Грушковская Елена

Перенос

Часть 1. Диагноз

1

Солнечным майским утром я отвезла детей в школу. Они поцеловали меня, резво выскочили из машины и помахали мне ручками:

— Пока, мама!

И побежали вместе с толпой других детей к крыльцу белого четырнадцатиэтажного здания. Я достала органайзер и открыла сегодняшний день.

1. Отвезти детей в школу к 8.00

2. Купить продукты.

3. Выбрать подарок Эдику.

4. Забрать костюм из химчистки.

5. Забрать кухонный комбайн из ремонта.

6. Приготовить обед, испечь торт.

7. Парикмахерская — 13.00.

8. Забрать Ваню с Машей из школы — 14.00.

9. Отвезти Ваню на тренировку к 14.30.

10. Прокалывание ушей Маше — 16.00.

11. Забрать Ваню с тренировки в 16.40.

12. Результаты анализов в 17.00.

13. Поздравить Эдика с днём рождения.

Я приступила к выполнению пунктов списка. Первым делом я поехала в Центр Быта. Я припарковала машину на свободной парковке N124, вставила карточку оплаты стоянки в терминал, взяла ключ от камеры хранения с биркой N124 и отправилась в супермаркет на первом этаже. Продуктов набралась полная тележка. Я оплатила их в кассе, их упаковали в пакет и наклеили ярлык с номером 124.

Мягкое шипение закрывающейся двери лифта, лёгкий толчок, гудение. Четвёртый этаж гостеприимно раскинул передо мной ковровую дорожку, стены торговых секций были прозрачны: выбирай, что хочешь. Я попала в царство подарков, и у меня сразу же разбежались глаза. Куда идти, что выбрать?

— Вам помочь? — раздался спасительный женский голос. — Что вас интересует?

Девушка в светло-голубом костюме и такого же цвета пилотке на кукольно-белых волосах сияла ровным рядом зубов, обнажённым в служебной улыбке.

— Подарок для мужа, — сказала я.

— Подарки для мужчин — третья секция, — улыбчиво сообщила девушка. — Вам туда.

Ручка с двухсантиметровыми накрашенными ногтями показала направление. В третьей секции меня встретила такая же Барби с ногтями и зубами:

— Какого рода подарок нужен вашему мужчине?

Я подумала. Что подарить Эдику? При его занятости ему было не до спортзала, а кому не хочется иметь подтянутый живот и стройную талию?

— Что-нибудь для здоровья и хорошей формы очень загруженного работой человека.

— Тогда вам подойдёт отдел «Фитнес без проблем». Прямо и первый поворот направо.

В «Фитнесе без проблем» я купила Эдику пояс для тренировки мышц пресса. Пояс упаковали и тоже приклеили бирку N124, а я отправилась на шестой этаж, в химчистку. Там я получила свой белый брючный костюм идеально вычищенным и отглаженным.

— Номер камеры хранения?

— Нет, спасибо, не нужно. Я заберу сама, а то помнётся.

Вместе с костюмом я отправилась на восьмой этаж, в ремонтную мастерскую. Кухонный комбайн был отремонтирован. На коробку приклеили ярлык N124.

Я спустилась на лифте вниз, к своей машине. В ячейке 124 меня уже ждали все мои покупки и комбайн. Я переложила всё в машину, нажала на парковочном терминале кнопку, набрала код, и моя карточка выскочила из щели. С неё были сняты деньги за двадцать минут стоянки.

Я поехала домой. Было девять утра. В висках жарко стучало, я поморщилась: опять начинается. У меня же ещё впереди целый день, куча дел, мне некогда болеть. Что покажут анализы? Доктор Шилов как-то странно хмурился, когда выписывал мне направление в лабораторию.

Ну, вот я и дома, вдали от суеты городского муравейника. Наш дом — наша крепость, оплот уюта и спокойствия, домашнего тепла и безопасности. Это наше личное пространство, островок тишины и отдыха. Я прошла по усыпанной снегом яблоневых лепестков дорожке, пригнула к себе ветку сирени и понюхала.

В двенадцать часов я приняла душ и облачилась в белый костюм. Готовый обед стоял в духовке на подогреве, торт я убрала в холодильник. К тяжести в голове и стуку в висках добавилась лёгкая разбитость. Ещё полдень, а я уже устала так, будто пахала весь день. Нет, нельзя раскисать, нельзя ложиться: кто заберёт детей из школы? Перебарывая желание упасть на кровать, я поехала в город-муравейник — стричься.

Я приехала в парикмахерскую без пяти час.

— Я записана к Яне на стрижку на час.

Яна уже ждала меня. Опускаясь в удобное кресло, я чувствовала, что растекаюсь, как кисель.

— Как обычно?

— Угу…

Зажужжала машинка, усыпляя меня. Затылок и виски коротко, косая чёлка до бровей — вот моя обычная стрижка, которую Яна делает мне раз в месяц. Яна — настоящая находка для тех, кто спешит: такую стрижку она делает за пятнадцать минут.

— Ты сегодня что-то бледная, Натэлла. Не выспалась?

— Да, что-то устала… В последнее время какой-то упадок сил.

Машинка усыпительно жужжала, и я куда-то уплывала вместе с креслом. Не забыла ли я серёжки, которые мы с Машей выбрали и купили позавчера? А то как бы не пришлось возвращаться домой. Возвращаться — плохая примета, да и времени нет, за детьми опоздаю. Гул в голове нарастал, заглушая звук машинки, невесомость.

— Натэлла, не спи. Давно это с тобой?

Я вздрогнула и открыла глаза, вынырнув из гулкой невесомости. Яна сметала щёткой с моей шеи обрезки волос. Я пошевелилась в кресле, чтобы оторвать от него приросшее тело. Надо собраться, сейчас мне ехать за детьми.

Во рту пересохло, слабость. 13.15, успею выпить чаю, хоть немного взбодрюсь.

Чашка чая с пирожным в кафе немного придала мне сил, и в два часа я была уже возле школы, высматривала в толпе бегущих ребятишек моих детей. Вот они — пятиклассник Ваня и первоклассница Маша. Подбежали к машине, залезли на заднее сиденье, Ванька щёлкнул Машу по макушке. Та заныла:

— Мама, Ваня меня стукнул!

— Что ты врёшь, когда я тебя стукнул?

Я сказала:

— Дети, тихо. Ваня, ты пообедал в столовой?

— Не-а, не хочу, — ответил мой сын.

— Ваня, тебе же на тренировку!.. Если не будешь есть, откуда у тебя возьмутся силы? Ты клюшку не поднимешь. А ехать домой на обед сейчас уже нет времени.

В общем, обычная история. Я отвезла сына на хоккейную тренировку и сверилась с органайзером: забрать в 16.40.

— Машенька, а ты ходила в столовую?

— Нет, мама, я хочу кушать!

Значит, надо ехать домой и кормить её. Город-муравейник поглотил нас. Только бы не застрять в пробке, а то весь план к чёрту.

То, чего я опасалась, случилось: мы попали в пробку. Маша ёрзала, ныла, спрашивала, когда мы приедем, но что я могла ей сказать? Пробка рассасывалась медленно, а на меня к тому же опять начала наваливаться усталость. Не заснуть за рулём, ни в коем случае не засыпать! Жгучая пульсация в висках распространялась дальше, охватила уже и лоб.

— Мама… мам, — ныла Маша.

Не грубить ей: она мой ребёнок, и она не виновата, что у меня болит голова.

— Что, маленькая?

— Когда мы поедем серёжки одевать?

— Сегодня поедем, куколка. Если, конечно, выберемся из этой пробки.

Когда мы выбрались из пробки, было ясно, что домой мы заехать не успеем. Пришлось обедать в ближайшем кафе, а потом ехать в салон. Я усадила Машку в кресло. Энтузиазма у неё как-то поубавилось, она с испугом смотрела на инструменты. Опрятный бритоголовый молодой человек в белой рубашке с воротничком-стойкой с улыбкой склонился над ней:

— Ну, и чего мы боимся? Это же совсем не больно.

Через минуту довольная Маша уже любовалась собой в зеркале, трогая серёжки в ушах. До 16.40 ещё оставалось время, и я заехала в аптеку: я чувствовала, что если эту боль не унять, она свалит меня, а мне ещё ехать за Ваней, а потом ещё в больницу, не говоря уже о том, что надо было как-то дожить до вечера, чтобы поздравить Эдика. Спасительная белая пилюля с лёгким холодком растаяла на моём языке. Через пять минут голова отяжелела, но боль ушла. Уже в машине я прочла на флаконе:

«Внимание! После приёма препарата возможна сонливость, не принимать за рулём».

Чёрт, этого ещё не хватало. Надо как-то продержаться, не раскиснуть. Осталось совсем немного: только заехать за Ваней и в больницу, а потом уж домой — и спать. К возвращению Эдика надо быть в форме.

Каким-то чудом я не заснула за рулём и успела к 16.40 за Ваней. Как я и предполагала, он был голоден, как волк, но к 17.00 мне нужно было в больницу.

— Ванюша, потерпи немножко. Маме нужно съездить к доктору, а потом мы сразу поедем домой. Сегодня у папы день рождения, поэтому вечером у нас будет чай с тортом.

— Ура, торт! — закричала Маша и запрыгала на сиденье.

Ровно в 17.00 я вошла в кабинет доктора Шилова.

— Здравствуйте, доктор. Как там мои анализы?

Доктор Шилов, быстро перебиравший пальцами по кнопкам клавиатуры, взглянул на меня и, как мне показалось, слегка изменился в лице. Он перестал печатать и сказал:

— Гм, проходите. Присаживайтесь, поговорим.

Начало не предвещало ничего хорошего. С лёгким холодком в животе я села в кресло перед докторским столом. Доктор Шилов порылся в папке и достал какие-то листки, с полминуты перебирал их и всматривался. Пауза угрожающе затягивалась, молчание доктора заставило меня похолодеть.

— Вот ваши анализы, Натэлла, — начал он наконец. — В общем, мои опасения подтвердились. Боюсь, у меня для вас плохие новости.

У меня уже тряслись колени. Доктор Шилов положил листки перед собой, сцепил пальцы замком и, глядя куда-то между строк, медленно и негромко сказал:

— У вас очень редкая болезнь, называется она синдром Кларка — Райнера. Она обнаружена и описана сравнительно недавно, изучена ещё недостаточно, и лечения пока не найдено. — Доктор вздохнул, помолчал. — Эта болезнь коварна тем, что на ранних стадиях её очень трудно, практически невозможно диагностировать. Протекает она почти бессимптомно, лишь в самом начале последней стадии проявляются такие признаки, как характерная жгучая головная боль, повышенная утомляемость, ухудшение аппетита, потеря веса. С этими симптомами вы и обратились…

В животе у меня всё превратилось в глыбу льда, язык прилип к нёбу, и я молча слушала доктора Шилова, который, не глядя мне в глаза, продолжал негромко и грустно:

— Я считаю своим долгом дать вам всю информацию. Последняя стадия синдрома Кларка — Райнера характеризуется прогрессирующим ухудшением состояния. Её течение очень мучительно. Постепенно отказывают все системы организма, развивается паралич, нарушаются высшие психические функции, что приводит к полному разрушению личности…

Голос доктора слышался приглушённо, как будто у меня заложило уши. Если бы я попыталась встать с кресла, я не смогла бы: у меня отнялись ноги.

— К сожалению, заканчивается синдром Кларка — Райнера летальным исходом. Сознание бывает сохранено до конца, но из-за необратимых нарушений психики человек ничего не понимает.

Голос доктора стих, и в моё горло пролилось немного воды.

— Мужайтесь, Натэлла… Мне и самому нелегко сообщать вам такие новости. Выпейте ещё воды. Дать вам успокоительное?

Рука доктора Шилова поддерживала стакан в моей трясущейся руке. Вода освежила моё слипшееся горло, и я смогла спросить:

— Доктор, сколько у меня времени?

Доктор Шилов вздохнул.

— Боюсь, немного. Симптомы, характерные для последней стадии, начались у вас примерно месяц назад, а от их появления до начала агонии проходит не более двух — трёх месяцев.

— Значит, у меня остался месяц — от силы два?

Доктор Шилов задумчиво кивнул.

— Увы. Вы не торопитесь, посидите немного, придите в себя. Вы сегодня моя последняя пациентка.

Теперь было понятно, почему он записал меня на конец своего рабочего дня. Пока я сидела в кресле, он наводил порядок на своём столе. Листки с результатами моих анализов он вложил в прозрачную папку и положил мне на колени.

— Вот, это ваше.

Он снял халат и повесил его в шкаф, достал кейс и стал складывать в него какие-то документы. Я спросила, растянув пересохшие губы в подобие усмешки:

— Что же мне делать, доктор? Заказывать гроб?

Шилов замер на секунду, потом присел на краешек стола.

— Увы, Натэлла, я не могу вам помочь. Могу только порекомендовать вам обратиться вот в эту организацию. — Он порылся в отделениях своего кейса и достал визитку. Протягивая её мне, он сказал: — Вот, попробуйте. Может быть, там вам помогут.

Я не сразу смогла сфокусировать взгляд на белом ламинированном прямоугольнике с голубыми буквами. Поморгав, я прочитала: Корпорация «Феникс». Спасение есть. На обороте был телефон и адрес.

— Что это за организация? Они что, могут вылечить меня?

Доктор Шилов закрыл кейс и взял с полки ключ от кабинета.

— Вполне возможно. Они специализируются на крайне тяжёлых, запущенных и не излечимых никакими медикаментами заболеваниях.

Несмотря на весь мой шок, я не удержалась от замечания:

— А они вам, наверно, платят за то, что вы раздаёте их визитки?

Доктор Шилов открыл дверь.

— Я вас не заставляю туда обращаться, решайте сами, — сказал он сухо. — Пойдёмте, мне надо закрыть кабинет.

Ухватившись рукой за край стола, я поднялась на ноги. Пол качнулся подо мной. Доктор Шилов шагнул ко мне и поддержал меня под локоть.

— Тихонько… Может быть, вам стоит позвонить кому-нибудь, чтобы за вами заехали?

— Нет, не беспокойтесь, я доберусь сама, — сказала я.

Мы вышли в коридор, и доктор Шилов запер дверь кабинета. Ваня и Маша сидели на диване и играли в такую игру: бросалась монетка, и если выпадал орёл, Ваня получал щелчок, а если решка, то лоб подставляла Маша. Ваня бросил монетку в очередной раз, но она укатилась под диван, и что выпало — орёл или решка — было уже не узнать. Ваня попытался достать её оттуда, но она, похоже, укатилась слишком далеко, а в щель между диваном и полом нельзя было просунуть руку. Увидев меня, он поднялся на ноги.

— Мам, ты уже всё? Поехали домой скорее, я есть хочу!

Доктор Шилов приостановился и вполголоса предложил мне:

— Давайте, я подвезу вас домой.

— Спасибо, я на машине, — сказала я.

— Вы уверены, что можете сесть за руль? — спросил он.

— Да, не беспокойтесь.

Я села за руль, хотя тронуться смогла не сразу. Маша с Ваней опять устроили возню на заднем сиденье — щипались и толкались. Они ещё не знали, что уже этим летом они останутся без мамы. Маша вдруг запищала, схватилась за ухо, и из её глаз брызнули слёзы.

— Мама, он меня за серёжку дёрнул!

Сухая горячая боль сдавила мне горло. Я впервые в жизни повысила голос на моих детей.

— А ну, прекратите немедленно! — рявкнула я. — Вы можете посидеть спокойно хотя бы пять минут?!

Мой голос сорвался на хрип, в горле запершило, и я откинулась на спинку сиденья, давясь кашлем. Дети испуганно примолкли, только слышно было, как Маша шмыгает носом. Я полезла в карман на спинке сиденья за бутылочкой минералки, открутила пробку, промочила горло.

— Покажи ухо, — хрипло сказала я Маше.

Мочка уха была цела. Я завела мотор и сказала:

— Сидеть тихо. Устроите в дороге грызню — не получите торта.

Дом встретил нас тишиной и теплом, яблони по-прежнему роняли лепестки на дорожку. Я достала из плиты запечённую курицу с картофельным пюре и поставила перед Ваней.

— Ешь и иди делать уроки.

Он попросил:

— Можно подливки побольше?

Я щедро полила пюре луковым соусом и присела к столу, уронив голову на руки. Снова начиналась эта боль. Сначала это было небольшое пульсирующее жжение в висках, потом оно распространялось на лоб и макушку, и постепенно всю голову охватывала жгучая пульсация. Доктор Шилов — уважаемый врач с многолетней практикой, у меня нет оснований сомневаться в его диагнозе, думала я. Но что за визитку он мне сунул? Значит, он как-то связан с этой организацией, если он раздаёт её визитки своим пациентам. Может, работает на неё. Заманивают отчаявшихся людей, чтобы вытянуть из них деньги. Нет, вздор, мне всюду мерещатся мошенники. Не тот доктор Шилов человек, чтобы связываться с сомнительными конторами. Не мог же он выдумать этот проклятый синдром… как его там? Кларка — Райнера. Где бы про это почитать?

— Мам, что тебе доктор сказал?

Я подняла охваченную пульсирующим жаром голову. Ваня смотрел на меня, тыкая вилкой в пюре.

— Так, ничего серьёзного. Не бери в голову сынок, ешь. Помоешь потом свою тарелку?

Он сунул в рот пюре.

— Угу.

Я схватила с полки медицинский справочник — новый, выпущенный три года назад. Есть ли тут про этот синдром? И как его искать — «синдром Кларка — Райнера» или «Кларка — Райнера синдром»? Я начала листать страницы, но не нашла эту болезнь ни на букву «с», ни на «к». Открыв оглавление, я стала искать по указателю. Вот! Синдром Кларка — Райнера, страница 614.

Описание этого синдрома было дано в особом разделе «Малоизученные болезни» в самом конце справочника, поэтому я и не нашла его сразу. Ему было посвящено всего полстраницы. Мои глаза бегали по строчкам, я читала, но ничегошеньки не могла понять: то ли там была написана какая-то чушь, то ли я разучилась понимать печатный текст. Я бросила в рот две обезболивающие таблетки и устроилась со справочником на кровати. Таблетки таяли, холодя язык, а я напряжённо вчитывалась, пытаясь понять смысл этой белиберды. Постепенно слова начали кое-как складываться в нормальные предложения, но для этого приходилось прикладывать невероятные усилия. Я закрыла глаза, посидела минуту, потом снова открыла и начала всё сначала.

