выходу.

— Лилька, халда такая, ты откуда этого пацана знаешь? — накинулись девчонки на подругу. — И не говорила ничего!

— Да вы что! — беспомощно отбивалась та. — Я в первый раз его вижу!

— И танцевала в первый раз? — ехидно сморщила нос Лариска. — Ну, ты тихушница! Честно скажи — где занималась?

— Ой, девки, да я правду говорю! — ухватилась за виски бедная Лиля. — Он как на меня глянул — все! Ни о чем больше не думаю, только музыку слышу, и все само собой как-то выходит. Прямо дышать не могу, вся как на автомате — чуть не описалась!

— Марик, ну ты ваще! — Колдин восхищенно хлопнул Маргуса по спине и припустил по направлению к улице Каляева. — Я уж думал — все, звездец, сейчас какую-нибудь корку отмочишь. Видел, как патруль в стойку встал? Думал, повяжет…

— Не спеши, времени еще достаточно, — догнал его Ауриньш.

— А торт заныкать? А то, а се?.. Слушай, а ты правда — где танцевать так классно научился? Прямо — этот… кабальеро, блин!

— Я же сказал — один раз по телевизору видел, и запомнил.

— Ну ты даешь! А откуда узнал, что эта Лилька танцевать умеет?

— Она не умеет. Я же говорил, у нее просто антропометрия подходящая для танцев. А я ее под контроль взял.

— Это как? — остановился Цунь.

— Ну, во мне заложена такая специальная командирская программа, называется «делай, как я». Основана на резонансе биополей с обучаемым или просто партнером, когда необходимо совместное выполнение какого-либо действия. Командир при помощи этой программы берет под контроль биополе и психику партнера — например, солдата, или как сейчас вот…

— Неслабо! И что — трудно?

— Нет, не трудно. Только повышенный расход энергии происходит.

— Во ништяк! — возликовал Цунь. — Маргус, дай команду старшине, пусть нас с тобой на каждые выходные в увольнение отпускает.

— Нет, нельзя. Старшина — командир, я с командирами не имею права так поступать.

— И у вас субординация, блин. Ну как у немцев, елки-палки… Так, пришли! Держи, — он сунул в руки Маргусу коробку с тортом.

— Еще не пришли, — оглянулся Маргус, — КПП — вон где.

— Без тебя знаю, где, — фыркнул Колдин, вскарабкиваясь на кирпичный забор, часто утыканный острыми ржавыми прутьями. — Кидай мне торт, да аккуратней, смотри!

Недоумевающий Ауриньш очень аккуратным броском отправил коробку точно в руки Колдину.

— Класс! — одобрил Цунь. — Недаром ваши сабонисы так в баскет рубятся! Теперь перелазь сюда и лови торт внизу.

Все еще ничего не понимая, Маргус повиновался.

— Так, нормально! — констатировал Колдин, озираясь по сторонам. — Ага, вот здесь нормально будет, — и, облюбовав разлапистую голубую ель, растущую неподалеку от входа в казарму, он пристроил под нее коробку.

— Блин, заметить могут, — критически изрек он, оглядев тайник со стороны. — Фигня, замаскируем! — и принялся споро присыпать коробку близлежащим мусором.

— Сергей! — изумился Ауриньш. — Ты что делаешь?

— Что-что! Соображать надо! Притащи сейчас торт в казарму — знаешь, сколько шакалов налетит? Хрен чего достанется! Ночью выйдем, притащим — и с отделением сожрем, на шесть человек еще туда-сюда…

Так Колдин и Ауриньш стали настоящими героями дня! Точнее, героями ночи — среди которой, урча и облизываясь, четвертое «китайское» отделение с наслаждением пожирало пусть немного помятый, но все равно восхитительный приз, укрывшись в темном спортуголке, среди пыльных матов и гантелей.

— Если хочешь быть здоров, — наставительно изрек Цунь, сыто икая, — ешь один и в темноте!

Глава 6. МПД

В отличие от курсантов других училищ, курсанты девятой роты не изучали военно-инженерную подготовку, они изучали МПД — минно-подрывное дело, так по старой диверсионно-партизанской традиции именовался этот предмет. И, скажем без хвастовства, был этот предмет одним из самых любимых и почитаемых. Возможно, корни этой любви кроются в древней, как мир, мечте любого человека (а русского — особенно): совершить максимальное действие при минимуме физических усилий. Как бы то ни было, но предмет этот выпускники девятой роты знали крепко. Изготовить взрывчатку из любого материала (в буквальном смысле — хоть из прошлогоднего дерьма), или разобрать-собрать любой взрыватель с завязанными глазами — для них вовсе не являлось чем-то выдающимся: так — азбука, не более того. Профессиональным шиком считалось, например, успеть рассчитать количество, вес и конфигурацию зарядов, необходимых для подрыва моста, по которому проезжаешь на машине. На спор: с помощью компьютера вы такого результата не достигнете.

А начинается все, как и в любой другой науке, обыденно и скучновато: классификация взрывчатых веществ, меры безопасности при различных способах взрывания, и тому подобная рутина. С одним лишь отличием: знать эту рутину необходимо назубок, никакие вольные толкования той или иной статьи Руководства — Библии подрывника, здесь не проходят. А первые практические подрывные работы запоминаются на всю жизнь — как первый прыжок или поцелуй…

— Приготовиться!

Ледяной ноябрьский ветер уже сковал каменной коркой землю, и теперь принялся за голые пальцы курсантов. Пальцы, сжимающие отрезки огнепроводного шнура с наложенными на них спичками, каменеют быстро. Правая рука со спичечным коробком поднята вверх — сигнал, что к подрыву заряда готов. Зубы стискивают пару запасных спичек — на случай, если основная спичка не воспламенит шнур (что, кстати, случается сплошь и рядом).

— Огонь!

Судорожно чиркаешь коробком по спичечной головке, онемевшие пальцы уже ни черта не чувствуют, и спичка, весело пыхнув, отлетает в сторону. И тут секунды начинают уже не бежать, а лететь с околосветовой скоростью. Скорее, запасную спичку — на шнур! Нервно изжеванная, обслюнявленная спичка никак не ложится головкой на пороховую сердцевину шнура. Блин, у соседей шнуры уже вовсю шипят, как рассерженные гадюки! Воспламенив свои шнуры, соседи уже стоят в ожидании команды «Отходи» (спиной к зарядам, тоже — элемент психологической подготовки), и от всей души поливают тебя, козла безрукого, сердечными приветами. Отходить (а точнее, отбегать) можно только по команде.

Майор — преподаватель МПД — спокойно попыхивает неизменной сигаретой, он щелкнул кнопкой секундомера сразу после воспламенения шнура первым курсантом. Длина шнура — метр. Скорость горения шнура — сантиметр в секунду. Безопасное расстояние при подрыве открыто лежащей на грунте тротиловой шашки — полсотни метров. Скорость, которую развивает молодой подрывник при отходе от заряда, сопоставима с мастерским нормативом на стометровке. Но это ведь он знает, у него этих подрывных работ было — как китайцев в Пекине.

А у тебя уже четвертая спичка гаснет, даже не вспыхнув толком, и боевые товарищи вот-вот сожрут тебя вместе с дерьмом, и совершенно ясно, что всем вам пришел полный звездец, ибо еще мгновение — и тут будет маленькая Хиросима!

— Отходи!

Ух, каким галопом летят парни подальше от этого армагеддонистого места, зияющего дырами воронок и усеянного оплавленными обрывками шнуров! Оказывается, выражение «не чуя под собой ног» — вовсе не иносказание. Майор неторопливо трюхает позади всех, не выпуская сигареты, зажатой золотыми зубами.

— Считать взрывы!

И сразу: БУМ! БУМ! БУМ! И — ничего особенного. Только толчки воздуха, да шелест прилетевших комьев земли в пожухлой траве. Можно было и не пригибаться. А вот твоего взрыва нет. Охватывает жаркий стыд: все люди, как люди, а ты — точно, козел безрукий… Стыд сменяется морозным страхом: надо идти к заряду, а вдруг он — того?! Черт его знает, вдруг все-таки поджег шнур, да и не заметил в мандраже? Только подойдешь, а он: хре-е-нак!

— Чей заряд не сработал? — скучно спрашивает препод.

— Кажется, мой, товарищ майор, — убито признаешься ты и ватными руками начинаешь расстегивать ремень: так в кино всегда делают саперы, подступаясь к неразорвавшейся бомбе.

— Оставьте ремень в покое, товарищ курсант. Пошли…

— Я сам, товарищ майор! — в твоем голосе вдруг появляются героическо-истерические нотки. — По инструкции к отказавшему заряду разрешается подходить только одному человеку!

— Пошли, пошли…

К неразорвавшейся шашке подходишь, словно к спящей кобре. А она, родимая, знай лежит себе на том же месте, где ее оставили — присыпанная мерзлой землей от соседних взрывов, неопрятная, совсем непохожая на ту гладкую оранжевую красавицу, которую извлекли из ящика совсем недавно. Майор бросает презрительный взгляд на измочаленный конец шнура, всовывает капсюль-детонатор поплотнее в запальное гнездо и милосердно протягивает тебе тлеющий окурок, к которому ты с готовностью присасываешься.

— Да не курить! Шнур воспламеняйте, товарищ курсант!

От майорского бычка шнур мгновенно воспламеняется, выплевывая тонкую струйку сизого дымка, с особенным, военным запахом горелого пороха.

— Отходи…

Изо всех сил сдерживаешь прыть, стараясь держаться рядом с неторопливым майором. Ну же?.. БУМ! — и теплая волна счастья: сделал!

— Товарищ майор, а разрешите еще?!

— Хорошего понемногу. Вон вас еще сколько, если с каждым так возиться — до завтра не управимся.

Елки-палки, даже толком и не распробовал. Но все равно, до чего же здорово, черт побери! Чувствуешь себя самым что ни на есть матерым диверсантом, грозой фашистских эшелонов. И остро ощущается нехватка фотоаппарата.

К слову сказать, многие парни мечтают о том, чтобы любимая увидела их во время занятия чем-то сильно мужественным — например, во время подрывных работ, ведения огня из гранатомета, или укладки парашюта. Интересно, а хотели бы они увидеть любимую за типично женским занятием? Скажем, за приготовлением борща, или за швейной машинкой? Нет-нет, разумеется, любимую мы всегда рады видеть, но… Не особенно впечатляет, если честно, разве нет? Гораздо охотнее мы полюбовались бы на них в другом виде (в каком именно — не скажем, это у каждого своя тайна). Поэтому пусть парней не обескураживает тот факт, что девушку гораздо больше впечатлил бы вид возлюбленного за такими прозаическими занятиями, как ремонт стиральной машины или шитье тапочек сопливым карапузам.

Майор повел к подрывной зоне очередную пятерку курсантов. «Отстрелявшиеся» возбужденно топтались у машины, восторженно делились впечатлениями, травили анекдоты.

— Во, мужики, я свежий анекдот знаю! — вспомнил сибиряк Керсов. — Геологи рассказывали — ух, смешной!.. Короче, сидит Чапаев на рельсах. Подходит к нему Петька и говорит: «Василь Иваныч, подвинься — я сяду!». Не слыхали, да?

Народ повалился, плача не над «свежим» анекдотом, а над довольным Лехой. Серьезным оставался один лишь Ауриньш.

— Леша, — заинтересованно спросил он, наконец, — а дальше что было?

— Как что? — опешил Леха. — Ты что, не понял? Он на рельсах сидел — ты рельсы видел? Знаешь, что это такое?

— Да, я знаю, — закивал Маргус, — по ним поезда ездят. Леша, а зачем он его просил подвинуться? Рельсы же длинные, места много, он бы сел рядом — и все…

— Ну, блин, это ж — анекдот! Во ты козел, не врубаешься, — огорчился Леха.

— Леша, ты ошибаешься, — принялся терпеливо разъяснять ему Маргус. — Козел — это такое животное: с рогами, с копытами… Ты его никогда не видел?

— Да нет, это ты — козел! — в сердцах замычал Керсов. — Все объяснять тебе надо!

— Леша, ты почему так нервничаешь? — обеспокоился Маргус. — Тебя кто-то обидел?

— Да ну тебя в …! Э-э! — махнул рукой Леха и отвернулся. — Чего ржете?!

Какое-то время Маргус сосредоточенно размышлял. Наконец, он задумчиво кивнул:

— Да, да, я понял. Это, наверное, смешно. Леша, расскажи еще что-нибудь смешное, я послушаю…

— … … …! — ответ Керсова был экспрессивен, ярок и цветист, как салют.

— О! — заинтересовался Маргус. — Я не совсем понял, что ты сказал?

— Ща поймешь! — Леха решил положить конец издевательствам этого прилизанного придурка, и деловито поплевал на ладони.

— Э-э, Керзон, кончай нафиг! — забеспокоились парни. — Не видишь: не врубается человек — чего выступаешь?

— Ладно, — остыл Леха. — Ты что — правда таких слов не знаешь?

— Правда не знаю, — кивнул Маргус. — Мне еще многие слова тут не понятны, в моем словаре их нет, или они имеют другое значение. Иногда я понимаю общий смысл — из контекста, но не уверен, что правильно…

— Эх, бедолага, — снисходительно похлопал его Керсов по плечу. — Учить тебя и учить! Как же ты с живыми-то бойцами работать собираешься? Переводчика к тебе приставлять прикажешь? Ладно, слушай сюда…

И, уж как могли, курсанты принялись растолковывать киборгу азы ненормативной лексики. Несмотря на кажущуюся простоту, дело вначале застопорилось — кроме пополнения лексического запаса, потребовались разъяснения соответствующих грамматических правил, морфологии, семантических нюансов и еще многого. Но — все же какие никакие, а лингвисты! — дело сдвинулось. В конце концов, Маргус уловил, что основу данного лингвистического пласта составляют три ключевых слова, два из которых являются существительными, и обозначают органы, а третье — сказуемое, обозначающее взаимодействие первых двух существительных. Кроме того, существует особое слово, обозначающее даму легкого поведения, но чаще употребляемое в качестве неопределенного артикля. Путем различных морфологических изменений данных слов можно образовать практически любое понятие русского языка: ударить, украсть, удивиться, уйти, устать…

— Ну вот, получается! — искренне радовался успехам Ауриньша Керсов. — Смышленый ты пацан! А теперь попробуй выдать связную фразу. Смысл, к примеру, такой: «Надоела мне эта противная холодная погода, эти несносные занятия, вместе с этим отвратительным майором — я устал и хочу домой, к моей девушке!».

Секунду подумав, Маргус выдал.

— Так-так… — раздался вдруг из-за машины негромкий голос майора. — Значит, занятия тут кому-то не нравятся? Вам, Ауриньш?

Все остолбенели. Когда он тут появился, партизан чертов? Курсанты засопели в ожидании неминуемой расправы. О нетерпимом отношении майора к соленому слову ходили легенды. Сказать, что сам он в курсантские годы был ангелом — так нет, был он вполне нормальным парнем и лихим бойцом, о чем красноречиво свидетельствовали два ослепительных ряда золотых зубов, вставленных на место потерянных в бесчисленных драках. Но, надев офицерские погоны, он в одночасье переменился, став строгим, вызывающе опрятным и щеголеватым в любых, даже самых грязных условиях, и поразительно сдержанным на язык. Словно произошла с ним удивительная метаморфоза, в результате которой из хищной мохнатой гусеницы появился легкий изящный мотылек, минуя стадию куколки.

— Как же это вы собираетесь с солдатами разговаривать, товарищ Ауриньш? Думаете, за такой язык они уважать вас будут? Ошибаетесь, уверяю вас…

Ауриньш был в растерянности. Кому же верить?

— А я ведь предупреждал вас, товарищи курсанты, чтобы на моих занятиях ни одного подобного слова не было, — продолжал укоризненно журчать майор. — Было такое?

— Так точно, товарищ майор, — браво согласился Маргус, — было.

— Вы меня хорошо поняли? — уточнил майор.

— Так точно.

— Ну так и не обижайтесь. На первый раз вам, Ауриньш, задание: отрыть окоп полного профиля, для стрельбы стоя. Время — один час. Чертеж окопа — вот он, — достал майор из полевой сумки затрепанный Боевой устав «отделение — взвод». — Приступить! Время пошло.

— Есть приступить, — покладисто отозвался Маргус и вытащил из чехла на ремне малую пехотную лопатку. Секунды три он изучал чертеж, потом встал на одно колено и ловко, как бывалый вояка-пехотинец, принялся вырубать квадраты мерзлого дерна строго по габаритам предполагаемого сооружения.

— Товарищ майор! — покаянно взвыл Керсов. — Ауриньш не виноват, это я его научил!..

— Знаю, знаю, — кивнул майор. — Не вы один, весь взвод старался. Лингвисты, что уж там говорить… Теперь вот стойте, и не мешайте, как закончит — мне доложите. И не дай бог, кто-то помогать ему сунется — вылетят оба из училища за нарушение дисциплины. Вопросы?

— Нет вопросов, — уныло потупились парни.

— Отлично, — кивнул майор и зашагал к следующей пятерке, ждущей своей очереди.

А Маргус тем временем долбил землю, как полковая землеройная машина. Серый грунт, схваченный ноябрьской стужей до бетонной твердости, звенел и отлетал мелким крошевом. Курсанты топтались у края углубляющегося окопа и чувствовали себя гадами-эсэсовцами, стоящими у могилы, которую копает себе герой-партизан.

— Марик, — не выдержал Керсов. — Ты не зае… блин, не устал, а?

— Нет, — донеслось из окопа, — нормально.

— Д-да, — поскреб затылок Цунь, — такого парня так просто не за… Гм! Он сам кого хочешь… Ну, вы поняли, короче…

Норматив на отрытие окопа — один человеко-час. Маргус перекрыл его втрое. И это при мерзлом грунте. Одной лопаткой, без лома и кирки.

— М-да, — вздохнул майор, любуясь его работой. — Прямо как на чертежике, один к одному: и ступенечка, и нишечка… И брустверок дерном выложен… Просто язык не поворачивается приказать такую красоту засыпать. Ладно, пусть останется. Как учебное пособие…

И только тогда курсанты поняли, откуда взялись поросшие жухлой травой, похожие на могилки холмики, во множестве теснящиеся на подрывном поле…

Глава 7. Склеп и Веселый Роджер

Если быть откровенным, то главная цель любых учений (для нормального командира) — это сохранить личный состав, вооружение и технику, а также прочее имущество. Разумеется, в официальных документах цели учений указываются другие, деловито-патетические: научить, дать практику, тренировать, испытать, прививать и т п. Но на самом деле с командира никогда не спрашивают, если он в ходе учений кого-то там недоучил или недотренировал. А вот за потерянный раздолбаем-курсантиком штык-нож задерут командира, как сидорову козу, и без лишних эмоций вычтут стоимость этого самого ножа (в десятикратном размере, между прочим) из тощенькой командирской зарплаты. И это — самый безобидный вариант. Если же этот пресловутый раздолбай-курсантик посеет автомат или (страшно подумать) секретный пистолет с глушителем, или просто-напросто сам обморозится, провалится под лед, попадет под машину, отравится деревенской самогонкой — и еще черт знает, на что только не способен курсант, — то в лучшем случае командир может ставить крест на карьере и становиться тихим пьяницей. А в худшем — если нет папы-генерала — должен срочно изучать уголовно-процессуальный кодекс и заводить знакомство с хорошим адвокатом, что для обычного командира дело совсем незнакомое.

Но ни о чем этом курсанты, разумеется, не догадывались, и к первым своим учениям готовились с невиданным энтузиазмом. Штопали потрепанные рюкзаки, доставали из загашников припасенные всеми правдами и неправдами холостые патроны и взрывпакеты и на последние копейки закупали фотопленку. Разумеется, о выполнении задания никто толком и не думал — было совершенно ясно, что задание выполнят все — спорили только о том, кто это сделает первым. И в самом деле: чего сложного-то? Десантироваться. Ну и чего такого? Уже по четыре прыжка имеем, и ночной в том числе. Собраться на площадке приземления, выйти к району разведки. Пятнадцать километров — ха, семечки. До 7.00 установить наличие в районе разведки стартовой батареи оперативно-технических ракет «Першинг», определить координаты, передать в Центр. В дальнейшем — быть в готовности к проведению налета на выявленный объект поиска. Подумаешь, бином Ньютона. Да чтоб мы — да такую ерунду не сделали? Да нас только выпусти! Курсанты охвачены нетерпеливым азартом и досадливо косятся на командира группы — старшекурсника, озабоченно скребущего череп над картой-«соткой», и в десятый раз проверяющего их лыжные крепления.

По Инструкции каждая группа доставляется на аэродром отдельным автомобилем. Но это — в боевой обстановке, в условиях строгой секретности. А в обычной жизни — попроще: под брезентовый тент «Газона» нормально впихивается весь курсантский взвод, все четыре группы, с рюкзаками, оружием, рациями и остальной экипировкой. Хорошо еще, лыжи едут отдельно — вместе с парашютами, упакованные в парашютно-десантную тару. Но и без них в кузове «Газона» не то что повернуться — пукнуть тесно. Остается кряхтеть, вполголоса проклинать гада, не желающего убирать свой долбанный гранатомет с твоей башки и утешаться мудрой солдатской поговоркой: «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти». Когда на аэродроме курсанты вылезают из кузова, ни одного фокусника, вынимающего кроликов из цилиндра, вы поблизости не найдете — они там не появляются, дабы не позориться и не умереть от зависти.

Надевание парашютов, крепление оружия, проверка — быстрее, паразиты! Темнеет уже!

— Значит, так, — обстоятельно напоминает (в который раз) командир группы второкурсник Леха Пильников по прозвищу Веселый Роджер. — Я прыгаю вслед за лыжами, в воздухе ориентируйтесь на их светомаяк. На земле даю сигналы зеленым фонарем. Как приземлитесь — бегом ко мне, да оружие не профукайте, понятно?

Свое прозвище Роджер получил из-за черепа, обтянутого кожей так, что по нему можно запросто изучать анатомию. Особенно жутковатое сходство с главным анатомическим пособием придают глубоко посаженые глаза, почти не видимые в тени глазниц, и стрижка «под бомбу». Несмотря на устрашающую внешность и звание мастера спорта по боксу, парень он вполне миролюбивый.

Дюралевое нутро «Аннушки» оказывается удивительно теплым, курсанты умиротворенно шмыгают оттаявшими с мороза носами, и один за другим проваливаются в сладкий сон. Не просыпаются они ни при взлете, ни при застегивании карабинов их парашютов за трос выпускающим. На сирену, впрочем, реагируют исправно: вздрогнули, завозились, встали — приготовились.

— Пошел! — и первый шагнул за борт, в свистящую темноту.

Удивительное это дело — ночной прыжок. Пожалуй, единственное занятие, во время которого человек может ощутить себя космонавтом в открытом космосе. Шаг в черноту, в которой звезды смешиваются с огнями далеких деревень; мгновения невесомости, рывок раскрывшегося купола и — повисаешь совсем рядом с Луной, словно ты только что прыгнул прямо с нее. Однако зевать нельзя — в темноте влететь в стропы соседу легче легкого. Парашютисты вертят головами, как совы, и их предупреждения-матюги ночными ангелами разлетаются над спящей землей.

Ветер у земли внезапно усиливается. Пытаешься подтянуть задние стропы, уменьшить горизонтальную скорость — какое там! Ноги — почти параллельно налетающей земле. Уй, бли-ин! — врубаешься в сыпучий снег, как подбитый «мессер». Скорее — вскочить, забежать за купол, погасить его! Черта лысого ты вскочишь в этих ватных штанах, да с запаской и автоматом на пузе, да с набитым рюкзаком под задницей. И ветер властно волочит твой наполненный купол по снегу, выдернув тебя из сугроба, как редиску из грядки. Подпрыгивая и разбивая башкой в пыль встречные сугробы, летишь, увлекаемый куполом, как чукча на нартах, отчаянно пытаясь подтянуть выскальзывающие из пальцев нижние стропы, и не успевая выплевывать снег, забивающий рот.

Спасение приходит неожиданно — купол налетает на заснеженный стог сена и останавливается, облепив его. На то, чтобы расстегнуть карабины подвесной системы окоченевшими пальцами, уходит вечность. Еще одна вечность уходит на то, чтобы собрать парашют, запихать его в сумку, закинуть ее на плечи поверх рюкзака. И — вперед, проваливаясь по пояс в снег, падая и расшибая губы в кровь о прицельную планку автомата, к мерцающей на другом краю Земли зеленой искре командирского фонарика. К пункту сбора приползаешь мокрый, как мочалка, с вываленным языком.

— Что, здорово? — весело скалится Веселый Роджер, — Легче негру попасть в Ку-Клукс-Клан, чем солдату стать «зеленым беретом», а? Ничего не посеял?

Разумеется, Ауриньш уже давно здесь. Пристроил свой парашют рядом с командирским, собрал грузовой парашют и ловко раздергивает ремни, стягивающие пакет с лыжами.

Времени на передых уже нет. С учетом марша до района разведки, времени на поиск остается всего ничего — шесть часов, аккурат по нормативу.

— Головной дозор — вперед!

Почесали… Опытный Роджер принял решение вести поиск объекта всем составом группы. Оно, конечно, раздели ты группу на три дозора, дай каждому свой район для поиска — по идее, дело пошло бы скорее. Однако, учитывая опыт первокурсников в ночном ориентировании на незнакомой местности, становится ясно — через пару часов искать придется не вражеские ракеты, а самих разведчиков. «Никак, военные с картами идут? Ну, сейчас дорогу спрашивать будут».

Ограниченность количества дозоров приходится компенсировать темпом движения. Сто квадратных километров для осмотра — это много или мало? Смотря, что искать. Будь это настоящая ракетная батарея, было бы легче: там и техники куча, и дорогу им инженеры разгребают, что твое шоссе, и дизель-генератор тарахтит морозной ночью на всю округу — вполне решаемая задача, короче говоря. А если ракетную батарею нахально изображает один-единственный «Газон» с надувным макетом ракеты, именуемый на армейском жаргоне… Ну, вы и сами догадываетесь, как на армейском жаргоне может называться надувное резиновое изделие цилиндрической формы. Так вот этот самый «Газон» может без зазрения совести забуриться в любую глухомань, куда реальной батарее ни в жизнь ни пролезть, ни разместиться — и вот ищи его, гада…

— Головной дозор, азимут тридцать пять, ориентир — опушка леса! Да правее берите, бараны! — не выдерживает уставного тона Роджер. — Вообще уже не видят ни хрена. Подтянись, шланги!

Ага, «подтянись». Половине лыж уже кирдык пришел. Что за народные умельцы их клепают — крепления уже на втором километре летят. Артель имени дядюшки Поджера, блин. Бедняга Цунь, до поступления в училище знакомый со снегом только по книгам да кино, не упустил случая, и сломал свои лыжи на первом же подходящем косогоре. Теперь тащит их в беремя, не решаясь выкинуть к черту вверенное имущество. Несмотря на строгий запрет, снег жрут все — от пота уже промокли даже толстые ватные куртки. За кружку чая и пять минут привала любой, не задумываясь, отдал бы свой автомат вместе с Родиной в придачу. Одурелыми глазами разведчики таращатся в темень, то и дело принимая за ракету то столб, то водонапорную башню. Им сочувственно подвывают собаки из окрестных деревень.

«Ракету» обнаружили, когда до окончания времени поиска оставалось пятнадцать минут. Вспыхнувшая радость и желание расцеловать заиндевевшее резиновое изделие было смешано с жаждой разорвать его зубами в мелкие клочки, а сторожившему ракету поддатенькому прапорщику — набить морду. Сил, однако, уже не оставалось ни на то, ни на другое. Роджер связался с Центром, передал координаты объекта. Получил указание: устраиваться на дневку.

— Головной дозор, в направлении опоры ЛЭП — вперед! Ходу, ходу, мужики! Собрались, быстро! Пока не рассвело, устроиться должны.

Вообще-то разведчик умеет устраиваться на отдых где угодно. В идеале — если имеется лес: там разведчик — как в своей квартире. Есть из чего соорудить шалаш, из чего развести костер, чего найти на обед. А главное — есть где спрятаться. Неплохо в горах: там есть пещеры, а нет пещер — можно нормально устроиться среди камней, натянув плащ-палатку. Даже в тундре можно устроиться с относительным комфортом, соорудив из фирна эскимосское жилище — «иглу». Но что прикажете делать посреди рязанских полей, на которых нет ни черта, кроме дорог, да линий электропередачи? Таракан на обеденном столе чувствует себя более укрытым.

Рассвет наступал медленно, но неотвратимо. Еще полчаса — и все, облажался сержант Пильников: проедет препод на машине по дороге, наведет бинокль на кучку недобитков посреди поля — привет, ребята, выходи строиться! Черт с ней, с двойкой — насмешками со свету сживет! «Эх, Пильников, ё! Товарищ дорогой! Куда тебе группой командовать — иди вон, в садик, у ребятишек в прятки играть поучись!». Роджер клацнул челюстью, повел биноклем.

— Головной дозор, азимут сорок пять! Ну-ка, резче метнулись — что там темнеет?

Дозор довернул вправо, прибавил шагу.

— Кладбище! — доложили они вскоре, — Осмотреть?

— Осмотреть в темпе! — рыкнул Роджер в микрофон рации и буркнул себе под нос: — А фигли еще остается-то…

Осмотр кладбища принес неожиданную удачу: был обнаружен настоящий склеп! Одному Богу известно, откуда взялся он на обычном сельском погосте — видно, стояло неподалеку имение какого-то уездного барина, нашедшего последний приют среди родных рябин…

Осмотрев склеп, Роджер даже вздохнул от тихого счастья: вместительный, сухой — что еще надо разведчику? Правда, валялись в нем пустые бутылки и консервные банки (надо полагать, местные пейзане выбирались сюда на пикники), так это мелочи, уберем в шесть секунд. А тут вот, недалеко от входа, соорудим аккуратный очажок с дымоходом — через полчаса здесь будет маленький Ташкент…

— Товарищ сержант, — окликнул вдруг его Ауриньш, — вижу машину. Газ-66, номер — 02–60 ВТ, движется по дороге в нашу сторону.

Роджер метнулся по ступенькам вверх, толкнул скрипучую чугунную дверь склепа. Машина была еле видна в морозном тумане, расстояние до нее было не менее километра. Ну и зрение у этого чувака!

— Быстро внутрь! — скомандовал Роджер. — Митрофан катит!

Руководитель учений, старший преподаватель тактико-специальной подготовки полковник Митрофанов объезжал район учений.

Группа горохом ссыпалась в склеп по обледенелым кирпичным ступеням, Роджер закрыл за последним дверь.

— Молоток, Ауриньш, — хлопнул он Маргуса по плечу, — вовремя засек. Не должен был он нас заметить — далеко был. Ничего, сейчас проедет — костерок разведем, пожрем, как люди…

Гул двигателя приблизился и вдруг сбавил тон, звуча на одной ноте — ни приближаясь, ни отдаляясь. Парни замерли. Неужели засек, паразит? Двигатель смолк. Выждав еще немного, Роджер осторожно глянул в щель между дверью и стеной склепа.

— От зараза! — шепотом выдохнул он. — Кажется, он тут тоже решил дневку устроить!

Ну что — логично. Обзор местности отличный, ориентир (кладбище) имеется, дорога — вот она, чего еще искать? Роджер с тихой ненавистью глядел, как полковник со вкусом журчит на обочину мощной струей, как разминается, как наливает водиле чай из термоса, а себе — стопку из фляжки, как закусывает с водилой бутербродами… Нет, ну что за гадство, а? Ну проехал бы хоть пару километров дальше — чего стоило? Нет, встал в полусотне метров и якорь бросил. Все, ребята, теперь черта нам лысого, а не костер и горячий чай — остается сидеть, как мыши у кота под носом, и болтать только шепотом, а лучше — вообще заткнуться.

— Так, парни, — сдавленным шепотом скомандовал Роджер, — ведем себя тихо! Оружие тихо-онько сняли и к стеночке поставили, и не дай бог, кто звякнет. Банки, бутылки с пола — по одной, тихонько — в угол. Садимся на эрдэ (рюкзак десантника), по двое — спинами друг к другу. Жрать — неслышно: банки открывать под куртками, ложками не звякать. Справа по одному, по часу — в наблюдение. Вопросы?

— А покурить можно? — моляще шепнул Колдин.

— Нет! — отрезал Роджер. — День солнечный будет, запросто дым увидит. Потерпишь.

Парни горько вздохнули. Хорошо ему — он некурящий, спортсмен чертов… Чуть позже выяснилось, что неприятности только начинаются. Лежавшие в рюкзаках банки с кашей и тушенкой замерзли так, что вскрыть их удалось с величайшим трудом, а уж отколупнуть ложкой хоть кусочек — вообще не удалось: ложки лишь скользили по твердой и гладкой, словно пластмасса, поверхности. Пришлось совать ледяные банки за пазуху и, обмирая от холода, отогревать их своим теплом, посасывая обломки сухарей и куски сахара — хрустеть Рождер запретил. Через полчаса всех начала колотить мелкая и крупная дрожь — взмокшие тела остывали мгновенно.

— Хорош зубами стучать! — шепотом возмутился Роджер. — На улице слышно!

Легко ему говорить! И рады бы перестать, да не получается — кажется, даже внутренности трясутся. Кирпичные стены быстро покрывались пушистым игольчатым инеем от пара, источаемого трясущимися легкими.

«Да что же это за гадство! — в отчаянии закусил губу Роджер, — Еще час так потрясутся — и все, звездец: воспаление легких пацанам обеспечено. Э-э, да хрен с ним, пусть издевается — не сдохну!» — разозлился он и встал — выбраться наружу, «сдаться» полковнику и попросить разрешения обогреться личному составу.

— Товарищ сержант, — окликнул вдруг его ровный голос Маргуса. — Личный состав может переохладиться.

— Вот спасибо — разъяснил, родимый, — хмыкнул Пильников. — А то я без тебя не знал. Не бойся, не переохладятся…

Он встал, сплюнул.

— Пойду сдаваться. Чего уж там…

И никто из героев-разведчиков не попытался остановить предателя-командира. Никто, кроме морозоустойчивого киборга.

— Зачем? Не надо сдаваться, нам двойку поставят, — рассудительно возразил он.

— А ты что предлагаешь? Чтоб они тут все в сосульки превратились? И рядом с этим дяденькой улеглись? — кивнул он на каменное надгробие.

— Нет, не превратятся. Пожалуйста, сядьте и сидите смирно. И вы тоже, ребята, — оглядел он курсантов. — Сейчас тепло будет.

Ничего еще не понимая, но смутно о чем-то догадываясь, Роджер присел на рюкзак, недоверчиво глядя на Маргуса. Тот прикрыл глаза, сел ровнее.

— Металл может немного искрить — не бойтесь, — проговорил он и замер.

И почти сразу же Пильников почувствовал, как откуда-то изнутри, словно от самого сердца, мягкими волнами поплыло пьянящее тепло. Закололо иголками в согревающихся пальцах. Склеп наполнился терпким запахом сохнущей потной одежды.

— Ой, у меня банка за пазухой горячая стала! — испуганно удивился Витька Семенов.

— И у меня!

— И у меня тоже! — парни оживленно хлюпали носами, потирали руки.

— И шмотки высохли!

— Марик, ты чего сделал?!

Ауриньш открыл глаза.

— Так, пока хватит, — извиняющимся тоном проговорил он, — расход энергии большой.

— Так чего это было, а? — приободрившийся Роджер с волчьим аппетитом наворачивал горячую тушенку.

— Сверхвысокие частоты. Или ультравысокие, их по-разному называют. Во мне есть их генератор. Я подобрал частоту, не вредную для организмов. Ну, вот…

— Это как в физиотерапии, что ли?

— Да, вроде того.

— А батарейки свои ты точно не посадишь? — забеспокоился Колдин. — А то тащи тебя потом на себе…

— Нет, ничего, — прислушался к себе Ауриньш. — По расчетам, должно еще на пять суток хватить.

Так и просидели весь день, временами проваливаясь в тревожный рваный сон. Когда озноб начинал особенно сильно сотрясать парней, Маргус вновь включал на несколько минут свою чудо-печку. Наконец, уже под вечер, он вежливо извинился и сообщил, что запаса энергии ему осталось только на движение и активные действия.

— Ну и ладно! — шепотом зашумели все. — И так ништяк!

И тут, наконец, завелся и укатил «Газон» Митрофанова. Ну, как чувствовал, зараза.

— Так, парни, — голос Роджера вновь обрел командную твердость. — Еще час отдыхаем, и — вперед. За ночь должны допилить до Сельцев, там — стрельбы, и все. Кому надо погадить — за оградой, нефиг на кладбище свинячить.

Но двигаться никому не хотелось. Согревшиеся, сытые парни не чувствовали холода и торопились ухватить последний, самый сладкий часик сна. Вырубились все — включая и самого Роджера, и дежурного наблюдателя. Кроме Маргуса, естественно.

Роджер проснулся через полтора часа — мороз взял свое. Но это уже было не страшно — скоро в движении все согреются. Сержант глянул вверх, на выход из склепа. Яркий лунный свет голубым мечом прорубался сквозь дверную щель и косо падал на чумазое лицо дрыхнувшего наблюдателя. Взбодрить его, что ли? А, фиг с ним, успеется — сержант был настроен весьма благодушно после того, как все сложилось так удачно. Дальше — ерунда: ночной переход, да стрельба, подумаешь. Пойти вот только морду снежком протереть — и полный порядок будет…

Роджер снял шапку (вонявшая засохшим потом бритая голова отчаянно чесалась и тоже просила освежающего чистого снега), набросил на череп капюшон грязновато-белого маскхалата и, вполголоса сетуя на чертову холодрыгу, полез по ступенькам наверх к выходу. С противным скрипом отворил дверь склепа.

— А-а-а!!! — вспорол вдруг ночь хриплый от смертельного ужаса вопль.

Курсанты вскочили, хватаясь, как попало, за оружие. Спросонья кто-то басовито пукнул, никто не обратил на это внимания.

— А-а-а-а! — перепуганный вопль удалялся, заглушаемый быстрым снежным скрипом. Хлопнула неподалеку автомобильная дверца, взревел дизель и скоро стих, удалившись.

— Ну, мудак — испугал! — плюнул Роджер и обернулся к курсантам. — Открываю это я дверь, а он сидит прямо напротив! Штаны снял, устроился, деятель — за оградой места ему мало! Меня увидел — как заорет! Как к своему КАМАЗу брызнет — даже штаны не надел. Фу, аж руки трясутся…

— Вообще, в этом капюшоне вы кого-то напоминаете, товарищ сержант, — деликатно намекнул Маргус. — Да еще когда поднимались, говорили, что замерзли… Наверное, он вас с кем-то спутал.