Синдром Кларка — Райнера был открыт всего десять лет назад, и причины его возникновения неясны. Распознавание на ранних стадиях, как и сказал доктор Шилов, крайне затруднительно, синдром «маскируется» под другие болезни. Возраст больных — любой, страдают преимущественно женщины. На начальных стадиях течение бессимптомное, и лишь на заключительной стадии, длящейся 2 — 3 месяца, проявляются такие признаки, как жгучие пульсирующие головные боли, упадок сил, утомляемость, снижение массы тела. Затем нарушается работа практически всех органов, попутно наблюдаются нарастающие признаки разрушения психики, вплоть до полного распада личности. Случаев выздоровления не наблюдалось, стопроцентный летальный исход. Что касается лечения, то современная медицина могла предложить только поддерживающую терапию, которая могла до некоторой степени облегчить страдания умирающего. Вот и всё, что было написано в справочнике о синдроме Кларка — Райнера.

Боль стихла, но веки отяжелели. Пальцы машинально перелистывали страницы, а потом настала гулкая невесомость. Я с грохотом провалилась в чёрную бездну.

Кто-то бил в небо, как в бубен, отчего происходил страшный гул и гром, дрожала вся вселенная. Всё пространство ухало, а потом что-то огромное кувырком скатилось вниз — чебурах! чебурах! Всё завертелось, закрутилось тошнотворной каруселью, и я с поднебесных высот скатилась на кровать, разбитая вдребезги. Во всём теле была рассогласованность: я хотела двинуть левой рукой, а шевелилась правая, хотела согнуть ногу в колене, а вместо этого открывался рот. Это было жуткое пробуждение, ничего тяжелее я в своей жизни не испытывала. Я прекратила попытки пошевелиться. Постепенно всё встало на свои места, я окончательно проснулась и только тогда очень осторожно попробовала сесть. У меня получилось, хотя при этом слегка закружилась голова. Тело было тяжёлым, повиновалось плохо. Я посмотрела на часы. Было без пяти восемь. Пару минут я сидела, соображая, куда мне идти и что делать. Всё ли я сделала сегодня? Дети дома, накормлены, костюм на мне, чистый; волосы подстрижены, кухонный комбайн на кухне, курица с картошкой в духовке, подогреваются, торт в холодильнике, подарок Эдику куплен.

А ещё у меня синдром Кларка — Райнера.

К дому подъехала машина, открылась дверь гаража. Знакомые шаги, голос:

— Родные мои, папа дома!

Топот двух пар ног, крик:

— С днём рождения, папочка!

— Вы мои чижики. — Наверно, он кружит их в объятиях. — А где мама? Почему она меня не встречает?

— Мама спит.

— Папа, а у нас сегодня торт!

Бросил ключи на тумбочку.

— Торт — это замечательно.

— Пап, разбудить маму?

— Не надо, Машенька. Пусть она отдыхает… А нам с вами больше торта достанется.

Он поставил чайник, достал из духовки курицу с картошкой. Потом они втроём пили чай с тортом, а я сидела на кровати. Они думали, что я сплю, но я не спала и всё слышала. Надо было бы к ним присоединиться, но я почему-то не могла. В горле стоял ком, на кровати валялся раскрытый справочник.

Он вошёл в спальню тихонько, крадучись, но увидел меня сидящей на кровати и удивился.

— Натка! А дети сказали, ты спишь. Ты давно проснулась?

Я сказала:

— Я слышала, как ты пришёл.

Он бросил пиджак на стул, сел.

— Нат… А мы торт без тебя поели. Ты чего к нам не вышла, если не спала?

Я не знала, что ответить. Достав подарок, я вручила его ему:

— Вот… С днём рождения тебя.

— Спасибо, Натка… — Его пальцы сорвали ленту, развернули упаковку. — О, а это что за штуковина?

— Пояс для тренировки мышц пресса, — сказала я.

— Гм, ты находишь мой пресс недостаточно тренированным? — нахмурился он. И тут же улыбнулся: — Шучу, шучу. Сам хотел купить, да всё так-то не мог собраться. Ты молодец, Натка, спасибо. — Он чмокнул меня. — Слушай, торт просто фантастика, я два куска съел. Давай, принесу тебе.

— Да нет… — начала я.

— Я сейчас!

Он принёс кусок торта на тарелке и чашку чая, поставил поднос передо мной на кровать. Увидел медицинский справочник, вспомнил.

— Кстати, ты же сегодня должна была к врачу сходить. Ты была у него?

Я кивнула.

— Ну, и что тебе сказали? Что с тобой?

Как мне ему сказать, что мне осталось быть на ногах и в здравом рассудке считанные недели? Нечего сказать, прекрасная новость, в самый раз для дня рождения. Он опустился возле кровати на корточки, положил руку мне на колено.

— Ты у нас случайно не беременная?

Господи, я бы всё на свете отдала, чтобы быть беременной!

— Нет, Эдик. Вот, прочти это.

Я открыла справочник на 614-ой странице, показала ему, откуда начать. Он читал, шевеля губами, хмурился. Дойдя до места про стопроцентный летальный исход, он поднял на меня взгляд.

— Натка, ты что, хочешь сказать, что у тебя нашли эту штуку?

Я кивнула. Взяв сумочку, я достала из неё свёрнутые пополам листки с результатами анализов, протянула ему. Он растерянно взял, разглядывал их секунд двадцать, потом вернул мне:

— Я в этом ничего не понимаю. Ты скажи нормальным языком: у тебя эта самая болезнь?

— Да, Эдик. Мне осталось каких-нибудь два месяца, а то и меньше.

Он сел на коврик возле кровати, глядя в одну точку перед собой. Я погладила его по волосам, а он даже не отреагировал — так был потрясён. Потом он снова посмотрел на меня, и у него тряслись губы.

— Но ведь это как-то лечится? — растерянно пробормотал он.

Да, надежда умирает последней.

— Ты дочитай, Эдик. Дочитай, что там написано про лечение.

Я снова вручила ему справочник. Он медленно, с запинками прочёл:

— «Специфического лечения нет. Рекомендуется поддерживающая симптоматическая терапия текущих расстройств»… — Захлопнув книгу, он бросил её на тумбочку. — Слушай, я не разбираюсь в этом, ты мне объясни так, по-человечески! Эта штука никак не лечится?

— Насколько я понимаю, нет, Эдик.

Он вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате, ероша себе волосы.

— Нет, не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать! Нет, Натка, такого просто быть не может! Всегда есть какой-то выход, какое-то решение! Оно обязательно должно быть, Натка!

— Но здесь написано… — начала я, показывая на справочник.

— Да мне плевать, что тут написано! — Эдик схватил книгу, посмотрел на год издания. — Это написано три года назад! Господи, да с современными темпами развития науки за три года наверняка что-нибудь изобрели, какую-нибудь технологию… Только мы об этом ничего не знаем! Но мы выясним, Натка, мы всё про это выясним.

Я достала из сумочки визитку, которую мне дал доктор Шилов.

— Эдик, доктор сказал, что не может мне помочь, но он дал мне вот это. Я не знаю, что это такое, и, если честно, у меня есть сомнения…

Он выхватил у меня визитку, внимательно прочёл с обеих сторон, и его лицо прояснилось.

— Натка, так это же всё меняет!

— Ты что-нибудь слышал про эту организацию?

— Нет, я не слышал, но мне что-то подсказывает, что они как раз и изобрели способ лечения. Вот, — Эдик повернул визитку лицевой стороной ко мне, постучал пальцем по надписи, — тут написано: «Спасение есть».

— Эдик, но это же может быть просто уловка, приманка! Тебе не кажется, что выманивать деньги у безнадёжно больных людей, наживаться на их вере в чудо просто отвратительно?

— Натка. — Эдик присел передо мной на корточки, положил руки мне на колени. — Здоровый скептицизм — это прекрасно, это отличительная черта здравомыслящего человека. Я полностью с тобой согласен. Но если есть хоть малейшая надежда, хоть одна миллионная доля шанса… Стоит попробовать. Разумеется, осторожность никогда никому не мешала, и я клянусь тебе, что не допущу, чтобы тебя кто-нибудь обманул. Особенно в такой ситуации.

— Эдик, я не знаю…

— Давай для начала позвоним туда. Здесь есть номер.

Эдик набрал номер, указанный на визитке. Я думала, что там никто не ответит — было уже девять часов вечера — но на том конце сняли трубку.

— Здравствуйте… Я бы хотел узнать, что вы за организация и чем занимаетесь. В связи с чем звоню? Я слышал, что вы можете помочь, когда обычная медицина бессильна. Кто порекомендовал? — Эдик прикрыл ладонью трубку и шёпотом спросил у меня: — Как зовут твоего доктора?

— Шилов, — сказала я.

— Доктор Шилов. Да, пациент. Нет, не я, а моя жена. Да, у нас есть ваша визитка. Диагноз? — Эдик потянулся за справочником, я подала ему его открытым на 614-ой странице. — Синдром Кларка — Райнера. Состояние? Пока удовлетворительное. Наша фамилия Горчаковы. Её зовут Натэлла Юрьевна. Тридцать один год. А можно узнать, что за методы вы применяете? Гм, действительно? А какова стоимость ваших услуг? Ну, хотя бы ориентировочно? А зачем вам? А… Я заместитель генерального директора компании «Вита-холдинг». Вот как!.. А у вас есть лицензия на то, чем вы занимаетесь? Извините, что так дотошно расспрашиваю — ведь дело касается здоровья и жизни моего близкого человека, матери моих детей. А кем выдана ваша лицензия? Понятно… Хорошо, когда можно к вам подъехать? Прекрасно… Да, мы приедем вместе. Меня? Горчаков Эдуард Святославович. Хорошо. Спасибо. До свиданья.

Эдик положил трубку.

— Что они сказали насчёт стоимости? — спросила я.

— Спросили, кем я работаю, я назвал. Сказали, что нам это по карману.

— А что там насчёт методов?

— Говорят, самая передовая научная технология. Лицензия у них от Минздрава. Сказали, ждут нас прямо завтра в восемь утра по тому адресу, что указан на визитке. — Эдик подошёл, взял мои руки, сжал. — Ну, что? Едем?

— Эдя, я что-то боюсь, — призналась я.

— Сладкая моя. — Он взял моё лицо в свои ладони, поцеловал в глаза и в губы. — А детей сиротами оставить не боишься? Хорошо, я сейчас позвоню одному моему знакомому… У него есть каналы, он может пробить эту контору.

Знакомый моего мужа «пробил» корпорацию «Феникс» довольно быстро: он отзвонился уже через два часа. По его информации, за «Фениксом» не числилось никакого криминала, это была абсолютно легальная организация — научно-исследовательский центр, существовавший уже в течение одиннадцати лет.

— Утром едем туда, Натка, — сказал Эдик. — Надо попробовать.

Он позвонил своей матери и попросил её отвезти детей утром в школу, а потом, возможно, и забрать их после занятий, а также отпросился у своего начальника на завтрашний день. Я не могла уснуть всю ночь. Под утро у меня опять разболелась голова, и я приняла таблетку, которая помогла мне задремать.

2

Проснулась я под грохот падающего неба, слабая и разбитая. Надо мной склонился Эдик и гладил меня по волосам.

— Который час? — промямлила я, с трудом ворочая языком в пересохшем рту.

— Шесть, милая. Мама приедет в семь, а пока надо успеть позавтракать и собраться.

Зачем приедет его мама, и куда мы собираемся? Я не сразу смогла сообразить, что к чему. Но, увидев медицинский справочник на тумбочке, я всё вспомнила. Синдром Кларка — Райнера. Корпорация «Феникс».

Я сидела за столом, подпирая руками тяжёлую, как литая чугунная болванка, голову. Эдик насыпал в глубокую тарелку сухой завтрак, хрустящие колечки, залил молоком, набрал полную ложку и поднёс к моему рту.

— Аппетита нет, — простонала я. — Ешь сам, Эдик.

Он настойчиво подносил ложку.

— Давай, малыш. Надо.

Я съела одну ложку: больше не смогла осилить. В семь часов приехала бабушка. Эдик стал её инструктировать:

— Через полчаса разбудишь их, покормишь завтраком и отвезёшь в школу. Занятия заканчиваются в два. Если мы не вернёмся к часу, съездишь за ними. У Вани после школы хоккейная тренировка. Натэллочка, во сколько?

Он не называл меня «Натэллочка» уже лет девять или десять. Забавное чувство: как будто мы только что поженились.

— В полтретьего, а заканчивается в четыре сорок, — сказала я. И добавила: — Напомните ему, чтобы он в школе обязательно пообедал, чтобы не ехать на тренировку голодным.

— Мне всё понятно, — сказала бабушка. — Но что мне сказать им? Куда вы поехали?

— Скажи им, что я повёз их маму в больницу, — ответил Эдик.

Корпорация «Феникс» была расположена за чертой города, мы добирались до неё пятьдесят минут. Здание было обнесено забором, вокруг которого росли ели.

Мы наткнулись на запертые ворота. Эдик посигналил. Боковая дверь открылась, и из неё вышел высокий, плечистый человек в чёрном костюме и при галстуке, с наушником в ухе и микрофоном у рта, а левый глаз был закрыт круглым приборчиком со светящейся красной точкой посередине. В руке у него был идентификатор. Он подошёл к нам и строго потребовал:

— Ваши документы.

Мы подали ему наши паспорта. Он считал данные идентификатором, вернул паспорта и сказал в микрофон:

— Пост номер один посту номер два. Клиент прибыл, всё в порядке.

Ворота открылись, и мы въехали на территорию. Внутри всё было белым-бело от цветущих яблонь и белой сирени, которыми был обсажен комплекс из двух длинных трёхэтажных корпусов, соединённых между собой перемычкой. Дорожка, по которой мы ехали, полого спускалась к въезду в подземный гараж. Въезд был перекрыт шлагбаумом. Откуда-то сбоку появился ещё один плечистый человек в костюме, оснащённый тем же устройством на голове. Он снова проверил у нас документы, просветил красной точкой своего рентгеновского глаза и открыл шлагбаум.

— Пост номер два посту номер три, — передал он. — Клиент прибыл.

Мы въехали в гараж.

— Спорим, сейчас подойдёт ещё один экземпляр в костюме, — сказал Эдик.

И точно: третий точно такой же человек подошёл к нашей машине. Он вежливо попросил нас выйти и сдать ключ зажигания, сказав, что поставит нашу машину на парковочное место. Взамен ключа он выдал нам бирку с номером 36 и показал на эскалатор:

— Вам туда. Первый этаж. На вахте спросите, куда идти.

Мы встали на эскалатор. Я сказала:

— У меня мурашки от этого места.

Как мы и предполагали, на вахте оказался ещё один такой же субъект. От него мы узнали, что нам нужно идти в комнату для приёма посетителей, которая была здесь же, на первом этаже.

— По коридору направо, — сказал человек на вахте. — Первая дверь, не ошибётесь. Там табличка. Подождите там, доктор Жданова сейчас придёт.

Внутри здания было светло и чисто, как в больнице. Пол коридора был голубой, стены и потолок — белые. Комната для приёма посетителей была оформлена в светло-голубых и бежевых тонах, там был мягкий уголок со столиком, а также мягкая кушетка с подушкой, рядом которой стояла круглая табуретка.

— Тут можно прилечь, — заметил Эдик.

Это было очень кстати: чувствовала я себя неважно. День только начинался, а я уже раскисала, да и в висках опять постукивало. Я разулась, приняла горизонтальное положение на кушетке и опустила щёку на бархатистую ткань, которой была обтянута подушка. Она была очень приятная на ощупь. Стоило мне лечь, как я тут же куда-то поплыла вместе с кушеткой.

Пелена забытья с шуршанием сползла с меня: кто-то вошёл в комнату. Повеяло духами с выраженной жасминовой ноткой в аромате. Негромкий и приятный женский голос приветливо сказал:

— Здравствуйте, я доктор Жданова.

Эдик поднялся с дивана:

— Здравствуйте…

Обладательницей приветливого голоса была невысокая хрупкая женщина в светло-бежевом брючном костюме и белой блузке, с волнистой русой копной волос и ясными голубыми глазами. Под мышкой у неё была зелёная папка.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она заботливо, подходя ко мне.

— В общем, ничего, только голова тяжёлая, и всё время уплываю куда-то, — сказала я, приподнимаясь на локте.

— Лежите, лежите, — сказала доктор Жданова. — Вам удобно?

— Да, я чуть не заснула. — Я снова улеглась на подушку.

Доктор Жданова подвинула круглую табуретку поближе к кушетке и присела.

— Меня зовут Диана Сергеевна, я возглавляю корпорацию «Феникс», — сказала она. — Вы, как я понимаю, Натэлла Юрьевна, а это ваш супруг?

— Да, — сказала я. — Я вчера узнала о том, что у меня синдром Кларка — Райнера.

— Я рада, что вы обратились к нам с вашей бедой, — сказала доктор Жданова. — Мы разработали уникальный способ победить болезнь, когда, казалось бы, ничто не может спасти. Этот способ — единственный, когда разрушение и гибель тела невозможно остановить или обратить вспять. При этом вам не нужно принимать какие-либо медикаменты и переносить хирургические вмешательства.

— Что же это за способ такой? — нетерпеливо спросил Эдик.

Доктор Жданова чуть улыбнулась.

— Сейчас расскажу. Что вы делаете, если ваш телевизор, стиральная машина или любой другой прибор не подлежит ремонту?

— Выбрасываем и покупаем новый, — сказал Эдик.

— Верно, — кивнула доктор Жданова. — Так и здесь. Если тело нельзя восстановить, его можно заменить полностью. Звучит невероятно? Тем не менее, это реальность. Разработанная нами технология заключается в переносе вашего «я» из вашего старого, не подлежащего восстановлению тела в новое, абсолютно здоровое. Вся информация из вашего мозга, составляющая вашу личность, со стопроцентной точностью переносится в мозг тела, которое мы изготавливаем в нашей лаборатории. Причём мы можем изготовить точную копию вашего прежнего тела, которая будет отличаться от оригинала только тем, что она абсолютно здорова. Таким образом получается, что вы остаётесь собой как внешне, так и внутренне. Это по-прежнему вы, с той лишь разницей, что болезни больше нет.