— Я же говорю — дурак, — согласился Роджер. — Чего бояться? Покойники — не полковники, самый безобидный народ…

Глава 8. Рука Бога

Командир первого взвода лейтенант Невмержицкий был очень похож на белогвардейского подпоручика — уж как ни старались их в советском кино изображать негодяями, а все равно получались они душками и обаяшками. Был он высок, строен, имел щегольские черные усики и кучу спортивных разрядов. А еще был очень порядочен — ну просто неприлично порядочен для нормального советского офицера. Получив очередной беспощадный пистон за разгильдяя-подчиненного, лейтенант принимался с ледяной вежливостью взывать к совести прохвоста. Почему-то в нашей армии вежливость командира воспринимается как слабость и безволие. Прохвост начинал вульгарно наглеть (вполне возможно — не без задней мысли). Ибо наглость не всегда в силах стерпеть даже ангелы (привет из Содома и Гоморры!), а что уж там говорить про простого советского лейтенанта, пусть даже и очень воспитанного? Терпение лейтенанта с громким треском лопалось, и наглец получал по загривку убедительного леща жесткой дланью гимнаста и боксера. После этого прохвост признавал свою неправоту, а лейтенант начинал мучиться раскаянием, искренне чувствуя жгучий стыд и сострадание к оболтусу. А оболтус удовлетворенно почесывал не слишком пострадавший дубленый загривок и доподлинно знал, что теперь ну, пусть не веревки можно вить из командира, но на многие грешки командир сквозь пальцы смотреть будет, на многие. Во всяком случае, из очередного списка увольняемых точно не вычеркнет.

Несмотря на то, что окончил лейтенант в свое время десантный факультет, был он предан спецназу всей душой — как эмигранты порой становятся гораздо большими патриотами новой родины, нежели коренные жители. И вот как хотите, а курсанты его любили — даже самые отпетые разгильдяи. «Почему тебя любят люди и звери, метельщик?» — спросил инквизитор. «Потому, что я люблю их» — ответил Караколь.

А еще Невмержицкий был покладист, как чумацкий воз, и безотказен — даже не как автомат Калашникова, а как штык-нож от этого автомата. А посему ротное начальство беззастенчиво взваливало на него одного все общественные нагрузки — начиная с комсомольской, спортивно-массовой и рационализаторской работами, и кончая стенной печатью. И Невмержицкий безропотно тащил на широкой казацкой спине этот свой крест (а заодно и все чужие), не претендуя на славу Атлантов, и лишь изредка озабоченно потирая щеку ладонью: такая у него была привычка.

Именно так, потирая щеку, он пришел в казарму и уставился затуманенным взором на дневального Рустама Садыкова, скучавшего у тумбочки с телефоном. Рустамджон козырнул и украдкой оглядел себя — чего это он так уставился? На всякий случай поправил ремень.

— Садыков, — Невмержицкий цепко ощупывал дневального взглядом, словно справный хозяин, выбирающий коня на ярмарке, — ты сколько весишь?

Рустамджон вздохнул. Ну что поделать, если не вышел человек ростом? И отличником в школе был, и спортом занимался, и за полсотни километров на велике в аэроклуб мотался — а вот вырасти не получается.

— Нормально вешу, товарищ лейтенант, — с чуть заметной обидчивой ноткой ответил он. — Меня обком комсомола в училище рекомендовал, я к Маргелову в Москву ездил, он разрешил поступать…

— Ну, сколько, Рустам, сколько? — нетерпеливо перебил его лейтенант.

— Э, хороший вес, товарищ лейтенант! Пятьдесят два килограмма. Почти…

— А-атлично! — просиял Невмержицкий. — Еще маленько сбросишь — будешь выступать до сорока восьми!

— Где выступать? — осторожно уточнил Рустамджон.

— По боксу. Соревнования на первенство училища через три недели, — деловито пояснил лейтенант.

— Э-э, нет, я не буду! — замахал руками Садыков. — Я бокс не умею! Кураш — давайте, самбо — туда-сюда, шахматы… А бокс — нет!

— Вот только этого не надо: умею-не умею! — насел Невмержицкий. — От тебя никто умения и не требует. Главное, чтобы команде очки принес, понятно? В твоей весовой категории и не будет никого, не бойся! Появишься на ринге, руку поднимешь, и все — чемпион училища! Звучит? Почетную грамоту дадут — с парашютами, с бээмдэшками — боевыми машинами десанта!

Рустамджон живо представил, как было бы здорово подарить своему школьному учителю физкультуры такую замечательную почетную грамоту: «Чемпион Рязанского воздушно-десантного училища Рустам Садыков» — Эркин Каримович повесил бы ее на почетное место, среди прочих школьных призов, вместе с его фотографией — вся школа смотрела бы! Эх, падок восточный человек на такие вещи, чего уж там…

— Хоп майли, — тряхнул он ушастой круглой головой. — Ладно! Только у меня форма нет, перчатка нет…

— Все найдем, не волнуйся!

— А в увольнение пустите? — смекалистый узбек ухватил птицу удачи Семург и дерзко спешил выдрать побольше перьев из ее хвоста, пока она не улетела.

— Каждый день будете ходить — в баню, париться, — лейтенант расточал щедроты, как Гарун Аль-Рашид.

— А доппаек?

— Решим, решим… — лейтенант сообразил, что от этого хлопкового мафиози пора делать ноги, и поспешил скрыться в канцелярии. Так начало кристаллизоваться ядро сборной команды девятой роты по боксу.

Соревнования на первенство училища по боксу проходили раз в год и по популярности среди курсантов не имели себе равных. В основном, команды рот составлялись из курсантов, заработавших свои спортивные разряды еще на гражданке — встречались среди них и мастера спорта, и даже чемпионы Союзных республик. Однако особенным почетом пользовались так называемые уличные бойцы — обычные парни, совершенно не секущие в технике, но большие любители подраться, побеждающие свирепой волей к победе, вдохновенным яростным напором. Короче, гладиаторы.

Капитаном команды и тренером был назначен Веселый Роджер Пильников, прошлогодний чемпион училища.

— Не боись, Рустик, — ободрил он Садыкова, — я узнавал, таких чипиндосов, как ты, больше ни у кого нет. Считай, одно первое место у нас уже в кармане. Но смотри, чтоб четыре килограмма у меня железно согнал! Можешь вместо столовой и булдыря в сортир лишний раз сбегать.

И трудяга Садыков с крестьянским усердием приступил к борьбе со своим и без того дохленьким весом. Парилка должного эффекта почти не оказывала: Рустамджон в ней практически не потел.

— Ты это что — специально? — сердился Роджер.

— Да это что, жара, что ли? — пренебрежительно отзывался Садыков. — Ты весь день хлопок почапай, когда сорок пять градусов — тогда вспотеешь. А что такое — полчаса? Баловство, понимаешь…

Пильников поскреб череп и изобрел для хитрого узбека специальный тренировочный костюм, вернее, скафандр, состоящий из зимних ватных штанов с курткой в комплекте с прорезиненным костюмом химзащиты. Экипированный таким образом бедный Рустам кое-как ухитрялся прыгать через скакалку, громко хлопая резиновыми бахилами.

— Вай дод! — взмолился он через полчаса. — Хватит! У меня уже калсоны мокрый!

— Ништяк! — возликовал Роджер, вытирая полотенцем его смуглую физиономию. — А то: «не получа-ается!». Все получится! Если еще трескать поменьше будешь, а то сегодня за завтраком аж два куска хлеба смолотил, думаешь, я не видел? Смотри у меня! Десять минут передохни, и дальше — в том же темпе. На вот, изучи пока отдыхаешь, — сунул он ему под нос учебник бокса и отошел к парням, молотящим грушу и ведущим бои с тенью.

— Ничо, Рустик, не дрейфь, — похлопал его по плечу гигант Качанов. — Прорвемся.

Рустам только вздохнул. Хорошо Качанову — у него та же задача: остаться одному в своей весовой категории. Только в отличие от Рустама — в самой тяжелой. И в связи с этим его режим напоминал режим подготовки борца сумо: Качанов жрал, спал и вообще наслаждался жизнью.

Так и прошли три недели. Наступил первый день соревнований. Взглянув на вывешенный протокол, Садыков пришел в отчаяние: кроме него в этой весовой категории был еще один участник!

— Ну ни фига себе, — озабоченно качнул головой Качанов. — Когда этот перец так похудеть успел?

Качал головой он осторожно: перед взвешиванием он выпил трехлитровую банку воды и теперь его нормально мутило. А надо было держаться — весь комитет рядом.

— Ты его знаешь? — слабым голосом спросил Рустамджон.

— Да знаю — хохол с первой роты. Камээс, не боец — зверь. Отмудохает любого, ему пофигу, новичок перед ним, или кто, — успокоил Качанов.

Садыков сел на лавочку и стиснул зубы. Больше всего ему захотелось сейчас удрать куда-нибудь подальше. Но прежде очень хотелось отомстить этим гадам, которые его обманули и предали, выставив на избиение шатающимся от голода и садистских тренировок.

— Не волнуйся, Рустам, ты его победишь, — услышал он рядом голос Ауриньша.

Маргус сел рядом с ним и положил ладонь на его тощее колено.

— Э, тебе хорошо говорить, — горько махнул рукой Рустамджон, — ты не выступаешь…

— Выступаю, — спокойно возразил Маргус. — Невмержицкий договорился с начфизом, тот разрешил — вне конкурса…

— Не боишься?

— Нет… Не знаю. Мне интересно — раньше я только в институте бои проводил, с нашими, — Ауриньш опустил голову.

— А ты откуда знаешь, что я его победю… побежду… э-э, как по-русски правильно? — деликатный Садыков старался отвлечь Ауриньша от грустных мыслей.

— Правильно — «смогу победить», например… Это очень просто, Рустам. Что ты умеешь делать очень хорошо?

— Ну, что… Плов готовить умею, — вздохнул голодный Садыков.

— Плов — хорошо. А еще? Что ты лучше всех умеешь делать?

Рустам задумался. Что может хорошо делать крестьянский парень? Многое: камыш косить, хлопок собирать, баранов резать — всего и не упомнишь. Примерно так он и ответил.

— Когда выйдешь на ринг, вспомни об этом, и ты будешь знать, что ты — Мастер, — от слов Маргуса веяло самым настоящим гипнозом.

И Рустаму вдруг стало легко и покойно. Ну, отлупят, так и что с того? Мало он дрался, что ли? Да и вообще — еще посмотрим, кто кого!

Первый бой боксеров-«мухачей» был одновременно и финальным: в этой весовой категории было всего два участника.

— В красном углу ринга — курсант Чорновил, первая рота! — провозгласил судья.

Болельщики из первой роты восторженно взвыли, приветствуя своего любимца-однополчанина. Судья продолжал, с каждым словом повышая в голосе градус торжественности:

— Кандидат в мастера спорта! Чемпион города Львова! Провел сорок пять боев! В тридцати пяти одержал победу! Из них в двадцати — нокаутом!

— А-а-а! — восторженным ревом аккомпанировали болельщики каждый оглашенный титул.

— В синем углу ринга, — голос судьи враз стал добродушно-снисходительным, — курсант Садыков, девятая рота!

Спецназ дружно заголосил, изо всех сил стараясь поддержать бедолагу Рустика.

— Разряда не имеет, — тем же тоном продолжил судья, — провел десять боев! Все — с тенью! В пяти одержал победу!

Все, кроме девятой роты, с готовностью заржали. Сухой, резкий Чорновил затанцевал в своем углу, рассылая болельщикам воздушные поцелуи. Пижон. И вообще, выглядел он как-то… Ну, не как военный спортсмен. Маечка белоснежная, алые атласные трусы, новенькие боксерки — все по размеру, все свое, собственное. В девятой роте был всего один комплект боксерской формы на всю команду, включая резиновую капу. Из-за этого трусы, в которые впихнули Рустама, напоминали фасон «50 лет советскому футболу», и широкими складками ниспадали на его острые колени, словно шотландская юбка — килт. Майка свисала из-под трусов двумя лопухами. Боксерки на Рустама надевать не стали — в них он наступал себе на носки и падал. Поэтому обут он был в обычные «уставные» синие полукеды. Качанову на тренировках форму не давали, чтоб не разорвал раньше времени. Перчатки были обычные, восьмиунцовки, но на руках Рустама они смотрелись двумя арбузами.

— Ничо, Рустик, давай — сделай его! — подбадривал Роджер, нервно тиская вафельное полотенце, в готовности выбросить его на ринг, если что.

Рустам пытался разместить во рту капу. Чертова резина упорно не желала там помещаться. Рустам помянул шайтана и выплюнул капу в ведро.

— Боксеры — на середину!

Рефери на ринге, капитан Иванча, бегло осмотрел перчатки, что-то вполголоса сказал боксерам. Те его не слышали. Чорновил, открыто ухмыляясь, снисходительно рассматривал доходягу-узбека и думал, что, пожалуй, не стоит тратить время — достаточно потешить зрителей одним раундом, а в конце уложить этого чурку на пол. Коротко и со вкусом. Только че это он — совсем не боится, что ли? Такая морда, будто ему все пофигу. Ну ладно…

А Рустам и в самом деле не боялся. Сейчас он видел серебристо-зеленую стену камыша, на которой вспыхивали синие сполохи взмахов серпа-урака, слышал журчание горной реки, да терпкий запах лессовой пыли, прибитой коротким, как порыв ветра, горным дождем.

— Бокс!

Чорновил красиво затанцевал, прикидывая — тратить время на разведку, или и так сойдет.

— Тебя как зовут? — вдруг тихо спросил узбек.

— Мыкола, — от неожиданности Чорновил опустил руки. И впервые в жизни узнал на практике, что это за штука — восточное коварство.

— Й-о-о, бисмилла! — непонятно выкрикнул узбек и, странно изогнувшись, нанес вдруг диковинный, какой-то смазанный удар снизу вверх — точно в челюсть. Таким движением Рустам вскидывал на плечи вязанки камыша — весом в полтора себя самого.

Изо рта Мыколы вылетела капа и укувыркалась в ряды зрителей. Чорновил взмахнул руками и осел на пол, сомлевший. Все растерялись. Первым опомнился Пильников.

— Счет! — торжествующе воскликнул он.

Рефери начал считать. На счете «шесть» Чорновил попытался было подняться — Рустам подскочил с оскаленными зубами, занося перчатку, рефери отодвинул его в сторону. Мыкола нормально «плыл».

— …Восемь, девять… Был удар открытой перчаткой? — обратился рефери к боковым судьям. — Не было? Аут!

Рев, свист, вопли, хохот сотрясли стены спортзала. И было ясно, что в основном симпатии болельщиков — на стороне Рустама. Нетрудно догадаться, за кого в основном болела публика в схватке Давида с Голиафом. Что с того, что у Мыколы явно класс выше? Довыпендривался…

— Победу нокаутом одержал курсант Садыков, девятая рота! — вскинул руку Рустама Иванча.

— Сука! — бесновался понемногу приходящий в себя Чорновил. — Вечером поймаю — убью нафиг!

— Затухни, Мыкола, — дружески посоветовали ему свои же болельщики. — Вышел бодаться — так нефиг варежку разевать! Поймал вафлю — ну и не трепыхайся.

Тем временем сияющего Рустама уже раздевали, словно поклонницы — звезду эстрады: скорее передать форму следующему.

— Ну, ты мужчина, Рустик! — потряс его за плечи Роджер. — Вот это дебют, я понимаю! Правда, сейчас нам достанется, я чую: они на нас разозлились…

Надо сказать, он не ошибся. Выходя на ринг против спецназа, парни из первой роты пылали святой яростью и жаждой мести за поруганную честь бедного Мыколы, который в это самое время уже сидел в булдыре за одним столом с коварным узбеком. Недавние враги за обе щеки уписывали черствые пирожки с повидлом, запивая их молоком — оголодали за время подготовки к соревнованиям.

— Неслабо ты меня отоварил, — с рыцарским достоинством признавал поражение Мыкола. — Я так и не врубился — что за удар был?

— Э-э, случайно вышло, — благородно скромничал Рустам. — Если бы я тебе по башка не попал — ты бы меня только так сделал…

А спортзал в это время выл, орал, грохотал, неистовствовал! Шел третий раунд боя Роджера с Фокиным по прозвищу «Король горрощи». Попробуйте представить юного Кинг-Конга в тельняшке и с десантной наколкой на плече — примерно так выглядел Король. Во всяком случае, длиной рук он любому орангутангу запросто бы фору дал. Дрался Король самозабвенно, лихо и бесшабашно — словно камаринского отплясывал. Техники у него не было никакой, но реакция и интуиция — просто звериные. Как ни старался блестящий технарь Пильников — никак ему не удавалось пробить эту бестолковую, но, тем не менее, абсолютно неприступную оборону. Каким только маневром не пытался навязать он Королю ближний бой — безуспешно: всюду его встречали две увесистые кувалды, проворные, как шатуны. За ревом болельщиков соперники даже не расслышали звона гонга, и продолжали азартно дубасить друг друга, пока рефери не растолкал их в стороны. С небольшим перевесом победу по очкам одержал Фокин. Раздосадованный Роджер сбросил форму и сразу же принялся обряжать в нее следующего бойца. Тот морщился, натягивая мокрую от пота майку, но терпел.

Как-то незаметно приковали к себе главное внимание поединки Ауриньша. Когда было объявлено, что он выступает вне конкурса, это вызвало любопытство — и не более. Но первый же его бой намертво приковал внимание болельщиков и сразу же разделил их на два лагеря. Маргус вел бои в совершенно необычной манере. Совершая минимум движений, он едва перемещался по рингу, полностью предоставляя инициативу противнику. Но не пропускал ни одного удара, легко, даже как-то скучающе уходя от, казалось, совершенно неминуемых плюх аккуратными нырками и уклонами. Противник горячился, нагло лез в атаку и оседал назад, остановленный вежливым техничным хуком или апперкотом. Развивать успех Ауриньш не стремился — спокойно ждал, пока противник придет в себя и ломанется в новую атаку.

— Марик, давай! — заходилась в воплях половина зала. — Добей его, добей! Как следует звездани, чтоб не встал!

— Вован, мочи гада! — надсаживалась вторая половина. — Урой его! Он тебя уже боится!

Одержав очередную победу по очкам, Маргус вежливо пожимал руку противнику, и шепотом благодарил его. После третьего боя, во время очередного представления боксеров на ринге, судья уже именовал его не иначе, как «непревзойденный мастер обороны и контратак». На второй день соревнований среди болельщиков стихийно образовался тотализатор. Валюта, в которой принимались ставки за (или против) Маргуса, была самый твердой — один Булдырь. То есть, проигравший спор должен был сводить выигравшего в буфет за свой счет. К исходу дня ставки за Ауриньша возросли до 5 к 1, и продолжали расти.

— Не знаю, какой из него командир получится, — задумчиво пробормотал Роджер. — Но тренажер для бокса из него вышел идеальный. И технику можно отрабатывать хоть до посинения, и не покалечит.

Неизвестно, как бы развивалась боксерская карьера Ауриньша, если бы в последний день соревнований не сменился рефери на ринге. Капитан Иванча неожиданно загрипповал и его место на ринге занял преподаватель истории КПСС майор Филиппов. Невысокий кругленький Филиппов обладал скандальным характером и удивительной способностью устраивать конфликты в любой, даже самой спокойной обстановке. Наверное, это у него было профессиональное: правоверный марксист-ленинец, ортодокс диалектического материализма, он свято уверовал в то, что без конфликтов развитие останавливается, а посему конфликты просто необходимы для форсированного развития истории и скорейшего приближения коммунизма. Наверное, свои домашние растения он поддергивал вверх, чтобы они быстрее росли.

Маргус начал бой с мастером спорта Коптевым, когда ставки на него уже были восемь к одному. Внимательно следя за всеми поединками Ауриньша, сообразительный Коптев определил главную особенность тактики Маргуса: адекватность. Возрастает напор противника — интенсивнее работает Маргус. И наоборот. Вот на этом-то он и собирался подловить неуязвимого киборга. «Обращайте силу противника в его слабость» — мудро советовал Сун Цзы.

Начав неторопливую разведку, Коптев сосредоточил внимание на нижних защитах — кажется, они у него проходят чуть слабее…

— Стоп! — остановил вдруг бой Филиппов и скакнул к судейскому столику, что-то горячо доказывая. Главный судья пожал плечами и взял микрофон.

— Боксеру Ауриньшу объявляется замечание за пассивное ведение боя! — объявил он.

Болельщики загудели. Кровавый бой все любят, но и настоящее мастерство тоже в почете. Какое нафиг пассивное ведение? Просто у мужика такой стиль — чего влез, баклан?

— Бокс!

И вновь — деловитая осторожная разведка, джентльменский обмен ударами, изящный и красивый, как кружево, поединок мастеров.

— Стоп! — опять остановил бой рефери.

Коптев с досады плюнул, потеряв капу. Ну какого фига?! Ведь только-только нащупал слабое место, такой бы финтик сейчас провел!

— Боксеру Ауриньшу объявляется второе предупреждение за пассивное ведение боя! — досадливо крякнув, объявил судья. Ох, не по душе были ему эти придирки, но — рефери есть рефери, к тому же офицерская солидарность…

— Бокс!

Коптев немного занервничал. Сейчас вот снимут этого лопуха — и все. Не победа это будет, а избиение младенца. И как ни крути, а уйдет он непобежденным. Спортивное самолюбие начало его ощутимо покусывать.

— Двигайся, лопух! — сердитым шепотом скомандовал он Ауриньшу. — Работай давай! Снимет же нафиг!

Однако этот белобрысый тормоз упорно не желал менять свою дурацкую тактику — стоял и ждал атаки противника. Пацифист, блин.

— Стоп! — сердито взвизгнул Филиппов и подскочил к Маргусу. — Ты бой вести собираешься, курсант?! Или стоять сюда пришел? Так работай! Атакуй! Атакуй! — и он принялся жестикулировать, поясняя этому долдону суть своих требований.

Видимо, жестикулировал он слишком энергично — так, что жесты эти Маргус воспринял, как атаку. И моментально среагировал — в следующее мгновение белые брюки рефери мелькнули над канатами ринга. И судьи, и болельщики оторопели. А затем зал взорвался хохотом и не стихал еще очень долго. С трудом сдерживая приступы веселья, главный судья с плохо скрытым искренним сожалением объявил о дисквалификации боксера Ауриньша.

И тем не менее, это был миг триумфа Маргуса — ему аплодировали все, даже соперник Коптев. Ибо редкий курсант умудрялся уберечься от двоек, беспощадно раздаваемых Филипповым на семинарах. А от тупого переписывания конспектов первоисточников классиков марксизма вообще еще никто не уберегался. И как тут не вспомнить слова Марадонны, сказанные им в оправдание своего гола, забитого на чемпионате мира рукой: «Это была рука Бога!»

Глава 9. Вопрос вопросов

Хоть зима и не сахар для солдата, но есть штука похуже зимы — ранняя весна. Что с того, что отступили морозы? Наступили слякоть и сырость, чередуемые нередкими промозглыми холодами. Везде она, эта проклятая слякоть — и в природе, и в душе.

А разведчику ранней весной вдвойне труднее, чем простому солдату: если все нормальные войска переходят на этот период к позиционным действиям, то для разведки ни выходных, ни отпусков не бывает. Более того, считается, что чем хуже погода — тем разведчику легче работать. Так-то оно так: и бдительность притупляется у расслабившихся от позиционного затишья часовых, и патрули по раскисшим дорогам особенно не носятся, и вертолетов при низкой весенней облачности можно не опасаться — все это так, но… Как ни старайся, нормальную дневку не устроишь — любая ямка тут же заполняется талой водицей; сушняка на костер не сыщешь, а сырые дрова дымят так, что вычислить дневку — легче легкого. Ноги в постоянно мокрой обуви преют и сбиваются до кровавых мозолей, хоть и темп передвижения разведчика снижается до минимального: под ногами — непролазная грязь со снегом, а вокруг — звенящий и хрустящий лес, в котором ночной морозец превращает мокрые ветки в громадный ксилофон. Через реку не переправишься: вспухший лед тонок и коварен; про подножный корм тоже можно забыть: ни грибов, ни ягод, ни беличьих запасов — все голодный зверь за зиму подъел, да и сам отощал — шкура, да кости. Но — хочешь, не хочешь, а перерывов на плохую погоду у разведки не бывает. То же самое относится и к курсантам: уж что-что, а погода учебные планы меньше всего волнует.

Уже привычно посапывая в брезентовом полумраке кузова, курсанты ехали на полевые занятия по ТСП — тактико-специальной подготовке. Предстояла практическая отработка засады — одного из основных способов ведения боевых действий разведчиками. После первого семестра первый телячий задор у курсантов как-то сам собой прошел, уступив место деловому азарту и соперничеству начинающих профессионалов. Парням уже хотелось не просто не опозориться, а выполнить задание лучше других: нормальное явление, в общем.

Сегодня любой из них мог быть назначен командиром группы, — это вот и мешало парням нормально, по-солдатски провалиться в короткий дорожный сон: не давали спать пункты боевого приказа, которые надлежало знать назубок, если вдруг командиром назначат тебя. И еще не давал уснуть натужный рев двигателя пожилого «Газона», свернувшего с шоссе на проселок, ведущий в сторону леса. Когда машина, взрыкнув, преодолевала дорожные выбоины, заполненные талой водой, курсанты суеверно задерживали дыхание: дав-вай, родимая, тяни! А то завязнешь в таком киселе — выталкивай тебя… Добрались, однако, без происшествий.

— К машине! — бодро скомандовал полковник Митрофанов, сам ужасно довольный фактом благополучного прибытия: в такое время нормально до места занятия доехать — уже половина дела…

Один за другим курсанты спрыгивали из кузова на землю и тут же пристраивались к ближайшим кустам, дабы оросить их упругими струями, исходящими паром на стылом ветру.

— Куда без команды, ё! — укоризненно прикрикнул на них полковник, после чего махнул рукой и сам отвернулся к тощей березке. В вечном деле все едины, чего уж там…

Наконец с нужным делом управились все.

— Равняйсь! Смирно! Тема занятия: действия разведгруппы спецназначения в засаде. Тактико-специальное занятие.

Разведчиками на первую часть занятия были назначены французское и китайское отделения. «Англичане» с «немцами» играли роль противника. Через два часа группам предстояло поменяться ролями.

— «Противник» — к машине! По местам! — скомандовал полковник, и «фашисты» обрадовано полезли в кузов: лучше кататься, чем на брюхе в талой луже пузыри пускать, а там глядишь — бог даст, забуксуем, до нас очередь и не дойдет…

Полковник повернулся к «разведчикам».

— Командиром группы назначается… — курсанты напряглись. — Курсант Ауриньш!

— Я! — подал голос невозмутимый киборг.

— Получи радиограмму из Центра, — полковник протянул ему тетрадный лист. — На уяснение приказа, оценку обстановки и принятие решения — пятнадцать минут.

Ауриньш бегло глянул на «радиограмму», откинул клапан полевой сумки с заложенной под прозрачный целлулоид картой.

— Я готов, — кивнул он спустя минуту.

— Уже? — иронично глянул полковник из-под козырька полевой фуражки, — Быстрый, ё… Ну давай, докладывай решение.

Доклад Ауриньша был точен и краток — и ведь ни одного пункта не упустил, и решение принял целесообразное, сукин сын… Душа полковника трещала, раздираемая надвое беспощадным противоречием: вроде все правильно докладывает, не мычит, не запинается, как нормальный курсант — просто любо-дорого. А с другой стороны: пока я нормальным командиром стал — сколько солдатской каши стрескал, сколько сапог стоптал на стрельбище да на учениях, сколько ночей над учебниками корпел, сколько пистонов от начальства огреб! А тут — на тебе: отштамповали командира, как пулемет, впихнули ему мозги электронные и — вперед, зарплату платить не надо, и ордена ему по барабану, и пенсия не требуется, только батарейки меняй. А ты вали на пенсию, пень старый, тебе уж мы ее пока платить обязаны, черт с тобой…

— Добро, Ауриньш — нормальное решение, — злым пинком загнал полковник все сомнения в тайники души. — Объявляй приказ!

— Слушай боевой приказ! — обычно спокойный голос Ауриньша стал сух и отрывист. — По данным агентурной разведки по дороге Солотча — Дубки около двенадцати часов проследует машина с начальником штаба третьей армии генерал-лейтенантом Шайскопфом. Задача группы: захватить генерала и штабные документы, и обеспечить их переправку в Центр…

И — вот ведь черт — ни у кого не возникло ни малейшего желания позубоскалить над новоиспеченным командиром, наоборот: от голоса его холодок пробегал по спинам, да мышцы напружинивались, как по команде: «На старт! Внимание!». Не иначе, опять какую-то свою программу врубил, паразит…

Полковник неспешно шагал вдоль извилистой лесной дороги, внимательно осматривая место засады. Очень хотелось придраться, тем более, что хороший полковник всегда найдет, к чему придраться, но… Выглядело бы это как-то недостойно. Как ни крути, а организовал засаду этот белобрысый сопляк на редкость грамотно для первокурсника. Да и не только для первокурсника, чего уж там. И место выбрал грамотно, и боевой порядок определил именно такой, какой бы сам полковник определил, и подгруппы расположил верно, и… Короче, пока все отлично, чего вола крутить. Протолкнулся сквозь туман и начал нарастать рев автомобильного двигателя. Едут…

— Товарищ полковник! — вежливо окликнул его Ауриньш. — Присядьте, пожалуйста, — вы нас демаскируете…

Полковник чертыхнулся, но шагнул за разлапистую ель — ладно, отличник, работай… На повороте лесной дороги показался «Газон». Дальнозорко прищурившись, полковник разглядел гордо восседавшего на командирском сиденье курсанта Мишку Шоломицкого. Мишка играл роль генерала, и для этого не поленился вырядиться в вермахтовскую шинель с алыми петлицами и серую немецкую фуражку, благо форма одежды стран вероятного противника в роте для таких занятий имелась и постоянно обновлялась. Для создания полноты образа фашиста Мишка даже раздобыл где-то губную гармошку и теперь с вдохновенным видом дудел в нее, хоть звука и не было слышно за гулом мотора.

С треском ломая сухие сучья, рухнула на дорогу перед капотом автомобиля подпиленная гибкой пилкой сухая сосна. Треск ломающихся веток слился с треском автоматных очередей. Выскакивающая из кузова «охрана» пыталась залечь на обочине и срывала проволочные растяжки имитационных заградительных мин. Ахнули взрывпакеты. Полковник напряженно всматривался в клубы порохового дыма: что там? Никто в руке взрывпакет не шарахнул? Никому башку прикладом не своротили? Уж сколько таких занятий провел, а все трясешься за этих балбесов…

— Командир, пленный захвачен! — услышал он позади себя веселый голос и обернулся.

Щеглов с Климешовым с гордым видом «загибали ласты» сердитому Мишке, демонстрируя его Маргусу. Вот черти, когда они его из кабины вытащить успели?

— Хорошо, парни! — пролаял Ауриньш. — Щеглов — в подгруппу прикрытия! Генерал, комм цу мир! — ухватил он Мишку за воротник шинели.

— Руссише швайн! — вдохновенно принялся валять дурака Мишка. — Дойче официрен нихт капитулирен! — и, выхватив из кармана шинели пластмассовый «вальтер», решительно приставил его к своему виску.

Вернее, попытался приставить — в следующее мгновение он, уже обезоруженный, уткнулся лицом в грязный снег, а Маргус ловко, словно упаковщица на почте, орудовал парашютной стропой, связывая за спиной его руки.

— Марик, сволочь, хорош! — взвыл бедный «генерал», выплевывая льдистый снег с прошлогодними хвоинками. — Больно же, козел!

— Паша, берем его! — не обращая внимания на Мишкины мольбы, Ауриньш подхватил его под локоть. — С той стороны бери!

— Ауриньш, слушай вводную! — скомандовал вдруг полковник. — Климешов ранен!

— Пожалуйста, уточните характер ранения, — сухо отозвался Маргус.

— Тяжелое. Пулевое ранение ноги. Раздроблен коленный сустав! — почти злорадно объявил полковник. Думай, киборг. Это тебе не по уставу шпарить.

Думал Ауриньш недолго. Бросив один взгляд на отходящую группу, другой — на наседающих преследователей, он решительно шагнул к Пашке — тот уже с готовностью свалился под сосну: ранен, так ранен — всегда пожалуйста!

— Прощай, Павел! — голос киборга был сух, как песок в Сахаре. — Я представлю тебя к ордену! — и, приставив к голове обомлевшего Пашки ствол трофейного генеральского пистолета, звонко щелкнул языком. Затем стремительно вытащил из его рюкзака эбонитовый кругляш мины-сюрприза разгрузочного действия и деловито подсунул ее Пашке под спину. После чего легко вскинул изрыгающего проклятья Мишку на плечо и, подхватив Пашкин автомат, быстро скрылся в ельнике.

Полковник стиснул зубы. На своем веку он видел всякое, но с таким простодушным цинизмом столкнулся впервые.

— Стоп! — рявкнул он, и выдернул из сумки белую ракету. — Прекратить занятие! Все ко мне!

Фыркнув, как рассерженная кошка, ракета рванулась вверх и пропала в низких облаках, призрачно подсветив их изнутри бледно-молочным светом. Курсанты собрались быстро, и вид у них был озадаченный — чем шеф недоволен? Вроде, сделали все как надо…

А полковник, остывая, уже ругал себя за несдержанность. Ну какого черта психанул, спрашивается? Пацан — он и есть пацан, хоть и с электронными мозгами. Насмотрелся фантомасов всяких, вот и строит из себя рейнджера. Пусть бы дело до конца довел, а потом и устраивай разбор полетов: спокойно, без нервов разложи все по полочкам, да объясни пацану, в чем он не прав. Чего по рукам-то бить? Чему он так научится?

— В целом засада была организована и проведена неплохо, — уже почти спокойно проговорил полковник, — выбор места, боевой порядок группы, действия подгрупп — на твердую «четверку». Вместе с тем вызывают вопросы действия командира группы по вводным… Курсант Ауриньш, объясните свое решение застрелить своего разведчика.

Возникло, как пишут в стенограммах, «оживление в зале»:

— Пашка, он че — тебя казнил?

— Ты что — к фашистам убечь хотел?

— Марик, он че — залупаться начал?

— Смерть изменникам Родины!

Ауриньш, между тем, оставался спокоен и деловит, как обычно.

— Я уточнил у вас характер ранения разведчика, — невозмутимо доложил он. — Вы сказали: «Тяжелое. Пулевое ранение ноги. Раздроблен коленный сустав».

— Совершенно верно, — кивнул полковник, — и что дальше?

— Имея такое ранение, разведчик не может передвигаться самостоятельно, — с расстановкой сообщил Маргус. — Я мог бы перенести его на себе, но у меня был пленный, который отказывался идти, и его тоже пришлось нести на себе. Я мог бы нести их обоих, но в этом случае моя скорость движения была бы гораздо ниже — грунт очень мягкий, при такой тяжести мои ноги стали бы сильно проваливаться и вязнуть…

— Короче, Ауриньш! Ты сделал выбор в пользу пленного, так?

— Так точно, — кивнул Маргус. — Такова была боевая задача группы. Охранение противника было уже близко, необходимо было как можно быстрее оторваться от преследования и сохранить пленного в живых.

— Это все понятно, — вновь начал терять терпение полковник. — А бойца-то зачем пристрелил?! Как раненую лошадь — чтоб не мучилась?

— Это был наиболее целесообразный вариант, товарищ полковник. Разведчик мог попасть в плен и сообщить противнику сведения о нашей группе, — и ведь совершенно серьезно говорит, сопляк, даже не улыбнется…

Курсанты притихли. Эге, да этот парень и впрямь не шутит…

— Ты фигню-то не говори! — возмутился вдруг Пашка. — Чего это я им в плен стал бы сдаваться?! Я бы это… Отход ваш прикрывал, а потом бы гранатой себя подорвал вместе с ними на фиг!

— Не обижайся, Павел, но я не имел права рисковать, — отозвался Ауриньш, не повернув головы в сторону Пашки. — Тебя могли оглушить, у тебя могло отказать оружие, ты мог потерять сознание от болевого шока или потери крови и — так или иначе — была достаточно высокая вероятность захвата тебя в плен. А это создало бы большие проблемы для группы.

— Да хоть бы и захватили! Я бы не сказал ни фига! — Пашка пылал праведным гневом. — Пусть хоть как бы пытали!

— Тебя не стали бы пытать, — тихо объяснил Маргус. — Тебе просто ввели бы «сыворотку правды», это такой препарат — и ты все рассказал бы сам…

Тихо стало на поляне. Отчетливо слышен был нарастающий шум ветра в кронах сосен — весна идет, ветер-снегоед задул…

При всей своей дотошности и категоричности никакие уставы, наставления и инструкции не могут дать ответы на все вопросы. А когда дело касается таких вот моментов — так и подавно ничего полезного в них не сыщешь. Что с того, что перед засадой или налетом положено определять порядок выноса убитых и раненых? Реально — кого там, к черту, вынесешь, когда на тебя одного комендантская рота с овчарками несется? Ладно, если просто требуется объект уничтожить — тогда и геройски погибнуть можно. А если требуется документы захватить, или образцы вооружения или техники? Центру твое геройство нафиг не нужно, ему задачу выполни, а как ты при этом будешь выглядеть — неважно. Ладно, допустим, вынес ты раненого товарища каким-то чудом. Дальше что с ним делать? Хорошо, если действуешь в родной Беларуси, где под каждым кустом — свой партизан, где и лесные госпиталя имеются, и любая бабка бойца в подвале спрячет, и самолеты на Большую Землю летают. А если ты уже на территории Германии? Или — в Штатах, где в тебя любой фермер навозные вилы засадит, стоит тебе только на его ранчо появиться? Врача в группе нет, в аптеке — только перевязочный пакет, да шприц-тюбик с промедолом, чтоб хоть перед смертью кайф поймать. Таскать парня на себе пару недель, глядя, как он от газовой гангрены загибается? Да при этом еще и рот ему зажимать, чтоб стонами не выдал? Очень гуманно, чего там говорить… Вот и получается, что как ты ни крути, а этот паразит прав. Разведка — это не всегда этакая сентиментальная картинка, на которой холеный фраер в белой рубашке, да в немецком кабаке на жену с печалью смотрит…

— Еще и заминировал меня, сволочь, — вполголоса пожаловался Пашка Колдину. — Небось, не побоялся время потерять…

— Я потерял на этом совсем немного времени, — спокойно возразил Ауриньш, — а противник наверняка осмотрел бы твой труп и подорвался, это существенно задержало бы преследующих. Что плохого в том, что разведчик и после смерти помог бы товарищам? Пусть косвенно…

— Эх, Ауриньш, ё! — полковник в сердцах махнул рукой. — С твоим цинизмом патологоанатомом работать надо, а не людьми командовать!

— Товарищ полковник, я выполнил задание командования, — голос Ауриньша начал приобретать уже заурядное занудство, — с минимальными потерями. В чем моя ошибка?

Полковник засопел. Бьет, сопляк, у всех на глазах. И следов не оставляет.

— А ты не боишься, товарищ дорогой, что бойцы твои тебя же на первой дневке пристрелят по-тихому?

— Зачем? — холодно возразил Ауриньш. — Это нецелесообразно. Они должны понимать, что я, в первую очередь, забочусь об их безопасности. Они должны понимать, на что идут, становясь разведчиками. Таковы правила игры.

И еще минута прошла в тягостном молчании.

— Ладно, хватит! — решил, наконец, полковник. — Разрядить оружие, проверить имущество, приготовиться к посадке в машину!

Несмотря на тесноту в кузове, вокруг Ауриньша как-то само собой образовалось свободное пространство. Ехали молча, без обычного трепа и зубоскальства.

А полковник сидел в кабине мрачнее тучи. Кто кому, черт побери, урок сегодня преподал?! «Носятся с этими «зелеными беретами»» — угрюмо ярился он. — «Нашли образец для подражания, тоже! Да где они хоть воевали толком, «береты» эти?! Во Вьетнаме? Обделались по самые не могу. В Иране? Тоже — операцию провалили, технику сожгли, секретные документы профукали. А свои разведчики — уже не авторитет, выходит? Которые пол-Европы на брюхе проползли! Да «языков» одних перетаскали не одну дивизию! Да безо всяких понтов, без спутниковой связи и лазерных прицелов — с одним пэпэша, да с финкой. И ребят своих не стреляли, небось! — «А ты откуда знаешь?» — словно услышал он чей-то холодный голос (уж не этого ли робота белобрысого?) — «Что, в наших военных мемуарах про такое писать будут?»

Полковник раздраженно полез за сигаретами. Черт, мемуары эти… Вот читал книгу англичанина одного, торпедными катерами в войну мужик командовал, — так процентов на девяносто вся книга состоит из описаний неудач да ошибок! Не побоялся мужик! Ведь кровью такой опыт оплачен — так не хорони ты его, дай другим знать, кто после тебя придет! А у нас что? Война прошла — похвальба пошла… А если уж и описывают неудачу — так все генералы молодцы, один ванька-взводный дурак, он во всем и виноват…

Двигатель вдруг чихнул, поперхнулся насморочным всхлипом и заглох. Скрежетнув пару раз стартером, водила сделал открытие века:

— Не заводится…

— Поехали, ё! Потом заведешь! — полковник начал злиться — наученный многолетним опытом, он доподлинно знал, что если уж что-то не заладилось, так теперь все пойдет через пень-колоду.

— Трамблер барахло, — печально вздохнул водила, — я уж сколько зампотеху говорил. Да и карбюратор…

— Давай, ковыряйся… — полковник сердито засопел и полез из кабины. — К машине! Приехали, ё…

Газ-66 — самый демократичный автомобиль в мире: для того, чтобы добраться до двигателя, водитель должен поднять не капот, как в других машинах, а всю кабину. Разумеется, предварительно выгнав из кабины старшего машины. Даже удивительно, как такая машина могла появиться в армии. Скорее всего, ее конструктор в свое время служил водилой в автороте и вдоволь намерзся под задранным капотом, в то время как старший машины уютно сидел в теплой кабине. Удивительно не то, что став конструктором автотехники он воплотил в этой модели всю свою выстраданную, взлелеянную классовую неприязнь к командирам. Удивительно то, что эту машину приняли в производство и определили как одну из основных для всей Советской Армии.

Пригревшиеся было курсанты с недовольным ворчанием покидали кузов. Бывший передовой сельский механизатор, бывалый шофер и тракторист, гарный хлопец Леха Мамонт полез делиться с водилой опытом, и в охотку поковыряться в двигуне. Остальные на скорую руку обжили кювет — запалили костерок, подкатили пару бревнышек — красота! Расселись, предусмотрительно подготовив самое уютное место полковнику и поскорей начали разговор «за жизнь», пока препод не догадался учебное время даром не упускать, а потратить его на какую-нибудь отработку «скрытного и бесшумного передвижения» — проще говоря, на гнусные поползновения по сильно пересеченной и капитально грязной и мокрой местности. Полковник сделал вид, что не разгадал детской хитрости, и радушное приглашение принял. Тихо-тихо, незаметно, но свернул разговор на прошедшее занятие — а куда бы он делся?

— Товарищ полковник, а вот правда — как в такой ситуации командиру поступить следует? — Мишка Шоломицкий так и не снял немецкую форму, и никто его не дразнит.

— А ты как думаешь? — вовсе не собирался полковник заниматься полемическими финтами, отвечая вопросом на вопрос, его и в самом деле заело: да что это такое, учишь их, учишь, глядь — а у них уже совсем по-другому мозги работают.

— Ох, не знаю, — простодушно признался Мишка. — Так думаю: вроде Маргус и прав, а я бы так поступить не смог.

— Духу бы не хватило?

— Да и духу, и вообще… Приказал бы ему отход прикрывать, наверное. Ну, пару магазинов бы своих отдал, а там — как повезет…

— Можно и по-другому, — подал голос сержант Серега Зинченко. — Сказать Пашке: затаись, спрячься, а потом на пункт сбора выходи. Или жди, пока за тобой не вернемся. А подгруппе прикрытия приказать уводить преследователей в сторону. Ну, как перепелка — от гнезда…

— Сергей, в той ситуации данный вариант был бы нецелесообразен, — нудным голосом отозвался Маргус. — Преследователи были слишком близко, мы уже находились в их поле зрения. Он не успел бы спрятаться.

— Ну, фиг его знает… Я бы тоже не смог застрелить, наверное. Даже не то, чтобы не смог, просто… Ну, я не знаю — нельзя так, в общем.

— Но почему? — Маргусу было непонятно, как можно отрицать очевидное. — Он бы все равно погиб — в лучшем случае. А в худшем — умер бы от гангрены в концлагере. Неужели вы не понимаете, что это негуманно — оставлять его в живых?

— А я ему еще карандаш вчера подарил, — вздохнул Пашка. — Чешский, кохиноровский. А он ни на секунду не задумался даже. Вот и дари таким карандаши…

— Павел, мне было бы искренне жаль тебя, честное слово, — серьезно ответил Ауриньш. — Но отдавать разведчика в руки противника — слишком большой риск. Ты слышал об Арденнской контрнаступательной операции?

— А кто про нее не слышал? Вломили тогда немцы союзникам — будь здоров, читали…

— Ну вот. В ходе этой операции немцы провели широкомасштабную разведдиверсионную операцию «Гриф». Скорценни лично готовил ее и руководил ее ходом. Подготовка операции проводилась около полугода. В ходе подготовки диверсанты общались между собой только по-английски, за слово, сказанное по-немецки, следовал крупный штраф. В тыл англо-американских войск было заброшено свыше ста пятидесяти групп и одиночных диверсантов с основной задачей — нарушение управления войсками. Вначале операция развивалась успешно — управление войсками оказалось практически парализовано. Диверсанты перехватывали фельдъегерей, рассылали ложные приказы и распоряжения по радио и проводным средствам связи. Войска поразил, как тогда говорили, «кризис доверия» — нижестоящие штабы не выполняли приказания вышестоящих, подозревая, что поступающие приказы — ложные и требовали их подтверждения. Время, затраченное на подтверждение приказов, делало эти приказы неактуальными и даже нецелесообразными. И все же операция была сорвана, несмотря на качественную подготовку разведчиков. В одной из машин, на которой перемещалась группа, одетая в американскую форму, при проверке на КПП была обнаружена радиостанция немецкого образца. Группа была арестована и дала показания, благодаря которым были схвачены другие группы. Так была провалена операция, на подготовку которой были затрачены большие средства и практически — последние силы абвера, — поведал Ауриньш.

— А что, собственно, у той, первой группы можно было узнать? — с недоверием спросил кто-то. — Что, до них кто-то задачи других групп доводил? Или районы их действия?

— Нет, все было проще. Когда стало известно, что диверсанты — это немцы, владеющие английским языком, американцы просто стали останавливать всех подряд и задавать вопросы, ответы на которые мог знать только американец. Например, как фамилия лучшего бейсболиста из его штата? Какой породы собака Эйзенхауэра? Как зовут подружку Попая? Если человек начинал путаться, его сразу арестовывали — вот и все. В общем, разведчик в плен попадать не должен, — подвел итог Маргус уже почти лекторским тоном.

— Да без тебя знаем, что не должен, — угрюмо буркнул Пашка, — тоже, Америку открыл…

Замолчали. И почему-то не хотелось смотреть в глаза друг другу. Угрюмо глядели на костер, и каждый думал о своем, хотя все — об одном и том же. Костер горел плохо, сырые сучья шипели, пузырились на трещинах, исходили едким дымом. Позор для разведчика, а не костер.

— Вот все ты, товарищ дорогой, вроде, верно говоришь, — полковник старался говорить спокойно, приглушая сварливые нотки, — разведчик, мол, только тогда разведчик, когда он в полном порядке. А только стал он обузой для группы — долой его, как балласт, верно?

— Не так категорично, разумеется, но если нет других вариантов — то да. И он сам должен понимать это.

— Верно, верно. А ты вот не задумывался, почему во многих других армиях разведчикам дают ампулы с ядом, а у нас — нет?

— Нет, не задумывался. Возможно, в целях экономии средств?

— Возможно и так. Тем более, когда такого разведчика ловят, мало кто эти ампулы грызет — предпочитают в лагере пайку хавать, да против своих работать.

— Но почему?

— Понимаешь… — полковник тщательно подбирал слова. — У меня батя в войну разведбатом командовал. А до войны учителем в школе был, но это так, к слову. Так вот он рассказывал, что когда подбирал себе бойцов — в первую очередь смотрел, есть ли совесть у мужика.

— Совесть? — Ауриньш был озадачен.

— Она самая, товарищ дорогой. Рассказывал, бывало: просится к нему парень из пехоты — здоровяк, стрелок отличный, до войны егерем работал — самое то для разведчика. Батя с ним покалякает, а потом подойдет потихоньку, да посмотрит, как тот человек у полевой кухни себя ведет — жлоба сразу видно, характер человека во время еды — как на ладони виден. И если мужик жлоб — до свиданья, товарищ дорогой, мы тебе не подходим. Что толку от всех его заслуг, если он себя, любимого, выше всего ценит? Надежды на него нет, а это — хуже некуда.

— Простите, а что такое «жлоб»?

— Жлоб, гм! — тут полковник несколько смутился. — Ну, это человек без совести, одним словом. Если ему что выгодно — делает, если нет — знать никого не хочет.

— Вы имеете в виду, что он ничего не станет делать в ущерб своим интересам?

— В общем, так.

— Но если рассуждать логически, у такого человека больше шансов выполнить задачу. Он бережет свои силы и здоровье, он не связан нормами так называемой морали…

— Вон как! А мораль-то тут при чем?

— Понимаете… Я знаю, существуют нормы поведения — их называют по-разному: христианской моралью, божьими заповедями, ну и так далее. Эти нормы не отвергаются и коммунистами. Их смысл: не убивай, не воруй, не прелюбодействуй…

— Да знаем, знаем. И что?

— Но дело в том, что для выполнения задачи разведчик должен быть способен нарушить все эти заповеди. Если для человека эти заповеди имеют значение, ему будет трудно, а порой и невозможно это сделать.

— Ну, ты не передергивай! Это ж — в интересах Родины делается! — возмутился полковник.

— В Библии не оговаривается, в какой ситуации эти заповеди можно нарушать. Просто — не убивай, и все, — упрямо наклонил голову Ауриньш.

— И что дальше?

— Ничего. Просто человек, не отягощенный принципами морали, будет действовать, руководствуясь лишь приказом. Он будет тратить гораздо меньше времени на принятие решения, так как он не будет терзаться сомнениями и так называемыми угрызениями совести.

— Пробовали, ё! — торжествующе провозгласил полковник. — Освобождал один малохольный своих солдат от «этой химеры», как он ее называл. И что? Все равно наши им вломили, хоть и от совести их никто не освобождал.

— Ну… — Ауриньш чуть сбавил свой геббельсовский тон. — Возможно, не были учтены многие другие факторы — люди есть люди, и фраза об освобождении их от совести не была воспринята ими буквально…

— Ладно, тогда такой вот тебе пример: ты — на территории противника. Идешь ты в головном дозоре. И вдруг видишь, что заметил тебя мальчонка — ну, пастушонок, скажем. Твои действия?

— Простите! — запротестовал Маргус. — Что значит: «он меня заметил»? Я этого не допущу.

— Ну, случайно!

— Что значит «случайно»? Разведчик должен передвигаться скрытно и бесшумно, у него есть средства маскировки и наблюдения… Такого просто не может быть! — Маргус был категоричен, словно полковник выдвинул гипотезу о том, что Земля имеет форму чемодана.

— Ну, теоретически! — начал терять терпение полковник.

— Если только теоретически… Ну, в этом случае я должен его убить и спрятать.

— Во-от! И что дальше? Капец твоей группе, ё! Что — раньше местные крестьяне не знали, что в их округе русские диверсанты шастают? Зна-али, власти их в известность ставят. Только раньше они тебя боялись, да старались без нужды лишний раз в лес не соваться, а когда пацаненка этого найдут, (а они найдут, будь уверен!) то тебя возненавидят. И все леса перешерстят, а тебя найдут. Или твою базу, или дневку — без следов все равно не обойдешься, ты ж не ангел, летать не умеешь. Вот и получилось: в тактике ты выиграл, а в стратегии, так сказать, проиграл.

Маргус хотел было что-то ответить, но рот его вдруг закрылся, он напрягся. Обострились скулы, по телу киборга пробежала короткая дрожь.

— Э-э, парень, ты чего? — забеспокоился полковник. — Ну, перестань!

Пальцы Маргуса судорожно цапнули оттаявшую грязь, сжались в кулаки — выскочившие меж пальцев грязевые пиявки брызнули в стороны. Заляпанными ладонями киборг схватился за голову и оскалился, словно от нестерпимой боли.

— Я не понимаю! — наконец, проскрежетал он. — Почему?! Почему, если выгоднее поступать плохо, все равно, несмотря ни на что, надо поступать хорошо?

— Ух ты! — восхитился Пашка. — Сам допер?

— Нет… Так говорила Вия Карловна, она была одним из моих конструкторов. Она меня… воспитывала…

— Вроде мамани, значит, была? — понимающе спросил полковник. — Успокойся, парень, над этим вопросом уже столько веков мудрецы головы ломают — ни хрена решить не могут. По идее — да, целесообразнее поступать плохо. А жизнь показывает, что в конце концов побеждает все равно тот, кто поступает хорошо. А почему так получается — никто не знает.

— Я знаю, почему! — вдруг авторитетно заявил Цунь.

— Почему? — обернулись все к нему.

— Да просто потому, что Бог — не фраер!

И, словно только этого и ждал, взревел оживший двигатель машины.

Глава 10. Лили Марлен и весна

Если кто-то думает, что все грандиозные природные явления, вроде Ниагарского водопада или Эвереста, находятся где-то далеко, куда простому смертному вовек не попасть, то он здорово ошибается. Стоит дождаться весны и сесть в электричку, которая идет до Рязани — и всего через три часа вы попадете на самое настоящее морское побережье — это разливается Ока. Что с того, что существует это море всего месяц? Зато весь этот месяц — вот оно, у самой городской черты! Без конца и края, с шумом волн, криками чаек, невиданным архипелагом из сотен островов, на которых пережидают половодье застигнутые разливом бедные зайцы. Если кто не знает, сено с Рязанских заливных лугов в свое время возили продавать аж в самый Петербург, ибо по праву считалось оно лучшим во всей России. А что вы хотите — сотни лет на этих лугах ничего, кроме трав, не растет: никто там не строится, не пашет — смысла нет, весной все под водой окажется.

В эти самые дни приходит Ока в гости и к десантникам, ибо стоит училище на самой северной окраине города, по соседству с Кремлевским валом. Приходит она в гости, как простоватая деревенская тетушка — шумная, бесцеремонная, но добрая и души не чающая в хозяевах. Выбегаешь эдак утром на зарядку — оба-на! Здрасьте, племяннички, вот она — я! Плещется у самого порога: стадион со спорткомплексом уже затопила, даже футбольные ворота под водой скрылись, к парашютному комплексу уже подобралась и тренажеру транспортного «Ила» только рубки с перископом не хватает, а так ни дать, ни взять — нормальная субмарина на рейде.

А если доведется в эти дни в карауле стоять — на всю жизнь запомнишь. Бредешь по берегу этого самого моря — волна тихонько плещет, луна сияет, как танковый прожектор, и выстилает серебром тропинку, ведущую в неведомые миры; а в море этом острова цветущей черемухой пенятся, и соловьи до самого утра не смолкают, и пение их с девичьим русалочьим смехом переплетается… Эх!.. Какая тут, к чертовой бабушке, служба! После бесконечных морозных и слякотных недель вдруг обрушивается на тебя такое, что и с катушек съехать недолго. Возможно, отчасти из-за этого и отправляют курсантов в это время в учебный центр — от греха подальше. В лес вас, родименьких! На стрельбище да на танкодромчик! В городок диверсионный да на поле тактическое — самое место вам там сейчас!

Растянувшись, как невероятная змея-мутант, рота шагала в учебный центр Сельцы. Шестьдесят километров — много это или мало? Хоть пешие переходы для спецназовца — вещь вполне привычная, но когда это происходит во время весенней распутицы, по раскисшим грунтовым дорогам, веселого в этом маловато. После половины пути командиры перестали ежеминутно подгонять и подтягивать растягивающуюся, словно резиновую, роту и молча шагали рядом с курсантами, с ожесточением выдирая ноги из вязкой грязи — дотопают, никуда не денутся.

Серая раскисшая дорога с каждым шагом высасывала из курсантов последние, казалось, силы. А они все шли и шли, и каждый был уверен, что дойдет только до вон того поворота, а потом повалится плашмя в эту чертову холодную грязь и — дьявол с ним, пусть хоть расстреляют в задницу соленым огурцом, больше не сделает ни шага. Но — поворот оставался позади, и все шли дальше — до следующего, а потом — еще до следующего… И только когда кто-то, не сворачивая на очередном повороте, продолжал двигаться по прямой, углубляясь в раскисшее поле, становилось ясно: на ходу уснул парень. Идет с открытыми глазами, а ничего не видит, только ноги машинально переставляет. Бывает. Парня догоняли и разворачивали в нужном направлении — до следующего поворота.

Орлами глядели только комроты Бздынь да неутомимый Ауриньш — кроме гранатомета, рюкзака и остальной штатной экипировки киборг тащил на плече железный ящик с пистолетами. Ящик он подхватил с плеча второкурсника Мишки Алексеева на двадцать восьмом километре пути — ровно за секунду до мгновения, когда Мишка готов был швырнуть это орудие пытки в грязь. Не сгибаясь подо всей этой грудой железа, Маргус бодро месил яловыми сапогами стылую жижу, и при этом еще умудрялся наигрывать на губной гармошке — прощальном подарке «генерала» Мишки Шоломицкого.

Теперь он считался второкурсником: первая часть эксперимента была признана успешно выполненной, и после зимней сессии Маргус был переведен в первый взвод, к курсантам второго курса. Первокурсники провожали его, словно в дальнюю дорогу — с объятиями, хлопаньем по спине и наказами жаловаться, если что. Надарили кучу подарков — большей частью для Маргуса бесполезных, ну да какая разница? Рижанин Юрка Блинников подарил наполовину пустой флакон престижнейшего одеколона «Командор» фабрики «Дзинтарс» — привет с родины, парень! Цунь торжественно вручил ободранный жестяной портсигар с поломанной защелкой (фигня, ты потом починишь). Рустамджон Садыков нахлобучил голову киборга новенькую кокандскую тюбетейку. Прижимистый Леха Мамонт повздыхал-покряхтел и вытащил из чемодана редкую вещь — китайский фонарик.

— Держи, Маргус. Да не профукай, як ты умеешь — такый фонарык вже не купишь…

Увы и ах — половину подаренного Маргус профукал в первую же неделю пребывания в новом коллективе. В том числе и «фонарык». Э, да что вы хотите — искусству сохранять свои вещи в казарме за полгода не научишься… И надо сказать, Маргус по этому поводу здорово переживал, хоть и жадным не был, да и в темноте прекрасно видел безо всякого фонаря — а все равно расстроился.

— Ты чего играешь, Маргус? — догнал его Алексеев. Избавленный от этого проклятого ящика, он чувствовал себя окрыленным — словно в невесомости.

— Не знаю, — оторвался от губной гармошки Ауриньш. — В кино один солдат играл эту музыку, я запомнил, теперь вот пробую…

— Ну-ка, ну-ка… Э, да это «Лили Марлен»! Слова знаешь?

— Нет, я только мелодию слышал. А ты знаешь?

— А как же! Давай, играй!

Мишка перебросил десантный «калашников» на грудь, лихо сдвинул шапку на затылок и, воодушевляясь с каждым шагом, запел:

Vor der Kaserne vor dem grossen Tor

Stand eine Laterne, und steht sie noch davor,

So wolln wir uns da wiedersehn,

Bei der Laterne wolln wir stehn

Wie einst, Lili Marleen…

Возле казармы, в свете фонаря

кружатся попарно листья сентября,

ах, как давно у этих стен

я сам стоял,

стоял и ждал

тебя, Лили Марлен.

Понемногу песню начали подтягивать остальные «немцы» первого взвода:

Unsre beiden Schatten sahn wie einer aus;

Dass wir so lieb uns hatten, das sah man gleich daraus.

Und alle Leute solln es sehn,

Wenn wir bei der Laterne stehn

Wie einst, Lili Marleen.

Если в окопах от страха не умру,

если мне снайпер не сделает дыру,

если я сам не сдамся в плен,

то будем вновь

крутить любовь

с тобой, Лили Марлен.

Schon rief der Posten: Sie blasen Zapfenstreich;

Es kann drei Tage kosten! — Kam'rad, ich komm ja gleich.

Da sagten wir auf Wiedersehn.

Wie gerne wollt' ich mit dir gehn,

Mit dir, Lili Marleen!

Лупят ураганным, Боже, помоги!

Я отдам Иванам шлем и сапоги,

лишь бы разрешили мне взамен

под фонарем

стоять вдвоем

с тобой, Лили Марлен.

К ним подключились и другие — даже те, кто не знал слов, но как-то помыкивали в такт, а уж последние строчки тянули все хором:

Deine Schritte kennt sie, deinen zieren Gang,

Alle Abend brennt sie, mich vergass sie lang.

Und sollte mir ein Leids geschehn,

Wer wird bei der Laterne stehn

Mit dir, Lili Marleen?

Есть ли что банальней смерти на войне,

и сентиментальней встречи при луне,

есть ли что круглей твоих колен,

колен твоих,

Ich liebe dich,

моя Лили Марлен.

Aus dem stillen Raume, aus der Erde Grund

Hebt mich wie im Traume dein verliebter Mund.

Wenn sich die spIten Nebel drehn,

Werd ich bei der Laterne stehn

Wie einst, Lili Marleen…

Кончатся снаряды, кончится война,

возле ограды, в сумерках одна,

будешь ты стоять у этих стен,

во мгле стоять,

стоять и ждать

меня, Лили Марлен.{перевод И. Бродского}

И оказалось — на удивление хорошо шагается под эту песню. Недаром немцы через всю Европу под нее протопали, уж они в этом толк понимали.

— Ауриньш, что за херня! — возник рядом Бздынь. — Отставить фашистские песни!

— Да товарищ капитан! — дружно вступились все. — Что тут фашистского? Нормальная солдатская песня!

— Не звездите мне тут! Про что хоть поете?

Перевели охотно, в цветах и красках.

— Вот и все, — пояснил Алексеев. — Ее в войну и англичане пели, и американцы. Нормальная же песня. И шагается под нее хорошо.

— Лучше б «Катюшу» спели, — проворчал Бздынь. — Ее хоть знают все…

— «Катюша» — хорошая песня, — согласился Маргус, — только на такой темп движения она плохо ложится…

— Это точно, — вынужден был признать ротный. — Ладно, пойте… Гитлерюгенды хреновы.

И гармошка зазвучала вновь — уже в полный голос. И курсанты уже не засыпали на ходу — лучше всяких команд и окриков подбадривала старая песня о вечной солдатской тоске по дому. Немного печальная, но все равно хорошая. Солдатская, одним словом. И легко верилось в то, что под такую песню и в самом деле можно хоть через всю Европу прошагать…

Назад в Рязань рота возвращалась через две недели. За это время Ока уже разлилась, и посуху было ни пройти, ни проехать. Поэтому роту перебрасывали по воздуху, эскадрильей «Аннушек». Самолеты летели низко, на стометровой высоте. Внизу проплывали, вспыхивая отраженным вечерним солнцем, полузатопленные березовые рощи. Маргус весь полет не отрывался от иллюминатора, плюща тонкий нос о холодный плексиглас.

— Что, красиво? — кивнул Алексеев, сидевший на соседнем дюралевом сиденье.

— Березы красивые, — оторвался Маргус от иллюминатора. — Кое-где уже начинают распускаться листья, и они становятся похожи… — Маргус помялся, подбирая слова: — На молоденьких девушек! Да-да — знаешь, когда они в первый раз делают взрослую прическу и немного этого стесняются…

— Ого! Да ты у нас еще и поэт! — удивился Мишка. — Что значит, есенинские края — даже горячие прибалтийские парни вдохновляются!

— Т`ин кэуэн, — Валентина Алексеевна легко щелкала клавишами пульта лингафонного кабинета. — Прослушайте текст. По окончании будьте готовы выйти к доске и записать то, что поняли. Слушайте внимательно, текст будет повторен только один раз… — надев наушники, она опустила глаза, бегло просматривая отпечатанный текст.

Курсанты хмурились, напряженно ловя слова, произносимые писклявым девчоночьим голоском — ну тараторит же малявка, фиг чего уловишь… Не хмурился лишь неунывающий здоровяк Федор Пастухов — подперев румяную щеку ладонью, он мечтательно улыбался. И затуманенный взор его был устремлен не в тетрадь, а вперед и чуть вниз — в сторону учительского стола. Валентина Алексеевна пришла на занятие в модной джинсовой юбке с разрезом. Разрез был как разрез, вполне целомудренный — чуть выше колена, но… Много ли надо здоровому тренированному восемнадцатилетнему балбесу, у которого весенней порой гормоны бурлят, пузырятся и брызжут, как лава из вулкана? Молочно белеющее колено в таинственной тени разреза приковало взгляд Федора намертво — словно японского смертника к пулемету. Во рту пересохло. Кровь долбила в виски пудовой кувалдой.

— Пастухов тунджи! — вздрогнув, услышал он и опомнился. — Цин, лай джер… Пожалуйста, идите сюда…

«Блин, а вот это — провал, подумал Штирлиц. Черт, о чем хоть она чирикала, эта китаеза?» — лихорадочно вспоминал Федор, бочком-бочком пробираясь к доске и проклиная себя за то, что, поддавшись пижонской моде, ушил штаны в обтяжку — до лосинообразного вида…

Взяв мел, он попытался расположиться так, чтобы по возможности быть обращенным к учительнице и классу тылом. Не тут-то было…

— Федя! — раздался вдруг возмущенный голос Маргуса. — Вон же мой фонарик — у тебя в кармане! А ты говорил — не брал!

Бедняга Федор вспыхнул, неловко попытался прикрыть «фонарик» руками — только мелом его испачкал, обозначив еще отчетливее. Он метал взглядом в сторону Маргуса свирепые молнии и строил страшные рожи.

— Пастухов, сходите в туалет, намочите тряпку, — поправила очки Валентина Алексеевна. — Совсем дежурные не следят…

Федор судорожно ухватился за тряпку, как утопающий за спасательный круг, и метнулся к двери. Парни потом долго спорили, чем именно он ее открыл.

— Марик, сволочь! — коршуном налетел он на Ауриньша на перемене. — Ты что, вообще оборзел — так подставлять?!

— Отдавай фонарик, Федор, — хладнокровно парировал Маргус. — Куда ты его уже спрятал?

— Да какой фонарик, придурок! Ты что — вообще таких вещей не понимаешь?!

— Что я должен понимать? — с достоинством ответил Маргус. — Мне еще ничего не объясняли.

— Стоп, люди, хорош ржать, — унял общее веселье рассудительный Качанов. — Мужик, может быть, вообще инвалид, а вы не врубаетесь.

— О, а в самом деле, — вмиг остыл Федор, — Маргус, у тебя там вообще как — есть что-нибудь?

— Все есть, — сообщил Маргус. — Правда, я еще не знаю, для чего это нужно — возможно, декоративный элемент, чтобы не отличаться от людей…

— Покажь! — дружно заинтересовались присутствующие.

— Вы что, сдурели?! — охладил исследовательский пыл Качанов. — Он же сейчас и в самом деле выкатит — у него ума хватит. Придем в казарму — посмотрим.

Осмотр Ауриньша в казарме вызвал уважительно-завистливые вздохи.

— М-да, — почесал затылок Федор. — Умеют же делать вещи, когда захотят. Оборонка, не хала-бала! Слушай, Маргус, а он у тебя как — только в транспортном положении находится? Или в боевом тоже может?

— Не знаю, — пожал плечами Маргус, застегивая штаны. — Я интересовался функциональным предназначением этой детали у Вии Карловны, но она почему-то покраснела и ответила непонятно: «вырастешь — узнаешь». Я так и не понял, должны ли измениться мои габариты, и когда это произойдет.

— Елки зеленые, — посочувствовал кто-то. — Такое оборудование без дела простаивает…

— Скорее, провисает, — поправили его.

Посовещавшись, аудитория пришла к логическому выводу — данное оборудование должно быть работоспособным: любая военная техника предельно функциональна, бесцельного украшательства в военном машиностроении просто не может быть по определению. А как же — разведчик есть разведчик, для выполнения задачи он должен уметь работать и головой, и руками, и всем остальным. А вдруг вражескую шифровальщицу придется завербовать? Правда, проводить эксперименты по приведению оборудования в рабочее состояние никто не решился: ну его на фиг, еще сломаешь — отвечай потом…

— Маргус, тебя на какой день в увольнение записывать? — окликнул его замкомвзвода Румянков, составляющий список увольняемых на предстоящие выходные.

— А это обязательно? — Ауриньш оторвался от вырезания из пенопласта иероглифа «Мао» (по просьбе Валентины Алексеевны он помогал оформлять класс военного перевода).

— Что значит: «обязательно»? Ты что — в город не хочешь?

— А что там делать?

— Ну, как — что делать! На танцы сходишь. В кино, например. И вообще.

— Я на танцах уже был. Кино здесь тоже показывают. Не хочется нерационально тратить время, — Маргус вновь взялся за скальпель, аккуратно отсекая от ломтя пенопласта тонкие извилистые полоски.

— Не, ну так нельзя! — обеспокоился Румянков. Что это получается? Пахал парень всю неделю, как папа Карло, весь наряд по столовой благодаря ему поощрение получил, а в увольнение не пойдет? Непорядок.

— Слышь, Маргус! — вспомнил вдруг он. — А в библиотеке ты был?

— В городе?

— Ну!

— Нет, еще не был. Хорошая библиотека?

— А ты думал! Областная, не хухры-мухры! Там все, что хочешь, можно найти, даже Стругацкие есть! На дом, правда, не дают, а в читалку — запросто. Ну что — записываю тебя? На воскресенье?

— Хорошо, — кивнул Маргус, — записывай. Только я не знаю, где это, покажешь?

— Да запросто. И записаться помогу, у меня там девчонка знакомая работает.

Воскресным утром посетители читального зала областной библиотеки недоуменно поглядывали на белобрысого курсанта-второкурсника, уютно устроившегося в углу читалки — на узком диванчике, за раскидистой комнатной пальмой. Рядом с курсантом высилась солидная стопка книг, которые курсант быстро пролистывал одну за другой, словно искал что-то, спрятанное между листами. На любопытные взгляды курсант не обращал ни малейшего внимания, полностью поглощенный своим занятием.

— Маргус, здравствуйте… — услышал он вдруг даже не робкий голос, а еле слышный шелест, и обернулся.

Худенькая некрасивая девчонка несмело глядела на него сквозь лапчатые листья пальмы и стремительно краснела.

— Здравствуйте, Лиля, — Маргус быстро встал и сгреб с дивана книги, освобождая место. — Садитесь, пожалуйста.

— Вы меня помните? — застенчиво обрадовалась Лиля, присаживаясь на краешек дивана, и пытаясь натянуть юбку на худые коленки.

— Конечно. Вы — Лиля Марлина, студентка радиоинститута, мы с вами танцевали в Доме офицеров, — браво отчеканил Ауриньш.

— А я потом всегда туда на танцы приходила, а вас больше не видела…

— Я там больше не был, — объяснил Маргус. — Мне… не очень понравились танцы.

— Ой, да ладно! — недоверчиво засмеялась Лиля. — Вы так танцуете! Меня потом та тетка из хореографии все теребила — кто такой, да кто такой. И меня в свой кружок затащить хотела. Я ей говорю, что танцевать не умею, а она не верит.

— Мне это было нетрудно, — пожал плечами Маргус. — Только не очень интересно. Просто я товарищу помочь хотел.

— Как это? — взмахнула ресницами Лиля.

Маргус принялся невозмутимо рассказывать историю с призовым тортом, и не понимал, почему девушка вдруг опять покраснела и опустила голову.

— Понятно, — наконец, прошептала она. — Извините, я пойду…

— Лиля, подождите! — обеспокоился Маргус и ухватил ее за руку. — Вы, кажется, обиделись?

— Нет-нет, что вы, — пронзила она его взглядом, способным заморозить океан. — Мне пора.

— Простите, Лиля, но мне кажется, что я вас чем-то обидел, — обескуражено проговорил Ауриньш. — Пожалуйста, не сердитесь на меня, я еще не понимаю многих вещей. Но я… чувствую, что вам сейчас плохо. И я в этом виноват. Что мне сделать, чтобы вы не сердились на меня? Я не хочу, чтобы вы ушли.

Лиля вздохнула и покачала головой.

— Пойдемте погуляем, — тихо проговорила она, глядя в сторону. — День такой хороший…

— Пойдемте, — с готовностью отозвался Маргус. — Я только книги сдам, хорошо?

— И я сдам — голова уже пухнет. А что вы читаете?

— Разное — анатомию, физиологию, философию… Лирику еще. Я хочу кое в чем разобраться, но пока не получается. А вы?

— А я — электронику. К курсовой готовлюсь. И тоже пока не очень получается, — засмеялась Лиля. — Помочь вам унести книги?

— Спасибо, я сам…

… — А вот с этого вала я в детстве на санках каталась, — Лиля склонилась над чугунным парапетом кремлевского вала, ее острые лопатки обтянулись тонким крепдешином платьица. — А теперь зимой смотрю на ребятишек и завидую…

— А почему не катаешься с ними вместе? — удивился Маргус. — Если хочется?

— Ой, ну ты скажешь! Здоровая уже, неудобно…

— Странно, — пожал плечами Маргус. — Что тут такого?

— Ну, не знаю, — у вас в Прибалтике, может, взрослые на санках и катаются, а у нас — если только пьяные…

— А тебе че, коза, пьяные не нравятся?!

Ну вот, легки на помине. Двое мордастых жлобов услышали краем уха слово, задевшее их достоинство и решили прервать свой променад по аллее парка, дабы защитить свою поруганную честь.

— Да отстаньте вы! — резко обернулась Лиля. — Выпили — так идите уже! Пойдем, Марик, — взяла она спутника под локоть.

— Зачем? — безмятежно отозвался Маргус. — Мы только пришли, ты мне хотела про кремль рассказать…

В сторону жлобов он даже не взглянул.

— Не, Витек, ты смотри — он с понтом не слышит! — фиксатый, как следует небритый детина длинно цыкнул слюной, целя Маргусу на мундир. Промазал, и был этим крайне раздосадован.

— Ща услышит, — с готовностью отозвался не менее небритый Витек, и приблатненной развалочкой двинулся на Маргуса. — Ну че, охеренный десантщик, что ли?

Небрежным движением он попытался, было, натянуть Маргусу фуражку на нос, но вдруг взвыл и брякнулся на колени — все так же глядя в сторону, Ауриньш неуловимым движением заклещил его указательный и средний пальцы, резко вывернул и спокойно продолжал вести светскую беседу, удерживая на асфальте воющего Витька на грани болевого шока.

— Пусти, сука! — плачуще голосил Витек, отчаянно скребя свободной рукой по асфальту. — Гешик, хули зыришь?! Он мне сейчас клешню слома-а-а!!!

Фиксатый Гешик (пьяный-пьяный, а не дурак) моментально оценил обстановку и пришел к выводу, что в ближний бой лучше не ввязываться: ноги у этого козла белобрысого длинные, и, судя по всему, ими он не только гулять умеет.

Выхватив из болоньевой сумочки рыночного вида початый «огнетуштель» портвейна, Гешик сноровисто опорожнил его в разинутую пасть, и с криком «Получи, фашист, гранату!» метнул пустой пузырь в Маргуса. Точнее сказать, целился он в Маргуса, но пущенная пьяной рукой бутылка полетела точно в лицо Лиле — эту траекторию Ауриньш видел ясно, словно на экране. Одна рука его была занята завывающим Витьком. Во вторую крепко-накрепко вцепилась Лиля (вот поймать бы того идиота, который учит девчонок хватать парней за руки во время драки!). И он преградил путь стеклянному снаряду самым прочным и надежным орудием, какое только может быть на вооружении десантника — головой. Бутылка взорвалась, как граната. Брызнувшие зеленым веером осколки только чудом не зацепили перепуганную Лилю.

В следующее мгновение удаляющийся вой Витька был слышен уже откуда-то снизу: Маргус перебросил его через парапет, на склон крутого вала. И развернулся к Гешику.

— Витек, ну ты смотри, чтоб там все пучком было! — торопливо адресовал тот прощальное послание компаньону и резво дунул прочь, легко перемахивая кусты — словно и не пил ни грамма.

— Наверное, его следует догнать, — задумчиво проговорил Маргус, внимательно отслеживая направление движения фиксатого Гешика. — Лиля, ты не знаешь, где тут поблизости отделение милиции?

— Марик, ты что! — вцепилась Лиля во вторую его руку. — Да они еще и виноватым тебя сделают! Ой, у тебя до какого часа увольнительная?

— До двадцати одного.

— А уже полдевятого. Тебе пора, Марик! Пойдем, я тебя до училища провожу.

— Лиля, по-моему, это неправильно, — осторожно запротестовал Маргус. — Я слышал, что наоборот, парни провожают девушек.

— Господи, да откуда ты такой свалился-то! — всплеснула руками Лиля. — Пойдем уже, в следующий раз ты меня проводишь.

К воротам училища они подошли без десяти минут девять.

— Ну все, Марик, беги! — с сожалением прошептала Лиля и, приподнявшись на цыпочки, неумело чмокнула Маргуса в щеку. После чего, вспыхнув, убежала сама.

Дневальный Алексеев закончил натирать пол на центральном проходе и с облегчением затащил в каптерку полотер. Или, как его называли курсанты, БМД — боевая машина дневального: внушительное сооружение, состоящее из груженого гирями ящика со щетками в нижней части и торчащей, словно ствол гаубицы, рукояткой. Уникальный тренажер для развития бицепсов, трицепсов, брюшного пресса и широчайших мышц спины, черт бы его побрал.

Кайф! Теперь до пяти утра можно конспекты спокойно поштудировать. Или — фиг с ними, лучше Тайке письмо написать… Мишка уже собрался направиться за сумкой с тетрадями, как вдруг из темноты кубрика белесым привидением выплыл Ауриньш.

Шлепая разнокалиберными кирзовыми тапками на одну ногу, лунатической походкой Маргус приблизился к Алексееву. Узкими ладонями он обхватил себя за плечи, словно его знобило. Немигающими глазами он глядел куда-то сквозь.

— Что, Марик, не спится? — улыбнулся ему Алексеев/ — Весна покоя не дает?

— Миша, — глухо пробормотал Маргус, — мне как-то нехорошо…

— Что такое? — встревожился Мишка. — Барахлит чего? Зампотеха твоего вызвать?

— Нет, ничего не барахлит. Но я не могу находиться здесь, Миша. Я хочу видеть её.

— Кого — «её»? — опешил Алексеев.