— Это что-то типа клонирования? — спросил Эдик.

— Не совсем, — ответила доктор Жданова. — Клонирование предполагает полное копирование физических характеристик тела, включая и предрасположенность к различным заболеваниям. Мы же создаём, если можно так выразиться, усовершенствованную копию, очищенную от всех дефектов. Но это только полдела. Личностная информация, жизненный опыт человека и его память уникальны, они не копируются при клонировании физического тела. Это то, что мы приобретаем в процессе нашей жизни, это неповторимо. Но мы разработали способ считывания этой информации из мозга и записи её в другой мозг. Мозг, в который она переносится, свободен от какой-либо информации, как чистый лист бумаги.

— Звучит как фантастика! — воскликнул Эдик. — А вы это уже делали раньше?

— Разумеется, — ответила доктор Жданова. — На нашем счету более полутора тысяч таких операций.

— Вот бы познакомиться хотя бы с одним из ваших клиентов, — сказал Эдик. — И спросить его об ощущениях.

— Живой пример перед вами, — улыбнулась доктор Жданова. — Я сама перенесла эту процедуру.

Эдик уставился на неё.

— И… и как? — спросил он чуть слышно.

— Я довольна результатом, — сказала доктор Жданова. — Моё тело здорово, оно нормально функционирует, а что касается моей личности, то я как была Дианой Сергеевной Ждановой, так ею и осталась.

Эдик присел на корточки возле меня. Его пальцы ворошили мои волосы на макушке.

— Натка, ну, что ты думаешь об этом?

— Признаться честно, я что-то сомневаюсь, — сказала я. — Я думала, что вы изобрели какой-то способ лечения, но проделывать такой фокус…

— Натка, Диана Сергеевна испытала этот фокус на себе, — воодушевлённо убеждал Эдик. — Если бы это было что-то плохое, она не стала бы предлагать это другим!..

— Но она же не Господь Бог, чтобы взять душу человека и переселить в другое тело, — возразила я.

— Душа — понятие философское, спорное, — сказала доктор Жданова. — С другой стороны, разве наше «я» — наши мысли, чувства, убеждения, опыт, память — не есть та самая душа? То, что делает человека человеком? Я понимаю ваши сомнения, Натэлла Юрьевна, и мне понятен ваш страх. Не бойтесь. Я говорю вам это как человек, прошедший через эту операцию. Посмотрите на меня: я жива, здорова, и это по-прежнему я. Я помню всё, что было со мной, знаю всё, что знала раньше, люблю тех, кого и прежде любила. У вас есть дети?

— Да, — ответила я, — двое.

— У меня тоже двое детей, Натэлла Юрьевна. Я по-прежнему их люблю, а они счастливы, что я по-прежнему с ними. Думаю, как мать вы меня поймёте.

— Ну, допустим, — сказала я. — Допустим, что вы перенесёте мою личность в новое тело. А что будет со старым?

— Ваше старое, гибнущее тело вы оставите у нас. Мы о нём позаботимся.

— Что значит позаботитесь? Оно будет ещё некоторое время жить или умрёт сразу после этой операции?

— Да, оно будет жить жизнью овоща. Это будете уже не вы, а лишь ваша оболочка. Во время операции переноса в структурах мозга, из которого переносится личностная информация, происходят необратимые разрушения, и он уже более не может быть вместилищем дум… Раздвоения не происходит, если вы об этом беспокоитесь. То, что останется после операции от вот этого, — доктор Жданова обвела в воздухе мою фигуру руками, — разумным существом назвать будет уже нельзя. Подумайте лучше о том, как будут счастливы любящие вас люди! Вы не покинете их, а останетесь с ними. Вы увидите, как растут ваши дети, вы узнаете, кем они станут, когда вырастут и возмужают… Подумайте об этом.

Рука Эдика сжала мою, он уткнулся лбом в моё плечо.

— Вы меня почти убедили, — сказала я. — Последний вопрос: сколько времени всё это займёт?

— Процесс созревания тела занимает пять месяцев, — ответила доктор Жданова.

Я похолодела. Пять месяцев! Но у меня всего один или два! Встретившись взглядом с Эдиком, я поняла, что ему сейчас пришло в голову то же самое. Он перевёл на доктора Жданову растерянный взгляд и пробормотал:

— Доктор… А как-нибудь побыстрее нельзя?

— Это максимальная скорость, с которой мы можем изготовить тело для взрослого человека, — ответила она. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Насколько я вижу, у вас началась терминальная стадия синдрома Кларка — Райнера, вам просто не хватает времени.

Эдик осел на пол и уронил голову на руки. Надежда, уже так явственно забрезжившая, вдруг улетучилась, как дым. Осталась пустота и отчаяние.

— Господи, неужели нельзя ничего сделать? — пробормотал он. — Такой шанс… мог бы быть.

Доктор Жданова подумала несколько секунд и сказала, кладя руку ему на плечо:

— Успокойтесь, не расстраивайтесь раньше времени. Да, к сожалению, изготовить тело мы не успеваем, но я подумала… Пожалуй, есть ещё один вариант, но я не знаю, устроит ли он вас.

Эдик вскинул голову. В его глазах опять вспыхнул проблеск надежды.

— Что за вариант, доктор?

— Могу предложить вам уже готовое тело, — сказала доктор Жданова. — Одна наша заказчица скончалась, не дождавшись готовности тела. Так получилось, что не хватило всего недели. Очень прискорбно… У неё остался муж и маленькая дочка. Родные от тела отказались, и мы не знаем, как с ним быть — ведь были затрачены материалы и средства. Если хотите, мы можем уступить его вам со скидкой, потому что это не совсем то, чего вы хотели. Если вы согласны, то учтите, что внешность у вас будет другая, Натэлла Юрьевна.

Мы с Эдиком переглянулись. Он спросил:

— А можно его посмотреть?

— Да, разумеется, — сказала доктор Жданова. — Для этого нужно пройти в лабораторный корпус.

Мы прошли по длинным коридорам, спустились на цокольный этаж, и доктор Жданова впустила нас в просторное прохладное помещение без окон. Там в свете зелёных ламп блестели ряды больших серебристых продолговатых контейнеров в форме полуцилиндров. Они были поставлены вертикально, и к каждому из них тянулись провода и гофрированные шланги.

— Здесь у нас созревают тела, — сказала доктор Жданова. — Мы между собой называем это помещение погребом.

Она подвела нас к одному из контейнеров, нажала у него сбоку какую-то кнопку, и выпуклая передняя стенка с пневматическим звуком отъехала в сторону. Под ней была прозрачная капсула, заполненная желтоватой жидкостью, в которой висела в вертикальном положении высокая, нереально красивая блондинка с длинными, спускающимися ниже пояса волосами. Из её живота в том месте, где обычно расположен пупок, тянулся длинный шланг, покрытый каким-то желтоватым налётом. Рост женщины был примерно метр восемьдесят, она была стройная и прекрасно сложенная, с грудью третьего размера. Большие глаза с пушистыми ресницами были закрыты. Черты лица этой женщины показались мне смутно знакомыми — этот тонкий прямой нос с идеальной формой ноздрей, чувственные пухлые губы, огромные глаза… Но я не могла вспомнить, где я раньше её видела.

— Она просто неземная, — сказала доктор Жданова. — Она была моделью. Согласитесь, жаль — такая красота зря пропадает.

— А что это у неё из живота за трубочка торчит? — полюбопытствовал Эдик.

— Это пуповина, — объяснила доктор Жданова. — По ней в организм поступают питательные вещества и кислород. Ну, так что вы думаете?

— Значит, вот так моя жена будет выглядеть, — пробормотал Эдик.

— Конечно, поначалу будет непривычно, — улыбнулась доктор Жданова. — Придётся, кстати, поменять и паспорт, потому что данные у неё другие — внешность, отпечатки пальцев, ДНК, радужка. Но это ничего, мы вам выдадим все документы, необходимые для того, чтобы вас вновь зарегистрировали.

— Но это чужое тело, — сказала я. — Приживусь ли я в нём?

— Приживётесь, никуда не денетесь, — заверила доктор Жданова. — Да, тело не ваше, но личность в нём будет ваша. Конечно, генно обусловленные особенности личности покойной заказчицы этого тела могут наложить некоторый отпечаток на ваш характер, но это влияние будет, скорее всего, незначительным, а ваша собственная личностная информация будет преобладать. Вполне возможно, вы и не заметите разницы.

— То есть, это будет по-прежнему моя жена, хоть и выглядеть она будет иначе? — спросил Эдик.

— Несомненно, — сказала доктор Жданова. — Хотя не исключаю, что могут возникнуть некоторые отклонения. Но в основном её личность будет сохранна.

— Нам надо подумать, — сказал Эдик.

Мы вернулись в бежево-голубую комнату с кушеткой. Признаюсь, у меня кипели мозги от всего, что я узнала, и жгучая пульсация начала распространяться по моему черепу. Я достала из сумочки обезболивающее и хотела принять таблетку, но доктор Жданова попросила у меня флакон. Взглянув на него, она сказала:

— Эти таблетки вызывают сонливость. Я дам вам другой препарат.

Она вызвала кого-то по внутренней связи, и через пять минут в комнату вошла девушка в белой форме — рубашке и брюках. Она принесла маленький белый флакончик, полный круглых прозрачных капсул с розоватой жидкостью. Доктор Жданова вытряхнула мне на ладонь одну капсулу и сказала:

— Положите под язык и дайте ей рассосаться.

Капсула растаяла под языком в считанные секунды, и её сладковатое содержимое с лёгким пощипыванием моментально всосалось. Уже в первую минуту я почувствовала облегчение, а через пять минут моя голова была абсолютно свежей и ясной. Эдик, сидевший рядом со мной, озабоченно спросил:

— Ну, как ты, Ната?

— Кажется, помогло, — сказала я. — Что это за чудо-препарат, доктор?

— Это моя разработка, — ответила доктор Жданова. — Снимает болевой синдром, улучшает кровообращение и обменные процессы в мозгу, способствует лучшему снабжению мозга кислородом. Действие начинается почти сразу после приёма и сохраняется в течение двенадцати часов.

— А вы испытывали это лекарство на людях? — обеспокоился Эдик.

— Ну, разумеется, — улыбнулась доктор Жданова. — Побочных эффектов не выявлено, препарат легко переносится. Вообще-то этот препарат вводится перед операцией переноса, чтобы обеспечить готовность мозга-рецепиента к восприятию записываемой в него личностной информации. Ну что ж, я дам вам время всё обдумать и взвесить, не спешите, обсудите всё. Вы можете сделать это прямо здесь. Элла принесёт вам чай.

Доктор Жданова посмотрела на девушку в белой униформе, та кивнула.

— И что-нибудь к чаю, Эллочка. Скажем, бисквиты, обогащённые глюкозой. — Доктор Жданова посмотрела на часы. — Ну, не буду вас торопить. Я приду, скажем, через два часа… — Она улыбнулась. — Мне здесь, знаете ли, скучать некогда. Эллочка, позаботься о наших гостях. Обеспечь им всё необходимое для их комфорта.

В дверях доктор Жданова ещё раз обернулась и с приветливой улыбкой сказала:

— Чувствуйте себя как дома.

3

Элла принесла нам по чашке чёрного чая и вазочку с круглым глазированным печеньем. Оно было не твёрдое, а мягкое и воздушное, очень вкусное. Я не удержалась и сразу съела несколько штук подряд.

— Скажите на всякий случай, где здесь туалет? — спросил Эдик.

— Туалетная комната находится в конце коридора. Выходя отсюда, сразу свернёте направо, — сообщила Элла. — Если я вам понадоблюсь, можете вызвать меня по внутренней связи, кнопка три.

Мы остались в комнате вдвоём. Я пила чай и уплетала печенье, а Эдик долго молчал. Наконец он сказал:

— Натка, если тебя не станет, что будет с детьми? Я и думать боюсь. Они же ещё маленькие, им нужна мама. О себе я уж не говорю…

Я уминала печенье: у меня вдруг разыгрался аппетит. Встала я в шесть утра, ничего толком не поела, а сейчас было уже девять. Эдик смотрел на меня глазами, полными тоски и мольбы.

— Натка, пожалуйста, не бросай нас…

— А ничего, что я превращусь в шикарную блондинку ростом метр восемьдесят? — усмехнулась я.

— Натэллочка, мне всё равно, как ты будешь выглядеть, — сказал Эдик, нервно сплетая и расплетая пальцы. И осторожно добавил: — Она, кстати, очень даже ничего…

— Ничего? Гм! — Я отправила в рот ещё одно печенье.

— Натэлла, нет, ты пойми меня правильно… — начал он смущённо.

— Да ладно, — усмехнулась я. — Я, конечно, не топ-модель… Никогда ею не была. Куда уж мне. Я уже подумывала о том, чтобы что-то сделать со своей внешностью. Конечно, далеко от того, чем меня наделила природа, я не ушла бы, а тут — такой шанс!

— Натка, ладно тебе, перестань, — сказал Эдик, подвигая к себе чашку с чаем, к которой он ещё даже не притрагивался. — Ты же знаешь, я полюбил тебя за то, какая ты есть, и женился, заметь, не на топ-модели… Дело не во внешности.

— А в чём? — Я запила печенье глотком чая.

— В том, чтобы ты просто была.

В вазочке оставалось ещё три штуки печенья, а у меня кончился чай. Я потянулась к нетронутой чашке Эдика:

— Можно?

Он рассеянно кивнул. Я доела печенье и выпила чай Эдика, а он сидел, сцепив пальцы в замок и глядя прямо перед собой куда-то в пол. Его глаза наполнялись слезами, он их смаргивал, но они снова набегали. Он сжимал подрагивавшие губы. Потом он закрыл глаза ладонью и шмыгнул носом. У меня ёкнуло и сжалось сердце.

— Эдик… Эдик, ну чего ты. Не плачь.

Я обняла его и гладила по волосам, а у него из-под ладони катились слёзы. Он стиснул меня, уткнулся мокрым лицом мне в плечо и глухо пробормотал:

— Натка, ну, пожалуйста… Тебе рано уходить. Мне плевать, сколько это будет стоить, я куплю тебе это тело.

— Представь себе будущее, — сказала я. — Когда эти операции будут делать… ну, как зуб запломбировать. Представь, жёны будут просить у мужей не шубы и драгоценности, а новые тела. «Милый, я в этом теле хожу уже второй год! Мне нужно новое, как ты не понимаешь!»

Эдик засмеялся, вытирая мокрые щёки.

— Н-да… Если люди будут менять себе тела, то вообще не будет никаких болезней, и можно будет жить вечно. Но что тогда будет с населением Земли? Придётся ужесточать контроль за рождаемостью… Издадут предписание производить потомство не более раза в сто лет. — Он умолк, усмехнулся. — Что-то меня понесло куда-то. Давай лучше подумаем о нашем потомстве.

— Да, давай. — Я забралась на диван с ногами. — Как воспримут Машка с Ванькой новую маму?

— Мы объясним им, что мама прежняя, просто выглядит иначе, — сказал Эдик.

— Не забывай, они дети, — сказала я. — Если даже взрослому человеку трудно к такому привыкнуть, то что говорить о детях?

— Они поймут и привыкнут. Лучше такая мама, чем вообще никакой. Натка, пойми ты, ведь речь идёт о твоей жизни и о нашей семье!

— Я понимаю это, Эдик. Но тело-то всё-таки чужое. Доктор Жданова сказала, что оно может наложить отпечаток на мой характер. Что, если я буду другая не только внешне, но и внутри? Что, если после этой процедуры это буду уже не я? И даже не моя копия, а вообще кто-то другой? В конце концов, я себе не представляю, как можно взять человека и переселить в другое тело. Где гарантия, что то, что в результате получится, будет нормальным человеком, а не каким-то роботом или зомби? Мне страшно подумать, что с моими детьми останется ходячее и разговаривающее тело с моими воспоминаниями, а не я сама, живой, одушевлённый человек, их мать! Эдик, я правда боюсь!

— Разве доктор Жданова похожа на робота или зомби? По-моему, она выглядит, как нормальный человек. А она прошла через эту операцию.

Мы с Эдиком проспорили целый час. В четверть одиннадцатого в комнату вошла доктор Жданова в сопровождении ещё одной женщины, одетой в шёлковую розовую тунику с узким золотым ремешком на талии, и расклешённые от линии бедра желтовато-бежевые брюки. Её голова была покрыта белокурыми локонами, как у Купидона, а в её профиле было что-то от древнегреческой статуи.

— Познакомьтесь, это наш психолог, Арабелла Викторовна, — сказала доктор Жданова. И представила психологу нас: — Это Эдуард и Натэлла. Оставляю вас.

Арабелла Викторовна подвинула к столу круглый табурет и присела, положив перед собой небольшой блокнот и ручку. Устремив на нас взгляд своих больших светло-серых глаз, оттенённых серебристо-розовым макияжем, она сказала:

— Здравствуйте, очень приятно с вами познакомиться. Если позволите, мы с вами немного побеседуем.

В своей разлетающейся, струящейся одежде, с розовым макияжем, светлой кудрявой головкой и золотыми аксессуарами она была похожа на нарядную бабочку, и я не могла отвести от неё глаз, да и Эдик смотрел на неё, как завороженный.

— Сколько лет вы женаты? — спросила она.

— Одиннадцать, — ответила я.

— У вас есть дети?

— Двое. Мальчик и девочка.

— Сколько им?

— Мальчику десять, девочке шесть.

— По вашему мнению, у вас дружная семья?

Она задавала вопросы, мы отвечали, а она попутно делала какие-то заметки у себя в блокноте. Мы всё ждали, что она заговорит о том, что нас больше всего волновало сейчас, — об этой операции, но она интересовалась нашей семейной жизнью, нашими взаимоотношениями, деталями, которые не имели отношения к тому, что сейчас происходило.

— Простите, Арабелла… забыл ваше отчество, — перебил Эдик.

— Можно без отчества, — улыбнулась психолог.

— Хорошо… Вы скажите нам, вы же специалист… То, что получается после этой операции, можно назвать человеком?

Арабелла Викторовна закрыла свой блокнот, улыбнулась и, играя ручкой, сказала:

— У меня большой опыт исследования перенесённой личности. Могу вам сказать, что в результате операции получается, без сомнения, человеческое существо, со всеми чертами, присущими человеку. Оно наделено памятью, волей, эмоциями, индивидуальностью, речью, мыслительными способностями, характером, темпераментом — словом, всем, чем должен обладать человек. Оно способно к жизни в обществе, способно испытывать привязанность и любовь, способно к творческой и профессиональной деятельности, к обучению, к произведению и воспитанию потомства. По всем критериям и признакам, известным в науке, индивид с перенесённой личностью является человеком. Юридическая сторона этого вопроса сейчас находится на стадии законопроекта, но наши юристы помогут вам уладить вопрос о вашей дееспособности и правоспособности, а также идентификации вашей личности. Вы останетесь полноправным членом общества.

— Ещё и юристам платить, — заметила я Эдику вполголоса. — А они могут выставить такой счёт, что мы нагишом останемся.

Он ответил:

— Не волнуйся, милая. Я же сказал, что деньги — это не вопрос.

Психолог беседовала с нами полчаса. Вроде бы ничего особенного она не говорила, но под конец мне уже казалось, что операция переноса — всё равно что переезд в новый дом. Меня уже не трясло от страха и тревоги перед неизвестностью, хотя, конечно, кое-какое волнение оставалось. Прежде всего, меня беспокоили дети.

— С детьми мы тоже работаем, — сказала Арабелла Викторовна. — Если вы решитесь на перенос, то перед операцией нужно будет провести несколько совместных сеансов. После операции тоже нужен будет психологический контроль. Это большой стресс и для вас, и для детей. Если какие-то проблемы возникнут в течение года после операции, то вы можете обратиться к нам за психологической и медицинской помощью, которая будет оказана вам бесплатно. Это своего рода гарантийный срок, в течение которого вы можете обращаться в «Феникс» с любыми вопросами, касающимися вашей послеоперационной адаптации. Вам будут выданы индивидуальные пропуска сроком на год, которыми вы сможете пользоваться для доступа на территорию «Феникса», и в течение года вы будете считаться нашими клиентами. В любое время суток вы можете приехать к нам, вас пропустят без вопросов, встретят и окажут любую помощь — бесплатно.

— Неплохой сервис, — усмехнулся Эдик.

— Мы дорожим нашими клиентами и осознаём нашу ответственность за результат операции и качество их дальнейшей жизни, — улыбнулась Арабелла Викторовна. — Поэтому мы наблюдаем их в течение ещё целого года после операции. Сейчас, наверно, к вам придёт Диана Сергеевна, вы с ней обговорите все остальные вопросы, если они у вас имеются.

Я спросила:

— А вы случайно не подвергались операции переноса?

— Нет, у меня пока нет в этом жизненной необходимости, — ответила Арабелла Викторовна. — Хотя, в принципе, и можно было бы из научного интереса — как это сделала Диана Сергеевна…

— Она подвергла себя этому в качестве эксперимента? — поразилась я.

— Да, Диана Сергеевна была первопроходцем, — сказала психолог. — Она — автор этой технологии, а также была в качестве первого подопытного, когда перенос проходил испытания на человеке. Она сильно рисковала — и это притом, что у неё две дочери. Одна из них, кстати, пошла по стопам матери — в науку. Она защитила кандидатскую диссертацию под руководством Дианы Сергеевны и теперь работает с нами. Вы её, наверно, видели — это Эллочка. Вторая дочка занимается искусствоведением. Вообще, я восхищаюсь Дианой Сергеевной: она прекрасный руководитель, настоящий учёный и любящая мама.

— По-моему, в ваши обязанности не входит петь мне дифирамбы, Арабелла, — раздался голос доктора Ждановой.

Она вошла в комнату уже не в элегантном брючном костюме, в котором она встретила нас, а в мешковатой белой униформе и белой обуви, а её волосы были убраны под бледно-зелёную шапочку с резинкой. Арабелла Викторовна встала.

— Я совершенно искренне говорю это, — сказала она.

— Так, всё, всё, — засмеялась доктор Жданова, беря психолога за плечи и мягко выпроваживая из комнаты. — Дело своё вы сделали, можете идти.

Когда дверь за психологом закрылась, Эдик спросил:

— А откуда вы знаете, что она сделала своё дело?

— Мне достаточно посмотреть в глаза вашей супруги, — ответила доктор Жданова. — Когда я впервые сегодня их увидела, они были напуганные и несчастные, а сейчас у неё совершенно другой взгляд. Ну, как ваше самочувствие? — Она присела на место, где только что сидела психолог. — Я имею в виду и физическое, и моральное.

— Ну, в общем, неплохо, — признала я.

— Вижу, и печенье наше вам понравилось, — улыбнулась доктор Жданова, взглянув на пустую вазочку.

— Оно очень вкусное, — смутилась я. — А я утром не позавтракала.

— Что же вы сразу не сказали, что проголодались? — Доктор Жданова поднялась с табуретки. — Вам бы принесли что-нибудь посущественнее.

— Да как-то неудобно… — начала я.

— Ну что вы, какое неудобство! Хотите творог с джемом?

Девушка в белой униформе — другая, не Эллочка — принесла нам с Эдиком по стаканчику творога с черничным джемом и пластиковые ложечки.

— Вы кушайте, — сказала доктор Жданова, — а я пока заполню карту пациента.

Она присела на кушетку, открыла серую папку, примостила её на колене и стала что-то писать, а мы с Эдиком ели творог. Я спросила:

— А вы сейчас делали операцию, да?

— Да, только что мы успешно провели перенос, — отозвалась доктор Жданова, не отрываясь от письма. — Кстати, хочу вам предложить взглянуть на пациента, чтобы развеять ваши последние сомнения.

Пациентом был мужчина лет сорока. Он сидел на кровати в боксе с прозрачными стенами, одетый в пижаму, а рядом с ним сидела на стуле женщина и вытирала платочком глаза. Мужчина что-то говорил ей, ласково глядя на неё. Сзади за стулом, положив руки на плечи женщины, стоял мальчик-подросток.

— А можно поговорить с ним? — спросил Эдик.

— Простите, этого вам позволить я не могу, — ответила доктор Жданова. — Посторонним к пациенту нельзя, целесообразно присутствие только близких. Это его жена и сын, их присутствие благотворно сказывается на его психологическом состоянии, а появление посторонних людей может усугубить его стресс.

— С виду непохоже, чтобы он был в стрессе, — заметил Эдик.

— Кажется, он хорошо себя чувствует, — добавила я.

— А между тем, перенос был осуществлён всего двадцать минут назад, — сказала доктор Жданова. — Это о чём-то говорит, не так ли?

Потом мы вернулись в комнату для посетителей. Доктор Жданова принесла образец договора, и мы с Эдиком стали его изучать. Это был документ на двадцати страницах, и в нём было шестьдесят пунктов, а в каждом пункте — ещё по три-четыре подпункта.

— Разумеется, ваш договор придётся немного скорректировать, — сказала доктор Жданова. — Так как ваш случай не совсем стандартный.

— Кстати, вы обмолвились о скидке, — вспомнил Эдик. — За то, что тело чужое. Каков будет размер этой скидки?

— Полагаю, не менее тридцати процентов.

— А может, пятьдесят?

Доктор Жданова улыбнулась.

— Думаю, торг здесь неуместен. Изготовление тела — процесс сложный и дорогостоящий, он требует особых материалов и проводится по уникальной секретной технологии. Потеряв эту клиентку, мы понесли убытки, которые нам нужно хотя бы частично покрыть. Даром отдать вам это тело мы не можем. Тридцать процентов — это и так довольно большая уступка.

Я толкнула Эдика локтем. Он сказал, смущённо улыбаясь:

— Да ладно, я не спорю… Тридцать так тридцать. И на том спасибо.

— Так значит, вы решились? — спросила доктор Жданова.

— Вообще-то, мы ещё не говорили с детьми, — сказала я. — Они вообще пока ничего не знают. Думаю, их мнение следует учитывать.

— Понимаю, — сказала доктор Жданова. — Но в принципе, для себя — вы готовы?

Эдик посмотрел на меня. Он ждал моего ответа.

— Да, — сказала я. — Ради детей и мужа я готова пойти на это. Смерти я не боюсь, мне только не хочется причинять им горе. Только они и держат меня на этой земле. Они — самое дорогое, что у меня есть. Для них я готова на всё.

Эдик уткнулся своим лбом в мой и закрыл глаза. Доктор Жданова сказала:

— Прекрасно. Значит, ваш предварительный ответ положительный. Я очень надеюсь, что разговор с детьми не поколеблет вашего решения. Как же мы поступим?

— Сейчас мы едем домой, — сказал Эдик. — Вечером у нас будет разговор с нашими детьми, а завтра мы дадим вам знать, к чему мы пришли.

Доктор Жданова встала.

— Хорошо, договорились. А может, если ваше решение останется в силе, вы прямо сегодня позвоните, чтобы нам как можно скорее начать приготовления? Я сегодня планирую оставаться здесь до десяти вечера, так что вы меня застанете на месте.

— Можно сделать и так, — согласился Эдик. — Хорошо, как только мы всё решим окончательно, мы вам позвоним.

Доктор Жданова положила в маленький пластиковый футлярчик три розовых капсулы и дала мне.

— Вот, примете в случае возобновления головной боли. Одной капсулы на приём достаточно. А ваш препарат не принимайте: он не самый лучший, у него много побочных эффектов.

4

Дома мы были в полдень. Мать Эдика и не думала готовить обед: она смотрела телевизор и одновременно болтала по телефону.

— О, вот вы и вернулись. Докладываю: внуков в школу отправила, Ване покушать в столовой наказала. Из школы вы их заберёте сами?

— Раз уж я сегодня дома, то съезжу за ними, — сказал Эдик.

— А я займусь обедом, — сказала я.

— Может, не будешь слишком напрягаться? — Эдик с тревогой заглядывал мне в глаза.

— Я хорошо себя чувствую, — заверила я его.

Вмешалась мать Эдика:

— Слушайте, ребята, может, вы мне объясните поподробнее, что у вас случилось? Мне, вообще-то, не всё равно. Натэлла, ты заболела?

Мы с Эдиком переглянулись.

— Да, мама, — сказал Эдик. — Натэлла заболела.

— Не пугайте меня, — выпучила глаза моя свекровь. — Надеюсь, это не очень серьёзно?

— Боюсь, что это смертельно, — сказала я.

Она так и села. Эдик сел рядом и обнял её за плечи.

— Мама, послушай внимательно, я сейчас тебе всё объясню.

Я пошла на кухню и занялась обедом. Я решила устроить сегодня небольшой пир, поэтому испекла блинчики, сделала салат оливье, салат с мясом креветок и мясные тефтели с картофельным пюре, на десерт — апельсиновое желе.

— Знаешь, не случится ничего страшного, если Ваня сегодня пропустит хоккей, — сказала я Эдику. — Вези их с Машей из школы прямо домой.

Дети были удивлены, что у нас сегодня такой роскошный семейный обед, да ещё и с бабушкой в качестве гостьи. Ваня сказал, что ему кажется, будто сегодня воскресенье, а Маша радовалась, что папа сегодня дома.

— Папочка, ты сегодня не пойдёшь на работу?

— Да, моя пуговка, я сегодня остаюсь дома.

— Классно! И мы с тобой поиграем?

— Обязательно, пуговка. Прямо после обеда и займёмся.

После обеда Эдик около часа возился с Машей и Ваней, а мать Эдика курила на кухне. Потом она сказала, что это не для неё, и в расстроенных чувствах уехала домой.

Эдик перекинул Ваню через плечо и понёс в детскую.

— Папа, я хочу ещё поиграть!.. — упрашивал Ваня, болтая ногами.

— Нет, всё, уроки, уроки, уроки! — Эдик похлопал его по заду.

— Тогда помоги мне по математике!

— Ладно, давай свою математику, помогу.

Маша бежала следом, как собачка, и канючила:

— Папа, мы ещё не доиграли…

— Мама с тобой поиграет, пуговка.

Мы с Машей устроились в кресле и стали читать вслух сказку. Потом я включила мультфильмы.

Ваня делал уроки, Маша смотрела мультики, а мы с Эдиком сидели на диване.

— Кто будет с ними говорить? — спросила я.

— Давай, я, — сказал Эдик.

— Давай вместе, — предложила я.

Он кивнул.

Уроки были сделаны и проверены, мультики закончились, и Эдик сказал:

— Чижики, давайте поговорим. — Он усадил обоих к себе на колени и начал: — Ребята, так получилось, что наша мама заболела.

Он объяснил им всё, как мог. Ваня слушал серьёзно, а у Маши наполнялись слезами глаза. Не дослушав, она повисла на моей шее и громко заплакала.

— Мамочка, не умирай!

Тут и у Вани, державшегося с достоинством настоящего маленького мужчины, задрожали губы. Он отчаянно их закусил и уткнулся в плечо отцу.

— В общем, так, — сказал Эдик. — Мама и не собирается умирать. Маму переселят в другое, здоровое тело.

Ваня поднял лицо, Маша повернулась к отцу.

— Это как?

— А вот как, — сказал Эдик.

И он рассказал, стараясь объяснять понятно для детей.

— Если этого не сделать, мама умрёт. Только так мама сможет остаться с нами, живая. Но, детки, выглядеть мама будет по-другому, тут ничего нельзя поделать. Но вы не бойтесь, от этого она нас не забудет и не будет любить меньше. Всё будет, как раньше. Она будет по-прежнему вкусно нас кормить, отвозить вас в школу и встречать, играть с вами. Ничего не изменится в нашей жизни. Так что, пожалуйста, не бойтесь. Мама станет очень красивая, но главное, она будет здорова. И не умрёт. Всё будет хорошо.

Он говорил так убедительно, что я сама поверила, что всё действительно будет хорошо. Потом он позвонил доктору Ждановой в «Феникс» и сказал, что всё в порядке, ничего не отменяется. Я носила всхлипывающую Машу по дому на руках, а Ваня сидел на диване, нахохлившись, как воробей.

Подошёл Эдик.

— Детки, завтра после школы мы с вами съездим в одно очень интересное место. Там мы встретимся с очень хорошей тётенькой, которая вам расскажет много интересного. А ещё, пуговка, — Эдик взял у меня Машу, — там есть очень вкусное печенье. Такого ты ещё не пробовала! Мама там сегодня была, попробовала его, и оно ей так понравилось, что она съела его целую гору, представляешь?

В спальне он сказал мне:

— Завтра утром тебе в «Феникс», родная. Они пришлют за тобой машину. Я сам отвезу детей в школу, а потом мы вместе с ними приедем в «Феникс» на встречу с психологом.

— Тебе не сказали, что со мной будут завтра делать? — спросила я, занервничав.

— Я не знаю, Натка, — ответил он, озадаченно моргнув. — Я не спросил. Надеюсь, ещё не операцию!

— А вдруг уже? — испугалась я. — Ты же видел, как они быстро всё сделали тому мужчине! Пока мы с тобой сидели там, они его уже — чик! — и перенесли. Ну почему ты не спросил!

— Натка, Натка, не психуй, — засмеялся Эдик, взяв меня за плечи. — Не должны тебе ещё завтра ничего делать. Эта Арабелла ведь сказала, что сначала с нами будет работать психолог… А уж потом — операция.

5

Ночью я спала плохо, волновалась. Один раз пришлось принять капсулу. Уснув под утро, я увидела кошмарный сон, как будто меня бреют наголо, потом вскрывают мне черепную коробку, вытаскивают мозги, копаются в них, потом перекладывают в голову к той красавице-блондинке и заявляют, что перенос был осуществлён успешно. После этого блондинка уходит вместе с моими детьми и Эдиком, а меня — я всё ещё почему-то нахожусь в сознании — кладут в какой-то ящик вроде гроба. Я не могу пошевелиться, не могу подать голос, но я ещё жива, а меня уже собираются сжечь в крематории как биологические отходы.

Проснувшись, я была на грани истерики. Эдик пытался меня успокоить, но я заплакала и отказалась ехать в «Феникс».

— Эдик, они меня там просто убьют! Я не поеду к ним, пожалуйста, не заставляй меня! Ты сам посылаешь меня на смерть!

— Натка, да ты что! Ты едешь туда не на смерть, а как раз наоборот — на жизнь!

Я закрылась с головой одеялом и просто отказалась вставать с постели. Эдик, потеряв терпение, позвонил в «Феникс». Там сказали, что доктор Жданова ещё не приехала на работу, и он выпросил номер её домашнего телефона.

— Доктор… Диана Сергеевна, это Эдуард, муж Натэллы. Да, доброе утро. Простите, что беспокою вас дома, вы, наверно, на работу собираетесь… Я позвонил в «Феникс», и мне дали ваш домашний телефон. Доктор, у неё истерика. Не хочет ехать к вам. Не знаю, что случилось. Вчера всё было нормально, а сейчас она проснулась в слезах. Хорошо, сейчас. — Он поднёс мне трубку. — Ната, это доктор Жданова. Поговори с ней.

В трубке раздался её голос — спокойный и приветливый:

— Натэллочка, что с вами? Что за истерика? Чего вы испугались?

— Доктор, я… — Мне было трудно говорить из-за судорожных всхлипов. — Простите, я не могу… Я передумала, я не хочу…

— Так, Натэлла, успокойтесь, — сказала доктор Жданова строго. — Почему вы передумали? Что вас напугало? Давайте разберёмся. Решение надо принимать спокойно и трезво, а не под влиянием сиюминутного порыва и эмоций. Ещё не хватало вам нервного срыва накануне операции! Ваше эмоциональное состояние может повлиять на результат. Вы должны быть абсолютно спокойны и уравновешенны, иначе информация может перенестись искажённо.

Её строгий сдержанный голос действовал, как розовая капсула — так же быстро и эффективно. Она подождала пару секунд, а потом спросила уже прежним, приветливым и мягким тоном:

— Ну что, Натэллочка? Взяли себя в руки?

— Да…

— Что ж, тогда скажите мне, что случилось.

— Доктор, я не знаю… Я не знаю, как вы будете это делать со мной, и очень боюсь. Мне приснилось… Это, наверно, глупости…

— Вам приснился страшный сон, Натэлла? Это бывает, поверьте. Не нужно обращать внимания, и всё. А насчёт операции вы не волнуйтесь. Приезжайте, я всё вам покажу, и вы поймёте, что причин для страха нет.

Машина из «Феникса» приехала за мной в восемь утра. Я обречённо села в неё и поехала, как на казнь. Доктор Жданова сама встретила меня, взяла за руки, заглянула в глаза.