— Лилю. Я её не проводил. Я хочу знать, как она добралась.

Оба-на. Вот так. Отпустили ребенка погулять, называется.

— Миша, я пойду, — голос Маргуса отвердел. — Где находится общежитие радиоинститута?

— Э, ты что — совсем больной? Нельзя в самоходы ходить — не знаешь, что ли?

— Я знаю. Но вы же ходите?

— Сравнил! То — мы. А ты влетишь в шесть секунд.

— Куда влечу?

— Куда-куда. На кудыкину гору. Все, Марик, вали спать, завтра разберемся, позвоним ей… — Мишка незаметно начал подталкивать Маргуса в сторону кубрика.

— Миша, пусти, — и Алексеев еле удержался на ногах, отодвинутый в сторону дланью киборга.

— Ладно, стой! — Мишка принял решение. — Черт с тобой, Ромео недоделанный. Только не дергайся, надо все по уму делать.

— Как это?

— Пошли, — Мишка деловито мотнул головой. — Сними с вешалки пару шинелей и тащи к своей койке.

Маргус без звука повиновался — уловил в Мишкиных словах конструктивное решение проблемы.

— Тельник снимай, — по-хозяйски скомандовал Мишка. — «Зачем-зачем»! Я что ли свой отдавать должен?

Ловкими, отработанными движениями Мишка свернул из шинели тугой кокон и натянул на него тельняшку. Уложил это сооружение на койку Маргуса, искусно прикрыл одеялом — так, чтобы был виден только полосатый край.

— Так, это будет спина… А это — будут ноги, — он аккуратно подсунул под одеяло вторую шинель, предварительно свернув ее длинным жгутом и перегнув пополам, словно скатку.

— Зачем это? — удивился Маргус.

— Затем! Дежурный припрется, начнет по головам толпу считать, а твоя койка пустая. Соображать надо!

Он полюбовался делом своих рук.

— Говорят, за бугром делают таких надувных баб, для этого самого дела, — изобразил он руками. — Вот бы нам такую! Подстригли бы ее под «бокс», нарядили бы в тельник, и — на свое место. А сам — в самоход. А то каждый раз так с шинелями мудохаться — надоело уже… Так, ладно. Форму не трожь — пусть лежит, как лежала, спортивку надевай. Готов? Пошли…

Бесшумными ужами скользнули за дверь, неслышно ссыпались по лестнице — нет, не зря этими скрытными-бесшумными передвижениями столько времени парили, не зря!

— Хоть бы рассказал, что за девчонка, — попенял Мишка Маргусу, перелезая через забор. — Как познакомились-то?

Не таясь, Маргус поведал Мишке свою лав стори. Коротко, разумеется.

— Поня-атно, — протянул Мишка. — Видать, этот самый пузырь в твоей черепушке чего-то перемкнул. Да и фиг с ним — все равно когда-то начинать надо, верно?

Короткий марш-бросок по ночному городу — сущий пустяк для тренированных парней. Однако когда они подбегали к общежитию, Мишка вдруг начал нервничать.

— Блин, Марик, мне надо срочно назад, — признался он. — Сейчас дежурный припрется, а меня нет. Залет будет!

— Ничего, Миша, спасибо! Дальше я сам.

— Да какое «сам»! Ты ж тут не знаешь ни фига… Оп-па! Вот это везуха! Рамон! — обрадованно возопил вдруг Мишка.

— Салуд! — послышался в ответ негромкий голос, и в темноте ярко сверкнула белозубая улыбка. — Привьет, Миша!

Из-за толстого тополя вынырнула атлетическая фигура молодого негра в белой футболке.

— Здоров, Рамон! — Мишка торопился. — Короче, мне бежать надо, а пацан одну девчонку здесь ищет. Поможешь?

— Конечно, компаньеро! — обрадовался Рамон. — Как нефиг делать!

— Ну все, я погнал тогда. Рамон, это Маргус, из моего взвода. Маргус, это Рамон, он кубинец, со спецотделения. В полшестого — кровь из жопы, но чтобы был в казарме, ясно?

— Буду, Миша!

— Все, удачи! — и Мишка рванул назад, с ходу взяв спринтерский темп.

— Рамон Сикейрос, — протянул кубинец розовую ладонь.

— Маргус Ауриньш, — рукопожатие было крепким и деловитым.

— Не знаешь, где твоя девушка живет?

Маргус покачал головой.

— Ничего, я у Марины узнаю. Только сначала нужно, чтобы она меня пустила, мы немножко ссорились. Ладно, я знаю, что она любит, — и кубинец принялся ловко карабкаться по стволу тополя.

На втором этаже распахнулось окно — прямо напротив Рамона.

— Ой, какая симпатичная обезьянка лезет! — послышался пьяненький девичий голосок.

— Блин, не смешите меня, — послышался из ветвей сердитый голос Рамона. — А то я звезданусь нафиг!

Он вскарабкался в могучую развилку напротив окон третьего этажа. Пару раз глубоко вздохнул и вдруг запел — негромко, легко, нежно. Невесомым облаком полетела к пушистым звездам старая кубинская песня о белой голубке, о любви и тоске молодого моряка.

… — Уна палома бланка… — чисто и светло выводил кубинец, откинувшись на ствол старого тополя, а луна затапливала все вокруг серебристым дымом, пахнущим черемухой, и — бог ты мой! — сколько девичьих сердец в ту минуту забилось, готовые открыться навстречу этой дивной серенаде! И неизвестная Марина, кажется, тоже поняла это.

— Чего распелся! — донесся сердитый шепот из распахнувшегося окна. — Комендантшу разбудишь, она тебе покажет серенаду! Лезь быстрее.

Рамон молодым гиббоном скакнул в окно. Теперь следовало набраться терпения и подождать. Однако понятие «терпение» было для Маргуса категорией абстрактной — особенно когда появляется моментально созревший план.

И через мгновение под окнами зазвучала новая серенада:

Vor der Kaserne vor dem grossen Tor

Stand eine Laterne, und steht sie noch davor,

So wolln wir uns da wiedersehn,

Bei der Laterne wolln wir stehn

Wie einst, Lili Marleen…

Вот кто сказал, что немецкий язык существует только для военных команд и маршей? Наплюйте этому дураку в глаза — если бы это было так, то не было бы ни Гете, ни Шиллера.

Unsre beiden Schatten sahn wie einer aus;

Dass wir so lieb uns hatten, das sah man gleich daraus.

Und alle Leute solln es sehn,

Wenn wir bei der Laterne stehn

Wie einst, Lili Marleen…

— пел под окнами чистый юный голос, и кто бы только знал, что творилось в ту ночь в сердцах бедных студенток! Невидимо выткался за их окнами призрачный, из лунного света сказочный Баден-Баден, и прекрасный юный баронет пел, тоскуя, только для нее. Единственной.

Deine Schritte kennt sie, deinen zieren Gang,

Alle Abend brennt sie, mich vergass sie lang.

Und sollte mir ein Leids geschehn,

Wer wird bei der Laterne stehn

Mit dir, Lili Marleen…

Одно за другим распахивались окна, и взгляд Маргуса лучом сканирующего радара метался между ними, выискивая единственное лицо. Нет… Нет… Не она… Вот она!

— Лиля! — воскликнул он, оборвав песню (глубокий вздох сожаления прошелестел над двором). — Как ты добралась?!

— Марик, ты чокнулся? — простонала виновница переполоха, запахивая на груди халатик. — У меня семинар завтра!

— Лиля!.. — счастливо улыбался Маргус. — Я волновался…

— Ну и зря. Беги спать.

— Приходи в воскресенье туда, в парк, ладно?

— Я подумаю.

— Лиля, ну пожалуйста!

— Посмотрим на твое поведение, — с королевским величием обронила Лили Марлен, захлопывая окно.

Вот, собственно, и все. А вы чего ждали?

Глава 11. Крайний прыжок

Что за отрада для десантника — откинуться спиной на тугой парашютный ранец, сидя в нагретой летним солнцем траве! Позади — долгая нудноватая укладка парашютов, беспощадная муштра на тренажерах ВДК, ранний подъем и марш до аэродрома (если повезет, парашюты подвезут на машинах, а нет — придется тащить их на себе), строгая троекратная проверка офицерами ВДС. Впереди — недолгий полет в нагретом полумраке грузовой кабины «Антея» и шаг в голубой проем люка, в жесткую круговерть воздушных потоков, наполненную ревом могучих двигателей. А сейчас — законная передышка, пока не выгрузятся в небе над площадкой десантирования прибывшие ранее роты, и не подойдет очередь твоей корабельной группы.

С наслаждением подставив лица еще незлому июньскому солнцу, курсанты сидели на траве аэродрома, и в ожидании прыжка, как умели, предавались праздности. Кое-кто дремал про запас, некоторые одержимые листали прихваченные с собой конспекты, большинство же парней вдохновенно обсуждали планы предстоящего отпуска. До этого самого отпуска было еще добрых два месяца — с лагерями и летней сессией, а третьему курсу — и с войсковой стажировкой. Э, да ерунда — летом время летит быстро.

— Марик, а тебя в отпуск-то пустят? — поинтересовался плотный конопатый Санька Мированный, первокурсник-«француз». — Если пустят, айда ко мне в Умань — у нас там девчонки — знаешь, какие! Глазищи — во! Задницы — м-м, пэрсик! А титек — вообще полная пазуха…

— Э-э, что твои девушки! — возмутился Рустам Садыков. — Девушек и в Рязани навалом. А ишаков нигде нет, только у меня есть! Ко мне поедем, да, Марик-джан? На ишаке ездить научу, плов готовить научу, в Самарканд съездим — ты обсерваторию Улугбека посмотреть хотел, помнишь?

— Да, Рустам, помню, — улыбнулся Маргус. — Только пока не получится.

— Что, не пустят?

— Мне в институт надо будет ехать. Годовая профилактика — осмотры, диагностика… Потом тестировать будут — чему тут за год научился.

— Козлы, — с ненавистью изрек Пашка Клешневич, сосредоточенно ковыряясь в носу. Извлек оттуда могучую «козявку», внимательно осмотрел ее со всех сторон и рассеянно прилепил трофей к парашюту задремавшего рядом Лехи Мамонта. — Раз в год, и то отдохнуть не дают мужику, паразиты…

— Группа, подъем! — прервал идиллию коренастый и сбитый, похожий на боксерскую перчатку, майор Иванычев. — Становись!

— Подъем, мужики, — толкали парни дремавших собратьев. — Пельмень пришел, строит…

Выстилая полосу пролета дымными струями, грузный «Антей» величественно заходил на посадку. Удивительная особенность у транспортных самолетов: в воздухе они смотрятся вполне грациозно, отчетливо видна гармония линий, созданных для скорости и полета. Но стоит только им приземлиться, как становится абсолютно непонятно — как такое может летать? Настолько фундаментально и основательно смотрятся эти дюралевые гиганты на земле, настолько тонкими, почти декоративными, кажутся их крылья, прогибающиеся от собственной тяжести почти до самого бетона взлетки, что сознание просто отказывается воспринимать эти монстры, как летающие объекты.

Приземлившийся «Антей» по-хозяйски основательно развернулся и неторопливо покатил по рулежке к линии старта. В струях раскаленного турбинного выхлопа его борта виделись дрожащими и размытыми, крылья плавно и тяжело покачивались — казалось, что «Антей» надсадно дышит, устало поводя боками, словно конь-тяжеловоз. Распахнулись створки грузового люка, и к нему потянулись кажущиеся бесконечными две цепочки десантников. Кстати, по традиции, десантник имеет право называться десантником только после совершения прыжка из транспортного самолета. До этого, имей он хоть сотню прыжков из аэроклубовского трудяги «Ан-2», либо из универсальной стрекозы «Ми-8» и им подобных малышей, он — просто парашютист.

Внутренность грузового отсека подавляла своими размерами — гибрид футбольного поля и готического собора. Попадая в чрево этого гиганта, десантник ощущал себя чем-то вроде горошины среди сотен себе подобных, насыпанных в жестяную банку. Сиди и не громыхай, когда понадобится — тебя зачерпнут совком и вытряхнут. Верхняя створка люка закрывается медленно, словно крышка гроба — вот что хотите, делайте, никакого другого сравнения в голову не приходит.

Натужно взревели двигатели и навалилась перегрузка. Чтобы не свалиться набок, приходится изо всех сил упираться ногами в клепаный пол и цепляться за жесткие откидные сиденья. Взлет и развороты «Антея» в воздухе можно заметить только по солнечным бликам, скачущим по потолку отсека — иллюминаторы расположены на самой верхотуре, словно самолет проектировали для каких-то атлантов.

— Ну, все — взлетели, — удовлетворенно крякнул Алексеев, устраиваясь поудобнее. — Крайний прыжок с Дягилева в этом сезоне, теперь если только в лагерях разок-другой обломится…

— Миша, а почему про прыжки говорят «крайний», а не «последний»? — поинтересовался Маргус, наклонившись к самому Мишкиному уху, стараясь перекричать рев турбин.

— Да просто традиция такая! — чуть ненатурально засмеялся Алексеев. — Говорить «последний» — примета хреновая, может и в самом деле последним стать, понял?

— Не очень, — признался Маргус. — Но я запомню.

— ПАБ! — сирена рявкнула внезапно — коротко и резко, словно пинок под зад.

Вздрогнув, курсанты словно спросонья вытаращились на вспыхнувшие желтые плафоны. Встали, выбили подпорки из-под сложившихся сидений. Деловито, но все же не без суетливости, изготовились к прыжку.

— ПАБ! — и выпускающие короткими тычками направили первых десантников в короткие наклонные коридоры, ведущие к боковым дверям. Вот уж в каком самолете точно не бывает отказчиков: стоит шагнуть в этот коридор, как неведомая сила властно высасывает тебя наружу.

…Ох, ё! Мощнейший поток от могучих двигателей отшвыривает тебя, словно ничтожную щепку от борта торпедного катера. Мгновенно выдувает изо рта всю слюну и размазывает по лицу (если есть чего в носу — тоже размажет). Вдохнуть нет никакой возможности, и из последних сил сжимаешь вместе ноги, отчаянно стараясь держать хоть какое-то подобие группировки. Кольцо лучше не дергать — пусть сработает автоматика, бесстрастно отмерив каждому три секунды свободного падения и развесив парашютистов с равным интервалом. Раскроешь купол чуть раньше — и можешь запросто заполучить к себе в стропы летящего следом соседа, а это уже серьезно. Стропы могут перехлестнуться, купола сложатся, совьются в бесформенный кокон и — привет, «выходи строиться». Небо десантника не обидит, обидит его земля…

…Поток успевает напоследок крутануть тебя как котенка, за шкирку, и ты видишь удаляющийся в туманную размытую глубину «Антей», похожий на невиданную гигантскую рыбину. Из распоротого брюха рыбины сыплются оранжевые икринки — маленькие купола стабилизирующих парашютов. Ну же… Пятьсот один, пятьсот два… Бл-лин! Перед тобой вдруг вспыхивают белые прутья строп, и ты влетаешь в чей-то купол, успевая лишь инстинктивно зажмуриться. Розги строп со всего размаху хлещут тебя по лицу, и щека вмиг набухает кровавым рубцом. Звездец…

— Товарищ полковник, схождение! — вскинул руку радист. — Вон, с краю — сыплются!..

— Вижу! — рявкнул полковник Глушцов, руководитель прыжков на площадке десантирования, стискивая тангенту микрофона: — Воздух, я — Земля! Прекратить десантирование! Как понял?!

— Понял, прекращаю, — флегматично отозвался из поднебесья командир «Антея».

— Доктор, заводи «таблетку» — быстр-ра! Лячин, УАЗик — ко мне! Синоптик! Что за херня!!!

— Беда в одиночку не приходит — вот уж что верно, то верно. Взревела и зашлась пулеметным треском вертушка ветромера на покачнувшейся дюралевой мачте — это был внезапно налетевший шквалистый порыв, о котором не успели предупредить синоптики…

— Эй, ты кто? — окликнул Ауриньш висящего под ним парня. Стропы его наполовину раскрывшегося парашюта Маргус крепко держал левой рукой.

— Конь в пальто! — сердито донеслось снизу. — Какого хрена раскрылся раньше времени?!

— Я вовремя раскрылся, — обстоятельно возразил Маргус. — Ровно три секунды отсчитал. Это ты, Миша?

— Нет, это моя прабабушка! — нервно огрызнулся Алексеев (это был он). — Ты как — держишь? Не тяжело?

— Нормально, — успокоил его Маргус, — потерпи немного.

— Блин, больно быстро чешем, — обеспокоился Мишка. — Может, запаску еще раскрыть?

— Нет, не стоит — может захлест получиться. И я одной рукой не раскрою — купол не отброшу, может запутаться. Ничего, скорость пока в пределах нормы, сядем на одном моем…

— Имел я в виду такую норму… Слушай, ну мы смотри, как почесали!

— Это ветер усилился, — сообщил Маргус. — С одной стороны, хорошо: вертикальная скорость уменьшилась, а с другой…

— А с другой — нас уже с площадки вынесло нафиг, — закончил за него Мишка, — и несет хрен знает, куда. Блин, какие-то трактора внизу… Слушай, видал я в гробу такие приколы — на всякие бороны приземляться!

— На бороны не попадем, — хладнокровно оценил обстановку Ауриньш. — А вот на ту линию электропередачи — кажется, точно идем…

— Ё-мое, Марик! Уходи нафиг!

— Пытаюсь, — отозвался Маргус, подтягивая одной рукой стропы. — Пока не очень выходит…

— Тогда меня бросай! Я запаску раскрою!

— Нет, высоты уже не хватит. Я тебя перед самой ЛЭП отпущу, тебе до земли метров пять останется, приготовься…

— А ты?!

— Постараюсь проскочить между проводов… Миша!.. Земля! — с этими словами Маргус разжал пальцы, и Алексеев полетел на комковатую пашню, слыша над головой жуткий треск разрядов.

Ударили в глаза слепящие даже в солнечном свете синие вспышки и, больно ударяясь о вывороченные пласты чернозема, Мишка увидел бьющееся в этих синих сполохах тело Маргуса. Мишка зажмурился и услышал, как мягко и тяжело, совсем рядом толкнулась земля от короткого удара. Полыхнули напоследок провода ЛЭП, с треском прожигая капрон купола, и все стихло. И ветер стих, словно и не завывал только что в стальной решетчатой опоре. С неслышным шелестом скользнул вниз прожженный купол и накрыл почерневшее тело Ауриньша.

…Есть ли что банальней смерти на войне,

и сентиментальней встречи при луне,

есть ли что круглей твоих колен,

колен твоих,

Ich liebe dich,

моя Лили Марлен…

Алексеев сидел у опоры ЛЭП, не в силах пошевелиться. Судорога перехватила горло и не отпускала, не давая ни вздохнуть, ни разразиться слезами. Как же Лильке-то сказать…

Надрываясь, подскакал по пашне «УАЗик». Грузный Глушцов на ходу распахнул дверцу и вывалился, не дожидаясь, пока машина встанет.

— Кто?! Как фамилия? — подскочил он к Мишке, ощупал его с головы до пят.

— Моя — Алексеев, — сипло проговорил Мишка, пытаясь подняться. — Девятая рота, первый взвод. А это — Ауриньш… — и судорога вновь горячим клещами стиснула его горло.

— Как? Ауриньш?! Этот, что ли?.. Ф-фу… — полковник вздохнул с таким облегчением, что Мишка стиснул зубы.

— Ну, ёптыть… — полковник уже готов был произнести: «Слава тебе, Господи», но увидел Мишкины глаза, и осекся.

— Доктор! — обернулся он в сторону подкатившей санитарной «таблетки». — Тут все путем, дуй за деревню — туда троих отнесло. И доложи сразу, как и что!

Вминая рыхлый чернозем прыжковыми ботинками, Глушцов подошел к телу Ауриньша, откинул оплавленный капрон купола. Маргус лежал ничком, неестественно вывернув руки в стороны. Сквозь ошметки обгорелого комбинезона и обугленные ткани тела блестели металлические стержни скелета. Волосы оплавились, и к ним прилипла оплавленная кромка купола. Металл поблескивал и сквозь лопнувшие ткани лица. Полковник накрыл обугленное лицо Маргуса уцелевшим краем купола.

— Звездец… — горько вздохнул он.

— Нет, не звездец, — вдруг невнятно послышалось из-под купола, — но очень больно…

Глава последняя, в которой ничего не кончается

Профессор возник в дверях казармы один, без сопровождающих, сухо кивнул в ответ на приветствие дневального Садыкова.

— Где он? — голос профессора звучал глухо, как при простуде.

— В бытовке, Дмитрий Олегович, — виноватым тоном проговорил Рустам, — в кубрике места мало, а ребята все к нему хотят. Извините…

— Ладно, ладно… Где это?

— Пойдемте, провожу, — кивнул Рустам и повел профессора к бытовой комнате. — Эй, толпа! Дорогу давай, Дмитрий Олегович приехал!

Заполнившие бытовку курсанты быстро расступились, образовав коридор к носилкам с лежащим на них Маргусом. Выглядел Ауриньш, как танкист после Курской дуги. Наполовину обугленное лицо было залеплено пластырем, скрывающим оголенный металл черепа. Остатки оплавившихся волос были скрыты под марлевой повязкой, наложенной по всем правилам полевой медицины. Левая рука с двумя уцелевшими пальцами покоилась на гибкой проволочной шине. Что там с его ногами — было не разобрать: Маргус был по пояс укрыт синим армейским одеялом.

Профессор шагнул к носилкам, склонился — сзади услужливо придвинули табурет.

— Маргус… — профессор тяжело сел, неловко сунул в сторону портфель. — Как же ты так, а?..

Уцелевший правый глаз киборга чуть замедленно, но вполне точно уставился на профессора.

— Стихия… — солидно прохрипел он любимое всеми парашютистами слово — единственное и безотказное оправдание за все парашютные грехи и оплошности. — Здравствуйте, Дмитрий Олегович…

Профессор закашлялся, скривился.

— Ребята, — снял он очки и обвел курсантов безоружными глазками. — Можно у вас это… сигаретку попросить? А то я вот бросил, понимаете…

Со всех сторон к нему тут же протянулись руки с помятыми пачками.

— Только здесь не курите, ладно? — тихо попросил из-за спины Садыков. — И Марик больной, и остальные ребята за вами закурят, а мне убирай…

На Рустама зашумели, но Дмитрий Олегович уже с готовностью согласился, что парень прав.

— Где у вас тут покурить можно, ребята? Составите мне компанию?

Тут же образовался почетный эскорт, с уважением препроводивший профессора в курилку и с почетом усадивший его на самое престижное место — подставку для чистки сапог, деликатно застеленную свежей газетой «Красная Звезда». Задымили. Помолчали, ощущая значимость момента.

— Ну, ребята, — нарушил, наконец, молчание профессор, — что скажете?

— Извините нас, Дмитрий Олегович, — прогудел Мамонт, — не уберегли пацана, получилось так…

— Э, о чем вы говорите, — вздохнул профессор. — Армия есть армия, испытания есть испытания… Как он вам? Сработались хоть?

Дружный одобрительный гул был ему ответом.

— Вы его, главное, лечите получше, — сказал Мамонт, — и обратно скорее присылайте, хорошо?

Профессор покачал головой.

— Не все так просто ребята…

— Что такое? — встревожились все. — Так плохо? Ничего сделать нельзя?

— Не в этом дело, — профессор задумчиво потирал гладкую лысину. — Тело его вполне поддается восстановлению. Сложнее обстоит вопрос с его… Ну, скажем так, мозгами.

— А вы откуда знаете? — обиделся за Маргуса Алексеев. — Вы же его и не обследовали после… Ну, травмы этой.

— Дело не в травме, — вздохнул профессор. — Боюсь, с этой программой самообучения мы перемудрили. И достигли результата, которого вовсе не ожидали.

— Как это?

— А вот так это. За время эксперимента Маргус совершил ряд поступков, которые просто не мог совершить, понимаете?

— Это какие?

— Во-первых, допустил неплановый перерасход энергии на зимних учениях…

— А вам жалко, что ли! Он после учений сразу подзарядился! — зашумели парни.

— Затем, поднял руку на старшего по званию…

— Да он сам виноват, Филиппок этот! Раз судья — так суди, нефига клешнями махать!

— Кстати, он сообщает, что Маргус уделяет недостаточно внимания изучению идейного наследия классиков марксизма-ленинизма…

— Не, ну это ваще! — возмутился Пашка Клешневич. — Знаете, как оно было?! Короче, был у нас тогда семинар по истории партии. И Филиппов… Ну ладно, майор Филиппов говорит Марику: «Расскажи биографии Маркса и Энгельса». Ну, Марик все рассказал — слово в слово, по учебнику, еще из энциклопедии тоже — ну, вы ж его знаете. А Филипп докопался: «А вот скажите, где находится могила Фридриха Энгельса?». Ну, Марик и говорит: так мол, и так, нету у Энгельса могилы. Его тело, согласно завещанию, кремировали. Ну, сожгли, значит. Пепел насыпали в такую урну, а потом эту урну утопили. В Северном море. А Филипп: неправильно! Марик: нет, правильно — том такой-то, страница такая-то. А Фил опять: неправильно! Не утопили! Марик: а что сделали? А Фил: не утопили! А (тут Пашка невольно придал своему лицу благоговейное выражение) погрузили в море!

— А какая разница? — пожал плечами профессор.

— Ну так и Марик ему то же самое сказал!

— Гм! — смутился Дмитрий Олегович. — Да. Ладно, оставим это. Но вот то, что он совершил самовольную отлучку — это вы как объясните?

— Ну ни фига себе! — возмущенно опешили парни. — Какая падла вложила?!

— Ребята, ребята, успокойтесь! — вскинул руки профессор. — Никто его за это наказывать не собирается, уверяю вас. Но мне необходимо разобраться, как он мог совершить такой поступок? Ведь он знал, что это — нарушение дисциплины. А совершить нарушение — он просто не мог, это заложено в его базовой программе, понимаете? А он совершил…

— Ну, вы, Дмитрий Олегович, сами не знаете, чего хотите, — дерзко хмыкнул Мания. — Я помню, вы говорили в прошлый раз: «Хотим узнать, сможет ли он правильно оценивать обстановку и самостоятельно принимать решения». Ну вот, он и принял решение — убедиться, что с девушкой все в порядке. Так что вы хотите? Все получилось!

— А в самом деле, — снял очки профессор. — Я как-то сразу и не подумал… Это же… Эпохальное событие, ребята — машина проявила осознанную волю! Вы хоть понимаете это?!

— А то… — приосанились парни. — Это вам, ученым, все двадцать раз объяснять надо…

— Невероятно… — схватился за голову Дмитрий Олегович. — Просто в голове не укладывается.

— А чего такого? — авторитетно заявил Алексеев. — Рязанские девчонки и не на такое способны…

— Что хоть за девушка? — заинтересовался вдруг профессор.

— Вот такая девчонка! Радиоинститут заканчивает, отличница — вот бы вам такую в вашу контору!

— Мы пошлем запрос, обязательно… Как ее зовут?

— Лили Марлен! — хором ответили парни.

В опустевшую наполовину бытовку пробрался Колдин с газетным свертком в руках.

— Мужики, — обратился он к присутствующим. — Пожалуйста, свалите на две минуты, ладно? Мне Марику два слова сказать надо…

— Чего это мы сваливать будем? — возмутились парни. — Хочешь — говори, кто не дает…

— Ну, будьте вы людьми! — взмолился Колдин. — Раз в жизни человек просит — трудно вам, что ли?

Поворчали, но вышли.

— Марик, — подсел Колдин к носилкам, — ты меня слышишь?

— Слышу, — негромко прохрипел Маргус. — Правда, не очень хорошо…

— Короче, это… — замялся Колдин, густо краснея. — Это я у тебя тогда тельник скоммуниздил. Ты извини, ладно? Вот, возьми, — подсунул он газетный сверток под правую, уцелевшую руку Маргуса. — Новый совсем, и размер как раз твой…

Ауриньш странно заскрипел. Колдин сначала испугался, но вскоре понял: киборг впервые в жизни попробовал засмеяться.

— Сергей, я не понял, — скрипнул он. — За тельняшку спасибо, но ты уже четвертый, кто мне ее приносит. И все говорят то же самое. Вон, в чемодане уже три штуки лежат, посмотри…

— Ну ни фига себе, — опешил Цунь. — а еще кто притащил?

— Да со всех групп. Доц принес, Дик, Вольф… Ты правда тогда ее взял?

— Да нет же!.. — досадливо фыркнул Колдин. — Размер-то смотри какой, куда мне такую? Просто подумал: уедешь сейчас, и будешь о нас плохо думать. Ну и вот…

— Серега, спасибо, — Маргус с усилием шевельнул кистью, тронул его ладонь. — Я не буду плохо думать. Я буду… хорошо вас вспоминать.

— Ага! Как мы с тобой очко драили! — оживился было Колдин, но, услышав позади шаги, обернулся: — Вам чего?

Довольно бесцеремонно в бытовку вошли четверо молодых мужиков «лаборантско-эмэнэсного» вида: джинсы под синими халатами, модные очки, пижонские бородки. Они несли объемистый прямоугольный пластиковый контейнер защитного цвета с непонятной маркировкой.

— Ставь! — распорядился один из них, самый тщедушный.

«Эмэнэсы» с грохотом брякнули контейнер у носилок.

— М-да, лихо они его, — оценил тщедушный, бросив скучающий взгляд на Маргуса. — Интересно, десантную наколку они ему сделать не додумались?

Остальные глуповато заржали.

— Ну что — укладываем? — тщедушный щелкнул хомутами, откинул крышку контейнера. Обнажилось пенопластовое дно с резиновыми лентами-фиксаторами.

— Слышь, солдатик, — лениво обратился он к Колдину, — сгоняй, шефа нашего кликни — где он там…

— Вы что… — осип вдруг Колдин, — в этом цинке его везти собрались?

— Нет, сейчас его запеленаем, и в колясочке повезем: агу-агу… — опрометчиво повернувшись к Колдину тылом, он наклонился к Маргусу, глумливо изображая «козу» холеными пальцами.

И полетел в угол от яростного японского пенделя с гордым названием «мае-гери». А не будь дурак, не компенсируй свои скромные научные заслуги панибратским обращением со сложным оборудованием — это чревато.

— Ты чего, солдатик?! — вскочил он, держась за копчик. — С катушек съехал?!

— А ты фигли?! — свирепо сжал кулаки Колдин. — Думаешь, раз он пошевелиться не может, так и издеваться можно?!

— Ребята, ребята, что случилось? — возник в бытовке прибежавший на шум профессор. За его спиной толпились курсанты.

— А чего они!.. — в горле у Колдина предательски заскребло. — Приволокли ящик какой-то. Как для манекена какого все равно…

— Ребята, оставьте контейнер, — быстро врубился в обстановку профессор, — повезем на носилках, беритесь…

— Не надо! — непримиримо отодвинул «эмэнэса» Колдин. — Пусть ящики свои таскают, Марика мы сами отнесем. Куда, скажите…

— На стадион, к вертолету.

На плацу только что закончился развод суточного наряда. Промаршировав мимо дежурного по училищу, караул и дневальные по ротам расходились по местам несения службы. Из-за угла казармы девятой роты показалась необычная процессия. Впереди шли четверо курсантов — на плечах они несли носилки с лежащим на них парнем в обгорелом прыжковом комбинезоне. Следом шла вся девятая рота — все как есть четыре взвода, в полном составе. Замыкали процессию четверо штатских, тащивших зеленый ящик. Было похоже на похороны, но парни шли в беретах, а не несли их в руках.

— Карау-ул! — гаркнул вдруг начальник караула сержант Неткачев. — Смир-р-рна!.. Пра-а-во!

И строй караульных рубанул по асфальту плаца парадный шаг, отдавая честь раненому товарищу. И кому какое дело — вполне ли это по уставу, или нет…

Вертолет ждал Маргуса в центре стадиона, устало свесив концы лопастей. Носилки бережно установили на клепаном дюралевом полу. «Эмэнэсы» деликатно присели на откинутые сиденья (тщедушный под строгим взглядом Колдина аккуратно поправил выбившийся край одеяла).

— Ну, Марик, будь! — похлопал Мамонт Ауриньша по руке. — Если что — дай знать, мы подскочим, всех там на уши поставим.

И было совершенно ясно — такие действительно куда угодно подскочат, и кого угодно на уши поставят.

Ветер от винта погнал по молодой траве частые волны. Сверкнув отраженным закатным солнцем в блистерах, вертолет завис над стадионом плоским голубым брюхом со звездой и, сделав круг над училищем, взял курс на северо-запад.

И его проводили восхищенными взглядами первые абитуриенты, уже начавшие обживать училищную ограду.

2002 г.

Хомяк в совятнике

— Пап! — окликнула меня дочь из своей комнаты. — Ты мне не поможешь?

— А что такое? — отозвался я, стараясь не упустить винтик, который с величайшим трудом выудил пинцетом из пыльных внутренностей системного блока.

— Ну, подойди сюда! — голос дочки обрел некоторую капризную требовательность.

Нет, мне это нравится. Девице всего четырнадцать лет, но она считает в порядке вещей, если дело есть, подозвать папашу к себе, вместо того, чтобы подойти к нему сама.

— Совсем ты, милая моя, совесть уже теряешь, — проворчал я, спасая остатки родительского самолюбия. — Сено за коровой…

— Ну, па-ап! — винтик шустро выскользнул из вздрогнувшего пинцета и с нахальным звяком исчез в недрах блока. Блллин!

Я от души приложил пинцетом по столу и отправился в комнату дочери, чтобы высказать свои соображения по поводу обнаглевшего младшего поколения. Но младшее поколение мои переживания волновали мало. Это самое поколение в лице моей ненаглядной дочери сидело забросив длиннющие ноги на подлокотник кресла и, рассеянно листая пухлый томик Гоголя, гоняло на плеере своего любимого «Микроба», или «Бациллу» — никак не запомню, как правильно оно называется.

— Пап, слушай! — сдернула дочь наушники. — У меня задание.

— Комсомольское? — попытался иронизировать папаша.

— А? Я говорю, задание мне по литерке дали, поручение.

— Короче, Склифосовский, — вздохнул я, — что делать-то надо?

— Нужно кассету найти, пап. Называется «Шинель», кино такое, — пояснило чадо на всякий случай. — Мы на уроке его смотреть будем, Гоголя сейчас проходим.

Вообще, от нынешних школьных экспериментов я порой балдею. На уроках биологии Светке давали задания сочинять сказки про хлорофилл и фотосинтез. На истории, помню, они хором пели песни Гражданской войны. Удивляюсь, почему еще на математике они не играют в «очко» и преферанс. Дивные времена настали для школяров.

— А просто прочитать книгу уже влом? — жалкая попытка добиться взаимопонимания на их языке.

— Ну что ты, пап! Мне русичка сказала найти — и все! В прокате там поискать, или где…

— А ты искала, вообще? «В прокате там или где»?

— Я в пункте проката, что в гастрономе, спрашивала, у Мишки. Он спросил, с какого дуба я рухнула, — надулась Светка.

М-да. В сущности, этот Мишка парень неплохой, но в своих высказываниях порой прямолинеен, как саперная лопата. На его месте, я бы так не сказал, но, возможно, подумал бы то же самое. Фильм-то черно-белый, снят где-то в начале шестидесятых, классика — неходовой товар. Кто его тиражировать будет? Ладно, это все лирика. Но где эту «Шинель»-то найти, в самом деле? Рассуждения и нравоучения на тему о важности печатного слова будут расценены как «отмазки». Сразу за этим набухнут хрустальными слезами глазищи ненаглядного чада и исторгнется сакраментальный призыв «рассказать об этом нашей русичке». Прямая дорога к падению родительского авторитета.

Обзвон нескольких пунктов проката и магазинов, как и ожидалось, дал нулевой результат. В одном из них меня даже вежливо попросили не хулиганить.

Спустя час, уже почти ни на что не надеясь, я набрал номер однокашника Генки Прохорова, моего старого приятеля и владельца солидной видеотеки. Еще в давние студенческие времена мой сосед по общаге Генка был единственным на нашем курсе обладателем видика — допотопной «Электроники», гордости славного города Воронежа. Благодаря старушке «Электронике» Генка был желанным гостем на всех наших студенческих посиделках. Я довольствовался скромной ролью оруженосца — перетаскивал за Генкой увесистый ящичек и получал за это свою долю портвейна с дешевой закуской, уважения однокурсников и благосклонности однокурсниц.

Теперь Генка — солидный дядечка, к которому на драной козе не подъедешь. Но пару раз в год с несложной просьбой к нему обратиться можно — ему и самому приятно: вот, мол, какой я славный парень, хоть и выбился в люди, а старых друзей все равно не забываю.

— Да, — энергично откликнулся приятель, — слушаю!

— Ген, привет. Это я, Волобуев. Саша, — как бы пояснил я.

— А-а, здорово! — после короткой паузы. — Как оно?

— Да ничего, нормально. Как сам?

— Да тоже так, — на другом конце провода потихоньку нарастает нетерпение. — У тебя дело ко мне?

— Да понимаешь, компетентный совет нужен, — невольно подстроившись под Генкин деловой темп, излагаю проблему коротко и сухо.

— Пиши телефон, — Генка даже не дослушивает меня до конца, диктует номер быстро и не повторяя, сам привык схватывать нужную информацию на лету и не сомневается, что другие схватывают её так же. — Зовут Серега, скажешь — от меня. Если у него нет, значит — нигде нет, разве что в Госфильмофонде.

— Спасибо, Ген!

— Давай… — и гудки. Деловой человек, понятно.

Неизвестный Серега откликнулся быстро, словно ждал моего звонка. Услышав мой вопрос, поинтересовался в свою очередь:

— А вы откуда узнали, что у меня «Шинель» есть? — интонация у него была какая-то непонятная: растерянная, что ли?

— Да я, собственно, и не знал. Просто ищу кассету, а Геннадий посоветовал к вам обратиться. Говорит, если у вас нет, значит — нигде… — лесть грубоватая и неуместная, да кто из нас не конформист, когда надо…

— Угу… — далекий Серега, кажется, о чем-то размышлял. — А вы вообще этот фильм видели?

— Ох, если честно, сто лет назад, еще когда в школе учился. Тогда, помнится, как-то на телевидении старались под школьную программу подстраиваться. Учителя еще напоминали — мол, не пропустите. Да разве мы в том возрасте этим интересовались? Какой Гоголь, когда по другой программе наши с канадцами в хоккей рубятся? Так что даже толком и не помню, чего там, — самокритично вздохнул я.

— М-да. Ну, я понял. Ладно, приезжайте, я в конторе до семи сегодня буду, — продиктовал адрес и тут же трубку положил. Что он за человек, этот Серега? Наверное, интеллигентный чудак-коллекционер древних фильмов. И наверняка со странностями. Ладно, поглядим.

* * *

Контору Сереги я разыскал быстро — обычный мелкий офис, затерявшийся среди десятков себе подобных в гигантской утробе бетонно-стеклянного мастодонта — то ли Главгидро… то ли Центрстанкопром… — чего-то. Нашим чиновникам все нипочем, на аренде всегда выплывут.

Преисполненный собственного достоинства охранник с нашивкой «Секьюрити» выдержал замечательную паузу, оценивающе-значительно оглядывая меня с головы до пят. Интересно, осталось ли у нас хоть одно разнесчастное ООО «Рога и копыта» без собственной охраны?..

— Сергей Андреевич? — поднял охранник телефонную трубку. — Тут к вам пришли… Как ваша фамилия? — покосился он на меня.

— Волобуев, я ему звонил сегодня.

— Волобуев. Говорит, звонил сегодня. Подождите, — кивнул он на стул, кладя трубку.

Сергей появился быстро — похоже, он все в жизни делал быстро. Вопреки ожиданиям оказался он парнягой двухметрового роста, с грудью, шириной с холодильник «Саратов» и клочкастой «шкиперской» бородой.

— Здоров, — сунул он мне ладонь, немногим уступающую размером тому энциклопедии, — айда покурим.

Мы вышли в холл с лифтом, выполнявший по совместительству роль курилки. Запустив лапу в карман необъятных штанов, Сергей выудил оттуда видеокассету. В его ладони она смотрелась довольно компактно — что-то вроде портсигара.

— Вот, — сунул он мне кассету в руки, — только качество записи не очень, фильм-то старый, сам понимаешь…

— Да что вы… Спасибо большое. Сколько с меня? — и только сейчас я вспомнил, что вышел из дома без кошелька.

— Э-э, бросьте, — отмахнулся он, пыхнув дымом, — вам же кассету не насовсем, как я понял?

— Нет, конечно. До конца недели верну.

— Ну и все, — пожал плечами Сергей.

К таким людям быстро начинаешь испытывать симпатию. Здоровенный, уверенный в себе и — не жлоб.

— Где Вы только умудрились такую запись отыскать, — почти искренне восхитился я, — такая редкость….

— Да уж…, - хмыкнул Сергей, — случайно, можно сказать. Ну ладно, мне там загибаться надо, пойду. Звони, если что, — и, кивнув, грузно потопал к дверям офиса.

Нет, наверное, никогда я так и не научусь ни нужные знакомства заводить, ни просто с хорошим человеком подружиться. Да и что я ему? У таких мужиков свои интересы — небось, отпуск в тайге проводит, или в горах, или на байдарке. Во всяком случае, не у тещи на огороде. И дети к таким отцам наверняка сами подходят, а не к себе подзывают.

Кстати, о детках. Светка моя — девчонка ничего, вообще-то, но растяпа еще та. И посеять в школе может, что угодно — от сменки до ключей от квартиры (три раза замок менять приходилось). Так что, от греха подальше, кассету лучше переписать — пусть тащит в класс копию, не то в случае утери будет кошмарный неудобняк…

* * *

— Ну, что? — спросил я дочь, когда та вернулась из школы. — Как урок прошел? Посмотрели кино?

— Ага!

— Понравилось?

— Да ну… — только ручкой махнула — понимай, как хочешь.

— Скучно, что ли?

— Да не то чтобы скучно — жалко его очень. Девчонки раскисли, как баба Маня от индийской трагедии… — за время этой беседы Светка успела скинуть рюкзачок, переобуться из ботинок в тапочки, покопаться в куче кассет у себя на столе, выбрать нужную, воткнуть ее в плеер и размотать провод наушников. Ткачиха-многостаночница, да и только. Сейчас оседлает свою головенку этими наушниками и — все, ушла в другое измерение. Можешь, уважаемый папаша, тупо созерцать мотающийся из стороны в сторону пегий хвостик, да вихляющий вельветовый зад — мы тебя уже не слы-ышим… Однако… Я попытался припомнить, было ли нам в свое время жалко незадачливого чиновника. Да нет, не припомню. «Прошли», как и все остальное по литературе, ну и все. А еще говорят, что нынешние тинейджеры черствые да циничные. Выходит, что их поколение отзывчивее нашего?

Наушники неожиданно зависли над Светкиной макушкой, словно шасси вертолета, совершающего опасную посадку на горную вершину.

— Только прикольно так! — засмеялась вдруг дочь. — Тот актер, что этого Башмачникова играл, в другом фильме летчиком был, я помню. Я на него смотрю, а сама жду, что он сейчас крикнет: «От винта!» Или еще чего-то такое…

— Башмачкина, а не Башмачникова. Погоди, не понял… — я покопался в памяти.

— Какого летчика?

— Ой, ну я не помню, как фильм называется — про войну! Они там все поют еще, эти летчики, а он у них командир. У них еще узбек такой симпотный был, Ромео, он к Симоновой кадрился. Да ты помнишь! Там песня еще такая: там-там-ри-ра! Там-па-рим-па, трим-пам-пам! — довольно точно воспроизвела она мелодию «Смуглянки».

— Че-во?! — вытаращил я глаза. — Девушка, вы какой фильм смотрели?

— Какой-какой! Какой ты принес, такой и смотрели. «Шинель». А что?

— Да не играет там тот актер, про которого ты говоришь. Башмачкина играет Ролан Быков. А летчика, его Титаренко фамилия, играет Леонид Быков. «В бой идут одни старики», вспомнила?

— Пап, ну я что — совсем тупая, по-твоему?! — взвилась возмущенно Светка.

Черт, ну почему она сразу так реагирует? Чуть что, и готово — бабахнула петарда.

— Да погоди, не горячись ты… Но я ведь хорошо эти фильмы помню — там разные актеры играют.

— Уй, пап! Ну не веришь — посмотри сам, если забыл! — дочь нахлобучила наушники, выхватила кассету из рюкзачка и сунула ее мне. Ну ладно…

Все же дурацкий у меня характер, ей-богу. Поспорим из-за какого-нибудь пустяка, а я — нет, чтоб уступить, как положено мудрому отцу, так наоборот, стараюсь свою правоту непременно доказать. Хотя толку от этого ноль. Даже если и докажешь, лучше бы этого не делал: надуемся, замкнемся и затаим обиду на старого дурака. И за дело.

Вот и сейчас — вместо того, чтобы дипломатично пожать плечами и перевести разговор на другую тему, я мстительно засопел, взял кассету и пошел включать видик. Забыл папаша, видите ли. Склеротик, ага. Ух, какие мы умные, да категоричные… Ладно-ладно…

С шуршаньем и потрескиванием возникла на экране древняя заставка «Из собрания Госфильмофонда».

— Свет! — предвкушая легкую победу в споре, окликнул я дочь. — Све-та!

А вот фигушки вам, папочка, а не ответ — мы уже в наушниках, забыл? Пока я, чертыхнувшись, повернулся к экрану, титры уже прошли, фильм начался. И на экране семенил торопливой походочкой бессмертный Акакий Акакиевич. Сейчас он обернется и…

И мой ехидный хмык застрял на старте. Потому что Акакием Акакиевичем был… Леонид Быков. Я старательно поморгал, потряс головой. Не помогло. Башмачкиным по-прежнему был исполнитель ролей озорного Максима Перепелицы, бывалого вояки сержанта Святкина, бесхитростного Алешки. Быков. Леонид Федорович. Любимый мой артист кино.

Н-ни фи-га не понимаю. Где эта киношная энциклопедия? Оглядываясь на экран, я торопливо достал с полки увесистый том энциклопедического словаря кино. Двадцать лет назад достал его по невероятной везухе — дефицитнейшая вещь тогда была. Заплатил четвертак, для моего тогдашнего бюджета сумму невероятную, и то считал, что повезло — всего две цены отдал. Сейчас бы уже так не решился разориться. Так, смотрим… Ага, вот оно. «Шинель». 1960 год. Дебютная режиссерская работа Алексея Баталова. Исполнитель роли Башмачкина — Быков Роланд Анатольевич. Большой привет. Скоро буду ходить, улыбаться и воробьям фигу показывать. Ну и пусть.

Я с каким-то странным облегчением отложил энциклопедию и, глядя на экран, забыл обо всем, вновь открывая для себя давно знакомый и в то же время совершенно новый фильм. Не знаю, что бы написал об этом фильме профессиональный кинокритик, а у меня в голове вертелся только пошловатый штамп: «неожиданно яркая грань таланта исполнителя главной роли». Так оно и было. Как он играл, Боже ты мой! Не играл — жил он в этой роли, рожден был для нее, вот и все. Пусть я и не совсем объективен, но все равно…

Ролановский Башмачкин был классикой, эталонным образом русского чиновника. Как тихоновский Штирлиц — эталоном советского разведчика, как яковлевский поручик Ржевский — эталоном русского гусара. А этот Акакий Акакиевич был абсолютно живой, узнаваемый. Он не принадлежал «только» тому времени — свой он был, знакомый, встречаемый каждый день и на работе, и на улице. «Я брат твой» — толкнулась в памяти строчка из книги.

В коридоре бодро зашлепали Светкины тапки.

— Ну, что? — вид обескураженного папаши был дочке явно приятен. — Кто был прав?

— Сдаюсь, — поднял я руки. — Один ноль в твою пользу. Но можешь меня расстрелять соленым огурцом, если я что-то понимаю! Ну вот, сама посмотри, — протянул я ей энциклопедию.

— Ой, да больно нужно мне еще смотреть чего-то там! — фыркнула Светка. — Здесь-то кто? — кивнула она на экран. — Тот Быков, который летчик?

— Ну, тот!.. Но послушай!..

— Ну и все. Я выиграла. Сегодня ты посуду моешь!

— Э-э, когда это мы на посуду спорили?! — возмутился я. Увы, поздно — торжествующая Светка ускакала. Ну дите и дите, даром, что меня уже переросла.

И все же, все же… Что это за фильм? Может, кинопроба какая-нибудь? Ничего себе «кинопроба»- на полтора часа. Тогда у киношников такой роскоши не было, насколько я понимаю. Отпустят тебе на фильм определенный лимит кинопленки — и укладывайся как знаешь, на магнитную пленку тогда не снимали. Может, потому тогда актеры и играли лучше, что не всегда пленка была на лишний дубль?

Или чья-нибудь дипломная работа? Все равно в энциклопедии было бы отмечено. Да и вообще — как т а к а я роль смогла неизвестной остаться? Не спорю, Ролан Быков — талант признанный, заслуженный и все такое. И эту роль он сыграл превосходно. Но это вот… Сыграть роль так, как сыграл его однофамилец в этом непонятном фильме — это… Ну, я не знаю… И, словно наяву, увидел я лицо комэска Титаренко и услышал его устало-пьяненький голос: «А потом — можно хоть в колхоз, сады опрыскивать».

Я нервно ухватился за телефон. Ч-черт, где эта записная книжка? Ага, вот… От волнения я долго не мог набрать номер Сергея — палец нетерпеливо выскакивал из диска, не доведя нужную цифру до конца, и номер срывался.

— Алло, Сергей?

— Он самый, — не очень внятно отозвался Сергей. Кажется, он там что-то жевал.

— Это я, Волобуев, Саша. Который кассету брал, с «Шинелью», — неловко напомнил я.

— Хо-о! — обрадовано отозвался вкусным голосом Сергей — словно старый друг нашелся. Кто бы мог подумать. Но все равно приятно, черт возьми.

— Сергей, еще раз спасибо за запись, когда кассету вернуть можно?

— Да когда тебе удобно, тогда и занеси. Я на работе до семи обычно, а то и задерживаюсь. Сам-то фильм посмотрел?

— Посмотрел… Сергей, я ничего не понимаю! — взмолился я и принялся кое-как делиться с ним своими терзаниями.

— Заметил, значит… — коротко посмеялся Сергей.

— Еще бы не заметить!

— Ну и как?

— Что — «как»?

— Игра Быкова как понравилась, спрашиваю.

— Здорово! — не колеблясь, выпалил я. — Это даже словами не передать, как здорово! Только откуда, как?..

— Это в двух словах не скажешь… — Сергей, похоже, задумался. — У тебя как со временем сейчас?

— Вроде ничего срочного, есть время.

— А живешь где?

— В Свиблово.

— А я — у ВДНХ, соседи. Может, подъедешь?

— Сейчас?

— А чего? Я у метро встречу. А то по телефону толком не объяснишь.

— Ну, давай, — пожал я плечами.

— Тогда — через полчаса, о`кей?

— Договорились, — уже совершенно ничего не понимая, я положил трубку.

Ладно, схожу. Надо же разобраться, в конце концов. Хотя почему по телефону он не объяснил толком? Что там такого?

— Пап, ты уходишь? — высунула Светка нос из комнаты.

— Да, ненадолго, — я набросил куртку и начал зашнуровывать ботинки.

— А куда? — ребенок тихо изнемогал от любопытства.

— К знакомому, ты его не знаешь.

— А-га! Не успела мама уехать, как у нас тут же знакомые появились…

— Не наглейте, девушка. Я по делу.

— Что это за дела такие, на ночь глядя… — Светка принялась внимательно разглядывать потолок.

— Ничего не на ночь глядя — шесть часов только… — да что это такое — оправдываюсь я, что ли? Кажется, именно так — оправдываюсь. И от этого рассердился на себя.

— Меня не жди, ужинай сама, — я попытался сказать это строгим родительским голосом.

Дочь только хмыкнула. Когда это она меня к ужину ждала? Когда захочет, тогда и ест. И что захочет, кстати: может вообще позавчерашнюю булку прожевать, да компотом запить, а суп хоть на вечную зимовку в холодильнике устраивай.

— И не сиди за компьютером допоздна, — собрав остатки родительской, будь она неладна, строгости, наказал я.

Светка повернулась и ушла в свою комнату. И дверь за собой аккуратно прикрыла. Ну и где эта наша родительская строгость? С детьми надо уметь себя поставить, ага. Как сказала одна умная тетка: ты себя ставишь-ставишь, а они тебя роняют.

Черт, неужели это и есть — кризис среднего возраста? Все тебе не так, все кажется нескладным. Эх, парень, ну хоть что-нибудь у тебя нормально в жизни получилось? Карьера. М-да. Попал после института в «ящик», сидел на хорошем окладе и горя не знал. А потом: оп-па! Перестройка, развал ВПК, что там еще? Забулькали наши «ящички» и ко дну пошли. Всплыл, захлебываясь («всплыло» — толкнулась ехидная мысль), не успел чуток воздуха глотнуть, как новая волна — кризис. Теперь вот барахтаюсь, как та лягушка в сметане, чтоб не потонуть. Это если в сметане барахтаешься, можно масло сбить. А если это барахтанье происходит в другом веществе, которое само не тонет? Из него-то ни черта не собьешь. Ухватился кое-как за эту работу, на которой хоть гроши, да платят, вот и держусь. А где что лучше найдешь? Кому ты в сорок-то лет нужен? Аж зло берет: «требуется инженер-электронщик, до тридцати лет». Им инженер нужен или землекоп? Или жеребец-производитель, черт возьми?

А дочь растет. И сколько угодно можно говорить правильных слов о том, что не в деньгах счастье, но если ребенок стесняется сказать тебе, что их класс собирается на экскурсию (и не куда-нибудь в Питер, а просто в подмосковный Сергиев Посад)… Если джинсы на ней уже потрескивают, а она упорно отказывается от похода на рынок за новыми — мол, привыкла… Привыкла уже, что денег вечно не хватает, вот что… И молчит, ничего не просит. А сколько так можно молчать? Ствол заткни — пушку разорвет. Вот и разрывает порой — хочешь, не хочешь, а досада, да унижение выход себе сами найдут — и всегда не тогда, когда надо.

А может, не всегда в деньгах дело? Вон, у Галки Востряковой, Светкиной одноклассницы, отец — морской офицер, кавторанг. Много они получают сейчас, офицеры наши? Гроши, еще меньше моего. А она на него не надышится, для нее папа — царь и бог. И то, с таким папой по улице пройти: не только училки с шага сбиваются и прически машинально поправляют — одноклассницы сопливые начинают губы развешивать. Клеши отутюженные полощутся, черный реглан как на французском манекенщике сидит, золотой «краб» благородной тяжестью на фуражке посверкивает — мужчина! То-то он сам на родительские собрания ходить любит, а не жену посылает — а чего бы ему не ходить?

А тебе сорок лет, и на растущее пузо уже давно рукой махнул, и к лысине уже привык. Не Алан Делон, чего уж там. И даже не Бельмондо. М-да, вообще-то и пузо, и лысина в «Мерседесе» смотрятся как-то иначе, нежели в трамвае, вы не замечали?

Весь в таких вот невеселых мыслях я выбрался из метро. Поджидавший меня Сергей это заметил.

— Чего кислый такой? Ботинки жмут? — бодро приветствовал он меня.

— Да нет, нормально все, — я постарался улыбнуться, но улыбка, кажется, и в самом деле вышла кислой. Но не грузить же почти незнакомого человека своими проблемами. Да и знакомого не стоит.

— Вот, спасибо, — протянул я кассету Сергею, с трудом удерживаясь от расспросов. Что-то подсказывало: не торопись, сам расскажет. Мы закурили и побрели по аллее.

Начинало темнеть. Хороший вечер подарила уходящая осень — тихий, безветренный. Горьковато потягивало листьями, что хрустящим ковром лежали вокруг, словно смятые конфетные обертки.

— Здесь, собственно, не совсем фильм, — задумчиво начал Сергей, вертя кассету в руках. — Скорее, эдакая компиляция, если можно так сказать. Понимаешь, забрел я как-то в торговый центр на Манеже — знаешь?

— Подземный, что ли?

— Ну. И увидел там одну такую контору: снимают твою фотку и помещают в любой антураж. Компьютерная обработка там и прочее. Хочешь — амбалом тебя сделают, хочешь — в любой костюм оденут. Народ валит! Девки — те с Чаком Норрисом, со Сталлоне в обнимку хотят, мужики — кто в истребителе, кто на пляже с этими… — он изобразил руками нечто грудастое и задастое.

— Да знаю, видел! — начал я о чем-то догадываться.

— Ага. И вот запал такой таракан мне в голову: а если программу написать, чтоб в кино так вот персонажей менять?

— И сделал? — господи, как все просто, оказывается.

— Возился долго. Тут ведь что самое трудное? Просто лицо заменить — семечки. А вот полностью актера вставить — с его голосом, жестами, мимикой, стилем — ох, да еще до фига с чем — это пахота, да…

— Как же ты умудрился-то? — искренне восхитился я. — Тут ведь для всей Силиконовой долины работа, я же какой никакой, а программист, представляю себе.

— Ох, умудрился, — покрутил Сергей лохматой башкой, — всего не хватало, понимаешь? Ресурсов, времени… Тут ведь какой принцип: просканировать все фильмы с его участием и на основе этого создать такую модель, понимаешь?

— Типа стругацкого дубля?

— Вот только не надо этого! Дубли — они все тупые там были, насколько я помню. А это — я еще название правильное не придумал, пусть пока будет модель, тут другое. В определенной ситуации этот актер виртуальный должен делать то-то и то-то. Гнев он может сыграть такими-то вариантами, радость — такими-то, а потом программа выбирает наиболее подходящий вариант и выдает его.

— Ого, — начал я врубаться в ситуацию, — это ж какое «железо» должно быть, чтобы такие объемы переваривать? Да еще с такой скоростью?

— «Железо» — это да, — вздохнул Сергей. — Только на работе и мог этим заниматься, у них там техника — будь здоров.

— «Мог»? — уловил я что-то в его вздохе.

— Ну да. Поперли меня оттуда как раз из-за этого — шеф засек, что посторонними вещами занимаюсь, и привет. По барабану, что после работы этим занимался — мол, энергию тратишь и все такое. А-а, — махнул он рукой, — и фиг с ним. Главное, программу сделать успел. Жаль, применить пока негде, только этот фильм и успел сделать, в нынешней моей конторке не развернешься.

Сергей отбросил окурок и замолчал. Вот как. Оказывается, и у таких мамонтов проблемы бывают.

— Сергей, — неловко спросил я, — а почему ты именно этот фильм выбрал?

— Да знаешь, когда-то прочитал, что Быков капитально хотел эту роль сыграть, да вот не получилось — не знаю толком, почему, но вот не вышло. И так мне его жалко стало, знаешь! Он же совсем нестарым был, когда погиб, и «Пришелец» его недоснятым остался. А у меня к нему, — Сергей неловко кашлянул, — отношение особое.

— У меня тоже, — не удержался я.

— Ну, тогда поймешь, — кивнул Сергей. — Ну и вот… Как получилось — так получилось.

— Здорово получилось, — выдохнул я. — Правда, здорово. Ты молодчина, честное слово.

— Да ну, — отмахнулся он. — При чем тут молодчина? Просто понимаешь… Вот есть какая-то капитальная несправедливость в том, что умирает человек молодым, и столько сделать не успевает! Вот Даль, Высоцкий…

— Роми Шнайдер, — откликнулся я, — Миронов, Шукшин…

— Ну!..

Мы помолчали. Сергей, видимо, долго держал это все в себе и вот, наконец, — выговорился. Я переваривал услышанное.

— Слушай, — наконец, нерешительно проговорил я. — А вообще, будут такие фильмы иметь право на существование? Тут же куча всего: и авторские права, наверное, и родственники возбухнуть могут — ну, я не знаю…

— Да я и сам толком не знаю, — признался Сергей. — Когда делал — даже не задумывался, увлекся, как одержимый. А сделал — и как очнулся: а дальше что? С юристами посоветоваться надо, наверное. Зайдем? — кивнул он в сторону блочной девятиэтажки. — Посмотришь, как программа работает. С мамой познакомлю.

— Да поздновато уже… — обычный ответ, когда не хочешь расставаться с человеком, но правила приличия требуют для вида немного поломаться.

— Чего — «поздновато»? Айда, — Сергей принялся давить кнопки дверного кода.

Дверь нам открыла мама Сергея. Классическая «старенькая мама» — маленькая, сухонькая, востроносенькая, с живыми карими глазами, пытливо глядящими поверх очков. Одета была в спортивные брючки с лампасами и алую куртку-самбовку, туго перетянутую в талии широким поясом. В вырезе самбовки ярко синели полоски десантного тельника. Ого…

— Мам, это Саша, — кратко представил меня Сергей.

— Антонина Аркадьевна, — лучезарно улыбнулась мне она, — проходите, Саша. И тут же ее бровки сурово сдвинулись, и она напустилась на бедного Серегу:

— Сережа, я сколько тебя просила машинку мне наладить?!

— А че такое, мам? — брови Сергея, напротив, невинно взмыли вверх.

— Че такое? А вот то такое, что зигзаг не работает. И как стропы с кромкой застрачивать, я не знаю. Вот не знаю, и все!

— Ну, ма-а! — заныл Сергей.

— Чего «ма»? Вручную зигзагом прошивать? На китайскую швейную фабрику обратись, говорят, там умеют. А я — нет.

— А раньше как шили? — продолжал канючить Серега.

— Раньше мы помоложе были. И нитки могли в иголку без очков вдевать, и пальцы у нас не болели. В общем, как наладишь, так сделаю. Счастье в твоих руках. И когда ты слайдер уже заменишь?! Смотреть стыдно, не то, что в руки взять! До пенсии тебе мама будет нос утирать?

Я слегка ошарашено слушал воспитательно-образовательный диалог. О чем это они? Слайдер какой-то…

— Ох, Сашенька, извините меня, бога ради, — голос Антонины Аркадьевны утратил скандальные нотки. — Это я с его фоилом намучилась, вот и рассердилась немножко, — она кивнула в сторону открытой комнаты.

В комнате поблескивала стоящая на столе старенькая швейная машинка «Чайка» — такую же нам с Ленкой подарили на свадьбу. У машинки топорщился ворох чего-то разноцветного, перевитого шнурами и лямками, поблескивающего пряжками, карабинами и прочими железками. Наверное, это и был тот самый «фоил», с которым намучилась Серегина мама.

— Ладно, ладно, мамуль! — покладисто заворковал Сергей. — Сегодня все сделаю, честное пионерское! Или завтра, в крайнем случае.

— Или через неделю. Или через год, — кивнула мама. — Понятно. Ладно, я пошла пирогом заниматься, — и она удалилась на кухню строгой походкой гимнастки.

— Разувайся, — Сергей смущенно потер нос, — сейчас тапки достану…

— Слушай, я не вовремя, наверное?

— Да брось, нормально все. Это я виноват, правда — вечно до этой машинки руки не доходят и — вот, дотянул.

— А что за «фоил»?

— Да парашют такой, — обыденно ответил Сергей.

— Серьезно? — выпрямился я, — Ты что, парашютист? Спортсмен?

— Да какой я спортсмен, — отмахнулся Сергей, — это мама у меня спортсменка — за сборную ВДВ в свое время прыгала. А я до камээса дотянул с грехом пополам, и все, дальше пороху не хватило. Так, балуюсь иногда…

Обстановка в комнате Сергея была из серии «Чужие здесь не ходят». Модель «Конкорда» соседствовала на письменном столе с шикарным монитором и замысловатой лесной коряжкой. Обтянутое серой тканью кресло, скорее всего, в прошлой жизни служило в истребительной авиации. Полстены занимал удивительный коллаж, состоящий из кинокадров вперемешку с фотографиями, как я догадывался, Серегиных друзей. Лохматый голенастый пацан в шортах отважно рубился на мечах с Конаном-Шварценеггером. Очкастый парень студенческого вида галантно придерживал стремя, помогая спешиться с лошади Скарлетт О`Хара. Боярский-Д`артаньян, припав на колено, молитвенно простирал руки к девушке в джинсах, дурашливо закатившей глаза. Хохотала конопатая беззубая девчушка, оседлав толстенную шею зеленого зубастого динозавра. Интерьером служили рыцарские замки, туманности галактик и лучи летающих тарелок, горы и моря, джунгли…

С противоположной стены строго смотрела на это веселое хулиганство худенькая девушка в брезентовом шлеме. На плечи девушке давили широкие лямки с могучими пряжками. Конечно же, мама.

Все остальное свободное пространство было занято книгами — на полках, на подоконнике, на шкафу…

Плоские коробки с дисками валялись, где только можно. Из-за одной, прислоненной к стенке тахты, выбрался заспанный хомяк, неодобрительно глянул на нас и принялся деловито вытряхивать из-за щек семечки.

— Ах ты, жулик! — обрадовано сцапал Сергей хомяка. — Вылез, наконец!

Хомяк вертелся в руке, расстроенный потерей свободы.

— Топай домой, бродяга, — водворил его Сергей в клетку на журнальном столике, — и попробуй только еще удрать у меня — вот так не замечу тебя и сяду — представляешь, что с тобой будет?

— Долго ты такое чудо созидал? — я все не мог оторваться от коллажа.

— Еще в школе начал. И все никак закончить не могу — что-то новое, да появится. Ну что, показать программу?

— Конечно!

— Только полную версию на моей машине не прогонишь, — сокрушенно вздохнул Сергей, щелкая тумблерами. — Ресурсов маловато, увы, работает больно медленно. Но упрощенную — это запросто, чтоб ты принцип понял.

Засветился экран телевизора, перемигнулись индикаторными глазками системный блок и панель видика, мелькнули на мониторе строчки BIOSа и уступили место виндовскому облачку.

— Так… — перебирал кассеты Сергей. — Ну, давай хоть эту: она коротенькая.

На экране возникло широченное зеленое поле с высоким шестом. На шесте надувалась и опадала матерчатая бело-оранжевая колбаса. Камера переместилась вбок и поймала в кадр группу молодых ребят и девчонок, распаковывающих разноцветные пузатые сумки. Парашютисты. Они весело галдели, перебрасывались шутками, звонко щелкали карабинами, облачаясь в свое героическое снаряжение, заботливо что-то поправляли и подгоняли друг у друга. Облачившись, проверяли, как сидит — ну точно рыцари перед турниром. Быстро, но без суеты, построились в одну шеренгу. Похожий на пожилого Портоса дядька в шортах и майке флегматично почесал кудрявую грудь и принялся осматривать каждого, довольно бесцеремонно вертя и сгибая.

— Михалыч, инструктор, — тепло проговорил Сергей.

Тесная кабина самолета. Глядя в объектив, ребята дурачатся, корчат рожи, приставляют друг другу «рожки» — шутка тупенькая, но бессмертная. Вот черт, неужели им совсем не страшно? Да нет, все-таки некоторый мандраж присутствует. Один уже в который раз проверяет, на месте ли какие-то пряжки на плечах, другой — нервно теребит нос, третий — неудержимо зевает (девчонка с рыжими кудряшками, полыхающими из-под краев шлема, всякий раз пытается засунуть ему в рот два пальца: «Два билета до Ростова!», получает по рукам, хохочет).

— Зинка-конопуха, — со смехом представил ее Сергей. — Прелесть, что за дурочка…

А я позорно поймал себя на подленькой такой мысли: не, ребята — хоть и молодые вы, и крутые, а все равно дрейфите, хоть и стараетесь этот самый дрейф замаскировать. И если бы кто-то из них сейчас вдруг струсил, уперся в обрез двери, запаниковал — то вместе с сочувствием закопошилось бы постыдное злорадное удовлетворение — а вот, не выпендривайся… Ну что, неужели никто не сдрейфит? Фиг…

Маленький квадратный парень (наверное, старший, или как он там у них правильно называется) аккуратно открыл дюралевую дверь, закрепил ее резинкой у борта. Обстоятельно надвинул очки. Держась за трос, протянутый вдоль борта, высунулся наружу, принялся что-то внимательно высматривать внизу. Удовлетворенно кивнул, прочно встал у двери, знаком скомандовал: «приготовиться!». Поднялись ребята с левого борта — все уже в защитных очках, серьезные, сосредоточенные. Чуть покачиваясь (болтанка), первый подошел к двери, взялся за боковой обрез. Хлопок инструктора по плечу — и он, плавно махнув ногой, исчез в светлом проеме — только ярко-голубой шлем мелькнул где-то внизу. Второй, третий… Ребята отделялись легко-легко, словно пушинки с одуванчика слетали. Рыжая Зинка на прощанье показала инструктору «нос» растопыренной ладошкой, заработала шлепка по широкой серой лямке, охватывающей вертлявый зад, и тоже пропала.

Инструктор нетерпеливо махнул рукой, подгоняя оператора. Качнулся навстречу светлый проем. Ближе, ближе…. Ох! — и я непроизвольно сжался в кресле: горизонт заплясал, крутнулся, мелькнул перед глазами зеленой тенью удаляющийся «кукурузник», от него отделилась и повисла в слепяще-голубом после полумрака кабины небе фигурка инструктора, распластавшегося «крестом».

В кадре — вытянутые руки в тонких черных перчатках. Ветер треплет рукава комбинезона. Руки ушли назад, горизонт скакнул вверх, передо мной — только земля в легкой дымке. Почему-то она не летит навстречу, как ожидалось, скорее — неторопливо подползает.

— На кола встал, — деловито шепнул Сергей. — Скорость набрать.

Догоняем тощего парнишку в голубом комбинезоне и «тормозим», уравнивая скорость. Воздушный поток облепляет тканью его острые коленки и локти, смешно теребит его щеки — сейчас он похож на Серегиного хомячка. Только по этому и можно заметить бешеную скорость падения. А ведь на первый взгляд, парень просто легко парит в воздухе. Тощий кривовато улыбнулся в камеру и принялся заниматься делом — старательно выполнять «спирали» и сальто, кувыркаясь и вертясь, словно космонавт в невесомости. Закончил, отсалютовал оператору, повел рукой у груди… Миг — и что-то яркое взметнулось за его спиной и выдернуло из кадра.

Ага, и нас, похоже, тряхнуло. Земля стремительно побежала навстречу: стали различимы ярко белеющие в траве ромашки. Возникли в кадре и потянулись к земле ноги в кроссовках. Оп-па! Приехали.

А камера уже опять смотрит в небо, ловит того воздушного акробата. А вот и он — неуловимо управляя своим красно-синим куполом, состоящим, по-моему, из одних сплошных щелей и отверстий, уверенно приближается ко мне. Вот его купол на миг закрывает солнце и словно вспыхивает, налившись огненным светом. Приземляется довольно резко и от толчка кубарем катится по траве — но так ловко, черт возьми! Вскакивает, смеется, задирает очки на лоб, расстегивает ремешок шлема.

Я прерывисто вздохнул, переводя дух.

— Что, здорово? — подмигнул Сергей.

— Спрашиваешь… Я бы так никогда не смог, — искренне признался я.

— Как знать, как знать, — непонятно откликнулся Сергей. — Ну-ка, смотри сюда…

— Куда? — не понял я.

— Вот, в дырочку, — Сергей нацелился на меня китовьим глазом цифровой видеокамеры. Загорелся красный индикатор.

— Ты чего? — вдруг смутился я. — Зачем это?

— Спа-койнаа, клиент, — пробормотал Сергей, не отрываясь от камеры, — головку вправо поверни-и-те… Та-ак… А теперь вле-е-во… Ха-ра-шо…

Я глуповато хихикнул. Вот вечно так — и не хочешь, а выставишь себя дурачком.

— О! Самое то! — одобрил Сергей, выключая камеру. — Теперь возвращаемся на исходную.

— Сергей, ты хоть объясни…

— Ща увидишь, — увлеченно следил Сергей за мелькающими кадрами обратной перемотки. Был он сейчас похож на пожираемого азартом игрока у игрового автомата.

— А тут — кивнул он на монитор, — мы считываем твою мордаху.

Я и не заметил, когда он запустил программу. На экране монитора засветились тонкие ярко-зеленые линии, сплетаясь в ажурную паутину. Паутина приняла форму головы, начала быстро обрастать мышцами, кожей, волосами… Бр-р!

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — удовлетворенно хмыкнул Сергей, движениями «мышки» поворачивая мою экранную голову влево-вправо. Физиономия действительно была идиотская. Черт, неужели я в жизни так выгляжу?

— Так. Считали, запомнили, — прокомментировал Сергей. — Теперь дальше: выбираем жертву… Ну, хоть вот этот — пойдет? — он ткнул пальцем в экран.

— Это который выкрутасы всякие делал?

— Сам ты выкрутас. Это называется «выполнение комплекса фигур в свободном падении». Терминология, — солидно поднял палец Сергей.

— Ну, пойдет. А что?

— Ага. Твой тезка, кстати — Саня Матрунич, вот такой пацан. Теперь мы делаем, смотри что… — картинка на экране монитора сменилась. Сейчас на нем, как и на экране телевизора, зеленела трава и колыхалась бело-оранжевая колбаса. Появились смешливые ребята, начали распаковывать свои цветные сумки…

— Та-ак… Стоп! — щелкнул Сергей «мышкой». — А теперь — оба-на! Новый член команды. Смотри!

Стоящий к нам спиной вот такой пацан Саня Матрунич скинул с плеча сумку, повернулся к нам и… Ч-черт! Ведь ждал я этого, ждал, а все равно вздрогнул. Смотрел на меня с экрана и лучезарно улыбался блаженной улыбкой идиота я сам, собственной персоной. В голубом комбинезоне, с черно-белой «банданой» на голове. Махнул рукой, хохотнул, принялся вытряхивать из сумки тугой брикет парашюта.

— Ну как? — гордо вопросил Сергей. — Скажешь, не похож?

— Честно говоря, не особенно, — заупрямился я. — Он вон тощий какой, а у меня репа во какая. И вообще, нестыковка — тело молодое, а башка…

— Э-э. Да это ерунда, в шесть секунд подрихтуем, — затарабанил по клавиатуре Сергей.

Щеки моего двойника начали втягиваться, худеть, исчез солидный второй подбородок. Пропали морщины на лбу, растаяли мешки под глазами. Стали шире глаза. И даже сверкнули с каким-то весельем разбойничьим.

— Во! КрасавЕц! — Сергей откровенно любовался своей работой, — Попробуй, скажи, что и этот плох — ей-богу, в глаз дам.

— А дальше что? — засмеялся я.

— А все. Дальше программа сама работает. Смотри, — щелкнул клавишей Сергей.

И уже ревниво я следил за своим молодым двойником — а он вроде и ничего парень — ладный такой, гибкий. И явно не промах — ишь, как ловко Зинку-конопуху подсадил на дюралевый трап, да за круглый задик! Получил по рукам и скалится, черт. Сорвал ромашку, сунул в зубы, поджал руки к груди, завилял задом и эдаким виноватым щеночком полез следом в самолет — извиняться…

— Ну вот, собственно, и все, — вывел меня Сергей из забытья, когда Саня (или я?) приземлился. — Теперь перегоняем это на кассету и — любуйся. Можно и на диск записать, только у меня сейчас болванок чистых мало совсем осталось, экономлю, — вздохнул он.

— Да ну, зачем? — забормотал я. — Что мне с ней делать-то?

— Да так просто, — легко улыбнулся Сергей. — Прикола ради. У меня эта кассета все равно бракованная, после половины пленка с дефектом. А это — как раз уместится. Бери, на память…

И вот, что хотите со мной делайте, но не хватило духу у меня отказаться. Что это было? Мозги стареющие заклинило? Или торкнулось детское воспоминание, как мы с мамой идем весенним днем по парку и я, пятилетний балбес, уже весь изошел слезами и соплями, умоляя маму сфотографировать меня у веселого фотографа-грузина героическим космонавтом, торчащим, как из байдарки, из бокастой ракеты. У ракеты — надпись СССР на серебристом боку и жар-птицын хвост из сопла. В шлеме космонавта — круглая дыра и — Боже мой! — что бы я только не отдал, чтобы сунуть в эту дыру свою лопухастую голову на цыплячьей шее!

А мама из последних сил старается увести меня от этого чуда и беспомощно пытается втолковать, что потом она обязательно меня сфотографирует, а сейчас денег мало, а мне новые сандалии купить надо, и вообще, это — ужасная халтура! Не нужны мне эти дрянные сандалии! Все равно я все лето босиком пробегаю! И осень тоже! Что? И зиму тоже, да! Ну как, как объяснить маме, что вот больше всего на свете человеку надо ЭТО!

Так я и не снялся космонавтом. Не помню уж, что тогда этому помешало. Кажется, уехал куда-то веселый дядя Гиви. И чего это я тогда так прикипел к этому космонавту? Вроде никогда ничего особенно не выпрашивал, а вот тогда…

И вот — эта кассета. Неловко ухмыляясь, я сунул ее в пакет и всю дорогу до дома терзался — зачем? Собственно, ясно было, зачем — прекрасно я это понимал, хоть и не хватало духу самому себе признаться: чтобы увидела меня Светка молодым, ловким и бесстрашным. Может, хоть ненадолго перестану быть для нее… бесцветным… Э, что и говорить — бес попутал, как говорят те, которые на кого угодно готовы свои грехи свалить, лишь бы не с себя спрашивать.

Странно, но Светка встретила меня вовсе не надутой — забыла обиду, что ли? Моментально сунулась любопытным носом в пакет: ой, а это ты чего принес? пирожки? мне? от какой бабушки Тони? а с чем? у-у, я такие люблю! вау, а что за кассета? я погляжу, ага? — все, ускакала к видику с пирожком в зубах. А я ушел на кухню, машинально громыхнул чайником о конфорку. Будь что будет. Авось не узнает…

— П-а-пка… — прошелестел из комнаты восхищенный вздох, — Это ты, что ли?!

Я ткнулся лбом в холодное стекло и зажмурился. Ну и дерьмо же ты, Сашенька… Сколько я так простоял — минуту, час? Не знаю, не помню.

Светка обхватила меня поперек так называемой талии, потерлась носом между лопаток.

— Папуль… Ты не сердись, что я на тебя рычу иногда, ладно?

Я закусил губу, повернулся к Светке и обнял ее, уткнувшись носом в макушку, почему-то пахнувшую воробьями. И мы долго стояли так и молчали. А что тут скажешь?

— Пап, — шмыгнула Светка носом и потерла его о мой свитер, — Пойдем, еще раз посмотрим вместе? Ой, чайник сейчас выкипит! Ты завари, а я чашки притащу, ага?