— Так, всё вижу. Плохо спали ночью? Ничего, весь день впереди, отдохнёте у нас. Ну, пойдёмте на экскурсию в операционную.

Перед тем, как идти туда, она переоделась в белую спецодежду с шапочкой и специальную обувь и мне дала то же самое.

— Всю вашу верхнюю одежду и обувь снимите, а это наденьте.

Я облачилась. Доктор Жданова провела меня в операционную, которая располагалась на втором этаже. Это была небольшая белая комната с одним окном, напичканная аппаратурой, но самым главным в ней были два операционных стола, разделённые ширмой. Над изголовьем одного стола стояла установка в виде арки, а под аркой была мягкая подставка для головы. Второй стол был оснащён установкой с приспособлением, напоминающим ствол гранатомёта. Этот «ствол» был направлен сверху вниз под углом сорок пять градусов на точно такую же головную подставку, как у первого стола.

— Вот здесь и осуществляется перенос, — сказала доктор Жданова, сдвигая ширму в гармошку и становясь между столами. — Эта установка называется транслятор. Вот эта её часть, — она показала на арку, — считывающее устройство, а та, — доктор показала на «гранатомёт», — записывающее. Ложитесь сюда. — Доктор Жданова показала на стол под «аркой».

— Зачем? — пробормотала я.

— Не бойтесь, я ничего не буду вам делать, просто покажу, — засмеялась доктор Жданова.

Я уселась на стол, закинула ноги и стала опускаться. Доктор Жданова сделала знак расположиться поближе к установке.

— Головку сюда, на подушечку. Вот так вы и ляжете.

Свод «арки» внутри был снабжён сплошной длинной тёмно-красной полосой. Доктор Жданова что-то нажала, раздалось монотонное гудение, и полоса вдруг вспыхнула и замигала пульсирующими алыми огоньками. Я вздрогнула.

— Всё хорошо, не пугайтесь. Я просто показываю, как установка выглядит в работающем состоянии. Транслятор включен и готов к работе, но сейчас он ничего не делает, он находится в ждущем режиме.

Сама доктор Жданова улеглась на второй стол, под «гранатомёт». Дотронувшись рукой до «дула», она сказала:

— Вот это — пушка транслятора. Она испускает луч, который представляет собой поток информации. Он попадает прямо сюда. — Доктор Жданова показала пальцем себе на голову. — Здесь, где лежу я, будет лежать ваше новое тело. Оно и примет этот поток.

— А вы не будете вскрывать мне череп? — спросила я.

Доктор Жданова засмеялась, поднялась со стола и подошла ко мне.

— Ну что вы, ни в коем случае, — сказала она, склоняясь надо мной. — В этом нет надобности, потому что установка работает без непосредственного контакта с вашей головой. Она её совсем не касается. Операция абсолютно бескровна и безболезненна, вы просто засыпаете. Засыпаете вы здесь, а глазки открываете уже там. — Доктор Жданова показала на второй стол. — Всё это занимает ровно полторы минуты.

Я села на столе.

— И всё?

— И всё, — улыбнулась доктор Жданова. — А вы, наверно, представляли себе кровавые ужасы, и поэтому у вас сегодня была истерика.

Она выключила транслятор, подала мне руку, и я встала со стола.

— Пойдёмте, у вас сегодня день психолога, — сказала доктор Жданова. — С вами проведут тестирование. Тест довольно большой. Его цель — всесторонне оценить вашу личность до переноса, чтобы после операции, проведя такой же тест над перенесённой личностью, поставить между ними знак равенства.

Тестирование длилось с перерывами почти до самого обеда. Заданий было очень много, и у меня даже создалось ощущение, будто я сдаю какой-то экзамен. Одним из заданий этого огромного теста было вспомнить и описать двадцать наиболее важных или ярких событий в моей жизни.

— Это тест памяти, — объяснили мне. — Точно такой же вы пройдёте после операции, и мы выясним, перенеслась ли информация со стопроцентной точностью. Если вы опишете все эти события точно так же, это будет значить, что всё прошло успешно.

В перерывах я отдыхала. В десять меня накормили завтраком, а в полдень тестирование наконец-то закончилось. Меня отвели в небольшую, весьма уютную комнату с кроватью, дали какую-то пилюлю и сказали, чтобы я отдыхала. Я прилегла и на удивление быстро провалилась в сон, как будто меня кто-то выключил.

— Просыпайтесь, Натэлла, — услышала я над собой приветливый голос доктора Ждановой. — К вам приехала ваша семья.

Эдик и дети сидели в комнате для приёма посетителей, с ними была Арабелла Викторовна. Сегодня она была одета в голубую тунику и сиреневые брюки, а украшения на ней были серебряные. На столе стояла вазочка с печеньем, которое мне так понравилось в прошлый раз.

— А вот и мама, — сказала Арабелла Викторовна.

Маша соскользнула с дивана и подбежала ко мне. Я подхватила её на руки.

— Привет, моя родная.

Она, настороженно глядя мне в глаза, спросила:

— Мамочка, тебя ещё не переселили в новое тело?

— Ещё нет, Машенька, — сказала я.

Оказалось, психолог уже начала беседу с ними. При мне она продолжила её, а потом провела групповой сеанс релаксации. Потом она сказала, что мы можем пообщаться, и оставила нас.

— Ну, что с тобой сегодня делали? — спросил Эдик.

— Проводили огромный психологической тест, — ответила я.

— Это было больно, мама? — спросила Маша обеспокоенно.

— Совсем нет, зайка, — успокоила я её. — Мне просто задавали много-много разных вопросов.

— А про что тебя спрашивали?

— Меня спрашивали обо мне, о моей жизни, обо всём, что со мной когда-то было. Ещё я рисовала, рассматривала картинки, отгадывала ребусы и загадки, решала всякие задачки. В общем, было очень интересно.

Я провела с моими детьми и Эдиком чуть больше часа. Элла принесла игрушки, бумагу и цветные фломастеры, и мы все вместе играли и рисовали. Маша нарисовала тётю психолога; до портретного сходства было далеко, но детали её костюма и причёску она передала точно.

— Тебе понравилась эта тётя? — спросила я.

— Да, — ответила моя дочь. — Она очень красивая.

— А ещё что тебе понравилось?

— Печенье!

К нам заглянула доктор Жданова. Она ласково поздоровалась с детьми и сказала, что она — доктор.

— Вы будете лечить маму? — спросил Ваня.

— Да, — ответила она. — Маму мы вылечим, и скоро она вернётся домой.

Она посмотрела рисунки, увидела портрет психолога и засмеялась.

— А это кто так хорошо нарисовал Арабеллу Викторовну?

— Это Маша нарисовала, — сказала я.

— Надо же, как похоже, — улыбнулась доктор Жданова. — Я сразу её узнала. Машенька, ты просто молодец. Ты очень хорошо рисуешь.

Потом она сообщила цель своего прихода:

— Ребятки, я пришла за мамой. Ей пора.

— А вы разве не отпустите меня домой? — забеспокоилась я.

— Вы остаётесь у нас, Натэлла, — сказала доктор Жданова. — Обследование и подготовка ещё не закончены. Но вы не грустите, завтра в это же время вы снова увидитесь с родными на сеансе психологической подготовки.

Такого поворота я не ожидала.

— Что же вы меня не предупредили? Если бы я знала, что не вернусь домой, я хоть приготовила бы еду для детей и мужа! А кто завтра отвезёт детей в школу?

Эдик обнял меня за плечи.

— Натэллочка, ты не переживай. Мы с детьми с голоду не умрём. И в школу я отвезу их сам. Ни о чём не беспокойся.

— Слушай, Эдик, ты только не корми детей чем попало, — вздохнула я. — Если не уверен, что сможешь сам приготовить, лучше сходите в кафе.

Увидев, что меня уводят, Маша кинулась за мной и со слезами уцепилась за меня. Её удалось успокоить с огромным трудом, совместными усилиями Эдика, доктора Ждановой и моими. Ваня держался хорошо, совсем по-взрослому. Я расцеловала мокрое личико Маши, ей вручили коробку печенья и уверили, что завтра она снова меня увидит.

После этого меня часа два проверяли разной аппаратурой, взяли на анализ кровь и спинномозговую жидкость.

— Доктор, когда операция? — спросила я доктора Жданову.

— Полагаю, послезавтра, — ответила она. — До операции вы побудете у нас, и после неё мы тоже два-три дня вас здесь подержим. Нужно будет провести обследование, вы же понимаете.

После обеда доктор Жданова принесла договор в двух экземплярах.

— Ещё раз внимательно прочтите, — сказала она. — Мы внесли кое-какие изменения. Если что-то непонятно, спрашивайте.

Признаться, мои мысли были о детях и Эдике, мне очень хотелось домой. Сердце сжималось от тоски и тревоги. Договор я прочитала машинально и потянулась за ручкой.

— Вам всё понятно? — спросила доктор Жданова.

— Кажется, да, — сказала я. — Да, понятно.

— Вы со всем согласны?

— Да.

— Хорошо, если вам всё понятно и вы со всем согласны, то можете подписывать. Оба экземпляра. Они абсолютно одинаковые, один ваш, второй наш.

— А что насчёт оплаты? — спросила я.

— Вопрос оплаты мы решим с вашим мужем, — сказала доктор Жданова. — Вы об этом не думайте. Вообще ни о чём не думайте и не беспокойтесь.

Я подписала договор, доктор Жданова тоже поставила свою подпись в нужном месте.

— Ну, всё, на сегодня ваши мучения окончены, — сказала она с улыбкой. — Ужин вам дадут в семь часов, а пока отдыхайте. Перед операцией вам нужно хорошо выспаться. За двадцать четыре часа до операции вас кормить не будут, придётся потерпеть. Завтра вы поедите только утром.

Я улеглась в постель, приняв две пилюли — розовую и белую. И меня опять как будто выключили.

В семь был ужин, потом я приняла ванну, и меня одели в длинную больничную рубашку, выдали носки и тапочки. В десять часов ко мне пришла доктор Жданова.

— Увидимся завтра, Натэлла. На ночное дежурство остаётся Элла.

— А можно мне позвонить домой? — спросила я.

— Разумеется. Я скажу Элле, она даст вам телефон.

Эдик разговаривал тихо: дети уже спали.

— Всё хорошо, Натка. Мы живы и здоровы, отлично пообедали и поужинали.

— Машка не плакала?

— Пару раз куксилась, но ничего. Обошлось. Ванька молодец, нюни не распускал.

— Я подписала договор, Эдик. Доктор Жданова сказала, что вопрос оплаты будет решать с тобой.

— Да, Натка, это моя забота, а ты не бери в голову. Кстати, как ты там? Они тебя хоть кормили?

— Да, был обед и ужин. Меня мучили всякими приборами, взяли кровь и втыкали иголку в позвоночник — это называется пункция… Доктор сказала, что операция послезавтра. Эдик, я очень скучаю. Я вас очень, очень люблю.

— И мы тебя любим, Натка. Целую тебя, малыш.

6

Ночь я проспала как убитая — мне опять дали капсулы. Подняли меня в семь утра, до завтрака опять обследовали, зачем-то смотрели глазное дно, потом я минут сорок лежала с облепленной проводками головой, и перед глазами у меня то и дело вспыхивал свет. Когда меня отпустили, от вспышек у меня было зелено в глазах.

Завтрак мне дали в девять. Доктор Жданова сказала:

— Судя по результатам обследования, у вас всё хорошо. Осложнений во время операции быть не должно.

Днём снова приезжал Эдик с детьми, опять была беседа с психологом, мы снова играли. Мои дети в последний раз видели меня в моём привычном облике: доктор Жданова сообщила, что уже завтра у меня будет новое тело. Маша сидела у меня на коленях притихшая, Ваня тоже был серьёзен. Эдик ободряюще улыбался.

— Завтра ваша мамочка родится во второй раз, детки, — сказала доктор Жданова. — Ей будет непривычно, так что поддержите её.

После их ухода она сказала:

— Пора начинать подготовку вашего мозга к снятию информации. Процедура займёт три часа, придётся поскучать.

Голову мне всё-таки побрили. Потом её покрыли гелем без цвета и запаха, поверх которого нанесли прозрачную плёночку. Три часа я провела в кресле под колпаком, похожим на сушилку для волос в парикмахерской. По всей голове чувствовалось покалывание, по спине бежали мурашки, но больше ничего неприятного или странного я не ощущала. Лишь под конец мне стало слегка жарко. После этой процедуры меня сморил сон.

— Операцию мы назначили на девять утра, — сказала доктор Жданова. — Если желаете, чтобы ваши родные были рядом, можете им сообщить. При самой операции они присутствовать, конечно, не будут, но после неё они могут побыть с вами.

— А перед операцией мне можно будет с ними увидеться? — спросила я.

— На ваше усмотрение.

Я пощупала голову.

— Только дайте мне какую-нибудь косынку.

Есть мне больше не давали, разрешили только пить, предупредив, что с восьми вечера и пить будет уже нельзя. Вечером я позвонила домой.

Если бы не капсулы, я бы не сомкнула глаз. Ночь пролетела, как одно мгновение: я закрыла глаза, провалилась куда-то, а уже через несколько секунд услышала голос, ласково будивший меня.

— Доброе утро, Натэлла, просыпайтесь… Сегодня важный день.

Надо мной стояла доктор Жданова — ещё в костюме с блузкой.

— Который час? — встрепенулась я.

— Восемь. Мы дали вам поспать, это вам необходимо.

— А мой муж и дети? Их ещё нет?

Доктор Жданова улыбнулась.

— Ждут вас уже полчаса в комнате для посетителей.

Я подскочила.

— Что же вы меня раньше не разбудили!

— Ну, не надо так нервничать. — Доктор Жданова протянула мне две розовых капсулы и одну жёлтую. — Кстати, примите это.

Я бросила капсулы в рот, натянула носки, всунула ноги в тапочки. Уже в дверях я схватилась за лысую голову:

— Ой, а чем мне прикрыть?

Доктор Жданова протянула мне зелёную шапочку из здешней спецодежды, взяла меня под локоть и сказала строго:

— А вот бежать сломя голову не надо. От препарата, который вы сейчас приняли, вас слегка развезёт. Пойдёмте потихоньку. Если закружится голова, держитесь за меня.

Уже на полпути к комнате, где меня ждал Эдик с детьми, меня начало пошатывать. Мне вдруг стало хорошо, легко и радостно, мне хотелось скорее обнять Эдика и детей, расцеловать их, моё сердце таяло от любви к ним. Я была как будто слегка пьяная.

— Доктор, что за дурь вы мне дали? Я как будто улетаю…

Доктор Жданова, поддерживая меня под руку и за талию, ответила:

— Модулятор эмоций. Вы должны испытывать положительные чувства, а бояться и нервничать не должны.

— Отличная штука, доктор… Почему вы мне её раньше не давали?

— Мы даём этот препарат только непосредственно перед операцией и однократно сразу после неё. Длительный приём может вызвать зависимость.

Она довела меня до двери комнаты, но от дальнейшей её поддержки я отказалась. В комнату я вошла сама, изо всех сил стараясь не шататься. Сердце сжалось от нежности, когда я увидела моих детей и Эдика. Они сидели на диване, Эдик держал Машу на коленях, а она, кажется, дремала.

— Привет, мои родные, — сказала я.

Маша спала на отцовском плече. Эдик шёпотом сказал:

— Умаялся ребёнок. Всю ночь не спала, а в машине начала клевать носом.

— Ладно, пусть спит, — прошептала я.

Я села на диван и взяла к себе на колени Ваню, одной рукой обняла его, а другой — Эдика.

— Я вас люблю, мои родные.

Эдик посмотрел на меня.

— У тебя глаза пьяные, Натка. Тебе что, дали сто граммов для храбрости?

— Нет… — тихонько засмеялась я. — Это… как его… модулятор эмоций. Такая штука, чтобы испытывать положительные чувства. Это очень кстати, а то я сейчас дрожала бы, как осиновый лист.

Я просидела с ними до 8.55. Машка так и не проснулась. Когда за мной пришли, я поцеловала её в губки и поплелась туда, куда меня вела Элла.

Когда я вошла в операционную, слышалось монотонное гудение работающей установки. Доктор Жданова в белой спецодежде и зелёной шапочке ждала меня у стола с «аркой», а на втором столе, за ширмой, уже кто-то лежал. Я вздрогнула, увидев чьи-то босые ноги.

— Кто там? — шёпотом спросила я, садясь на стол.

— Сейчас там будете вы, — сказала доктор Жданова.

С моей головы сняли шапочку. Рука доктора Ждановой заботливо поддерживала меня под затылок, когда я ложилась, а Элла укладывала на стол мои ноги. За ширмой, у второго стола, стояли ещё две фигуры в белой спецодежде.

— Всё хорошо, — сказала доктор Жданова, склоняясь надо мной.

Красные огоньки пульсировали, бегая вдоль «арки» надо мной. Стол был тёплый.

— Доктор, побудьте со мной, пожалуйста, — прошептала я. — Мне с вами спокойнее…

Доктор Жданова кивнула Элле:

— Эллочка, давай сама. — И, ласково взяв мою руку, сказала: — Я здесь, я никуда не ухожу.

Элла отошла куда-то за «арку», я её больше не видела. Она что-то делала там, красные огоньки бегали, за ширмой вполголоса переговаривались, а доктор Жданова, спокойная и доброжелательная, стояла рядом, поглаживая мою руку. Мне хотелось спать.

— Уже начинается? — спросила я.

— Сейчас начнём, — ответила она. — Элла программирует транслятор.

Послышался голос Эллы:

— Готово. Я приступаю, мам.

— Начинаем, Натэлла, — сказала доктор Жданова. — Расслабьтесь.

Красные огоньки начали бегать быстрее, ускоряясь с каждой секундой, пока не слились в сплошную светящуюся полосу. Гудение стало чуть громче. Непреодолимо хотелось спать. Из-за ширмы кто-то сказал:

— Луч пошёл.

Меня выкачивают из моего тела.

Часть 2. Незнакомка

1

Впереди маячит какой-то огонёк, мне не хватает воздуха, как будто мою грудь стискивают железные обручи. Дышать, господи, дайте мне дышать! Мне надо вздохнуть! Освободите мою грудь!

— Стимуляция дыхания, — говорит странный голос, как будто обработанный и изменённый на компьютере. — Увеличить приток кислорода. Натэлла, вдох!