И мы сидели рядышком на диване, и пили чай с пирожками, и восхищенная Светка сыпала вопросами, от которых я порой обмирал и заикался: Ой, а это когда было? Ты тогда в институте учился? И меня еще не было? А ты еще маму тогда не знал? Ой, а банданы уже тогда носили? А, и ты тоже! А сам на наших мальчишек бухтишь! И кроссовки точно такие, как сейчас носят — мода возвращается, да, пап? А прыгать страшно? Только честно! Не, ну ты молодец, па! Я бы точно не смогла, правда! А почему ты раньше не рассказывал?

И хоть я и трясся, и вякал что-то невнятное, а все равно — замечательный был вечер. И, уходя спать, Светка чмокнула меня в небритую щеку, чего не делала, по-моему, еще с третьего класса.

А вот ночка была… Ох, врагу не пожелаешь такой ночки. У кого совесть чиста, у того подушка в головах не вертится, ага. Досталось бедной подушке в ту ночь… В конце концов, даже Светка не выдержала и пришлепала босыми пятками, щелкнула кнопкой торшера:

— Пап, у тебя болит чего?

— Да нет, доча, нормально все.

— А чего ты тогда ворочаешься и вздыхаешь, как бабы Манина буренка в сарае? Аж у меня в комнате все слышно…

— Извини, Светланка. Больше не буду.

— Ты спи, пап, ладно? А то три часа уже, а у меня контрошка завтра-а… — зевая, дочь ушла к себе.

А я завернулся в одеяло и затих, молча грызя себя изнутри. Вот черт! Черт! И еще тысячу раз черт! Пацан, трепло несчастное, чмо лысое! Как в глаза-то дочери смотреть теперь будем, а? Эх, Серега, будь ты неладен. И откуда ты только взялся, а? Или самим дьяволом мне послан? Обольстил яблочком, ага. Плоским, твердым пластмассовым. Засунуть бы тебе эту кассету в одно место, чтоб в следующий раз пораньше о совести вспоминал, дурак старый! Ну почему, почему я такой идиот? Ладно, сегодня было все хорошо, а дальше? Что изменилось? Ты-то остался тем же самым. В лучшем случае эта кассета скоро забудется, а в худшем будет только раздражать. И опять — молчаливое жалостливое презрение семьи к папаше-неудачнику. Пропади оно все пропадом… И сама собой так легко и просто пришла мысль: а чего тянуть? Хорошего от жизни уже ждать не приходится. Наверное, будет больно, но недолго. Зато придет освобождение от этой муки, которую уже терпеть нет сил никаких!

Эх, если бы все так просто было… Не знаю, сколько горя, а вот проблем семье подкинул бы выше крыши. Светке — шок: заходит это ребенок утром в туалет, а там подарочек висит. Радуйся, детка. Жене — телеграмма: мамуль, привет, у нас тут проблемка. Отдохнула мама, называется, первый раз за десять лет. Старикам — все заначки, что на собственные похороны отложили, вытаскивать придется — а как же, надо ведь этого придурка по-людски проводить. Да добирайся до этой Москвы, хозяйство на соседей оставив, да всю пенсию на билеты потрать. И на сколько их жизнь укоротится?..

Ну не собачья ли жизнь у человека, если он даже такой роскоши, как спокойно повеситься, и то позволить себе не может?

Брился я утром наощупь, чтобы не глядеть в зеркало на вурдалака с синяками, окружавшими отвислые мешки под красными глазами. И кролики с глазами пьяницы…. Или наоборот? На работе шеф пронзил меня донельзя подозрительным взглядом и, здороваясь, отчетливо втянул воздух нервным, как у добермана, носом.

— Виктор Павлович, — услышал я свой голос, — это замполиты солдат после увольнения обнюхивают, а я ведь не первогодок уже…

Шеф посмотрел на меня с интересом. Золоченые круглые новомодные очки в компании с тонким кривоватым носом отчетливо образовали на его лице выразительное слово: «Ого…»

— Да нет, я ничего, — холодновато ответил он. — Все мы взрослые люди, так сказать… А все-таки… Что за повод такой был — среди недели-то?

— Да не пил я вообще, — равнодушно проговорил я. — Бессонница просто…

Шеф недоверчиво сверкнул очками, тонкие ноздри его предательски дрогнули, он хмыкнул, качнул аккуратной ранней лысинкой.

— Значит, можно Вас поздравить с переходом в третью возрастную категорию?

— Это как?

— Ну, знаете, как говорят: первая возрастная категория — это когда всю ночь пьешь и гуляешь, а наутро по тебе ничего не заметно. Вторая — когда всю ночь пьешь и гуляешь, и наутро по тебе все видно. А третья — это когда не пьешь и не гуляешь, а наутро все равно выглядишь так, словно всю ночь пил и гулял. Извините, — вдруг смутился он, — студенческий фольклор, знаете…

Тронул меня легонько за плечо и пошел к себе. А мне вдруг стало легче. Нет, все же неплохой он мужик, чего там. Если и взбодрит когда, так за дело, а так по пустякам никогда не цепляется. И — порядочный, несмотря на то, что бизнесмен. Как это ему удается?

За день, пока работал настроение у меня почти пришло в норму. И совесть уже не грызла беспощадным волкодавом, а словно прилегла поодаль, зорко приглядывая за искусанным беспомощным нарушителем холодными желтыми глазами. Лежит себе и спокойно ждет, пока конвойный явится. И этот конвойный явился.

— Привет, Сань, — услышал я вечером в трубке его хрипловатый басок, — Как жизнь?

— «Как жизнь», — вздохнул я, — Он еще спрашивает….

— Чего такое? — искренне забеспокоился Сергей.

— Того такое. Удружил ты мне с этой кассетой…, - презирая себя, сдавленно пробурчал я, прикрывая плотнее дверь в комнату. — Что дальше делать — ума не приложу.

— Угу. Кажется, я врубился, — хохотнул Серега. — Дочка посмотрела, восхитилась, а тебя теперь совесть пожирает, так?

— Смеешься? — огрызнулся я. — Психоаналитик. Тебя бы на мое место…

— Сань, да перестань ты переживать. Ну, виноват я, прости. Не подумал…

— Не подумал он…

— Слушай, да этой беде помочь запросто можно!

— Да как помочь-то?! — у меня вдруг предательски скребануло в горле.

— Ну, как… Поедешь со мной в аэроклуб и прыгнешь. И будет все по честному, скажешь — нет? — спокойно так сказал, участливо даже — словно умная учительница, успокаивающая зареванного первоклашку.

В желудок упала холодная чугунная гиря.

— Ты что — серьезно? — наконец, смог выговорить я.

— А то!

— И когда? — спросил я так, словно Сергей приглашал меня на Юпитер.

— Так, сегодня у нас что? Четверг? В субботу можно, если погода будет. Я ребятам только позвоню, уточню… Ну так как? Давай?

— Давай! — вдруг обозлился я на себя, на Серегу и на весь белый свет. — Как это все делается-то?

— А заскакивай завтра ко мне после работы, я все и растолкую.

* * *

— Так, следующая вводная: завис на дереве. Твои действия?

— Сесть поглубже в подвесную систему, распустить запасной парашют, расстегнуть карабины подвесной системы, начиная с ножных обхватов, спуститься по запасному парашюту на землю.

— Нормально. Приземление на воду. Приводнение, точнее. Итак?

— А зачем? Нету же вокруг никакой воды?

— Не р-рассуждать, салага! Отвечай на вводную!

— Ну… опять же — глубже сесть в подвесную систему. Отсоединить запасной парашют и оставить его висеть сбоку на одном карабине… Ну, не морщись! Что за буквоедство!

— Не буквоедство, а твердое знание матчасти, — наставительно изрек Сергей, выворачивая руль. — Ну, допустим… Давай дальше.

— Расстегнуть карабины, начиная опять же, с ножных. Взяться левой рукой за главный круговой обхват. Высвободить правое плечо из-под обхвата, не отпуская левой руки, — машинально двигал я конечностями, стараясь представить себе весь этот процесс. — И в таком вот виде ждать приводнения. В момент касания ногами воды винтовым движением высвободиться из подвесной системы и отплыть в сторону, чтобы не накрыло куполом. Сергей, а зачем воду-то ждать? — уточнил я, — Выскочил чуть пораньше, плюхнулся и — отплывай спокойно. А то ведь и в самом деле накрыть может! — я вдруг отчетливо представил, как меня, барахтающегося, накрывает мокрый купол, опутывает, словно сеть, вкрадчиво и безжалостно пеленает, а над головой уже смыкаются волны. Елки-палки…

— Раньше в инструкции так и было записано: «Освободиться от подвесной системы на высоте 2–3 метра от поверхности». А люди и с пятидесяти, и со ста метров сигали — если опыта мало, высоту же трудно определить.

— И что?..

— Ну, что. Тонули на хрен, что ж еще? — пожал плечами Сергей. — Поэтому порешили: освобождаться только в момент касания.

— А если не успеешь?

— Э… Жить захочешь — успеешь.

Серегина «Ока» бодро тарахтела. Всю дорогу до аэроклуба Сергей гонял меня по теоретической части прыжка. Сам удивляюсь — как быстро запомнилась эта затрепанная брошюрка.

— Ну, что скажу — маладэс! — кавказским жестом ввинтил Сергей пальцы вверх. — Вах, какой маладэс! Всю ночь зубрил, что ли?

— Ну, всю, не всю, но долго, — скромно отозвался я.

Наверное, я все-таки изрядный «тормоз». Или «жираф» — как это сейчас правильно называется? Вчера вечером, когда я после ужина с комфортом расположился в любимом плетеном кресле на балконе, закурил сигаретку и раскрыл брошюру с инструкциями для прыжков, до меня вдруг дошло. Елки-палки, это ведь по-настоящему будет! И совсем скоро — через несколько часов. И вот тут мне стало здорово неуютно.

Пока Серей объяснял мне все на словах, показывал какие-то рисунки, учил принимать правильные позы при отделении от самолета и при приземлении, я воспринимал это как игру. Подсознательно ждал, что Сергей переведет все в шутку — ну просто не бывает же, чтобы вот так, ни с того, ни с сего… И вообще, обыкновенные люди такими вещами не занимаются. По определению. Как не летают страусы, или крокодилы там…

…Летают, — сказал прапорщик Сидорчук. — Тильки низэнько-низэнько…

Серега шутить не собирался. Спокойно, даже скучновато, изложил мне основы теории, вручил серую брошюрку с наказом выучить не хуже, чем «Уронили мишку» на пол и сказал, что утром за мной заедет. Иметь спортивный костюм и кроссовки. «На грудь» не принимать — ни утром, ни накануне. Все.

Домой я отправился в довольно беспечном настроении. И пребывал в нем до тех пор, пока вдруг окончательно не понял, что происходит.

Черт. Вот черт. Слушай, оно тебе надо, а? Да елки-палки, что это такое творится-то, а?! Я вскочил и нервно прошелся, терзая остатки шевелюры. Нет, ну в самом деле. Взрослый же человек — чего дурью-то маяться? Детство в одном месте заиграло, что ли? Расшибешься — кто семью кормить будет? Да и вообще…

Я вдруг замер, прикипев остановившимся взглядом к желтому всполоху берез за окном. Закатные лучи так вызолотили их на темно-синем бархате неба, что меня пронзила мысль: а ведь уже завтра я могу этого и не увидеть… И все будет — и эти березы, и это небо, и это солнце, только меня не будет. Это было так ужасно несправедливо, что у меня защипало в глазах. К черту! Позвоню Сереге, скажу, что ногу подвернул — и все! И такая теплая волна позорного облегчения накрыла меня, что я даже зажмурился. Ведь как просто все. И чего я мучился?

А память — подлая память! — услужливо подсунула мне давнюю картинку: мы, десятилетние пацаны, вскарабкались на могучий сук ивы, растущей на берегу пруда, и собираемся прыгнуть в воду. Трусим отчаянно — высота-то метров пять, не меньше. Подбадриваем сами себя неумелыми матюками и трусовато провоцируем друг друга: «Давай, ты первый, а я — сразу за тобой!»

Наконец Ленька Печенкин — самый мелкий и самый отчаянный из нас- с криком «Кто не прыгнет — тот чмо!» сигает вниз! И следом за ним с дикими воплями ужаса и восторга летят остальные! Кроме меня. Пальцы рук и даже ног сами собой вцепились в растрескавшуюся кору — не оторвать. Подлый страх намертво приковал меня к суку, а пацаны — такие счастливые после пережитого страха — барахтаются в тучах брызг. И вместе с брызгами летят вверх самые позорные эпитеты в мой адрес.

И вот я — тощий, скрюченный от жидкого страха, позорно спускаюсь на землю и, задыхаясь, бормочу: «У меня гланды…» Беспощадный Ленька под одобрительный гогот дорогих товарищей детства сочувственно кивает головой в том смысле, что плохому танцору всегда гланды мешают. И презрительное прозвище «Гланда» присасывается ко мне прочно, как скользкая пиявка.

С этого проклятого сука я все-таки прыгнул. Через неделю. А всю эту черную неделю пил горькую чашу изгоя. Каждый считал, что вправе командовать и помыкать мной. Собрались в футбол играть — кому на ворота становиться? «Гланда, давай, становись! И попробуй пропусти только!» Полезли в чей-то сад за зелеными яблоками — «Гланда, метнулся на атас!» А уж как идем купаться — так все наперебой: «Ну че, Гланда, сегодня-то прыгнешь? Или опять очко заиграет?» И каждый раз повторялось одно и то же — стоило мне вскарабкаться на этот проклятый сук, как язык от страха прилипал к гортани, слабели, словно замерзая, суставы, противно ныло где-то в низу живота, и я уносился на миллионы лет назад и превращался в своего хвостатого предка, намертво вцепляясь в кору всеми четырьмя конечностями.

Искренне желая помочь мне, друзья попытались, было, спихнуть меня вниз, но я так заорал, что все плюнули и решили — и фиг с ним, со бздуном.

И вот — очередной момент позора. Все уже уверенно, с радостным гиканьем сиганули вниз и теперь бултыхаются, орут и уже привычно наслаждаются видом дрожащей от страха обезьяны на ветке.

— Ну че, Гланда — опять слабо?

— Гланда, не бзди! Зажмурься и прыгай!

— Гланда, не дай бог, мне на голову обгадишься — хвост оторву!

— Ха-ха-ха!

И вот тогда, когда я уже готов был разреветься, сквозь весь этот ор вдруг прорвался пронзительный голос Леньки:

— Саня, ну давай же!

И я не успел ничего подумать — просто рванул навстречу этому голосу. Навстречу прежней жизни, когда мог смеяться открыто, ходить вольно, когда был я Саня, а не эта гадская Гланда!

Плюхнулся я тогда пребольно — пузом. Наглотался воды, чуть не пошел ко дну, но был вытащен на берег восторженно орущими друзьями.

Наверное, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни — когда на берегу я кашлял, выплевывая пахнущую тиной воду пополам со слезами, держался за отбитое пузо, а вокруг радостно горланили товарищи — каждый из них искренне считал, что это именно он помог мне одолеть страх.

А через два дня Ленькины родители уехали в далекий город Владивосток и увезли сына с собой. Так и оборвалась ниточка, протянувшаяся было между нами. Почему я не попытался найти его адрес, написать ему — ведь так отчаянно хотел этого? Не решился, постеснялся — кто я для него? Он — ловкий, отчаянный, душа нараспашку, в руках у него все горит — хоть велик починить, хоть воздушного змея сделать. А сейчас он — вообще! У моря живет. Даже у океана! Это поднимало Леньку на совсем уже немыслимую высоту — словно он был космонавтом. Наверное, очень многие беды у людей происходят оттого, что не могут люди понять и принять банальнейшую истину: хочешь — так сделай. И будь готов заплатить за это цену, если ты этого очень хочешь.

И я понял, что никуда мне от этого прыжка не деться. Хоть и не надо уже ничего бормотать про гланды, достаточно просто сказать «Не хочу». Дразнить никто не будет. Только от себя-то куда денешься?

Я засопел и, стиснув зубы, вцепился в инструкцию.

* * *

Аэродромная жизнь несколько удивила меня обыденностью. Первым нас встретил лохматый вислоухий пес неопределенной расцветки — деликатным тявком изобразил бдительное несение службы, после чего резво завилял хвостом и принялся вертеться вокруг, подхалимски заглядывая в глаза и опрокидываясь на спину. В одну секунду сожрал даденный бутерброд и совсем развесил слюни от преданности.

Несколько сборных щитовых домиков, выкрашенных облупившейся зеленой краской, да стоянка с маленькими самолетиками — вот и весь аэродром. Из-за крайнего домика вышла тощая курица, подозрительно глянула на нас и принялась царапать лапой траву. Следом за курицей появился коренастый пузатый дядька, которого я сразу узнал — инструктор Михалыч-Портос. Поглаживая на ходу свою мушкетерскую бородку, инструктор направился к нам. Он заметно прихрамывал.

— Привет, Михалыч! — широко улыбнулся Сергей.

— Здорово, разбойник! — облапил его «Портос». — Куда пропал-то?

— Да дела все…. Вот, знакомься, это Саша, мой подшефный. Я тебе говорил, помнишь?

Пожатие «Портоса» было мощным и цепким — я аж крякнул.

— Решил прыгнуть, значит? Это хорошо. Раньше-то прыгал?

— Не доводилось, — ответил я, втайне надеясь, что инструктор даст мне от ворот поворот.

— Ну что ж, когда-то же начинать надо, верно? — развеял он в пыль мои тайные надежды. — Заполнишь бумагу и — вперед. Какой ему купол-то дать? Дэ-один-пять-У пойдет? Или с тандемером прыгнет?

— Не, сам. Дуб в самый раз будет.

— И правильно. Дешево и сердито. А то на прошлой неделе приехал один новый русский — на джипаре, весь из себя такой навороченный — мы рты разинули. Снаряжение! Экипировка! Наш весь аэроклуб, наверное, как один его комбез, стоит. Купол свой притащил — «Пэсьют», новейший. Во, думаю, мастер — как это я его раньше не видел? Оказывается, перворазник. Я говорю, бери, мол, парашют попроще — для начала-то в самый раз будет, а он такую рожу скорчил, что ты! Западло, мол, с каким-то барахлом совковым прыгать, когда фирменный имеется. Ну, мне что? Деньги платит — пусть прыгает. Бумагу только подпиши и хоть вообще с одной переносной сумкой сигай, жалко, что ли? Прыгнул, раскрылся, вроде, нормально, а как управлять — фиг его знает. Дав-вай рулить! Хрен знает куда улетел, весь в коровьих лепехах извозился — где нашел? Ладно, ноги не переломал.

— Понравилось хоть? — поинтересовался я.

— Говорит: «Круто!» Обещался еще приехать и девку свою привезти. Ну, так пойдем на склад, что ли?

Мой парашют Сергей переукладывал сам («а то ты до обеда с непривычки провозишься»). Я же выполнял обязанности «помогающего», то есть старался не очень мешать Сергею возиться с полотнищем желтоватого цвета. Раньше я думал, что парашюты бывают исключительно белые.

Черт, все же что за абсурд — как можно доверять свою жизнь вот этому довольно потрепанному клоку ткани с тремя десятками шнуров? Взгляд болезненно цеплялся за мелочи: крохотная дырочка у кромки купола, разлохмаченные концы строп, похожих на бельевые веревки, выгоревший, словно рыбацкий дождевик, зеленый брезент ранца. Каждая такая мелочь мгновенно разрасталась в моем воображении до катастрофических размеров.

— Сергей, — нерешительно задал я идиотский вопрос, — а этот парашют, вообще как — надежный хоть?

— Э. Машина — звэр, слющай! — бодро откликнулся Серега. — Бывает, что и раскрывается!

— Да ну тебя! Я серьезно!

— Надежный, надежный, — успокоил меня Сергей, — Как ложка надежный, можно сказать. Его еще сокращенно называют «ПП» — парашют пенсионера. О! Кажется, наши катят.

Вынырнув из-за деревьев, прямо к нам подкатил «Газелевский» фургончик. Лязгнув, отъехала назад боковая дверь, и в открывшемся полумраке проема ослепительно сверкнула Задница. Нет, это было не совсем то, что вы подумали. Она не была необъемно-арбузообразной, — напротив, была она сухой и поджарой, обтянутой белоснежными спортивными брюками. Но так как располагалась она аж у самого верхнего обреза двери, и подпирали ее ноги ТАКОЙ длины, да обутые в кроссовки ТАКОГО размера, что производила она впечатление исключительно самостоятельной части.

Пятясь, выбрался из фургона ее хозяин — высоченный негр с окурком за ухом. Легко, словно пустую авоську, выхватил из чрева фургона пузатую синюю сумку и направился к нам.

— Только не вздумай его Джорданом называть или Тайсоном, — торопливым шепотом предупредил меня Сергей. — Он этого терпеть не может.

— Здорово, Серый! — облапил его парень. — Куда пропал?

— Здорово, здорово. Это мой товарищ, знакомься.

— Александр, — торопливо протянул я руку.

— А я Витек! — и моя ладонь потонула в его лапище, словно в перчатке хоккейного вратаря.

— Витька, ты со своим бычком все расстаться не можешь! — напустилась вдруг на него появившаяся следом рыжая Зинка. — Как маленький. Выкинь сейчас же!

— Зин, да ты че — такой королевский бычок выкидывать! — возмутился Витек и торопливо спрятал свое сокровище в карман, словно боялся, что сердитая Зина его отнимет.

— Что за привычка, я не знаю…

— Да с детства, Зин, — охотно пояснил Витек. — Когда я начинал курить, я был вот такой, — приподнял он кроссовку над травой, показывая, какого он был роста в то время, — и все, кому не лень, меня дразнили: «Витя, ты такой маленький, а такие большие сигареты куришь». Меня это достало, и я стал курить пропорциональные бычки. Потом я немножко подрос, а привычка все равно осталась. Только я их не подбираю, а делаю сам из целых сигарет.

Говорил он без малейшего акцента. Казалось бы, откуда взяться акценту у парня, который родился и вырос в России? А ведь все равно, как-то невольно стараешься его уловить, что совершенно глупо и, наверное, не совсем порядочно.

Пока я слушал обстоятельные Витькины разъяснения, вылезли из фургона и обступили нас еще шестеро. Первым был маленький носатый черноглазый парень с синими от жесткой кавказской щетины щеками и дивным именем Лаэрт Наполеонович. Затем до безобразия аккуратненький — от прически с идеальным пробором и очков в тонкой интеллигентной оправе до новеньких желтых кроссовок, похожий на изящную девушку — китаец Мо Ася. С ударением на «Я», как деликатно уточнил он. Все звали его просто Мося. С ударением на «О». Далее, по росту: румяный кругловатый златокудрый Вадик — ни дать, ни взять — молодой Нижегородский купец; застенчивый, молчаливый Толяныч; деловитые улыбчивые близнецы Юра и Гера; и, наконец, рыжеусый Паша с добрым лошадиным лицом. Роста он был гренадерского, но рядом с ценителем бычков Витьком смотрелся вполне скромно.

Познакомились со мной деловито, без церемоний, но вполне доброжелательно, по-свойски. Узнали, что я — перворазник, и тут же принялись оспаривать право «выпустить» меня. Я думал, подерутся.

Спор я слушал слегка ошалело. Главное, меня не спрашивали. Посмеиваясь, Сергей помог мне надеть парашют (вначале он показался мне легким, потом будто стал незаметно набирать вес), показал, как застегиваются карабины подвесной системы, и лениво посоветовал спорщикам отдыхать: Саня — его подшефный и выпускать будет сам.

— У-у, жадина! — фыркнула хорошенькая Зина. — Вот вечно ты так! — И мстительно добавила:

— Подвесную лучше бы помог подшефному подогнать, ножные обхваты вон — у колен болтаются…

— Ох, Зинуль, ты права! — мгновенно переменил свой снисходительный тон Сергей. — Помоги ему, будь ласкова, а? А то я свой еще не уложил… — голос Сергея стал совершенно сиропным.

— Ага, как что, так сразу: «Зинуль!» Лодырь… — она махнула рукой, встала передо мной на колени, ловко расстегнула карабины широких лямок и сосредоточенно засопела, что-то там передвигая и подтягивая. Я попытался заглянуть себе между ног, но Зина сердито дернула меня за лямку.

— Не вертись! И так неудобно…

Я полыхнул ушами. Нет, ну в самом деле… Молоденькая девушка вот так запросто стоит передо мной на коленях и своими ручками елозит… Я затравленно оглянулся и с облегчением заметил, что никто не обращает внимания.

— Так, ну, вроде бы, нормально должно быть, оценивающе пробормотала снизу Зина. — Пригнись маленько.

Я послушно наклонился, Зина сдвинула заднюю лямку (главный круговой обхват!) пониже и глухо клацнула карабинами ножных обхватов.

— Все, выпрямляйся, скомандовала она. — Нормально.

И, напевая, принялась распаковывать свою сумку.

А я глянул на себя и уши мои заполыхали совсем уже нестерпимо. Широкие лямки плотно обхватили мои ноги в паху, вызывающе обтянув тканью все то, что между ними находится. Руки сомкнулись сами собой, словно у футболистов, выстраивающих «стенку», а в голове издевательски заскакала строчка из наставления для парадов, которое, якобы, написал сам Петр Первый для гренадеров Преображенского полка: «…Усы всем сажею с салом чернить, а под срамное место — брюкву подкладывать, дабы вид иметь грозный!»

И опять никто не посмотрел в мою сторону — то ли каждый был увлечен своим делом, то ли на такие вещи здесь вообще внимания не обращают, как на голые ноги в бассейне. Лишь Сергей, подергав за лямки подвесной системы, помог пристегнуть запасной парашют, еще раз осмотрел меня, повертев, как потрошенную курицу, и коротко скомандовал:

— Нормально. Раздевайся пока.

— В смысле?! — вытаращил я глаза.

— В смысле — снимай парашют и ставь в козлы.

— Куда ставить?

— Снимай, короче. Замаешься стоять так.

Аккуратно поставив мой парашют на край брезентового полотнища (которое называлось «стол»), Сергей принялся споро укладывать свой парашют — только локти сновали, как у ловкой хозяйки, месящей тесто. Кажется, он все делал так — ловко и деловито. И от этого вокруг него словно распространялось поле надежности и уверенности. Когда, закончив укладку, он поставил свой парашют рядом с моим, я не мог не отметить, что парашют Сергея выглядит куда более продвинуто. Нарядно голубела синтетика ранца, зеркально блестели хромированные пряжки, ленты подвесной системы были тоньше и даже на вид мягче моих. Рядом с ним мой парашют с выгоревшим брезентовым ранцем и кондовыми лямками чуть не в ладонь шириной смотрелся, как мотоцикл «Урал» сельского участкового рядом с «Харлеем» столичного байкера. Но — странно — от этого я только проникся уважением и уверенностью к выгоревшему ветерану. Он и в самом деле казался «надежным, как ложка».

— Айда, потренируемся маленько, пока время есть, — хлопнул меня Сергей по плечу. — Люди, если что — мы на ВДК! — и мы направились к конструкциям, напоминавшим одновременно детскую площадку и тренажерный зал.

Там в течение часа Сергей добросовестно учил меня, как отделяться от самолета, управлять куполом и приземляться на плотно сдвинутые ступни. К концу занятия я взмок, а ноги начали гудеть.

— Сергей, а что людей так мало? — попытался я отвлечь его от муштры, выгадывая себе передышку.

— Да не сезон, понимаешь. У кого — сессия, у кого — дачный сезон заканчивается, у кого-то, наоборот, на Канарах бархатный сезон.

— А эти все ребята — кто?

— Ну, эти-то — фанаты. Они даже в непогоду сюда приезжают — не попрыгать, так хоть пообщаться. У них Лаэрт — главный спонсор. Вообще, прикольный парень такой! Его дядя из Карабаха сюда вытащил, думал, помощника себе сделает, бизнесмена воспитает. А Лаэрт все деньги, что на рынке заработает, на прыги спускает — и за себя, и за компанию платит.

— Стоп, стоп! — не понял я. — Так это что, платное дело? Слушай, я не знал… Ты бы хоть предупредил!

— Э, не бери в голову, я сегодня тебя угощаю. Фирма проводит рекламную кампанию, — улыбнулся Сергей.

— Нет, а все-таки? — не отставал я. Все же интересно, сколько дерут с тех психов, которые согласны за собственные деньги ноги ломать.

— Ну, это смотря, с каким парашютом прыгаешь, с обучением, или без, со съемкой, или без… В общем, от сотни и выше.

— Ого!

— А что делать? — словно оправдывался Сергей. — Это раньше в ДОСААФе было — халява, плиз, только заплати взносов двадцать копеек да на газету «Советский патриот» подпишись. А сейчас что? Керосин денег стоит, техника стоит, инструкторам тоже хавать надо. Как вообще еще клубы живут — непонятно. Хотя сейчас вроде оживают — буржуям это дело в кайф, деньги тратят охотно. В хороший день тут — Мерс на Мерсе.

— Это сколько же Лаэрт выкладывает за всю компанию-то?

— Ну, не совсем за всю — ребята и сами платят, кто может. Да он еще дядюшку приноровился обдирать.

— Это как?

— Да в нарды! Он, понимаешь, игрок. Ну, и Лаэрт — не промах. Дядька уже себя сколько раз проклинал, а ничего с собой поделать не может — азарт, что ты хочешь! А Лаэрт его общелкивает, как лоха: он же чемпион Степанакерта, не хала-бала.

— Там что — соревнования по нардам проводятся?

— А ты думал! На Кавказе шеш-беш, как бейсбол в Америке. Вот и сейчас — посидел он с дядькой вечерок — и наиграл на пару прыжков для всей компании. Да плюс себе выходной выиграл в базарный день, да плюс дядькину «Газель» на весь день. Не прыгал бы — давно бы квартиру на Кутузовском купил. А он — как новый купол появится или из снаряжения что-то навороченное — сразу берет, а свое ребятам дарит. Ты не смотри, что у него джинсы драные — «Джигит может бит абарванэц, но оружие должен бит в сэрэбрэ!» С ним по соседству, кстати, Мося тоже подрабатывает.

— Тоже на рынке?

— Ну. Но он — только в свободное время, а так он студент. Филолог. Ну, кто еще. Витька весной из армии вернулся, сейчас в метро работает, помощником машиниста. Вадька — менеджер в какой-то парфюмерной конторе. Паша — учитель, труды преподает. Зинка — барменша. А Юрка с Геркой — строители. Бетонщики. Такая вот компания. Как возможность прыгнуть появляется, созваниваются — и сюда.

— Как их жены-то отпускают?

— А что — жены? Тебя же отпустила?

— Моя сейчас в отпуске, в доме отдыха, — беспечно отозвался я. И тут же вдруг почему-то вспомнил, как Ленка весной мыла окна. В старенькой футболке и Светкиных джинсовых шортах она была совсем девчонкой, а солнце ломилось в распахнутые окна и зажигало ее пушистые волосы. И я вдруг почувствовал, что здорово по ней соскучился.

— А Паша с Юркой часто и жен сюда привозят, и детвору, — продолжал Сергей. — Остальные пока свободные, у них этот вопрос пока не стоит…

— И ты свободный?

— И я…

— Что так?

— Да так, — пожал Сергей плечами и чуть заметно погрустнел. — Не получается пока. Ну что, пошли?

— Идем.

Сергей закинул на плечо макет парашюта, и мы зашагали к складу.

— Тут ведь понимаешь, какой парадокс получается, — задумчиво говорил Сергей, — жениться надо как можно позже, когда уже на ноги встал как следует, так? А детей заводить — как можно раньше, чтоб понимать друг друга могли, пока дистанция возрастная не слишком велика, я так думаю. А вот где эта золотая середина? И как встретить, кого надо, вовремя?

— Что, и не пробовал ни разу? — неловко попытался пошутить я.

— Э. Мама правильно говорит — все у меня не как у людей. Раз в жизни влюбился — и то в замужнюю. Я в Новосибе тогда работал, после Бауманки.

— И что?

— А что — что? Она мужа любит, и все у них путем. Чего соваться-то? Пошел к военкому, попросил в армию призвать. Просто так-то из той конторы не уедешь. Тот удивился, но сделал — нормальный мужик оказался. А после армии уже здесь вот… Давай поторопимся, еще к Пилюлькину зайти надо.

— Куда надо?

— Ну, к врачу, на осмотр. Положено так, не волнуйся.

Молоденькая кругловатая врачиха Люда была похожа на глупенького испуганно-удивленного совенка. Маленький полуоткрытый ротик, широко распахнутые, постоянно мигающие глазки, крошечные пальчики, нервно сжимающие грушу тонометра. Измерив мой пульс, она очередной раз хлопнула короткими ресничками и вдруг хихикнула:

— Как у зайчика…

— А ты не дразнись, деловая колбаса, — вступился за меня Сергей. — У всех так вначале, подумаешь.

— Прыгнуть-то можно? — хмуро спросил я, гоня от себя трусливенькую надежду на строгость медицины.

— Можно, можно… — безжалостно шмякнула она синим штампом по моей анкете.

Все. Придавила она эту надежду своим штампом, как паршивого клопа. Доктор Менгеле, блин.

Предполетный осмотр. Портос ощупывает меня и осматривает, словно породистого кобеля на собачей выставке. А у меня вдруг совсем пропал страх перед прыжком. Его напрочь вытеснил другой страх — при всем честном народе обмочить штаны. Нет, ну вот ведь приспичило — словно ведро пива выдул и арбузом закусил! Ч-черт, не утерплю ведь!..

— Серега, — затравленно шепнул я, — отойти можно?

— Что такое? — заботливо склонил он кудлатую башку.

— Ну, надо… — чуть не плача, стиснул я колени.

— А-а, ясно. Михалыч, мы сейчас, ладно? — Сергей выразительно повел бровью.

— Э-э, салаги… — проворчал Портос. — Валяйте, в темпе только. Потом опять мне покажетесь.

И я торопливо засеменил в сторону, слыша за спиной ворчанье инструктора в том смысле, что наберут, дескать, детей в армию, а ты с ними мудохайся… Черт, да куда же приткнуться-то?! Хоть бы один разнесчастный кустик! Чувствуешь себя на этом поле, как муха на столе, бл-лин!

— Саня, стой! — догнал меня Сергей. — Куда ты почесал-то? Еле догнал.

— Ну как куда?! — взвыл я. — Хоть бы будку какую поставили!..

— Да брось ты, какая будка? — Сергей стремительно расстегивал мои карабины. — Валяй, чего там… Все свои.

Ох-х-х… Боже ж ты мой, сколько определений счастья придумали за две тысячи лет философы и поэты, но вот хоть бы один из них сказал, что счастье — это УСПЕТЬ! Отдуваясь, я вытер выступившие сладкие слезы и застегнулся. Сергей заботливо снова все застегнул, и мы резво поспешили к ребятам, которые уже направлялись к темно-зеленому «Антону».

С трудом закидывая непослушные ноги на ступени красного трапа (мешал запасной парашют), я вскарабкался на борт. Озираясь, присел на вогнутое дюралевое сиденье у двери и через штаны ощутил его металлический холод, от которого сами собой ознобно передернулись плечи. И вместе с холодом опять вполз в меня тягучий тошнотный страх. Начал мелко колотить противный озноб, я стиснул зубы, чтобы они перестали подло постукивать.

— Саня! — удивленно окликнул меня Лаэрт. — У тебя чо такой нос белий?!

Все как по команде уставились на меня. Дети, все посмотрели на Сашу Волобуева! Волобуев, тебе стыдно?

— А у тебя он чего такой длинный? — огрызнулся я и мне сразу же стало неловко.

— А ты не знаишь? — радостно откликнулся Лаэрт, не обратив внимания на мое хамство. — Ко мне вчера на ринке один дамочка такой подходит и спрашиваит: «Молодой человек, а это правда, что у кого нос балшой, у того и там, — кивнул он себе на штаны, — тоже балшой?» Я говору: «Канэшна!» Гордо так гавару! А потом ее спрашиваю: «А правда, что если у женшины рот балшой, то и там тоже балшой?» Она сразу губы вот так сделал, — (он втянул щеки и изобразил губами куриную гузку) и говорит: «Ёй, ё не знёю!»

Заржали так, что заглушили рокот ожившего двигателя. Зинка, не переставая давиться смехом, дотянулась до Лаэрта и ловко, по-кошачьи, съездила ему кулачком по шлему. Тот вскинул ладони: дескать, а чего такого? Я то-тут при чем? Потом вытащил из нарукавного кармана пачку «Орбита» и принялся всех угощать. Всучил пару подушечек и мне: «Бери-бери, уши меньше закладывать будет».

Момент взлета я пропустил, хоть и поглядывал поминутно в окошко, наполовину задернутое капроновой шторкой. Разбег «Антона» мне показался очень долгим, потом вдруг начало мягко, но ощутимо закладывать уши, и я понял — летим.

Не знаю, то ли мозги в разреженной атмосфере начинают по-другому работать, то ли перепсиховал я в тот день, но у меня началось раздвоение сознания. Один я понимал, что такого со мной просто быть не может. Я — нормальный, рядовой обыватель, который аккуратно ходит на работу и не путешествует никуда дальше тещиного огорода. И такой человек не должен и не может находиться здесь, в тесной дюралевой каморке с двумя рядами круглых окошек, в компании молодых психов. А второй я меж тем остановившимся взглядом следил, как Сергей прицепил карабин моего вытяжного фала к тросу, как ребята неторопливо и обстоятельно готовились к прыжку. И невольно, как под гипнозом, я повторял все их действия. Вот Зинка тронула лямки, двинула подбородком вправо-влево, внимательно осматривая поблескивающие у нее на плечах замки отцепки. И я вслед за ней проделал то же самое, хоть на моем парашюте и замков-то таких не было. Витька подергал пряжку грудной перемычки — я машинально продублировал.

Мо Ася снял шлем и внимательно заглянул внутрь. Убедившись, что и это я добросовестно собезьянничал, китаец с совершенно серьезным видом постучал шлемом себя по лбу. Разумеется, стукнул себя по лбу и я — черт его знает, традиция у них такая, или что… Короче, стукнул. И чуть не подавился жвачкой от взрыва хохота — купили, сволочи!

Но мозги от этого почти встали на место. Внезапно дважды тявкнула сирена и загорелся желтый плафон над дверью. Сергей деловито открыл дверь, ухватившись за трос, высунулся наружу, глянул вниз — борода его бешено затрепетала. Глянул на меня, улыбнулся, показал знаком: поднимайся, мол. Что, уже?! Вмиг вспотели ладони, я судорожно вытер их о штаны и прерывисто вздохнул. До сих пор не могу понять, как мои ватные ноги умудрились распрямиться и донести меня до двери. А тут еще одна беда подоспела — ни с того, ни с сего завулканировал кишечник. Чертова физиология! Не хватало еще опозориться. Ведь бабахну сейчас так, что все окошки тут повышибает! Последними остатками самолюбия стискивая зубы и все остальное, я шагнул к двери.

Сергей ободряюще подмигнул мне и положил руку на плечо. Я попытался улыбнуться в ответ — только криво оскалился. Вот она, дверь. Приподнятый порожек в заклепках. А голова, как ни странно, вовсе не кружится. Высота совсем не такая, что из окна десятиэтажки. Спокойная и даже не очень-то и пугающая. Словно карта внизу расстелена. Даже притягивающая…

Елки зеленые, а ведь внизу на земле людей мучает куча разных проблем — нелады с любимыми, маленькая зарплата, грызня с начальством. Там эти проблемы кажутся огромными, закрывающими собой весь белый свет. А отсюда, с высоты, все эти невзгоды кажутся такими крошечными, что их просто не разглядеть… Я невольно приободрился и лихо выплюнул жвачку в дверь. Белый комочек долетел до обреза двери и исчез. Не упал вниз, не отлетел в сторону — просто исчез. И в тот же миг исчезла вся иллюзорная безмятежность там, за бортом: я просто физически ощутил и бешеный ветер, и сумасшедшую бездну, от которой меня отделял лишь тонкий слой дюраля.

И тут же неумолимо рявкнула сирена, зеленый плафон вспыхнул, словно глаз киношного Вия.

— Паш-шел! — гаркнул мне в ухо Сергей и хлопнул по плечу.

Нет! Словно могучая рука уперлась мне в грудь, отталкивая от двери.

Сердце ломилось сквозь ребра. Я задыхался. Не мо-гу!

— Ну! — бешеным весельем сверкнули глаза Сергея. — Давай, Саня!

Почти точно так же крикнул мне тогда Ленька… И, как в тот далекий день, не успел я уже ни подумать, ни зажмуриться — просто рванулся вперед. Налетевший ледяной поток ударил по ногам, подбросил их вверх, выбил слезы из глаз и слюну изо рта, размазал по лицу. Крутнулся горизонт, дыхание остановилось. И в тот момент, когда я понял, что мне пришел конец, все кончилось.

Оглушила тишина. Ветерок легко касался пылающих щек. Туго натянутые стропы контрабасными струнами тянулись вверх, к такому надежному, к такому красивому круглому куполу с тремя ровными щелями (в первый момент я обмер — порвался?! И тут же вспомнил — нет, так и должно быть). Далеко внизу золотой сказкой сияла земля. И я был совсем один в пронзительно синем океане неба!

Внутри меня сорвался какой-то предохранитель и я заорал на все небо «О sole mio», которую не мог толком выучить тридцать лет назад в школьном хоре. А сейчас — откуда что и взялось, даже ни разу не сбился! Упоенный и обалдевший, я бездарно прошляпил момент приземления — земля налетела откуда-то сбоку, грубыми мазками мелькнули перед глазами поздние ромашки, ощутимо садануло по ступням, по боку, ударил в нос тревожный запах полыни. Купол протащил меня пару шагов и погас.

Нервно похохатывая, я поднялся (коленом раздавил сухую коровью лепешку — плевать!) и дрожащими пальцами расстегнул карабины. Кое-как собрал парашют, запихал его в переносную сумку и сел на нее, мягко-пузатую, теплую. Смог. Сумел ведь, а? Сумел.

Особенно вкусно курилась сигарета, возбуждение потихоньку спадало, и все равно было здорово. По какой-то странной ассоциации все это напомнило мне первый любовный акт. Боишься, трясешься, ждешь чего-то невероятного, а вот случилось — и вроде ничего такого особенного. Хотя и приятно, и здорово, но ничего такого сверхъестественного, любой сможет. И в то же время — сладкое чувство приобщенности к познавшим.

Так я сидел на мягкой сумке, со вкусом покуривал, осеннее солнышко пригревало мою лысинку, а надо мной плавали в синеве разноцветные «матрасы» спортивных куполов. И я с тихой гордостью думал, что потом в жизни будет много всякого. Скорее всего, плохого будет больше, чем хорошего. Но все равно, эти вот минуты у меня никто не отнимет.

На пункте сбора ребята встретили меня одобрительными воплями и хлопаньем по спине. Это я телепался с парашютом на горбу через все поле, а они на своих «матрасах» подлетели сюда, как ласточки. Ну и пусть. Мой «дуб» — тоже парашют классный.

— Ну что? — окинул взглядом компанию Витек. — Поздравлять будем?

— Да уж поздравили, вроде, — улыбнулся я. — Спасибо…

— По-настоящему-то еще не поздравляли. Давай, Санек. Становись, — оскалил он свои зубы в каннибальской ухмылке. Блендамедовские рекламщики при виде такого оскала обрыдаются.

— Как становиться? — встревожился я. — Вы чего, люди?!

— Серый, ну ты че — человека в курс не ввел, что ли? — искренне удивился Витек. — Всю службу завалил, инструктор называется…

Серей со смехом подхватил мою пузатую сумку с парашютом, подал Витьке одну длинную матерчатую ручку, за вторую ухватился сам.

— Традиция такая, Сань, — вроде как боевое крещение, не боись…

— Так что делать-то? — со смехом принял я правила игры.

— Ну, это… — ухмыльнулся он. — Рачком становись, короче — как перед отделением. Приготовиться! — вдруг сотряс он окрестности сержантским рыком.

И я послушно принял заданную позу, с опаской косясь в тыл.

— И-и!.. — подал команду Витек, и вся компания хором начала скандировать: —

Пятьсот один!.. Пятьсот два!.. — а Витек с Сергеем начали раскачивать мою парашютную сумку.

На счет «пятьсот три» они со всей дури влепили сумкой по тому самому месту, о котором вы сейчас подумали. Сумка была хоть и мягкой, но увесистой — почти пуд, между прочим. А когда ее раскачивают две такие вот лошади… В общем, отлетел я, как ядро, метра на три и плюхнулся, под общий хохот, в какую-то свежевырытую яму. Какого черта она тут делает?! — это я уже вопил про себя, отплевываясь от рыхлой земли и вцепившись в ногу обеими руками. Лодыжку словно огнем обожгло. Черт, неужели сломал? Глупо-то как, а.

— Сань, ты чего? — склонились все над ямой. — Вылезай!

— Ага, сейчас, — попытался я встать. Черт, больно-то как…

— Ох, блин! — Витька спрыгнул в яму, помог мне выпрямиться. — Сань, мы не нарочно!

— Да ничего, ничего… — подсаживаемый снизу и подтягиваемый сверху, я выбрался из ямы. Меня усадили и принялись дружно жалеть и извиняться.

Толстушка Люда ловко разула меня (мысленно я порадовался, что надел новые носки), мягкими, но сильными пальцами ощупала ступню.

— Вывиха нет, растяжение, — успокаивающе ворковала она, бинтуя мою ногу, которая начала понемногу опухать. — Дома троксевазином помажьте и рентген сделайте на всякий случай.

— Люд, — тронул ее за рукав Лаэрт, — Пашу тоже посмотри, а?

— Что у него? — забеспокоилась Люда, — Тоже нога?

— Нэт, глаза, — испуганно прошептал Лаэрт.

— Что с глазами? — совсем встревожилась докторша. — Где он?

— Вон, укладывает. Они у него после прижка совсем разный стал, слушай!

— Че-го?! — распахнула Люда совиные глазки. — Что ты мне голову морочишь!

— Нэ веришь — сама посмотри! — оскорбился джигит. — Я тебе сказал, ты — врач, сам думай! — и он гордо отвернулся.

Торопливо закончив перевязывать меня, Люда заспешила к Паше, флегматично «листающему» свой купол. Глядя ей вслед, компания повалилась кто куда и принялась беззвучно давиться хохотом.

— Чего это они? — обалдело спросил я Витьку.

— Да они у Пашки с рожденья разные, — плача, кое-как объяснил он. — Один зеленый, второй карий. Щас бедная Люда офигеет… Айда, приколемся.

Бедная Люда суетилась вокруг Пашки, словно испуганная курица перед цыпленком. Правда, «цыпленок» был супербройлером.

— Паша, — испуганно просила она его, — дай-ка я тебе пульс померяю…

— На, меряй, — протянул ей Паша лапу, — жалко, что ли?

— Паша, — врачиха терялась все больше, — а как ты себя чувствуешь?

— Нормально чувствую, — пожал тот плечами. — Чего это ты на меня так смотришь?

— Пашенька, — Люда растерялась совсем уже окончательно, — ты прости, а… У тебя глаза вообще какого цвета? — еле пролепетала она.

Паша внимательно посмотрел на нее.

— Ну, голубые — ты что, сама не видишь? Э-э, Люд, ты чего?! — еле успел он подхватить докторшу, побелевшую, как ее халат.

— Мальчишки, да ну вас в баню с вашими шутками, идиоты! — налетела Зина. — Заикой же человека сделаете! Люда, Люда… — нежно захлопала она ее по пухлым щекам, — ну-ка, давай, приходи в себя… Чего смотрите, балбесы, нашатырь достаньте! Вон, в сумке у нее!

— Не нада насатыля, — подскочил аккуратный ловкий Мося, — ссяс все холосо будет.

Поддерживая смуглой ладошкой голову сомлевшей докторши, он быстро, но бережно уперся ногтем большого пальца в основание ее носа и начал быстро его массировать. Буквально через пару секунд Люда очнулась, выслушала молящего о прощении Лаэрта и разревелась.

Потом мы наперебой успокаивали ее, и Лаэрт во искупление грехов добровольно отправился мыть полы в медпункте (для гордого джигита это был поступок, согласитесь). Потом мы с Сергеем в четыре руки чистили картошку, а Мося, напевая себе под нос, готовил какой-то диковинный салат. Уж чего только он туда не накидал — не ведаю, помню только, как он вдруг стремительно сорвался, метнулся во двор (оттуда донеслось возмущенное куриное кудахтанье) и вернулся с пучком чертополоха.

— Мось, — окликнул его Сергей, — ты чего там у кур отобрал?

— Нисего не отобрал. Они глюпый, не знают, что это кусать мозно.

— А правда, что у китайских поваров есть такая поговорка, что можно есть все, что на четырех ногах, кроме стола?

— Правда, правда, — охотно закивал он, — а ессе говорят, что мозно кусать все, что летает, кроме самолет и все, что плавает, кроме подводный лодка!

— Мо, а научишь меня палочками есть? — спросил я. — Веришь, всю жизнь хотел научиться. Как они правильно называются?

— Куайцзы, — легко улыбнулся Мося. — Наусю, это совсем нетэрудына. За обедом все в один голос хвалили Мосин салат (а нам с Серегой влетело за переваренную картошку), выпили за мой первый прыжок по глотку рябиновой наливки (Серега прихватил — я, конечно же, не догадался, шляпа), а потом Витька, поддавшись общим уговорам, сбегал к машине за гитарой и замечательно спел старую Киплинговскую песню о морском пехотинце, «матросолдате».

— Мой коронный номер был на всех армейских смотрах самодеятельности, — похвастался он. — По два раза на «бис» вызывали!

— А ты где служил, Вить? — спросил я.

— В морпехе, на Тихоокеанском. Славянка — слышал такой город?

— Не…

— На са-амом краешке, аж за Владиком.

— Я представил Витьку на сцене армейского клуба — в форме морского пехотинца, с гитарой. Впечатлило.

— Расскажи про службу, Вить, — попросила его Люда. — Трудно было?

— Да чего там трудного? — пожал Витек плечами. — Замполиты вот задолбали — это да. Какой-то расизм наоборот устроили, представляешь? Как какой-то корреспондент приедет, его сразу ко мне тащат — во, наш правофланговый, знаменосец, отличник боевой и политической! Как какой-то слет идиотский, обязательно меня делегатом посылают. А я больше всего хотел хлеборезом устроиться. Фиг…

— Ты? Хлеборезом?!

— А че? Кто сказал, что по сопкам с гранатометом приятнее бегать, чем пайки шлепать?

— Какие пайки?

— Ну, из масла. Кругленькие такие, — показал Витька пальцами. — Все мечтал: вот дембельнусь, приеду в свое Бирюлево, как куплю на рынке масла вологодского пару кило, да батонов подмосковных, да как сяду, да как начну прикалываться! А приехал — даже и не тянет… Ну, чего ржете? В армии хлеборез — самая классная должность — скажи, Сань? — кивнул он мне.

— Да я в армии только на сборах был, в институте, — смутился я.

— А какая разница? Все равно ведь знаешь, подтверди им…

Удивительно, но ребята словно и не чувствовали почти двух десятков лет разницы между мной и ими. Обращались совершенно на равных: Саня и Саня, свой парень. Более того, в чем-то их отношение ко мне было покровительственным, словно к младшему братишке. Совершенно искренне радовались за меня. Витька торжественно вручил мне «разника» (или «тошнотика», так они его еще называли) — тяжеленький сине-белый значок парашютиста на армейской «закрутке». Вадик одарил меня полароидными снимками — я в шеренге с ребятами во время осмотра, в кабине, у двери перед прыжком с перекошенной физиономией… Когда только успел снять, я и не заметил даже — похоже, я тогда вообще мало чего вокруг себя замечал.

А хозяйственная Зина без лишних разговоров отобрала мою куртку и аккуратно подштопала надорванный рукав: «Давай, без разговоров! За вами не посмотришь, так штаны потеряете, как дети малые, ей-богу…» Наверное, у парашютистов по-другому и не бывает, перед небом все равны — что старый, что малый. Фу, какие высокопарные банальности лезут в голову…

Просто удивительно, сколько вместил в себя тот короткий осенний день. Не знаю, был ли он лучшим в моей жизни, но… Шуршат шины по асфальту, расстилается навстречу золотое чудо осени, рядом товарищ (и даже не верится, что всего неделю назад не знал его); сладко побаливают мышцы и обветренные губы, и свежи еще в памяти запахи керосинного выхлопа самолетного двигателя, сухого перкаля, аэродромной полыни. И за плечами — поступок, который совершил ты. Сам. И молодо бродит кровь, и чувствуешь, что — живешь. Как же давно я не чувствовал этого! Что хотите, а такое не забывается.

Главная награда за этот день меня ждала дома: нежданно-негаданно приехала Ленка. У меня аж в глазах защипало, когда увидел ее — тощенькую, кофейного цвета, с выгоревшими волосами, глазастую.

Бестолковые, сумбурно-радостные слова. Что? Как? Почему так рано? Почему не позвонила? Ленка, я соскучился! А вот специально нагрянула к вам, как снег на голову, на всех грешках вас прижучить! Ты где весь день шлялся, признавайся, папаша! А чего хромаешь? Где-где?! На каком аэродроме? Чего это ты там делал?!

— Так, стоп! — вскинул я руки. — Девчата, я вам должен кое в чем признаться. Светланка, в первую очередь — тебе. Только не перебивайте, я и сам сто раз собьюсь.

Притихли мои девчата, смотрят выжидающе. Что за сюрпризик им папаша приготовил? Ох, как не хочется во всем признаваться-то… А надо, куда деваться. Ну, давай, Саня.

В общем, выложил я им все. Про кассету с «Шинелью», про Серегину программу, про мое глупое вранье и про сегодняшний день. Пока рассказывал — взмок еще хуже, чем во время прыжка. Барышни слушали меня с раскрытыми ртами — давно я их такими не видел. Наверное, решили, что спятил почтенный папик.

— Вот и все, — вытер я лоб, — Теперь можете меня презирать.

* * *

Когда у человека славное настроение, то и все вокруг кажется славным, даже если небо затянуло унылой пеленой, готовой расплакаться бесконечной осенней моросью. И пусть березы не горят жидким огнем в стылой синеве, а тускло светятся благородным чеканным золотом сквозь прохладный туман — все равно они замечательные. И до чего же упоительно пахнет грибной сыростью палая листва! Почему в городе этот запах бывает только ранним утром и поздним вечером? Заглушает ли его бензиновая вонь, или мы сами его не замечаем на бегу?

В таком вот чудесном настроении я вышел из подъезда и чуть ли не вприпрыжку (нога совсем уже почти не болела) направился к остановке автобуса. Навстречу мне громыхал тележкой, сооруженной из старого корыта и колес от детской коляски, наш дворовый бард-алканавт Семеныч, личность неопределенного возраста, в черном бушлате на голое тело, отвислых трениках и могучих прохорях-говнодавах. Трехдневная щетина и седоватые патлы до плеч, схваченные на лбу черно-белым «хайратником». И, конечно же, в сопровождении верной свиты — рыжей Дамки и пегого Тузика, преданных ему до последнего лишая.

Семеныч, как и подобает разносторонне развитому джентльмену, делал сразу несколько дел: выуживал из кустов вчерашние бутылки, складывал их в тележку, сочинял стихи, подбирал к ним музыку и являл свое творение миру. Ему было хорошо.

— Здоров, Семеныч! — поприветствовал я его. — С утра пораньше — за работу?

— Приветствую! — с достоинством отозвался бард. — Трудимся! Сбор урожая хрусталя не терпит промедления — конкуренты не дремлют, ети их… Закурить есть?

— Угощайся, — вытащил я пачку «Явы». — Чего небритый-то? — ну очень умный вопрос, ничего не скажешь.

— Я не небритый, — Семеныч прикурил, кивнул благодарно. — Я — сексуальный! Да иду я, иду!.. — это уже — Дамке и Тузику, которые умчались вперед, решительно прогоняя с заповедной хозяйской территории приблудившуюся бабульку-браконьера.

Народу на остановке набралось порядочно. Сердитый народ, невыспавшийся. Как всегда, автобусом и не пахнет. А появится, наконец, — так забит будет под завязку. Не хочется, чтобы прекрасное настроение выдавили из меня в этом автобусе. И я зашагал к метро пешком. Шел и удивлялся, почему не делал этого раньше. Всего-то двадцать минут ходьбы — половину этого времени на остановке протопчешься. А вторую половину будешь задыхаться от убойного парфюма, ядреного перегара (а то и еще чего покруче), да кряхтеть от тычков под ребра под визгливые призывы: «За проезд, мущщина! Вам говорю, за проезд чего у вас?» Вот и пусть давятся там, кто хочет. А я буду шагать по влажным листьям, вдыхать утренний туман, еще не успевший провонять бензином и любоваться луковками церкви, отсвечивающими бронзой над старыми ивами. И с тихой радостью вспоминать прошедшую ночь. И не только с тихой радостью, но и с самодовольной гордостью, неизвестной до поры молодым плейбоям. А ведь ты еще — вполне, а, парень? Откуда что взялось. Или мы с Ленкой и в самом деле так друг по другу соскучились? Сладким воспоминанием прошелестел у меня в ушах ее счастливый шепот: «Саньчик, это на всех мужиков так прыжки влияют?!»

Мое безмятежное настроение вмиг разметал истошный визг тормозов за моей спиной. Дернувшись, я резко обернулся. У перекрестка, который я только что пересек, застыл аспидно-черный гробоподобный «Мерседесовский» джип — «Брабус». В кенгурятник джипа уперлась клюкой древняя бабулька с сумкой на колесиках, заслуженный член бесчисленной команды московских «Анок-пулеметчиц», гроза наглаженных брюк и начищенных штиблет.

— Ты чо, коза старая! — распахнул дверцу джипа дядечка с могучим бритым затылком, — Ваще охерела?! Куда прешься?!

— Сам охерел, каз-зел! — неожиданно агрессивно откликнулась бабка. — Чуть меня на «зебре» не сбил и еще орать тут будет! Щас гаишники приедут — быстро мозги тебе вправят, буржуй недорезанный!

— От кошелка старая, — дядька возмущенно хлопнул себя по ляжкам и оглянулся, словно ища сочувствия. И увидел меня.

— О! Санек, здорово! — расцвел он вдруг.

Господи, да это же Генка. Вот что значит три года только по телефону общаться раз в полгода — не узнал. Привет — привет — как жизнь — тебе куда — да ладно, садись — до Кропоткинской? — ну и мне в ту сторону — подкину, садись.

Интересно, как немцы умудряются делать такие совершенно подхалимские сиденья? Оно, словно услужливая гейша, мгновенно принимает самую удобную мне позу, лаская меня в своих объятьях. А запахи, наверное, придаются к такой машине в виде обязательного комплекта, как набор инструментов. Хорошая кожа, дорогой табак, изысканный одеколон — вот как пахнет небедная жизнь, ребята.

— А я тебя сразу узнал! — весело сообщил Генка, — Ты не меняешься совсем, что ль?

— А я тебя — нет. Богатый будешь. Или ты — уже?

— Спасибо на добром слове, — хохотнул Геннадий. — До богатства еще…

— Ну, на жизнь-то хватает?

— Э-э. Бабки — такая сволочь, что их всегда не хватает. Все — в деле, в долгах, еще черт-те где… Ты это — кассету-то нашел?

Во память у мужика. Минутный разговор недельной давности помнит. И — по привычке, что ли — проверяет, решился ли вопрос. Наверное, в бизнесе по-другому и нельзя.

— Нашел, спасибо тебе. Слушай, ты не поверишь, тут такая история с этой кассетой накрутилась! — и я увлеченно поведал Генке про все. Кто меня за язык тянул, спрашивается? Правильно Ленка говорит — как был я простодырой, так и остался, и ничему меня все эти годы после перестройки не научили.

— Обожди, обожди… — заинтересовался Генка. — Так что это за программа была, говоришь? Как называется?

— Да, по-моему, никак еще не называется, Сергей ее сам написал. Я пока ее принцип понял — чуть с ума не съехал. Во мозги у мужика, представляешь? Другой бы давно в Силиконовой долине деньгу лопатой греб, а он — здесь, маму оставлять не хочет, а мама никуда из Москвы не собирается.

— Так-так-так… — Генка что-то торопливо соображал. — Слушай, это интересно… Ну что, вот твоя Кропоткинская — где высадить? — спохватился он.

— Да здесь и сойду, спасибо.

— Да не за что. Ты это — давай, звони… — Генка уже явно думал о чем-то своем.

Генкин джип свернул на Пречистенку, я посмотрел ему вслед и зашевелилось у меня в душе нехорошее такое предчувствие и ощущение, что сморозил я какую-то капитальную глупость. На третий день, сидя в плену у бледнолицых, Зоркий Сокол увидел, что в камере нет одной стены. А на четвертый день Мудрая Змея догадался, что можно убежать.

— Пап, тебе товарищ звонил, — сообщила мне Светка, когда я вернулся домой.

— Какой товарищ? Сергей?

— Нет, он говорил — его Геннадий зовут. Сказал, перезвонит. Или чтоб ты ему позвонил, как придешь, — в глазах у дочери чертиками скакало любопытство: что-то такое интересное с папиком происходит.

Трубку Генка снял почти сразу.

— Санек, здорово еще раз! — голос был напорист и азартен. — Слушай, у меня дело к тебе есть.

— Что за дело? — я старался говорить по возможности спокойно и независимо.

— Да в двух словах не скажешь, надо бы встретиться. Сможешь ко мне в офис завтра подъехать?

— Смогу. А что за дело-то? Хоть в двух словах.

— Извини, нескромный вопрос: ты сколько получаешь?

— Не понял. Тебе что — в долг, что ли, надо? — простодушно удивился я.

— Да нет, нет! Ну сколько, Сань?

— Ну, мало. Чистыми — около трех штук выходит.

— Рублей? — уточнил-утвердил Генка.

— Нет, тугриков. Вопросики, блин.

— Короче, я понял. Слушай, ты ко мне в фирму не согласился бы перейти? Три — не три, но полторы штуки я тебе для начала положу. Баксов, — уточнил он.

Оба-на. Сердце заухало где-то в глотке, лоб мигом вспотел.

— Кха… А это… должность-то какая? — чего спрашиваешь, идиот, тебе не все равно?!

— Да все по специальности, Сань, — легко отозвался Генка, — приезжай, потолкуем. Лады?

— Н-ну, давай…

— Тогда завтра, прямо с утра — сможешь?

— С самого утра — вряд ли, на работе-то я не предупредил. Но в первой половине дня — запросто.

— Давай тогда к часу, — голос Генки неуловимо потвердел, обрел более привычные командные нотки, — я охрану предупрежу, проводят.

Нетвердой походкой я прошел в комнату. Голова слегка кружилась, не в состоянии вот так, сразу переварить услышанное.

— Генке звонил? — оторвалась жена от штопки Светкиной толстовки.

— Угу. Слушай, Лен, он меня к себе на работу приглашает.

— Да ну? Что это он вдруг? — искренне удивилась Ленка. Раньше, когда я пытался обращаться к нему насчет работы, он отвечал нехотя, ссылался на трудности и старался поскорее закончить разговор.

— Да сам не пойму. Но — зовет.

— И сколько платить обещает?

— Полторы тысячи. Этих… баксов.

— Ох… — Ленка схватилась за отворот халата. — Сань, ты что — серьезно?

— Ну…

И мы целую долгую минуту не могли ничего сказать, только обалдело глядели друг на друга. Наконец, Ленка отложила штопку, ухватила меня за свитер и ткнулась носом мне в грудь.

— Боже мой, Саньчик, неужели… — запинаясь, проговорила она.

— Я молчал, осторожно гладя ее острые лопатки. Больше всего мне не хотелось сейчас вдруг проснуться.

— А я всегда знала, что ты у меня молодец, — оторвалась от меня Ленка. — Вот знала, и все. Ох, Саньчик, я прямо даже не знаю… Я сейчас орать начну!

Эх, Ленка ты моя, Ленка… Сколько же ты натерпелась, бедная? Лишние колготки себе не позволяла купить, о театре своем любимом и не вспоминала. И за все время — хоть бы раз упрекнула. Вслух, по крайней мере. В долгу я перед тобой — за всю жизнь не расплатиться. Ну ничего, совсем скоро все у нас по-другому будет…

На радостях мы достали заначенную на случай внезапного прихода гостей бутылку шампанского. Я изо всех сил старался быть сдержанно-скромным: ну позвали на работу и позвали, что такого. Ленка же сияла не таясь. Не знаю, был ли у нас еще когда такой вечер со времен медового месяца. А засыпая, я подумал о том, что с первой этой немыслимой получки я обязательно куплю Ленке тот самый шикарнейший букет из роз сорта «Конфетти», который я видел в цветочном магазине у метро. Стоил он половину моей нынешней зарплаты. Ехать с таким букетом в метро — все равно, что пробираться сквозь заросли кактусов со связкой воздушных шаров. Подумаешь… Такси возьму…

* * *

Создавая Генкину секретаршу, природа не поскупилась на все длинное — точеные ноги, тяжелые антрацитовые волосы Египетской царицы, зеленющие глаза с азиатской раскосинкой, полированные ногти, игольчатые ресницы, не хуже, чем у молодой коровы. Услышав мою фамилию, мадемуазель Савская расцвела, словно к ней пожаловал, по меньшей мере, директор Центробанка или Ален Делон времен службы в Иностранном легионе.

— Да-да, Александр Петрович, Вас ждут. Пожалуйста, проходите.

Да что вы говорите? Кто бы мог подумать…

Генка поднялся мне навстречу, сияя не хуже своей секретарши.

— Здорово, Санек! — крепкое, прямо-таки сердечное рукопожатие, нежное похлопывание по спине, чуть ли не объятия. Гм, все ли у моего старого однокашника в порядке с ориентацией? Говорят, сегодня у богатых жутко модна голубизна…

— Здравствуй, Гена.

— Присаживайся, — Генка сам подвел меня к лайковому раздутому креслу. — Чай, кофе? Или давай лучше коньячку, а? Из Еревана, настоящий! Помнишь, как на практике там были?…

— Да нет, спасибо…

— Марина, свари кофейку! — выглянул Генка в приемную и достал из бара пузатые бокалы. — Чего там «нет», садись…

Из похожего на поросенка дубового бочоночка он нацедил в бокалы янтарной влаги, от которой в кабинете мгновенно запахло солнцем и летом.

— Чуешь букет, а?! Сказка!

Осторожно постукивая каблучками, вошла секретарша с серебряным подносиком. Низко наклонившись (и ослепительно сверкнув при этом убийственным декольте), поставила его на столик. Волосы щекотнули мне щеку. Одарила меня интимной улыбкой и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я невольно проводил ее долгим взглядом.

— От секретарши требуется уметь что? — хохотнул Генка. — Варить хороший кофе — раз, носить короткие юбки — два, долго поднимать упавшие предметы — три! Ну — будем!

Я вежливо посмеялся, пригубил бокал, взял с подноса крохотную чашечку. Кофе у Генки тоже был — уж не знаю, откуда, но настоящий. Не помню, когда в последний раз такой пробовал.

— Так что по поводу работы, Ген? — неловко проговорил я. Наверное, не стоило вот так показывать нетерпение, пусть бы сам заговорил об этом, а я бы изображал знающего себе цену человека. Да чего уж там…

— Насчет работы, — Генка легко подобрался, посерьезнел. — Я тебе предлагаю должность руководителя проекта.

Это слово он произнес по-дамски: «проэкта». Очень оно модное сейчас, это слово. Причем не в среде конструкторов или архитекторов, а у кого угодно. Певец в ажурных колготках, томно хлопая накрашенными ресницами, жеманно делится с журналистами: «Мы с продюсером сейчас работаем над новым проэктом «Пасхальные вечера»… Модный фотограф обряжает безголосую певицу во всевозможные одежки, изображая из нее то русалку, то гейшу и гордо именует сие творение «проэкт «Метаморфозы». Жены олигархов демонстрируют драгоценности, подаренные им супругами — тоже «проэкт». Иногда кажется, что берясь за дело, они сами толком не знают, что у них получится и как это обозвать. Что это у вас — песня? Фотография? Концерт? А это у нас проэкт. Что-то такое, заранее обреченное на успех.

— Что за проект?

— Да как раз для тебя работа, только ты и справишься. Помнишь, ты мне про ту программу говорил, что Серега написал?

— Ну.

— Хочу попробовать такую штуку у себя сделать. Потянешь?

— Не понял, — опешил я. — А не проще у Сергея готовую взять? Ты с ним говорил вообще на эту тему?

— Да говорил… — Генка сделал скучное лицо и отмахнулся. — Он чего-то там заменджевался: да я не знаю, да я подумаю, да на фига оно мне надо, да мне некогда… Такой чувак мешок с бабками найдет и до дома дотащить его поленится. А потом ноют: мол, умных людей у нас не ценят. А предлагаешь такому и работу, и бабки хорошие, а он еще носом крутит: да не, мне свободный график подавай и вообще я напрягаться не люблю… Ну так как? Возьмешься? Что нужно для работы — говори, сделаем. Аппаратура, штат, средства — без проблем. Сколько чего надо — к концу недели мне список составь, добро? — Генка говорил мягко, но напористо, конкретно, по делу.

— Погоди, Ген, — попытался я нерешительно сопротивляться. — Ты прямо так сразу…

— А чего? Дело интересное, надо делать.

— Да я не уверен, смогу ли вообще это сделать, понимаешь?

— Ну… Ты же говорил, что он тебе объяснил? Ты же понял?

— Основные принципы понял, алгоритм он мне растолковал, а все равно. Это ж для целой команды работа.

— Так я тебе про что и говорю! — с энтузиазмом откликнулся Генка. Подбирай команду, определяй штат. Двадцати человек тебе хватит? Надо будет еще — решим, не проблема. Ты только руководить всей работой будешь. У тебя ж не голова — чистое золото. Тебя же в аспирантуру как тащили — что я, не помню? Чего отказался?

— Женился, Светка родилась, — вздохнул я, — У аспирантов какие заработки? А в «ящике» платили нормально и квартиру почти сразу дали.

— Ну вот видишь. А сейчас сколько мужиков толковых без дела маются, — сокрушенно вздохнул Генка. — Давай, поищи ребят грамотных. Для простого программера зарплату установим баксов семьсот — как думаешь, нормально будет? И — премии, за каждый выполненный этап, в размере оклада — пойдет? Ну и там по мелочи — жрачка, проезд, чай-кофе, выезды на уикенды куда-нибудь. Если кто иногородние будут — снимем хату, тоже не вопрос. Визы, регистрация, если кто из ближнего забугорья — это мои проблемы, я решу. Ну? По рукам? — широко отвел он свою пухлую ладошку.

Мне чуть не пришлось в свою руку вцепиться. Она, предательница, сама так и дернулась навстречу Генкиной ладони.

— Ген, погоди, — я с усилием глянул в его быстрые глазки. — Знаешь, я все-таки должен сначала с Сергеем поговорить. Нечестно это как-то получается, понимаешь…

— Да чего нечестного-то? — искренне удивился Генка. — Я ж не стырить программу прошу! Ну ладно, написал он ее, так что? Если Попов раньше радио изобрел, так Маркони что — не должен был его делать, что ли? Да у тебя эта программа еще круче выйдет!

— Все равно, Ген. Не обижайся, но я сначала у него спрошу. Хорошо?

— Ну ладно, ладно… Принципиально — то ты как? Согласен?

— Ну, принципиально… Ладно, давай попробуем. Только если не получится, ты уж не взыщи. Не стреляйте в нашего пианиста, он играет, как умеет.

— Да все получится! — Генка просиял. — Ну что — за успех?

Коньяк тепло щекотнул небо и словно растаял на языке, незаметно растворяя без остатка и смутные мысли, и сомнения. Все будет нормально! Да что я — не справлюсь, в самом деле? А если еще ребят нормальных подтащу — вон, хоть бы Рафика Насретдинова, он в своем Душанбе который год загибается, а мозги у него — Билл Гейтс отдыхает. Или Валерка Павлюченко в Полтаве… Что мы — нормальной жизни не заслужили?

— Ты, Сань, на выходные что планируешь? — легко проворковал Генка.

— Да неделя вроде только началась, рано еще планировать.

— Ничего не рано. Давай ко мне на дачу закатимся, а? У меня она в Николиной Горе, ты ж еще у меня там не был?

— Не был.

— А чего? — сделал Генка обиженный вид.

— Да так все как-то… — не скажешь ведь, что не был там по той же причине, по которой не был на приеме у президента — не приглашали.

— Во, и посмотришь! В пятницу я за тобой заеду, заберем дамочек своих и — вперед, на все выходные. Шашлычок заварганим, в баньке попаримся — она у самого озера стоит! А воздух какой там сейчас — м-м, закачаешься!

* * *

Выйдя из офиса, я блаженно подставил лицо нежаркому осеннему солнцу и улыбнулся. Еще один солнечный денек, здорово-то как. Нет, хорошая в этом году осень, просто замечательная. Хотя… Солнышко солнышком, а ветерок поднимается довольно прохладный, ощутимо попахивающий близкими заморозками. Так что воротник плаща мы все же поднимем, так оно лучше будет…

Этот студеный ветерок подталкивал меня в спину и незаметно, но быстро выдувал из головы коньячную легкость мыслей. И, конечно же, освободившееся в мыслях место незаметно начали занимать сомнения и терзания — словно злые и голодные бомжи, которые поселяются на дачах, из которых уехали веселые и беспечные хозяева.

Черт. Вот черт. Как с Сергеем-то говорить, а? Как скажу, что скажу? Можно, я твою программу напишу, а? Или дай переписать, тебе же она все равно особо не нужна, как я понял? Как та бездарная переводчица в «Осеннем марафоне», бллин! А что Сергей ответит? Скорее всего, бросит презрительно: «Валяй, жалко, что ли…» Можно будет утереться и начать «валять». Только надо будет оч-чень постараться о совести думать поменьше, иначе сам себя изгрызешь. Лучше думать о чем-нибудь полезном. Хотя бы о том, что девчонкам давно пора уже гардероб обновить.

А если откажет? Вот скажет: нет, и все. Тогда что? Извиниться перед Генкой — дескать, не могу без согласия автора, совесть не позволяет? Это, конечно, очень бла-ародно, сказал дон Тамэо, а вот как насчет баб? Насчет семьи-то как, а, Саня? Устроишь ты им когда-нибудь нормальную жизнь, черт тебя подери?! Ну что за гадство такое. Если уж посылает тебе судьба подарок, так обязательно — с таким довеском, что и не знаешь, то ли радоваться, то ли плеваться.

Когда я снимал телефонную трубку, чтобы позвонить Сергею, она показалась мне залитой свинцом. Сергей подошел к телефону только через полминуты — для меня эти секунды растянулись в ледниковый период.

— Алло? — глухо откликнулся он.

— Это я, Саня. Привет, Сергей.

— А-а, здорово, Сань. Как оно?

— Да так… Сергей, тут такое дело… — все мои заготовленные фразы вместе с тщательно настроенным бодряческим тоном безнадежно улетучивались, — В общем, я у Генки сегодня был, он меня к себе на работу зовет…

— Угу. Врубаюсь… — хмыкнул Сергей. — Предложил программу написать?

— Ну да, — терзаясь, выдавил я. — Сергей, а почему ты-то отказался? Он же все условия создает, так чего?

— «Условия», — зло усмехнулся Сергей, — А он тебе не говорил, для чего ему эта программа нужна?

— Да знаешь — нет, — растерялся я. — Говорит просто: «проэкт», — невольно воспроизвел я Генкину интонацию.

— Угу, «проэкт». Проэктировщик. Порнуху он собрался делать, Геночка твой. Оба-на… Я аж икнул. Но машинально возмутился:

— Он такой же мой, как и твой! Ты с ним, по-моему, даже больше моего общался.

— Ну, общался. Я в старых фильмах разбираюсь, так он ко мне за консультациями обращался иногда. А тут вдруг позвонил, пригласил, да любезный такой — куда тебе. Небось, и секретаршу свою заинструктировал, чтобы передо мной поизгибалась…

М-да. Вот тебе и многообещающая улыбка, вот тебе и кофеек с глубоким наклоном. А не развешивай губы, козел старый — ты что, всерьез себя Ричардом Гиром вообразил?

— Сергей, это я ему про твою программу сболтнул, — потерянно пробормотал я, — хотел, как лучше…

— Да ладно, я же не скрывал ничего.

— По-дурацки все так вышло…

— Все условия обещал, верно, — продолжал, усмехаясь, Сергей. — Полный карт-бланш. А потом как-то так осторожно удочку закинул: как, мол, я к эротике отношусь? Да никак, отвечаю. Из юношеского возраста уже вышел, до старческого маразма еще далековато… А что? А он знаешь, чего?

— Чего? — выдохнул я.

— А он так, словно вслух размышляет: интересный мог бы проэкт получиться, ретро-эротика… Марлен Дитрих… Вивьен Ли… Мэри Пикфорд… Любочка Орлова… Это ж золотое дно!

— Ни-че-го себе…

— Вот так вот… Потом до меня дошло: а он ведь на этом не остановится. Он и детскую порнуху гнать будет и прочее — а что? Даже если и возьмут за вымя, так отделается легким испугом: а у меня все нормально, никакого растления малолетних, это спецэффекты! А на пиарщиках он какую деньгу срубать сможет — прикидываешь?

— Как это?

— Уф-ф, Сань, ну ты чего — в самом деле не врубаешься?

— М-м, не до конца еще…

— Вот именно до него и врубись, — язвительно поддел Сергей. — С этой штукой на кого угодно любой компромат состряпать можно. В постели с кем угодно. Хоть с кобылой. В общем, я ответил уклончиво.

— Это как?

— Да я его на… послал, — безмятежно ответствовал гвардии сержант запаса Серега — старый солдат, не знающий слов любви. — Слушай, мы в субботу на аэродром собираемся, за тобой заехать?

— Ох… Да и не знаю пока. До субботы далеко. Да и получка у меня еще не скоро…

— Давай-давай. Лаэрт спонсирует, за право выпуска. Второй раз обязательно прыгнуть надо. Первый раз любой дурак прыгнет, а вот если второй раз прыгнул, тогда — мужчина! Давай, ребята про тебя тоже спрашивали. Мося обещал научить палочками рубать — говорит, он тебе их в подарок приготовил — настоящие, из Пекина.

— Н-ну, давай… Я перезвоню, ладно?