В груди кольнуло, и в лёгкие мне льётся поток воздуха. Длинный, судорожный, хриплый вдох.

— Так, хорошо, Натэлла, ещё! Дышите!

Я дышу с трудом: грудь как будто ещё не совсем свободна.

— Хорошо, молодец! Дыши, дыши, моя хорошая.

Я дышу, груди становится постепенно легче. На лице у меня маска, в неё с тихим свистом струится воздух. Под затылком у меня чья-то рука, мне придают полусидячее положение, поднимают головной конец стола, и он принимает форму шезлонга. Тело тяжёлое, но я себя чувствую. Меня кто-то держит за руку. И настойчивый огонёк мельтешит впереди.

— Натэлла, смотрите на меня!

Рядом со мной доктор Жданова и Элла, а у ног — двое ассистентов. Доктор Жданова светит мне в глаза фонариком.

— Реакция зрачка хорошая. Так, стимуляция щекоткой.

Мне щекочут ступни. Я дёргаю ногами, у меня вырывается вскрик и смех. Дышать становится ещё легче.

— Хорошо, достаточно, — говорит доктор Жданова. — Ширма!

Ассистенты чуть отодвигают ширму, загибают её буквой «Г», полностью закрывая тот стол. Доктор Жданова говорит:

— Ну, с днём рождения вас, Натэлла.

Она держит меня за руку. В её руке — не моя рука, другая, с другими пальцами, бледная, ногти длинные. Я вижу свои ноги — тоже длинные, а пальцы на них — не мои. Раньше у меня большой палец был длиннее всех остальных, а сейчас следующий за ним палец стал длиннее большого.

— Так, Натэлла, следите за фонариком.

Доктор Жданова водит выключенным фонариком вправо-влево, я слежу за ним глазами.

— Хорошо. Теперь давайте проверим вашу речь. Повторите за мной: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».

Я двигаю губами, языком, я говорю, но слышу странный, чужой голос:

— Сла Шаша по шоссе…

— Так, сделайте вдох, — говорит доктор Жданова. — И несколько раз высуньте и спрячьте язык.

Я вдыхаю, высовываю язык.

— Пробуйте ещё раз. Медленно, проговаривая каждый звук.

Я говорю:

— Шла Саша по шоссе и сосала сушку.

— Хорошо, — улыбается доктор Жданова.

Странно, как будто я где-то уже слышала этот голос. Вот только где? Мне очень хочется пить. Рот сухой, язык шершавый. Мне дают выпить воды, я выпиваю всё и прошу:

— Ещё…

Мне дают выпить ещё несколько глотков, и доктор Жданова говорит:

— Пока хватит. Чуть позже попьёте ещё.

Мне дают капсулы. Пока они тают во рту, мне помогают сесть и спустить ноги на пол. Ассистент надевает мне белые носки и тапочки. Подкатывают кресло-каталку.

— Куда мне сейчас? — спрашиваю я.

— В палату, — отвечает доктор Жданова.

Мне помогают встать, поддерживая под руки. Выпрямившись во весь рост, я смотрю на доктора Жданову сверху вниз. Раньше у нас была не такая большая разница в росте.

В кресле-каталке меня везут в палату. Несмотря на слабость, на душе у меня светло и радостно, хочется смеяться и всех любить. Приятный хмель слегка ударяет в голову, я улыбаюсь доктору Ждановой, идущей рядом, и беру её за руку. Она сжимает мои пальцы и провожает меня так до самой палаты.

Это точно такой же прозрачный бокс, в котором мы видели того мужчину лет сорока. Мне помогают забраться на кровать, доктор Жданова прикрывает мне ноги одеялом. Она такая заботливая и внимательная, и мне хочется её обнять и заплакать от чувств. Я притягиваю её к себе, она смеётся и похлопывает меня по лопатке.

— Ну, ну…

Я лезу под шапочку. Моя голова больше не лысая, там целое море волос. Я стаскиваю шапочку, и мне на плечи падает золотая волна, укутав меня до пояса, кончики даже лежат на одеяле.

— У меня никогда не было столько волос! — смеюсь я, перебирая и разглядывая длинные золотые пряди.

— Если ваш муж в вас не влюбится заново, то он или слепой, или идиот, — говорит доктор Жданова.

Сердце вздрагивает и нежно сжимается.

— А можно позвать Эдика и детей? — спрашиваю я.

— Разумеется, — кивает доктор Жданова.

Они идут, я вижу их через прозрачную стену. Маша бежит впереди всех, но вдруг останавливается как вкопанная и смотрит ошарашенно. Я машу им рукой, смеюсь, маню их к себе, протягиваю к ним руки. На пару секунд Эдик и Ваня тоже останавливаются, у Эдика глаза потрясённые, а Ваня смотрит настороженно и серьёзно.

— Идите сюда! — зову я.

Ничего, я привыкну к этому голосу, он даже приятнее моего. Чёрт, ну где же я его слышала? Ладно, сейчас это неважно, а может, показалось.

— Да идите сюда, что вы встали? — кричу я потрясённым детям и не менее потрясённому Эдику.

Они входят. Маша идёт нерешительно, Эдик слегка подталкивает её вперёд. Я раскрываю им объятия:

— Ну, привет. Идите ко мне.

Но они почему-то не спешат броситься в мои объятия. Я роняю руки на одеяло.

— Да что с вами? Неужели я такая страшная?

Эдик наконец подаёт голос. Он говорит:

— Да нет, ты не страшная, наоборот… Натка, это правда ты?

Я смеюсь:

— Ну, а кто же ещё? Если бы это была не я, откуда бы я вас знала? Мы с вами недавно виделись — правда, Машутка всё это время преспокойно дрыхла. Даже не соизволила открыть глазки и обнять маму. Машка, иди ко мне.

Я протягиваю к ней руки, но она не идёт ко мне, а утыкается лицом в брюки Эдика.

— Машенька, ты что? Это же я! Иди ко мне, не бойся.

Эдик подталкивает её ко мне:

— Иди к маме, пуговка. Смотри, какая она красивая. Она прямо как принцесса из сказки.

Маша шепчет:

— Это не мама…

Эдик присаживается на корточки и увещевает её:

— Пуговка, мы же говорили с тобой, что мама будет выглядеть немножко не так, как раньше. Маме уже сделали операцию, переселили её в новое тело. Вот она, живая и здоровая, больше с ней ничего не случится.

Я протягиваю руку Ване:

— Ванюша, ну хоть ты-то меня узнаёшь?

Он стоит пару секунд, потом подходит, вкладывает ладошку в мою руку и, не зная, что ещё сказать, говорит:

— Привет.

— Мы же с тобой сегодня уже виделись, — смеюсь я. — Ну, ладно, можно и ещё раз поздороваться.

Эдик поднимает Машу и усаживает ко мне на колени. Я притискиваю её к себе, целую, а она отворачивается.

— Машка, — шепчу я, щекоча носом её серёжку. — А помнишь, как мы с тобой выбирали тебе серёжки? Сколько ты их перебрала — не сосчитать! Ничего тебе не нравилось. Тётя продавец сказала, что она ещё такой привередливой покупательницы не встречала. А потом мы с тобой поехали прокалывать ушки. Как ты сначала боялась! А потом раз — и уже в серёжках… Помнишь?

Она кивает.

— Вот и я помню, — говорю я. — Маш, ну, посмотри на меня.

Она смотрит на меня исподлобья — ещё не верит, но уже не отворачивается. Я не могу удержаться, тискаю её, щекочу губами её шейку.

— Машутка, пуговка моя маленькая!

Она не вырывается, но она такая напряжённая, как будто ждёт, что я её укушу или ударю. Мне приходится её отпустить, и она тут же слезает с кровати.

— Придётся поговорить с тётей психологом, — вздыхает Эдик.

Арабелла Викторовна уже стоит за прозрачной стенкой и машет нам. Она сегодня вся в белом, на плечах у неё шёлковая белая шаль с длинной бахромой, заколотая сверкающей брошкой-бабочкой. Эдик отправляет детей с ней; Ваня, уходя, оборачивается, а Маша — нет.

— Ну, а ты? — спрашиваю я Эдика. — Ты меня тоже не признаёшь?

Он смотрит на меня задумчиво, восхищённо.

— Боюсь, я недостоин такой принцессы, — говорит он. — Теперь мне придётся повышать свой уровень, чтобы соответствовать.

— Отличный повод для самосовершенствования, — смеюсь я.

2

Долгий, долгий тест, те же самые вопросы, и вот — вердикт:

— Перенесённая личность идентична личности до переноса. Память сохранена полностью.

— Ну, слава Богу, — вздыхаю я. — Вы дадите мне поесть? Я умираю с голоду!

Аппетит у меня прекрасный, моё тело требует топлива, и я съедаю за обедом двойную порцию. Я не хочу ходить в длинной ночной рубашке и решаю переодеться в свои вещи, но обнаруживается, что мои брюки мне коротки. Я выросла на целых тринадцать сантиметров, моя талия уменьшилась на восемь, бёдра — на пять, а это значит, что мне придётся обновлять свой гардероб. Заманчивая перспектива! Я предвкушаю шоппинг. Кажется, я становлюсь блондинкой.

Мы сидим в комнате для посетителей с психологом. На столе — красочная книжка, сказка про добрую красивую принцессу с золотыми волосами. Арабелла Викторовна читает вслух, Маша слушает и разглядывает картинки. Ваня слушает нехотя: наверно, мальчику не очень интересно слушать про добрых принцесс.

Мы с Эдиком сидим на кушетке. Я прошу его шёпотом:

— Купи мне что-нибудь из одежды. Мои старые вещи мне уже не подходят. В чём я поеду домой?

— Но я не умею покупать женскую одежду, — отвечает он. — Куплю что-нибудь не то…

— А ты попроси продавца помочь, — говорю я. — Скажи, что рост сто восемьдесят, размер сорок четвёртый. Грудь — третий.

— А если тебе не понравится, что я выберу?

— Эдик, да мне всё равно… Лишь бы было в чём домой поехать. Не в рубашке же этой я отправлюсь. Купи какие-нибудь штаны и футболку. Или спортивный костюм. Не голышом — и слава Богу.

— Ладно, — соглашается он. — Попробую.

Я замечаю, что Маша, оторвавшись от книжки, смотрит на нас. Я складываю губы в поцелуй и подмигиваю ей. Она тут же снова утыкается в книжку, которую Арабелла Викторовна выразительно читает. Я вздыхаю.

— Боится она меня, что ли?..

— Просто ещё не привыкла, — говорит Эдик. — Я и сам-то смотрю на тебя — и оторопь берёт.

— Почему? — хмурюсь я.

Он кладёт руку мне на колено.

— Ты такая… обалденная. Просто не верится, что ты моя жена.

3

Арабелла Викторовна принесла мне изумительное платье — длинное, белое, похожее на то, какие носили благородные дамы в средние века. Покрой у него довольно простой, но изящный, оно отделано по подолу широкой золотой тесьмой, чуть более узкая золотая тесьма украшает декольте, а на талии — золотой кушак с кисточками. Арабелла Викторовна взяла его напрокат для своей затеи превратить меня для Маши в сказочную принцессу.

— Вы всегда так творчески подходите к своей работе? — спрашиваю я.

Она с улыбкой отвечает:

— Собственно, эту идею высказал ваш муж. Он назвал вас принцессой, и я подумала — почему бы не попробовать? Только вам нужна более пышная причёска и макияж. Косметику я вам тоже принесла, а причёску вы можете сделать так: моете голову, потом заплетаете мокрые волосы в косички, а когда они высыхают, расплетаете и расчёсываете. Объём получается фантастический.

Я с вечера заплетаю мокрые волосы в двенадцать косичек. Длинных волос у меня не было уже лет пятнадцать, и я почти забыла, как с ними обращаться.

— Что это за африканская причёска? — смеётся доктор Жданова, увидев утром результат.

— Это Арабелла Викторовна посоветовала, — объясняю я. — Она из меня принцессу делает.

Я расплетаю высохшие косички и расчёсываю волосы. Объём получается бешеный, прямые волосы превратились в неукротимую мелковолнистую гриву. Открываю косметичку и смотрю на себя в зеркало, на моё новое лицо. Огромные голубые глаза. Правильный нос. Губы — просто sexy. Неужели это я?

Макияж готов. Я надеваю платье. Приходит Арабелла Викторовна и всплёскивает руками.

— Да вы и впрямь настоящая принцесса!

Она приподнимает мне волосы с шеи и прихватывает заколкой, а потом надевает мне на голову диадему-обруч, на шею — колье. Дырок в ушах у меня нет, приходится обойтись без серёжек. Мы идём в комнату для посетителей. Арабелла Викторовна оставляет меня за дверью, но мне слышен её голос:

— Машенька, помнишь, мы вчера читали сказку про принцессу? А знаешь, кто к тебе пришёл? Эта самая принцесса.

Нет, по-моему, она ушла куда-то не в ту степь с этой затеей. Машка не должна думать, что я принцесса, она должна знать, что я её мама. Наряжена я красиво, но примет ли меня Маша в таком ещё более незнакомом, нереальном виде?

Дверь открывается, мой выход. Маша в комнате одна, Эдика с Ваней нет. Она сидит на кушетке и смотрит во все глаза на меня, у неё даже приоткрывается рот — ребёнок, увидевший чудо. Я стою перед ней в своём сказочном наряде, а Арабелла Викторовна говорит:

— Принцесса пришла к тебе прямо из сказки, Маша.

Ну уж нет, это совсем никуда не годится! Уж я-то знаю свою дочь, она в такую чушь не поверит.

— Ты правда принцесса? — спрашивает Маша еле слышно.

Я опускаюсь на колени.

— Нет, доченька. Я твоя мама.

У Маши дрожат губы.

— Мама умерла…

Эти слова резанули мне сердце, как бритва.

— Маша, — говорю я. — Я не умерла. Я жива. Я перед тобой.

Тут подходит сказочница Арабелла Викторовна.

— Машенька, твоя мама не умерла. Она попала в сказку и превратилась в принцессу.

Моё терпение лопнуло.

— Арабелла Викторовна, я ценю ваши усилия… И полёт вашей фантазии. Но Маша уже слишком большая девочка, чтобы путать сказку с жизнью. Вы зря это придумали.

Маша, закрыв лицо руками, соскакивает с кушетки и бросается бежать, но я раскрываю объятия и ловлю её. Она трепыхается, но я крепко прижимаю её к себе, глажу её волосы. Арабелла Викторовна стоит, покусывая губу.

— Извините, Арабелла Викторовна, — говорю я. — Кажется, я свела на нет всю вашу работу. Теперь она вам не больше не поверит.

Я встаю с Машей на руках, ношу её по комнате. Потом сажусь с ней на кушетку, снимаю диадему и колье. Она сидит, опустив голову. Я глажу и перебираю её волосы, а она молчит и не смотрит на меня. Арабелла Викторовна выходит.

— Маша, я понимаю, тебе непривычно видеть меня такой… Я и сама ещё не привыкла. Но поверь мне, это я.

Дверь открывается, кто-то входит. Это Эдик с Ваней, и они замирают, увидев меня в образе принцессы.

— Вот это да, — говорит Эдик. — А я тебе спортивный костюм купил!..

И он показывает пакет. Я протягиваю руку.

— Давай сюда.

Он улыбается.

— Что ты! Разве принцессы носят спортивные костюмы?

Я встаю.

— Что вы все заладили — «принцесса», «принцесса»! Никакая я вам не принцесса!

Я отбираю у Эдика пакет и иду к себе в палату. Там я сбрасываю платье принцессы и достаю из пакета розовый спортивный костюм, белую майку и кроссовки. Костюм приходится мне в самый раз. Кроссовки Эдик догадался купить большего размера: теперь у меня не тридцать седьмой, а тридцать девятый размер обуви, а кроссовки — сорокового.

— Натэлла, можно к вам?

Это доктор Жданова. Я сажусь на кровать.

— Да, доктор… Что, опять меня на какие-нибудь обследования?

— Нет, — отвечает она. — Думаю, завтра вы можете вернуться домой.

Я говорю:

— Доктор, то, что вы сделали — невероятно. Я чувствую себя великолепно — физически. Но мне кажется, у нас будут проблемы.

Доктор Жданова присаживается на стул.

— Да, Арабелла Викторовна мне сообщила. Что я могу вам сказать? Вам и вашей семье нужно время, чтобы привыкнуть к вашему новому облику. Не день и не два, а, может быть, месяцы. Делайте всё, как обычно, живите, как жили раньше, и постепенно всё вернётся в прежнюю колею. Всё, что вам понадобится, — это терпение. В любом случае, вы ещё год будете являться нашими клиентами. Если вам потребуется психологическая помощь, вы можете обратиться к нам.

— Спасибо, ваш психолог нам уже помогла, — усмехаюсь я. — Выдумала какую-то сказку про принцессу. В жизни не видела большей ерунды.

— Она просто хотела в игровой форме облегчить вашей дочери адаптацию к вашему образу, — говорит доктор Жданова. — А вы вмешались в процесс на самой начальной стадии и прервали его.

— Уж извините, — отвечаю я. — При всём моём уважении к методам Арабеллы Викторовны, я всё-таки считаю, что нельзя обманывать ребёнка, выдумывать всякие небылицы, которые могут ввести его в ещё большее заблуждение.

— Думаю, дальнейшая работа Арабеллы Викторовны с вами действительно может быть затруднительной, — говорит доктор Жданова. — Теперь ей придётся менять тактику, вновь налаживать контакт с вашей дочерью. Видимо, придётся начинать всё с начала, так как результат был потерян.

— Да, я здорово испортила ей всё дело, — усмехаюсь я. — Но я не хочу, чтобы моей дочери пудрили мозги, причём так явно и непрофессионально.

— Если вы сомневаетесь в компетентности и профессиональной пригодности Арабеллы Викторовны, вы можете отказаться от её услуг, — сухо говорит доктор Жданова. — Она не единственный психолог в нашей корпорации. У нас есть ещё один психолог, но он не специализируется на работе с детьми. Если вас это устроит, мы можем перепоручить вас ему. Роберт Даниилович — специалист с большим опытом работы. В «Фениксе» он с самого первого дня его основания.

— Ладно, попробуем вашего Роберта Данииловича, — соглашаюсь я. — Но если и он нас не устроит, мы вообще откажемся от услуг вашей психологической службы.