— Давай, жду.

Ну и змей же ты, Серега! Так ни черта и не сказал — ни да, ни нет. Думай сам, решай сам. Как тогда, в самолете — мог бы милосердно пинком за борт отправить, так нет же, заставил самого холодным потом облиться…

Я вышел на балкон и полез в карман за сигаретами. Навалилась вдруг свинцовая усталость — тяжкая, тускло-серая. Вот спрашивается, почему судьба не всем одинаково везенье раздает? Моя доля явно кому-то другому досталась. Про таких, как я, у турков есть поговорка: «Если он решит торговать фесками, люди будут рождаться безголовыми, а если решит торговать гробами — люди перестанут умирать». Даже в самой фамилии уже готовая запрограммированность на облом. Вот глупость, а все же интересно: почему за всю жизнь в переполненном транспорте толпа ни разу не притискивала меня к молодым девчонкам? Только к старухам, либо к мужикам с густым перегаром пополам с ароматом недельного пота.

Помнится, в детстве была у ребятни коронная фраза: «Много хочешь — мало получишь!» Это был достойный ответ тем, кто пытался нагло стяжать ему не принадлежащее. Может и я — много хочу? Да ведь в том-то и дело, что — нет, немногого… Чтоб нужды этой проклятой не было, чтоб копейки перестать считать, чтоб не злиться, прочитав про очередное повышение цен за квартплату, ведь из месяца в месяц, из года в год так унижаться — да никакого сердца ведь не хватит! Черт меня побери со всеми потрохами, да что же это за жизнь такая, если человек не может достойно жить, пока в дерьме не изваляется?!

Затренькал звонок в прихожей. Ленка пришла, наверное. Пойду встречать… Наверное, ничего говорить пока не стоит.

Ленка пришла вместе со Светкой — ввалились в прихожую веселые, хохочущие, как две подружки. Привет-привет, чмок-чмок. И, конечно же, сразу:

— Ну что? Был у Генки? — и ведь, черт побери, с такой надеждой смотрит!

— Был, был… — изо всех сил попытался натянуть я на «морду лица» улыбку. Да видно, кисловатая она у меня получилась.

— И что?.. — разве обманешь ее? Она же меня, как облупленного, знает — вот и смотрит уже с тревогой, догадывается…

— Расскажу, Ленок, расскажу, — вздохнул я. — Только это в двух словах не получится. Мойте руки, поужинаем, а потом расскажу все по порядку, — и я пошел на кухню разогревать вчерашние макароны.

* * *

Сигарета в тонких Ленкиных пальцах истлела почти до самого фильтра, и хрупкий белый столбик пепла давно должен был свалиться на клеенку. Но почему-то не сваливался, несмотря на то, что Ленкины пальцы чуть заметно подрагивали. Словно в трансе, мы смотрели на эту невесомую кривоватую палочку и молчали. Все было ясно без слов.

Что должна говорить нормальная женщина в таких случаях? «Не валяй дурака, милый. У тебя семья, о ней ты и должен думать. Второй раз такую работу не предложат. А откажешься ты — найдется другой, без комплексов, кто эту работу все равно сделает, рано или поздно. А ты останешься честным и с чистой совестью. И с пустыми карманами». И она была бы права на все сто. И мне было бы потом хоть чуточку легче оправдаться перед собой. Хоть и говорят, что легче всего перед собой оправдаться — не знаю, кому как…

Столбик пепла, наконец, отвалился и упал на стол, разломавшись посередине, словно фюзеляж самолета при катастрофе. Ленка спокойно, очень аккуратно вытерла клеенку губчатой салфеткой и кротко произнесла слова, услышать которые хотят все мужики нашей эпохи дикого феминизма, а, услышав наконец, теряются:

— Решай сам. Ты — мужчина, — и, помолчав, проговорила с еле слышно позванивающими слезами в голосе: — я просто устала уже сама все решать. Спокойной ночи.

Ну вот. Сговорились они все, что ли? «Решай сам, ты мужчина!» Скажите пожалуйста, какие у нас кавказские замашки появились. Вах! Вы в каком горном ауле воспитывались, девушка? Я-то вам не джигит, увы… У меня воспитание другое — попробуй реши что-нибудь сам, так потом упреков не оберешься. И почему обои не того цвета купил, и зачем ребенка (из любопытства форматнувшего диск) в угол поставил, и зачем ты мне эти хризантемы купил, и так денег в обрез… А потом сетуют: дескать, мужики вывелись, обмельчали…. А у арбатской телефеминистки на все случаи готов жизнерадостный ответ: «Да бросьте его к чертовой матери!»

А что изменится, если я откажусь? Что, жизнь остановится? Генка — парень напористый, уж если решит — так своего добьется, будь спокоен. И нужную команду соберет, и программу эту заполучит, и «ретро-клубничку» будет штамповать, и все остальное. Не сегодня, так завтра. Что, те физики, которые первую атомную бомбу делали, не понимали, какого джинна из бутылки выпускают? А что делать? Прогресс не запрешь, он все равно себе дорогу найдет. Не у тебя, так у соседа. Только почему все же так получается, что любое изобретение прежде всего норовят приспособить либо для войны, либо для спецслужб, либо для криминала? «Кто создал колесо, хотел едва ли, чтобы на нем людей колесовали…»

Я потянулся к сигаретной пачке. Она оказалась совсем легкой. Ну вот, не заметил, как все прикончил. И, конечно же, курить захотелось просто мучительно, до тягучей кислой слюны. Машинально вспомнив Витька, я покопался в пепельнице — не осталось ли «королевского бычка»? Фиг… Ладно, пройдемся до киоска, заодно и мозги проветрим.

Погода была как раз под стать моему настроению: тоскливо-унылая, с ощущением скорых жестких холодов. Мельчайшие дождинки не столько падали, сколько плавали в воздухе — сыром и холодном, как в деревенском колодце. А моим тягостным мыслям не хотелось, видно, оставаться одним на прокуренной кухне, и они увязались на прогулку за мной.

Ладно, зарплата и примкнувший к ней прогресс — это одно. А второе (и главное!) — это то, что выпал шанс заняться серьезным делом. Ну ведь не дурак же я, в самом деле — способен на большее, чем с подержанным «железом» колупаться. А еще пару лет — и кому ты будешь нужен? С молодежью не потягаешься, они уже на следующем уровне. И давно пора понять — в этом мире ты ни-ко-му не нужен. А хочешь жить нормально — сделай так, чтобы стал нужен! Вроде все ясно. Все справедливо. С волками жить…

Продавщица ночного киоска была совсем молоденькая — ну девчонка и девчонка. Настороженно глянула на меня, торопливо отсчитала сдачу. Как ей родители разрешают по ночам работать? Опасно ведь, черт побери — в любой момент может какой-нибудь пьяный скот ввалиться. Да так вот и разрешают! Тоже, небось, такие же олигархи, как и ты сам, вот и вынуждена девчонка тут по ночам торчать, чтобы себе на юбчонку приличную заработать. Ну что, хочешь, чтобы и Светка так же трудилась? А ты ей правильные слова будешь говорить — о том, что любой труд почетен. Так что — иди домой, дядя, ложись спать и не терзайся слюнтяйскими сомнениями. Все ясно. Если и совершаешь грех, утешайся тем, что делаешь это ради ребенка.

Уже лежа в постели, я с усталой брезгливостью подумал о том, что если Генка и в самом деле решит эту мерзость снимать с детской «клубничкой», то настоящие дети для этого ведь и не нужны будут, так? Значит, не такое уж и поганое это дело, если подумать. Все равно любители этой пакости не переведутся, так пусть уж хоть живых детей для этого не уродуют. Никогда не мог понять, почему набоковская «Лолита» так популярна среди интеллигентов. Нормальному человеку, по-моему, такая ситуация должна отвращение внушать. Все, Саня — спать, спать…

И почти сразу же я провалился в душный и липкий кошмар. Светка (почему-то выбритая наголо), обряженная в узенькие кожаные шорты и такой же блестяще-черный бюстгальтер, сидела перед телевизором и пялилась на экран с совершенно кретинским выражением лица. С ярко накрашенной отвисшей губы тянулись вязкие слюни. На экране посреди широченной, как стадион, постели кувыркалась задастая блондинка в обнимку с мраморным догом. Искоса глянув на меня, Светка тупо ухмыльнулась и прибавила звук.

Я стоял, как вкопанный, язык был чугунный — это была моя работа. Я силился что-то объяснить — что так вышло, что нельзя это смотреть, отчаянно пытался потребовать выключить это, наконец — и не мог, только беспомощно мычал и чувствовал, как волосы шевелятся на голове от этого ужаса.

— Саня, Саньчик! — тормошила меня Ленка. — Ну, что ты?!

Боже мой, Боже мой, какое же спасибо тебе, что это только сон! Я сел, хватая ртом воздух. Сердце грохотало в груди отбойным молотком, щеки были мокрые и соленые.

— Ты так стонал… — испуганно шептала Ленка. — У тебя сердце не болит? Сейчас я валидол поищу, — начала она выбираться из постели.

— Не надо, Ленок, нормально все, — выдохнул я, — просто дрянь всякая снилась, спасибо, что разбудила. Ты спи, спи…

Запершись в ванной, я сунул голову под ледяную струю, прогоняя остатки кошмара. Вдоль позвоночника побежали противные мурашки, застучали зубы. Так, так! Еще! Уф, вроде отпустило… Кое-как промокнув лицо, я прошлепал на кухню, плюхнулся на табуретку, жадно закурил. С мокрой головы падали капли и стекали по спине. Плевать…

Ну что, умник? Убедил себя? Для дома, для семьи», ага. А как потом Светке в глаза смотреть будешь, если она узнает? Папаша, скажет она, что ж ты мне в детстве Андерсена да Крапивина читал, если сам такой дрянью занимаешься? Заработать он, видите ли, хотел. Да хоть на рынок бы вон, пошел — огурцами торговать. Работа как работа. Как же, мы ведь интеллектуалы, нам на рынке торговать зазорно.

А вот и пойду! — обозлился я на себя. Попрошу Лаэрта, пристроит. Да справлюсь, чего там. Что я — хуже других? Пол-страны за прилавок встали — и педагоги, и ученые, не тебе чета — и ничего, не умерли. И ты не помрешь. А если задницу свою зажиревшую подрастрясешь, так это тебе только на пользу будет.

И так мне легко вдруг стало, и вольно, что я даже засмеялся вполголоса. И остаток ночи проспал спокойно и сладко, как в детстве у бабушки на сеновале.

* * *

Генке я позвонил утром, с работы. Спокойно и вежливо, но со скрытым удовольствием (есть, есть кайф в том, чтоб сильным мира сего фигу показать!) сообщил, что спасибо, извини, но… Одним словом, не хочу. Ответную реакцию Генки назвать такой же спокойной и вежливой нельзя было никак.

— Саня, — начал он вкрадчивым голосом, в котором вначале тихонько, затем все яснее начали позванивать блатные нотки, — я не понял. Что за дела?

— Объяснять обязательно?

— С Сергуней говорил, что ль?

— А тебе какая разница?

— Это тебе есть разница, Санек, тебе, — сочилась трубка сладеньким ядом, — Сергуня — он что? Холостой-свободный, только за свою башку тревожится. А у тебя ж семья. Ты о ней думаешь?

— А что тебе моя семья? — ощетинился я. — Пугать меня собрался, что ли?

— Объясняю, Санек, — с ласковой яростью ворковал Генка, — ты мне согласие дал работать? Дал. Обязательство нарушил? Нарушил. А я под это дело уже бабки зарядил хорошие, процесс запустил, понимаешь. А ты мне взял и обломал все, корефан. Так что — давай, Санек, ищи-ка ты покупателя на свою квартирку. Всех убытков ты мне не возместишь, конечно, да уж ладно…

— Ты что ерунду мелешь?! — беспомощно возмутился я. — Я что, договор с тобой подписывал?

— Надо будет — и договор появится, — со смешком «успокоил» меня Генка, — нотариально заверенный. Если по понятиям жить не умеешь. Короче. До завтра еще думай, в десять мне позвони. Согласен — все остается в силе. Нет — не обижайся, Саня, но бизнес есть бизнес. За просто так себя на бабки ставить я не позволю. Все, бывай.

Вот, оказывается, как это бывает. Я прерывисто вздохнул, пытаясь унять обморочную слабость и подступившую тошноту. Да что же это такое, черт побери?! Жил себе, никого не трогал и — на тебе. Я же не авантюрист какой — нормальный человек. Казалось, все эти разборки, кидалова, мочилова — где-то совсем в другом мире. А таким, как я, чего бояться? Нас это не касается. Живи спокойно, в авантюры не лезь, пьяных обходи, в уличные скандалы не ввязывайся, Светку по вечерам на улицу не выпускай. Еще бы барбоса завести поздоровее — и тогда совсем бояться нечего.

Да видно, какая-то шестеренка во вселенском механизме сбой дала, вот и очутился я непонятно где. Не в своем мире. В этом мире негры с парашютом прыгают и вежливые бандиты людей бомжами делают. Где же обратный вход, а? Кажется, его и нету. Система ниппель…

— Александр Георгиевич, — вывел меня из ступора голос шефа, — у вас все в порядке?

— А?.. Да-да, извините, задумался…

— Есть заказ на Большой Грузинской. Его Володя принял, но он сейчас срочную работу делает. Спросите его, он все объяснит.

— Ясно. Сделаю.

— Угу. И вот что… Как управитесь, на сегодня можете быть свободным, — он пытливо глянул на меня. — По-моему, вам отдохнуть не помешает, а? Вы когда в отпуске были?

— Давно. Года полтора назад.

— М-да. Ладно, подумаем. Только позвоните, как закончите.

Пройтись — это было куда как кстати. В офисе я бы весь извелся. Закинув на плечо рабочую сумку с инструментом и софтом, я зашагал к метро. А мысли трусливо ускользали в сторону от обдумывания того, что свалилось на меня.

Интересно, думал я, а может ли добрый человек быть хорошим начальником? По всем правилам получается, что нет. Нормальному работяге его доброта по барабану, он свою работу и так хорошо делает, ему достаточно справедливости. А вот сачок этим вовсю пользоваться будет: ой, да у меня жена болеет, да у меня желудок больной, да окажите помощь, да отпустите пораньше… Да даже если и не сачок, а в самом деле у него так? Добрый начальник будет ему сочувствовать, помогать, отпускать — а делу от этого какая польза? Тут и нормальный работяга возмутится: чего ради я должен и за себя, и за того парня пахать? За те же деньги? Ибо премиальные ушли на помощь тому самому парню. Уйдет, и кто ему что скажет? Он не Армия спасения, в конце концов. И получится, что начальник и хороших людей растерял, и дело развалил. Из-за того, что добрый. Но вот у шефа как-то все же получается и дело держать, и человеком оставаться. Нет, все же хорошо, что я не ушел сдуру.

Заказ был ерундовым — на час работы. А хозяин, пожилой журналист Марк Иосифович, щедрым. Сверх оплаты сотню подкинул и попросил телефон оставить, чтобы напрямую обращаться, если что. Побольше бы таких клиентов, тогда бы мы и на геночек всяких плевали с высокой колокольни.

Напротив дома Марка Иосифовича возвышалась глыба входа в зоопарк. Людей у входа было совсем немного — середина недели, детвора в школе. Больше всего было бабушек с внуками, да молодых парочек студенческого возраста. Мы с Ленкой в свое время так же сбегали сюда с лекций. Только зоопарк тогда был еще старый, неухоженный, Ленка всегда в нем зверей жалела. А я ведь так и не побывал в нем после реконструкции. Светку Ленка водила, мне все некогда было. А может, зайти?

Ближайшее будущее рисовалось свинцовым грозовым фронтом без конца и края, и я перед ним — как легкий спортивный самолетик: ни подняться, ни облететь — класс у меня не тот, мощи не хватит. И на запасной аэродром не уйти — нету его просто. Остается стиснув зубы переть вперед, да молиться, чтоб кривая вывезла. Но пока гроза еще не начала швырять самолетик, как беспомощную бабочку, у пилота есть еще пара свободных минут, чтобы напоследок глубоко вздохнуть, на солнышко глянуть, сигаретой затянуться, да вспомнить что-нибудь доброе — потом времени на это не будет.

И я направился к зоопарку. Чтобы хоть ненадолго отдохнуть от напастей, чугунной плитой свалившихся мне на шею.

Зоопарк жил своей жизнью — добрый и безмятежный параллельный мир посреди безумного мегаполиса. Здесь даже не слыхать было уличного шума. Хотя, скорее всего, я его просто не замечал, бездумно поглощенный созерцанием существ, которым не было никакого дела до нашей суеты. Я неторопливо брел между клеток и вольеров и с давно забытым веселым удивлением узнавал в обитателях зоопарка нечто до боли знакомое…

Глядя на карамельно-розовых фламинго — грациозных, нескладно-изящных, с дивными горбатыми клювами, я почему-то сразу подумал о французах. Неторопливо-мудрый с ласковыми шоколадными глазами красавец жираф Самсон Ленинградов в прошлой жизни был, наверное, нашим профессором прикладной математики Азаровым — доктором наук и мастером спорта по альпинизму, грозой наших зачеток и сердец первокурсниц.

Бурый сип хищно втягивал голову в сутулые плечи и с тоскливой злобой поглядывал на меня поверх могучего белого клюва — ни дать, ни взять бандит Горбатый из говорухинского «Места встречи…»

Невольно я задержался у клетки длиннохвостой совы-сипухи. На первый взгляд, ничего в ней не было особенного. Но чем больше я смотрел на нее, тем больше она мне нравилась. Опрятная, чистенькая, скромно сидящая в уголке — вылитая симпатичная застенчивая монашка. Прелесть, а не птица. Эх, а ведь сколько славных девчонок остаются без своего женского счастья только из-за того, что нам, дуракам, в первую очередь яркие перышки в глаза бросаются. Приглядеться повнимательнее — ведь такая красота откроется! А нам все некогда… Но куда это моя прелесть смотрит? Куда-то вниз. Что она там увидела?

Из-под перевернутой алюминиевой плошки на полу совятника неторопливо выбрался хомяк. Серый, размером с крупную мышь. Потянулся, зевнул, повертел щекастой головой и принялся озадаченно чесаться задней лапкой. Ребята, где это я? Куда это я попал? Все такое вокруг незнакомое… И от внезапной жалости к этому малышу-нескладехе я аж прикусил кулак. Эх, парень, вот ты попал… Ну точно как я. Еще минута-другая, и все. И не потому, что ты дурак — ты такой, каким тебя природа создала, и в своей клетке или норке ты был вполне адекватен. Жил себе спокойно, чесался, щеки пшеном набивал, никого не трогал и был доволен жизнью. Но вот просто сложилось так, что угораздило тебя родиться в том месте, где вашего брата для корма выращивают. И ни в чем ты не виноват, просто так вышло…

Сова, между тем, неторопливо и бесшумно спорхнула вниз, с интересом глядя на хомяка: как это я его ночью не заметила во время кормежки? Ну ничего, легкий полдник — вещь очень даже приятная… Хомяк испуганно замер, потом неловко засеменил в угол клетки. Сова перепорхнула за ним следом.

И вот ведь что самое жуткое — не было в ее поведении ничего такого кровожадного, злобного. Только стремление к порядку. Что это такое? Мясо себя так вести не должно. Оно должно спокойно лежать и ждать, пока его съедят. Чего это ты разбегался, глупый? Сиди спокойно, так лучше будет.

Вот точно так же, наверное, старательный, благочестивый и туповатый инквизитор старался поскорее отправить на костер еретика, искренне заботясь о спасении его души и недоумевая, почему этот идиот не понимает своего счастья.

— Бабуль, смотри! — прилип к ограждению пухлощекий карапуз в вязаной шапке с помпоном. — Сова мышку поймать хочет!

— Ох, Димочка, — забеспокоилась подошедшая бабушка, — пойдем отсюда, ничего тут интересного. Вон — кенгуру прыгают, пойдем…

— Не пойду! — вцепился в трубу ограждения пацаненок. — Она его съест! Бабуль, скажи ей!

— Пускай съест! — живо встряла девчушка с кукольным личиком. — Я ни разу не видела! — И вот ведь, свинюшка маленькая, во все глаза смотрит, аж рот разинула.

— Ты что, дура! — мальчишка готов был уже зареветь. — Он же живой!

— И пускай! — ликовала маленькая эсэсовка. — Давай, совушка, хватай его!

Никогда не думал, что смогу возненавидеть ребенка. Черт. Отдохнул, называется. Сваливать отсюда, сваливать… Я встал, чтобы уйти, не оглядываясь, но никак не мог оторвать взгляд от клетки, где совершалось аккуратное, опрятное, неумолимое убийство. Сова деловито загнала хомяка в угол возле сетки, растопырила очень красивые полосатые перья. Вот и все…

И тут хомяк вдруг повел себя совсем не по-хомячьи. Рывком вскочил на задние лапы, выставил передние, оскалил зубы (хотя какие у него там зубы — название одно). И скакнул на сову, пытаясь тяпнуть ее прямо в клюв! Сипуха оторопела. Ничего себе заявочки! Совсем закуска обнаглела. Хомяк скакнул еще раз. Сова села на хвост. Но быстро пришла в себя — нет, не пропали охотничьи инстинкты, просто притупились немного от сытой жизни. В следующий момент она цапнула когтистой лапой то место, где мгновение назад был хомяк — гм, утратила немного навык. Ну ничего, сейчас, сейчас…

— Ба-бу-ля-а!! — зашелся в отчаянном реве пацаненок Димка, молотя ладошкой по сетке. — Ну прогони ты ее! Не трогай мышку, дура!

У клетки начал собираться народ.

— Не, ну это ваще дурдом, — озабоченно проговорил тощий, как грабли, парнишка с сосисками-дрэдами на голове. — Что, нельзя их в другое время кормить — надо, чтоб чипиндосы всякие видели?

— Когда положено, тогда и кормят! — отбрила его красивая ухоженная мама маленькой садистки. Судя по всему, ей тоже нравилась сцена охоты. — Будут тут еще всякие хиппари сопливые советы давать!

— Херня это все, — осторожно возразил сопливый «хиппарь». — Они на воле по ночам жрут, пускай бы и кормили их по ночам, пока не видит никто…

— Уйди, дура такая! — бился в истерике Димка. — Тьфу!

— Он плюнул в сову, но слюни только потекли по его трясущемуся подбородку.

Эх, пропади оно все пропадом! Я поднырнул под ограду, двинул кулаком по гладкой сетке. Хоть бы хны. Тонкая, но прочная, зараза. Я суетливо раздернул молнию сумки, выхватил бокорезы. Прочная, да тонкая… Двумя щелчками перекусил соединения полотен сетки, рванул отошедший край на себя, сунул руку внутрь.

— Айда сюда, парень!

А еще говорят, что у хомяка ума — с горошину. Серый комочек метнулся прямо ко мне на ладонь, я вытащил его наружу — встрепанного, дрожащего, обалдело вертящего розовой мордочкой с черными глазами-бусинами.

— Мужчина, вы что хулиганите! — взвилась ухоженная мамаша. — Вам кто дал право инвентарь портить?!

Возмущенный визг ее был заглушен разочарованным ревом дочери.

— Ты, дядя, лучше хватай задницу в горсть и — скачками отсюда, — дал непочтительный, но дельный совет «хиппарь». — А то повяжут.

— Дырку заделать надо… — копался я в сумке, выуживая обрывок проволоки.

— Ничего, отец, чеши. Я заделаю.

— Ага… На, проволоку возьми.

Торопливо покидая с хомяком в кулаке место схватки, я оглянулся и успел заметить Димку, размазывающего слезы и сопли по сияющей рожице.

* * *

Сергей задумчиво вертел чашку, глядя, как кофейная гуща образует на стенках замысловатые коричневые иероглифы. Вздохнул, звякнул чашкой о блюдце.

— Нет, Саня, не могу я ствол достать, — проговорил он, не отводя глаз. — Точнее, смог бы, сегодня это — дело нехитрое. Только зачем это тебе?

— А что мне остается?

— И что, думаешь, сможешь выстрелить?

— Не знаю, — честно признался я. — Но наверное, смогу, если совсем уж прижмет. А что делать? Если Генка квартиру отберет, куда нам деваться? К старикам перебираться? Мои — в деревне, у них самих домишко маленький. У Ленки они — вообще в коммуналке живут. А работать где, а то, а се? Пристрелю гада, и гори оно все синим пламенем. Пусть сажают, зато хоть семья с квартирой останется…

Сергей внимательно посмотрел на меня.

— Слушай, а ты здорово изменился за эти дни. Даже внешне — весь подтянулся как-то, пуза почти не видно, щеки ввалились…

— Жизнь подтянула. Вон, Васька — и тот в драку кинулся, как жизнь заставила. А я же не хомяк все-таки.

— Ты его Васькой назвал? — удивился Сергей.

— А что? Плохое имя? Пока к тебе ехал, я его по всякому окликал, думал, как назвать. Он сидел себе и внимания не обращал. А на Ваську вроде среагировал — голову поднял, стал усами трепыхать…

— Так это же девчонка! — засмеялся Сергей. — Василиса!

— А ты откуда знаешь?

— А вот, смотри…

— Ну и ладно. Василиса, так Василиса.

— Давай, еще кофе сварю, — поднялся Сергей. — Ты пока включи комп, ага?

Серегин хомяк, сидя в большой клетке, явно тяготился своим заточением и проявлял живой интерес к Васе-Василисе, сидящей рядом, в маленькой пластмассовой клеточке, куда ее поместил Сергей («а то слиняет, ищи потом»). Василиса скромно, как и положено воспитанной девушке, грызла тыквенную семечку и не обращала на ловеласа никакого внимания.

Вошел Сергей с дымящейся туркой в руках, разлил кофе по чашкам.

— Включил машину?

— Пароль введи.

— А, да, — потыкал он в клавиатуру. — Грузись, машинка…

Сел в кресло, отхлебнул горячущего кофе и подмигнул мне.

— Нич-чо, Сань, не дрейфь — прорвемся.

— Ты что задумал? — ясно было, что у Сергея созрел какой-то план.

— Да я и раньше об этом думал, а раз теперь так все складывается — так нечего и думать, делать надо.

— Да что делать-то?

— У себя на сайте программу выложу, вот что. Для всех желающих.

— Ты что — серьезно? — опешил я.

— А фигли нам, взрослым кабанам? Пускай качают, кому не лень.

— Слушай… Неужели не жалко?

— При чем тут «жалко-не жалко»? Просто надо так. Она ценная, пока у одного в руках. А этот один, как ты убедился, наворотить всякого может. А так — совсем другое дело. Завтра в любом ларьке купить можно будет.

— Но все-таки…

— Сань, ну ты заколебал, елки! Что, ждать надо, пока этот козел твою дочь украдет? Или маманю мою? Их-то к себе не привяжешь. Все, решили. Модем вруби…

Появление хомяка в семье вызвало радостный Светкин визг и умильное Ленкино сюсюканье. Только имя Василиса ей не понравилось.

— Долго выговаривать, — заявила она. — И какая она Василиса? Василиса — это что-то такое могучее, а она вон какая маленькая.

— А что делать? — расстроился я. — Она только на Васю отзывается.

— Тогда пусть будет Бася! — недолго думая, решила Ленка.

— Что еще за Бася?

— Сериалы надо хоть изредка смотреть, папуль! — назидательно отозвалась Светка. — Тогда будешь знать, что Бася — это уменьшительное от Барбары.

На том и порешили.

* * *

Генке я назавтра не звонил. Работал себе спокойно и упивался сладким мстительным чувством, представляя, как тот сейчас поглядывает на телефон в уверенности, что я вот-вот позвоню и паниковским голосом буду скулить: дескать, возьмите меня, я хороший. А вот черта тебе лысого. Хоть Волобуев из нас я, но пресловутый меч получишь ты.

Генка позвонил сам. Откуда он мой рабочий телефон узнал, интересно? Я ему не давал.

— Здоров, Сань, — голос Генки был вполне миролюбивым. Наверное, решил, что не стоит сразу палку перегибать, если я и так никуда не денусь. — Чего не звонишь?

— Да работы много, — небрежно ответил я. — Некогда.

— А-а. Ну ты как — надумал, нет? — холодеет, холодеет голосок-то…

— Насчет чего? А-а, насчет программы-то? Да нет проблем, записывай адрес, — весело продиктовал я ему название Серегиного сайта. — Она там выложена, называется «Акакий». Бери да скачивай. И тратиться не надо.

— Чо-о?!

— Не понял, что ли? У Сереги она на сайте выложена, со вчерашнего дня еще. Заходи, да скачивай, народ уже вовсю качает. Название запомнил? А-ка-кий.

— Хренакий! Ну, Саня! Ну, блллин!

— Ген, ты чего? — не мог я удержаться от смеха. — Что-то не так?

— Смеешься, крендель?! — ярился Генка. — Хренли ты смеешься, ведь такие бабки упустил, кретин!

— Засунь их себе… Сам знаешь куда. Бывай здоров.

— Я-то буду. А вот как ты — не знаю… — грохнул трубкой Генка.

Я сладко потянулся. Пле-вать нам на этого Геночку. Утром позвонил Марк Иосифович, спросил, не могу ли я помочь его знакомому — у него с «макинтошем» проблемы. Наконец-то начал своей клиентурой обзаводиться. Может, и в самом деле, соскочил я с этой дурацкой конвейерной ленты невезухи? Тогда очень даже здорово, что та самая шестеренка сбой дала!

* * *

Протирая заспанные глаза, я вышел из подъезда. Ну за каким дьяволом так рано требуется на этот аэродром ехать? На пару часиков позже вполне нормально было бы. Но Сергей позвонил вчера и сказал, чтобы в полшестого я уже был у дома, они за мной заедут (Светка проявила живейший интерес и заявила, что тоже хочет, однако номер не прошел — у Ленки была запланирована засолка огурцов, — пришлось пообещать взять с собой в следующий раз). Ждешь этих выходных, ждешь, и ни фига тебе не выспаться. Так, брюзжа спросонья, я отчаянно зевнул и полез за сигаретами.

Во двор въехал серебристый джип. Кажется, такой называется «Лексус». Красивая тачка, что говорить. Джип остановился у моего подъезда, распахнулись дверцы и из машины лениво выбрались двое. Угу. Все, как положено. Похожи, как два газовых баллона. Ш е и, сарделькообразные пальцы с золотыми «гайками», черные майки, дорогущие кроссовки, узкие черные очки. Быстро посмотрели по сторонам, заметили меня, переглянулись. Я отвернулся. Быки направились в мою сторону.

— Командир, — услышал я ленивый голос. — Закурить есть?

— Держи, — протянул я пачку «Явы».

— А че такую дрянь куришь? — вплотную подошли, паразиты, не обойти…

— Не нравится — не бери, — пожал я плечами. — Пустите, мне пройти надо.

— А че так грубо отвечаешь?

Ну и рожи, блин… Специально их таких разводят, что ли? А рожи-то побитые, вон, на скулах свежие ссадины и из-под очков фингалы светятся.

— Чего надо-то? — безнадежно попытался я оттянуть неизбежную развязку. Эх, Генка, что же ты за пакостник все-таки… Глупо как — возле собственного подъезда… Откуда они знают, что я в это время выйду? Неужели телефон прослушивали?

— Че так грубо отвечаешь, командир?! — пока несильно пихнул меня в грудь один бык, дохнув в лицо мерзким букетом перегара, лука и мятной жвачки.

Что там Серега советовал? Двинуть и сматываться? Двинешь такому — только кулак отшибешь, а он и не почувствует. Не кричать «помогите», а кричать «пожар»? Да хоть что кричать — как это я начну голосить-то? Стыдно, неловко.

— А ну, пусти! — попытался я оттолкнуть ближнего и слетел с крыльца от мощной плюхи в ухо. Начинается… Под руку мне попался обломок кирпича. Вскочив, я прижался спиной к стене, сжимая холодный шершавый снаряд.

— Только подойдите, гады, — проговорил я срывающимся голосом. — Проломлю башку, а потом хоть убейте!

Сердце колотилось в глотке, волной поднималась незнакомая отчаянная ярость.

— Вахтанг! — послышался вдруг хриплый крик у соседнего подъезда. Задрав голову к окнам, кричал Семеныч. Еще раз кликнув Вахтанга, он оглушительно свистнул. Верные его адъютанты Тузик с Дамкой крутились рядом, настороженно скалясь.

Распахнулось окно на третьем этаже, в него высунулась Натэлка Сихарулидзе, дочь нашего участкового. В махровой повязке на голове и голубом купальнике — видно, занималась аэробикой с утра пораньше.

— Что кричишь, дядя Слава?

— Батя где?

— В ванной. Умывается.

— Зови сюда, тут какие-то пидоры Сашку Волобуева бьют!

— Ладно, сейчас, — скрылась Натэлка.

— Ты чо, козел! — рыкнул один из «быков». — Хавальник заткни!

— Да пошел ты… — спокойно отозвался Семеныч. — Давай, дернись, мои коблы тебе живо оттяпают все, что надо.

Тузик с Дамкой, в подтверждение его слов, тихо зарычали, нервно морща морды. Быки несколько растерялись. Что-то выходило не по плану. А дальше все произошло очень быстро, хотя на словах это выглядит гораздо длиннее.

Негромко порыкивая, во двор въехала заляпанная грязью «Газель». Отъехала дверь, и оттуда высыпала вся наша компания. Быстро оценили обстановку и неспешно направились к нам. В их намерениях не приходилось сомневаться.

Впереди всех мягко ступал маленький аккуратный Мося. И был он как наглядная иллюстрация к цитате Великого Кормчего: «Китайский народ часто называют миролюбивым. Это не так. Китайский народ любит подраться!» Я им просто залюбовался — такое удовольствие сияло на его лице от предвкушения хорошей драки! Так азартно сжимались и разжимались его тонкие бамбуковые пальцы! Сейчас это был не вежливый студент-филолог и искусный кулинар. Боец это был — с пластикой молодого тигра и ледяной улыбкой камикадзе в последнем пике. Вслед за экзотическим авангардом подтягивались основные силы — неспешно разминали пальцы, поплевывали на ладони, как перед работой, которую привыкли делать хорошо и обстоятельно. В арьергарде выступал Лаэрт, долго выбиравшийся с водительского места, но зато вооруженный бейсбольной битой размером почти с ногу.

Быки застыли. Такой оборот дела их явно не устраивал.

— Эй, студенты! — жизнерадостно окликнул их Сергей. — Вам что, вчерашнего мало было?

И в этот момент с другой стороны двора, безбожно воняя дизельным выхлопом, въехал «КРАЗ» моего соседа Ильи Проскурина. Илья с ходу вник в ситуацию и, остановив машину, выбрался наружу, внимательно глядя на нас и похлопывая монтировкой по мозолистой лапе размером с суповую тарелку.

Нервы быков не выдержали. Скакнув в джип, они рванули в узкий промежуток между могучим бампером «КРАЗа» и стеной («Газель» наглухо перегородила основной въезд). Раздался жуткий скрежет обдираемого лакированного бока и рвущегося металла серебристой обшивки. Лаэрт аж сморщился, как от нестерпимой зубной боли.

— Оборзели в корень, бычье! — возмущенно рявкнул им вслед Илья. — Только вчера бампер покрасил!

— Что случилось, Саша? — в фуражке и милицейской кожанке, наброшенной на спортивный костюм, неторопливо вышел из подъезда участковый Вахтанг, флегматично почесывая солидный мужской живот.

— Да я и сам толком не понял. Докопались какие-то.

— Э. Заколэбала эта лымыта, — посетовал капитан Сихарулидзе, получивший московскую прописку два месяца назад. — Номер запомнил?

— Я запомнил, Вахтанг, — подал голос Семеныч. — Запиши, а то забуду.

— Хорошо, — кивнул Вахтанг. — Маладэц. Саша, потом ко мне зайди, я скажу, как правильно заявлэние написать. Я пока ребятам позвоню, они по базам данных эту тачку пробьют.

— Да черт с ними, — махнул я рукой. — Мне некогда, я на прыжки еду.

— Никаких «шорт с ними», — строго проговорил капитан. — Вечером зайди, составим. Заколэбала лымыта, — с явным удовольствием повторил он. — Наказыват надо! Заходи, Саша, Манана хинкали дэлать будет.

* * *

Умытая Варшавка тихо шуршала под шинами «Газели». Проехали Пражскую станцию метро. Впереди вставали айсберги новостроек. Я прижимал к опухшему уху холодную банку пепси-колы, и мне было очень хорошо.

— Саня, — вежливо окликнул меня Мося. — Сказы, позалуйста, тебе первый прызок цто напоминал?

— Честно? — смущенно хмыкнул я. — А тебе зачем?

— Да-да, цестно! Позалуйста!

— Мося — филолог, — важно пояснил Витек. — Материал для диссертации собирает.

— Первый сексуальный опыт, — мужественно признался я. И, как мог, объяснил, почему.

Взрыв возмущения потряс стенки кабины. Я аж испугался. Что я такого сказал-то?

— Да ты что! — громче всех гремел Витька, — как можно вообще прыги с каким-то презренным сексом сравнивать?! Да они в сто раз лучше, это любой попрыгун знает!

И все наперебой принялись втолковывать мне, почему прыжки лучше секса:

— Во-первых, безопаснее — предохраняться не надо!

— Можешь за один день сколько угодно раз, и еще хотеть!

— А можешь спокойно сказать, что не хочешь, и никого не обидишь!

— Можешь хоть втроем, хоть впятером!

— Можешь вообще в одиночку — и никто дразниться не будет!

— А то, что ты весь в ремнях и лямках — вовсе не извращение!

— И не надо для партнера ни на кабак, ни на цветы тратиться!

— И не надо бояться, что супруг партнера застукает!

— А шлем — с камерой!

— А вот еще, прикинь, — знаком угомонил всех Сергей. — У Михалыча знак есть, «Парашютист-инструктор». Вроде твоего, только покруче: купол, самолет, мужик в свободном падении и цифры — 5 тысяч. Может он с таким знаком, скажем, в метро проехаться? Или в гости пойти? Да запросто! А представь, учредили бы знак «секс-инструктор» — надел бы ты его? И как этот знак должен выглядеть?

Все мгновенно включились в дискуссию по обсуждению эскиза этого знака. Какого размера должен быть знак? В виде чего? Должен ли он быть монолитным, или снизу должна, как у парашютного знака, болтаться подвеска? Или лучше — две? А если инструктор — дама? Ей — такого же образца или специальный? Заспорили до хрипоты.

— Всо, мужики, — прекратил веселье сидящий за рулем Лаэрт, сбрасывая скорость и подруливая к остановке. — Заткнулысь. Вон, Зынка бежит.

С автобусной остановки махала нам ладошкой и сияла улыбкой и всеми своими веснушками рыженькая Зина. И все заткнулись.

2001 г.

Content

Николай Рубан
Тельняшка для киборга

Тельняшка для киборга

Пролог

Глава 1. Карантин

Глава 2. Знакомство

Глава 3. Каша ест меня

Глава 4. В жизни всегда есть место подвигу

Глава 5. Кабальеро

Глава 6. МПД

Глава 7. Склеп и Веселый Роджер

Глава 8. Рука Бога

Глава 9. Вопрос вопросов

Глава 10. Лили Марлен и весна

Глава 11. Крайний прыжок

Глава последняя, в которой ничего не кончается

Хомяк в совятнике