4

Эдик сидит за столом и смотрит, как я крошу овощи для салата. Подперев голову рукой, он не сводит с меня взгляда.

— Тебе так идёт фартук, Натэллочка. Ты в нём приобретаешь особую сексуальность. — И, помолчав, он прибавляет игриво, понизив голос: — Я постоянно тебя хочу.

Раньше он не говорил мне, что в фартуке я выгляжу сексуально.

— Когда ты готовишь на кухне, у меня возбуждается не только аппетит.

Он поигрывает бровями и значительно улыбается. Я режу кольцами сладкий перец. Эдик вдруг говорит:

— Натка, насколько мне известно, ты у нас правша. А сейчас ты так орудуешь ножом левой рукой, что кажется, будто ты родилась левшой.

В самом деле: я держу нож в левой руке. Странно, а я и не заметила, как перешла на левую. Я перекладываю нож в правую и продолжаю резать перец, и у меня это получается так же ловко, как левой рукой.

— Ты и записки пишешь каким-то другим почерком, — добавляет Эдик.

— Наверно, потому что я писала их левой рукой, — говорю я. — Я как-то не заметила, что умею писать и работать левой.

— Раньше такого я за тобой не замечал.

Я понимаю, что он имеет в виду: раньше — это до переноса. Я спрашиваю:

— Это плохо?

Он пожимает плечами.

— Да нет… Просто как-то странно.

— Ну, раз не плохо, то не обращай внимания, — говорю я.

5

Утром тридцатого июня я надеваю брюки и сапоги. Ваня спрашивает:

— Сегодня опять на лошади катаешься?

— Да, — отвечаю я и целую его.

— А можно мне тоже?

— Начнутся каникулы — будем вместе кататься.

Я беру с собой пособия по английскому и мой ноутбук, мы садимся в машину и едем в школу. На заднем сиденье тишина: Маша молчит и смотрит в окно, а Ваня режется на карманной игровой приставке в «стрелялку». Я спрашиваю:

— Как настроение, ребята? Сегодня у вас последний день занятий, завтра — каникулы.

— Супер, — отзывается Ваня, не отрываясь от игры.

Маша молчит. Она не разговаривает со мной с самого моего возвращения домой из «Феникса».

— Красавица моя, — обращаюсь я к ней. — Ты самая молчаливая молчунья, какую я когда-либо встречала в жизни.

Ваня усмехается и продолжает играть.

Мы приехали.

— Ваня, покушай в столовой, — говорю я.

— Угу, — отзывается он и первым вылезает из машины. Оборачивается и машет мне рукой.

Маша выходит следом, не глядя на меня.

— Машенька, ты меня не поцелуешь? — спрашиваю я.

Она смотрит растерянно, моргает и, так и не поцеловав меня, бежит следом за Ваней.

Мой список дел в органайзере на сегодня следующий:

Утро:

1. Отвезти детей в школу к 8.00

2. Английский язык 8.30

3. Клуб верховой езды 10.30

День:

4. Купить продукты, приготовить обед.

5. Парикмахерская 13.00

6. Забрать детей из школы 14.00.

7. Отвезти Ваню на хоккей к 14.30.

8. Тир 15.30

9. Забрать Ваню с тренировки 16.40

10. Айкидо 17.50

Вечер:

11. Постирать.

12. Вымыть детей.

Согласитесь, дел куча. Утро у меня посвящено курсам английского и верховой езде. Зачем мне английский? Просто хочу знать иностранный язык. Учиться никогда не поздно. Верховая езда — для здоровья и хорошей формы, а также для удовольствия.

С занятия по английскому я сразу еду в клуб верховой езды. Мой инструктор, Максим, встречает меня обаятельной улыбкой:

— О, это вы пожаловали, Натэлла Юрьевна! Ваш конь вас уже ждёт.

Разумеется, он строит мне глазки и заигрывает. Ведя моего коня под уздцы, он разглагольствует:

— Ну почему вы, Натэлла Юрьевна, такая потрясающая женщина, выбрали жизнь домашней наседки? Ваше место — на сцене! На подиуме! На съёмочной площадке! Ах, если б я был художником, я бы написал ваш портрет… Был бы я поэтом, я бы посвятил вам стихи!

Когда мне надоедает слушать его восторженные речи, я прикрикиваю на лошадь и гоню её к барьеру. Я хочу прыгнуть.

— Натэлла Юрьевна! — кричит Максим вслед.

Я беру барьер и смеюсь над Максимом, бегущим ко мне с перекошенным от страха лицом.

— Натэлла Юрьевна, я не учил вас брать барьеры! А если бы вы упали? Пожалуйста, не лихачествуйте больше!

Не знаю, наверно, раньше я на такое бы не решилась. Какая-то сумасбродная жилка проснулась во мне, я хочу всё пробовать, узнавать новое и испытывать то, чего я раньше не испытывала, потому что боялась. Я разворачиваю лошадь и собираюсь ещё раз прыгнуть. Лошадь слушается прекрасно, и я взлетаю птицей над барьером.

— Гоп!

Максим и возмущается, и восхищается:

— Натэлла Юрьевна, в седле вы просто амазонка.

В моём графике всё плотно, всё впритык, но я стараюсь успеть. По дороге домой я покупаю продукты, дома готовлю обед — голубцы, яблочную шарлотку и сливочно-земляничный мусс на десерт. Я ухитряюсь успеть, потому что в час я записана к Яне, а в два мне надо быть возле школы.

Без пяти час я вхожу в парикмахерскую.

— Я к Яне на час.

Сажусь в кресло, распускаю волосы. Яна подходит, явно любуясь моей шевелюрой.

— Что будем делать?

— Короткую стрижку, пожалуйста, — прошу я.

— И вам не жалко таких волос? — поражается она. — Они же такие шикарные! Потом такие не скоро отрастут!

— А мне и не надо, чтобы они отрастали, — смеюсь я. — С ними очень много хлопот, у меня нет времени с ними возиться, поэтому я хочу подстричь их покороче.

— Насколько покороче?

— Совсем коротко. Спортивная стрижка.

— Да что вы!

Стоя у меня за спиной, Яна склоняется и долго смотрит на меня в зеркале. Её рот приоткрывается, глаза распахиваются, как будто она увидела привидение.

— Это вы! — вдруг вскрикивает она.

Я вздрагиваю: неужели она узнала меня в моём новом облике? Но тогда она сказала бы мне «ты».

— Это вы снимались в рекламе шампуня! «Раньше мои волосы были сухими и безжизненными»! Это же была моя любимая реклама, только её почему-то перестали показывать! Девочки, кто к нам пришёл!

Сбегаются все мастера, побросав клиентов. Они стоят вокруг меня и ахают. Я пытаюсь им доказать, что они меня с кем-то путают, но они все поголовно узнают во мне её — ту, которая взмахивала на экране волосами и говорила: «Раньше мои волосы были сухими и безжизненными, но благодаря шампуню такому-то к ним вернулась их природная сила». Я убеждаю их, что я очень спешу, а мне нужно не только подстричь, но и покрасить волосы.

— Да у меня рука не поднимается на ваши волосы! — говорит Яна. — Я же столько времени ими любовалась и восхищалась, а теперь я должна их остричь!

Я требую книгу жалоб.

— Я так и напишу, что меня отказались обслуживать! — грожусь я. — Позовите ваше начальство! Я буду жаловаться!

Появляется хозяйка парикмахерской.

— В чём дело, девочки? Что за сборище? Почему клиенты брошены?

— Альбина Фёдоровна, вы посмотрите, кто к нам пришёл! — патетически восклицает Яна.

Присмотревшись, хозяйка тоже «узнаёт» меня.

— А, вы из рекламы! Да, видела вас часто. Волосы у вас просто шикарные, почему вы вдруг решили подстричься?

— Потому что так надо, я так хочу! — говорю я, теряя терпение. — Я тороплюсь! А меня не хотят обслуживать.

Хозяйка хмурится.

— Так, это что ещё за новости? Клиент к нам пришёл за услугой, а мы её не хотим оказывать? — Она обращается ко мне: — Вы к какому мастеру?

— Вот к ней. — Я показываю на Яну.

— Так, Яна, обслуживай, — сурово приказывает хозяйка. — Обслуживай, а то уволю!

Яна покрывает меня накидкой и дрожащей рукой берётся за ножницы. Хозяйка снова заглядывает.

— Кстати, а вы не хотели бы продать ваши волосы? Мы принимаем их по высокой цене.

— Отчего же, берите, если хотите, — соглашаюсь я.

Яна печально срезает с моей головы пряди и аккуратно складывает на полотенце, которое держит хозяйка. Хозяйка уносит мою шевелюру, а Яна уныло спрашивает:

— Как будем стричь?

— Виски и затылок коротко, косая чёлка до бровей, небольшая филировка. Мне ещё покрасить. Только побыстрее, а то я очень спешу.

Яна стрижёт по-прежнему виртуозно, с фантастической скоростью. Потом спрашивает:

— В какой оттенок красим?

— Тёмно-русый.

Она приносит мне карту оттенков, и я выбираю цвет, наиболее близкий к моему прежнему оттенку. Двадцать минут — и я больше не блондинка.

— Сколько с меня? — спрашиваю я.

— Вы нам нисколько не должны, — говорит хозяйка. — Цена ваших волос покрыла стоимость стрижки с покраской и сушкой.

— Замечательно, — говорю я, вставая. — Спасибо, Яночка.

— Всегда пожалуйста, приходите ещё, — вздыхает она.

Я очень тороплюсь: уже без десяти два. Но как я ни спешу, я всё-таки опаздываю на десять минут и нахожу моих детей слоняющимися вдоль школьной ограды. Я выхожу из машины.

— Простите, милые, я опоздала. Дело в том, что в парикмахерской меня приняли за какую-то звезду рекламы, и произошла заминка. Если бы не это, я бы успела вовремя. Простите, что заставила вас ждать.

Они смотрят на меня. Я присаживаюсь на корточки перед Машей, провожу рукой по волосам.

— Маша, как тебе?

Она смотрит на меня и молчит, а потом идёт к машине и садится на своё обычное место. Я спрашиваю у Вани:

— Что, плохо?

Он пожимает плечами.

— Да нет… Нормально.

Чтобы он не опоздал на тренировку, опять надо спешить. Только бы не пробка!

Пробка. Я бью рукой по рулю:

— Чёрт!

Так, надо что-то делать. Сзади уже подъезжают, секунда — и нас зажмёт. За долю мгновения я принимаю решение сделать запрещённый манёвр и, пока нас не зажала подъезжающая сзади машина, я выворачиваю на тротуар, сигналя разбегающимся прохожим. Десять метров до ближайшего поворота по тротуару — и мы объезжаем пробку. Мы едем в объезд, другим маршрутом, и в итоге прибываем на место точно в 14.30.

— Сумасшедшая, — говорит Ваня. — Так же нельзя!

— Да, сынок, так делать нельзя, — киваю я. — Когда ты вырастешь, и у тебя будет своя машина, никогда так не делай, потому что это опасно и неправильно. Но мы успели. Беги скорее, а то опоздаешь.

Раньше я так не сделала бы. Я бы покорно стояла в пробке, и в итоге мы бы никуда не успели. Если бы мы попались в лапы инспектору, меня бы лишили прав за такое вождение, но каким-то чудом нас никто не задержал. Видно, кто-то свыше был на нашей стороне.

Мы едем домой, Маша молчит. Я спрашиваю:

— Машенька, тебе не нравится, как я подстриглась?

Она молчит. До самого дома она не произносит ни слова.

И вот мы дома, я кормлю Машу обедом. Я ставлю перед ней голубцы, шарлотку, мусс. Она молча ест, а я сижу и смотрю на неё.

— Машенька, любимая, скажи мне хоть что-нибудь.

Она так ничего и не говорит. Я отвожу её к соседке, а сама еду в тир: я учусь стрелять из винтовки и пистолета.

Потом я еду за Ваней и захожу к соседке забрать Машу.

— Машенька, домой! — зову я.

Она выбегает в открытую дверь и прыгает в машину. Соседка, сочувственно глядя ей вслед, роняет:

— Бедный ребёнок… Так рано потерять мать.

Она думает, что я — мачеха Маши. Я не знаю, как мне убедить её в том, что я — Натэлла Горчакова и мама Маши, и я не берусь ей что-то объяснять. Я говорю:

— Спасибо, что побыли с ней.

Она вежливо улыбается:

— Ладно, чего там. Мне не трудно.

К 17.50 мне нужно на тренировку по айкидо, а Маша с Ваней остаются дома одни. Ваня уже сознательный мальчик, не по годам серьёзный, и я не боюсь оставлять с ним младшую сестру. В последнее время он её не задирает, не щиплет и не щёлкает, их отношения изменились. Ваня как будто повзрослел, и в его отношении к Маше появилась братская опека. Признаюсь, меня радует их сближение.

— Ребята, не шалить. Я буду дома через два часа. Если захотите есть — еда на кухне, возьмёте сами.

— С огнём не играть, в розетки ничего не совать, — заканчивает Ваня. — Я знаю.

— Умница, — говорю я.

Зачем мне айкидо? Во-первых, любая борьба укрепляет тело и дух, а во-вторых, она небесполезна и для того, чтобы постоять за себя и за близких. Может, это и не понадобится, и слава Богу, если не понадобится, но владение приёмами я считаю нелишним.

Я звоню домой из машины.

— Ваня, я уже возвращаюсь. Если вы нашалили, торопитесь наводить порядок.

— Мы не шалили, — отвечает мой сын. — Мы смотрим телевизор. И папа уже дома, ужинает.

— Прекрасно, — говорю я. — Я скоро буду.

Чудесный, жаркий летний вечер, полный расплавленного золота косых солнечных лучей. Я дышу полной грудью, я вижу небо и солнце, я ступаю по траве, и это прекрасно. Прощай, синдром Кларка — Райнера, ты в прошлом.

Они сидят втроём на диване и смотрят телевизор: отец посередине, дети по бокам. Я захожу.

— Привет, а вот и я.

Дети уже видели мою стрижку, а Эдик видит в первый раз. Он смотрит на меня в молчаливом потрясении, и у него такое лицо, что я не могу удержаться от смеха.

— Что ты на меня так уставился? Ну да, я подстриглась. Мне так удобнее.

На вечер у меня запланирована стирка, вещи уже приготовлены и лежат в корзине. Я кладу их в стиральную машину, сыплю порошок и смягчитель, лью кондиционер. Пока я вожусь с машиной, Эдик стоит в дверях ванной и смотрит на меня. Я не выдерживаю.

— Ну, что?

Он говорит:

— Перед тем как стричься, надо было спросить меня.

— Эдик, ну, не делай из этого трагедию, — смеюсь я. — Что тут такого? Длинные волосы мне мешают, кроме того, ты не представляешь, сколько с ними возни! Сколько на них уходит шампуня, ополаскивателя и времени!

— А может, мне как раз нравились твои длинные волосы? — говорит Эдик. — А ты их взяла и остригла, не спросив меня.

— Эдик, ну, прости. — Я включаю программу стирки, обнимаю Эдика за шею и тянусь к нему губами. — Не расстраивайся так.

Я целую его, но он не очень реагирует. Спрашивает:

— И зачем ты выкрасилась в этот цвет?

— А что тебе не нравится? По-моему, хороший, естественный цвет. Это же мой цвет, Эдик!

Он смотрит на мои волосы, как на что-то странное и незнакомое.

— Вроде бы твой. И как будто больше не твой.

— Эдик. — Я закрываю дверь ванной на задвижку, берусь за его ремень. — Ну, накажи меня. Пусть наказание будет суровым.

У него вздрагивают ноздри.

Раньше у нас это было размеренно и неторопливо, слегка лениво и только в постели. Теперь Эдику нравится заниматься этим в других местах: в гараже, в машине, в подвале, на чердаке и даже в гостинице. Сейчас — в ванной, стоя сзади меня. Недолго, но жёстко и яростно, рядом с работающей стиральной машиной.

Потом я ему рассказываю:

— Представляешь, сегодняшний визит в парикмахерскую обошёлся мне даром. Я ничего не платила.

— Это как? — удивляется он.

— Они купили мои волосы. Думаю, из них получится неплохой парик или шиньон.

Эдик качает головой:

— Ну, ты даёшь…

Потом я гоню детей мыться. Ваня моется сам — быстро принимает душ, а для Маши я набираю ванну с пышной пеной: она любит долго нежиться и играть в воде. Она играет со своей Барби-русалкой, крокодильчиком, утятами, делает из пены сугробы, пока вода почти совсем не остывает.

Потом я сушу и расчёсываю ей волосы.

— Какая ты у меня красавица, Машенька.

Она не разговаривает со мной, и это очень печально и больно. Но я не теряю надежды, что когда-нибудь всё-таки достучусь до её сердечка и верну её любовь. Прошло ещё слишком мало времени, поэтому ей, да и вообще нам всем нужно привыкнуть.

Перед сном я читаю. Чтобы не мешать светом Эдику, я устраиваюсь с книгой в гостиной. Я так увлекаюсь, что забываю о времени и читаю, пока не приходит заспанный Эдик.

— Ты знаешь, сколько времени? — говорит он.

— Нет, а сколько?

— Уже час. Иди спать.

Я говорю:

— Сейчас, уже иду. Только дочитаю вот эту страничку.

Он подходит, заглядывает на обложку.

— Очередной роман про любовь? Кто тут кого подло обманывает?

— Нет, — отвечаю я. — Это философское произведение. Точнее, философско-историческое.

— Ух ты, куда тебя занесло-то, — усмехается Эдик.

6

Психолог «Феникса» Роберт Даниилович откидывается в кресле, соединив кончики своих длинных пальцев.

— Расскажите всё подробно, что именно вас беспокоит, раздражает, может быть, пугает.

Эдик косится на меня. Он сидит в кресле перед психологом, а я — немного в стороне, в углу кабинета.

— Прямо при ней говорить?

— Разумеется, — кивает Роберт Даниилович. — Ваша жена должна знать, в чём причина вашего недовольства и дискомфорта. Вы не предъявляете ей обвинений, а просто ищете выход из сложившейся ситуации. А чтобы его найти, нужно знать, где камень преткновения. Она будет вас слушать, но перебивать не будет. А потом мы дадим слово ей, и настанет ваш черёд слушать. Прошу вас.

Эдик сосредотачивается, ему неловко. Наверно, он жалеет, что мы вообще пришли сюда, и хотел бы уйти, но назад поворачивать поздно.

— Гм-гм, — прочищает он горло. — Хорошо… Так вот. Понимаете, вот уже полгода, как моей жене сделали операцию переноса, и физически с ней всё в порядке. Но она изменилась… Я не говорю о её внешности — к этому мы уже почти привыкли, дело в другом. У меня создаётся такое ощущение, как будто я живу с совершенно другим человеком. У неё изменилось почти всё: вкусы, привычки, манеры, даже почерк и походка. Раньше она была строго правшой, а теперь пользуется одинаково обеими руками, но левой — чаще. Понимаете, у неё появилась какая-то мания искать себе занятия, которые вроде бы ей не нужны. Она учится на курсах английского, а недавно начала учить ещё и французский. Она зачем-то записалась в школу айкидо, посещает тир и регулярно ездит верхом. Ну, против верховой езды я ничего особо не имею — пусть катается, если ей это нравится, но всё остальное!.. Гм, гм. Зачем ей восточные единоборства, зачем стрельба? Она почти не бывает дома. Нет, домашние дела она успевает делать, детьми тоже занимается, тут я претензий никаких не имею, но если она найдёт себе ещё какое-нибудь хобби, то ей не будет хватать времени ни на что другое. Я не против того, чтобы у моей жены были увлечения, отнюдь. Но зачем так много всего сразу? Ведь это просто физически невозможно — успеть всё это! Вы бы видели её органайзер, доктор! Уж на что я занятой человек, я работаю на ответственной должности, и у меня много дел и обязанностей, но даже в моём органайзере нет столько записей. Она всё время куда-то спешит, куда-то бежит, куда-то опаздывает. И ей мало этого, доктор. Она хочет устроиться на работу. Не на работу с полным днём — тогда бы у неё не было времени на все её увлечения — а на какую-нибудь, чтобы занимала четыре-пять часов в день, или с гибким графиком. Кстати, этим летом, в августе, она уже успела поработать воспитателем в детском лагере отдыха. Две недели её не было дома, и мне пришлось приглашать мою маму, чтобы она присматривала за детьми. Не могу сказать, что ей там много заплатили… — Эдик усмехается. — В сущности, заплатили ей гроши. Зачем ей это? Я и так никогда не отказывал ей ни в чём; я, кстати, оплачиваю все эти её хобби, курсы и школы. Но это неважно, дело не в деньгах.

Роберт Даниилович, пощипав свою острую бородку с проседью, поинтересуется:

— А на что, если не секрет, ваша жена потратила заработанные ею деньги?

Эдик молчит пару секунд, глядя в пол.

— Купила подарки детям, — говорит он со смущённой улыбкой. — Дочке — игрушечный медицинский набор, кукол лечить… Самый дорогой, какой только есть. А сыну — детскую энциклопедию. Он у нас мальчик любознательный…

— Значит, она не исключительно всё делает для себя, — говорит Роберт Даниилович. — Но и для детей старается.

— Я это ценю, поверьте, — говорит Эдик. — Она всегда много делала для них.

— Она и сейчас делает, насколько я понимаю, — замечает Роберт Даниилович. — С материнскими обязанностями она справляется, но у всякого человека помимо обязанностей есть и права. В том числе право на личную жизнь, на свободное время, на активный отдых, на увлечения и тому подобное.

— Я всё это понимаю, — вздыхает Эдик. — И со всем согласен. Но раньше она вела более размеренную и спокойную жизнь, а сейчас она живёт в каком-то бешеном ритме, под который и мы невольно вынуждены подстраиваться. И это не всегда удобно и приятно. Она может оставить детей одних дома или сдать на время соседке — так она, видите ли, учит их самостоятельности. Нет, наши дети не бедокуры, но мало ли, что может случиться! Всё это, конечно, мелочи, но из мелочей, как известно, и складывается жизнь…

— Понятно, — кивает Роберт Даниилович. — Можете ли вы назвать какие-то отрицательные черты в характере вашей жены, как существовавшие раньше, так и вновь, на ваш взгляд, появившиеся?

— Как вам сказать. — Эдик опускает голову, задумывается, потирает подбородок. — Даже не знаю, можно ли назвать эти черты отрицательными.

— Ну, хорошо, тогда скажем так: черты, которые вас настораживают, раздражают, не устраивают, — уточняет Роберт Даниилович.

Эдик пожимает плечами.

— Как я уже говорил, эта суетливость, это её стремление делать сразу кучу вещей, какая-то, я бы даже сказал, авантюрность…

— Раньше ваша жена не обладала авантюрным складом характера? — спрашивает Роберт Даниилович. — И уточните, что вы подразумеваете в данном случае под авантюрностью. В чём она выражена?

— Ну… — Эдик возводит глаза к потолку. — Она может, скажем, уйти куда-нибудь, не предупредив. Может сделать какую-нибудь сумасбродную вещь… Когда ей что-то захочется, она непременно должна это выполнить, чем бы это ни было чревато. Часто она при этом ни с кем не советуется, а делает, как сама хочет. Она даже за рулём стала вести себя иначе. Водит, я бы сказал, лихо. Я уже начинаю опасаться и за её жизнь, и за жизни детей, которых она отвозит в школу и из школы.

— Ну, а в повседневной жизни, в общении? — спрашивает Роберт Даниилович. И добавляет, слегка понизив голос: — В интимной жизни?

Глаза Эдика смущённо бегают.

— Как сказать… В повседневном общении тоже есть некоторые изменения. В основном она доброжелательна, но стало больше прямолинейности. Она высказывает всё, что думает, иногда не совсем приятные вещи… Своё мнение при себе она не держит. Иногда отпускает шуточки… я бы сказал, на грани.

— Обидные? — подсказывает Роберт Даниилович. — Непристойные?

— Да нет, не то чтобы непристойные… Довольно едкие. Ну, в общем, это тоже мелочь — если взять это отдельно. Но в совокупности из всех мелочей складывается довольно странная картина. Вроде бы это моя жена, и в то же время — не она. Я стараюсь принять это и привыкнуть, но временами мне становится не по себе.

— А интимный вопрос? — интересуется Роберт Даниилович.

— А это обязательно рассказывать? — смущается Эдик.

— Ну, если не хотите, не рассказывайте, я не настаиваю. Но для полноты картины этот аспект немаловажен.

Эдик, вздохнув и пошевелив бровями, говорит:

— В этом вопросе у меня претензий нет. Стало даже лучше. Интереснее, ярче. Ну, вы понимаете, в этом деле новизна только на пользу. У нас было что-то вроде второго медового месяца.

— Как вы оцениваете изменения в характере и образе жизни вашей жены? Вы считаете, они идут на пользу вашей семейной жизни, или же, наоборот, расстраивают её?

Эдик надолго задумывается.

— Трудно сказать однозначно, — наконец отвечает он. — В какие-то моменты мне кажется, что эта новая Натэлла мне нравится. В иные — она меня настораживает. Признаюсь, иногда раздражает. Она многое стала делать по-новому. Появилась непредсказуемость. Мне иногда даже интересно, — Эдик смеётся, — что она выкинет в следующий раз. Но это хорошо лишь изредка. Когда это постоянно, это утомляет. Иногда безумно хочется, чтобы она стала прежней. Но прежней она, похоже, становиться не желает. Мне трудно всё это объяснить… Я сам пока не всё понимаю до конца. Признаюсь откровенно, не все эти изменения в моей жене мне по душе.

Роберт Даниилович, сделав в воздухе пальцем подчёркивающее движение, спрашивает:

— Но есть нечто, что вас однозначно огорчает?

Эдик вздыхает.

— К сожалению, да. Наша дочь… Понимаете, если даже мне, взрослому человеку, трудно всё это понять — ну, я имею в виду суть этой операции — то как это доступно объяснить ребёнку? Мы, как могли, попытались ей всё объяснить — то, что маму перенесут в новое тело, но она по-прежнему останется мамой, и что не нужно бояться. С ней работала ваша коллега, Арабелла Викторовна, но успехов не добилась. Мне кажется, Маша не воспринимает Натэллу как свою маму, или её что-то в ней настораживает и пугает, а может быть, принять и признать маму с новой внешностью оказалось для неё труднее, чем мы думали. В общем, это пока не решённый и очень больной вопрос. Она отказывается общаться с Натэллой. Наш старший сын, Ваня, вроде бы принял Натэллу, общается с ней, но Маша отказывается наотрез.

— Операция переноса вашей жены оказалась для вашего младшего ребёнка психологической травмой, — изрекает Роберт Даниилович. — Возможно, следовало перед операцией провести более тщательную и более длительную психологическую подготовку, но ваш случай, как вы сами понимаете, был нестандартный. Перенос в совершенно чужое тело — первый случай в нашей практике, и методы психологической работы при нём, безусловно, должны отличаться от стандартной схемы. Так как до вашего случая у нас такого опыта не было, то, вполне возможно, работавший с вами психолог что-то упустил, не всё просчитал и не всё предугадал. Так часто бывает, когда что-то делают впервые.

— Но нас заверили, что было сделано уже много таких операций, и никаких подобных проблем не возникало, — возмущённо выпрямляется Эдик. — Ни о чём таком нас не предупреждали!

— Операций, действительно, проведено немало, — говорит Роберт Даниилович, — но подобная вашей была сделана впервые. На кону была жизнь вашей жены, и перед нами стоял выбор: дать ей умереть или дать ей новое тело, пусть и чужое. Мы выбрали второе. Ваша жена жива и здорова, болезнь побеждена, а нормализация вашей семейной жизни — это, несомненно, вопрос времени. Возможно, вам потребуется ещё какое-то время, но кроме этого совершенно необходимым условием является ваша работа по сближению, сплачиванию вашей семьи, а не отдалению друг от друга. Найдите общие интересы. Какое-то совместное дело. Вы должны как можно больше времени проводить вместе, общаться, а не просто проживать под одной крышей, изредка встречаясь и говоря друг другу «привет» и «пока». Словом, быть семьёй. Вашему младшему ребёнку необходимы положительные эмоции, источником которых может быть что угодно — семейный праздник, интересная поездка, совместные развлечения, какие-то приятные мелочи. Ваша задача — вытеснить отрицательные переживания положительными, обеспечить психологический комфорт и атмосферу единства и сплочённости вашей семьи. Живите полной жизнью. Делайте то, что вам нравится, не отказывайте себе в удовольствиях, но при условии, что всё это или по большей части будет делаться вами совместно. Веселитесь, наслаждайтесь и будьте вместе.

Эдик смотрит на меня.

— Может, нам съездить в Дисней-Лэнд на Новый год?

7

Я разбираю свои старые вещи — одежду, фотографии. Куда их девать? Одежда мне больше не впору, на фотографиях я другая — такой я больше не стану. Есть ли смысл их хранить? Нужно освободить место для нового — новых вещей и новых фотографий. Я складываю всё в старый чемодан.

В дверях спальни стоит Маша и смотрит, как я собираю старые вещи и фотографии в чемодан.

— Что, моё солнышко? — спрашиваю я. — Ты что-то хотела? Ты есть хочешь?

Она смотрит странно, такого взгляда я у неё ещё не видела — злого, ненавидящего. Я слышу от неё первый вопрос, обращённый ко мне за последнее время:

— Что ты делаешь?

— Я собираю мои старые вещи, — отвечаю я. — Они мне больше не нужны, и я хочу их выбросить.

Она подбегает к чемодану, лежащему на кровати, и тянет его за ручку.

— Это не твоё! Это мамино! — кричит она. — Не трогай!

Чемодан падает на пол, всё вываливается, а Маша со слезами пихает вещи обратно, крича:

— Не трогай мамины вещи!

Затолкав всё в чемодан, она тащит его за собой в детскую. Я пытаюсь убедить её:

— Машенька, это же мои старые вещи. Они не нужны.

Я пытаюсь взять у неё чемодан, но она неожиданно даёт мне отпор — бьёт меня по руке:

— Не трогай!

Она утаскивает чемодан в детскую и садится на него. Когда я пытаюсь приблизиться к ней, она кричит с перекошенным от гнева лицом:

— Уходи! Уходи отсюда! Уходи, я не хочу, чтобы ты тут жила!

Её всю трясёт, она бледная, глаза — дикие. Она никого не подпускает к чемодану, огрызаясь и на меня, и на Ваню. Я велю Ване сбегать на кухню за стаканом воды, а сама пытаюсь укротить Машу. Она не даётся мне в руки, дерётся и кусается, как бешеная. Она прокусывает мне руку до крови, и у меня вырывается вскрик. Я отскакиваю, а Маша вдруг падает на пол, как подкошенная. Она лежит и не двигается. Пару секунд я стою в ужасе, перепуганная бледностью и неподвижностью Маши, а потом склоняюсь над ней.

— Машенька… Детка моя, что с тобой?

Я ищу пульс на её руке, не могу найти, щупаю шею. Кажется, есть. Я тормошу её, пытаюсь привести в чувство, но она не отвечает, не открывает глаза. Я в ужасе трясу её, а она висит в моих руках безжизненно, как тряпичная кукла. Я бью её по щекам — не помогает. Снова трясу — бесполезно.

— Что ты делаешь! Отпусти её!

Ваня стоит в дверях комнаты со стаканом воды и смотрит с ужасом на меня.

— Зачем ты её бьёшь?

— Ванюша, ты не так понял, — бормочу я. — Маше плохо… Надо отвезти её в больницу! Нет, лучше в «Феникс»! Так, Ваня, я повезу Машу в «Феникс», а ты пока позвони папе, всё ему расскажи, и пусть тоже приедет туда! Я бы сама позвонила, но надо спешить!

Я отношу Машу на руках в машину, укладываю её на заднее сиденье и мчусь в «Феникс». Она приходит в себя в машине и начинает тихо всхлипывать.

— Машенька, не плачь, всё будет хорошо, — успокаиваю я её.

В «Фениксе» я объясняю, что помощь нужна не мне, а Маше. Она лежит на кушетке в комнате для посетителей и всхлипывает. Приходит доктор Жданова в сопровождении Роберта Данииловича. Роберт Даниилович выслушивает меня и говорит:

— У ребёнка срыв. Нужен полный покой и длительный сон.

— Сон мы ей обеспечим, — говорит доктор Жданова. — И покой тоже.

Она кладёт Маше в рот две капсулы — розовую и белую. Через несколько минут Маша засыпает.

— Переместим её в палату, — говорит доктор Жданова.

Она идёт впереди, а я следом за ней несу спящую Машу. В палате я укладываю её на кровать. Доктор Жданова говорит, что она проспит не меньше восьми часов, но я не собираюсь отходить от неё. Я сижу и смотрю, как она спит. Доктор Жданова замечает у меня на руке кровь, вызывает Эллу, и та приходит с небольшим чемоданчиком. Из него она достаёт какой-то флакон, бинт и ватные тампоны. Жидкостью из флакона она обрабатывает ранку и накладывает повязку.

Маша спит, а я сижу с ней. Дверь палаты открывается, и входят Эдик с Ваней. Я прикладываю палец к губам:

— Ш-ш… Она спит.

Эдик склоняется над ней.

— Пуговка моя…

Маша спит крепко: действуют капсулы. Эдик молчит, смотрит на Машу, Ваня тоже молчит. Потом Эдик вдруг спрашивает:

— Зачем ты ударила её?

— Что ты говоришь, Эдик, я не била нашу дочь. С чего ты взял?

— Ваня сказал, ты её трясла и била.

Я объясняю, оправдываюсь, а Эдик хмурится.

— До чего ты дошла…

— Эдик, как ты можешь думать, что я способна ударить моего ребёнка? Маша упала в обморок, я просто пыталась привести её в чувство, поэтому я тормошила её. Но я её не била.

8

Ноябрьские заморозки выбелили землю, схватились инеем ветки яблонь.

— Думаю, тебе надо пожить отдельно от нас, — говорит Эдик. — Надо, чтобы Маша успокоилась.

Ваня не поддержал меня, не подтвердил, что я никогда не била Машу. Он испуганно молчал, и его молчание Эдик истолковал по-своему. Он стал мрачен и сух, между его бровей пролегли морщины.

— Я снял тебе квартиру, — говорит он. — Свою машину можешь взять. Денег я тебе дам, если понадобится ещё — обращайся.

Моё горло сжимается.

— Эдик, ты что, выгоняешь меня?

Он хмурится, вздыхает, устало подпирает руками голову.

— Нет, тебе просто надо на какое-то время оставить Машу в покое. Она и так не может ходить в школу из-за этого нервного срыва.

Я заглядываю ему в глаза, но там нет понимания, они усталые и угрюмые.

— Эдик, я Машу и пальцем не трогала. Я люблю моих детей и никогда их не обижу. И я не хочу уходить от них! Кто их будет кормить, возить в школу?

— Я не выгоняю тебя, — устало говорит Эдик. — Я просто тебя прошу… Нет, умоляю. Пожалуйста, поживи там, пока Маша не успокоится. Ты хочешь свести её с ума? Довести её до нервного расстройства?

— Эдик, я люблю её!

— Если любишь, ради неё, пожалуйста, отойди на некоторое время. Ей тяжело, она не сможет слишком долго выдерживать это.

— Я не могу жить без моих детей, Эдик.

— Я их у тебя и не отбираю. Просто дай нам вздохнуть… Немножко. А потом попробуем что-нибудь придумать. Может быть, опять походим к психологу, пройдём какой-нибудь тренинг… Только дай нам чуть-чуть вздохнуть, и всё.

Вздохнуть. Значит, я не даю им дышать. Разве я хотела, чтобы они чувствовали себя задушенными? Только ради них я пошла на это, чтобы дети не остались без матери, а Эдик не стал вдовцом. Что я сделала им не так, чем им не угодила? В чём я так провинилась, что они теперь выставляют меня из дома?

— Ната, никто тебя не выгоняет. Просто так надо, так будет лучше. Это не насовсем, а только на время. Мы придумаем что-нибудь, а пока… Вот тебе ключи от твоей квартиры. Я тебе позвоню, расскажу, как дети. В школу я их и сам отвезу, а встретит мама. Ей всё равно нечем заняться.

Я иду собирать чемоданы.

9

— Зачем вам эта информация, Натэлла? Простите, мы не разглашаем её. Кроме того, человек уже умер, зачем беспокоить его родных?

— Да я не собираюсь никого беспокоить, я просто хочу понять…

Доктор Жданова не хочет открывать мне личную информацию о женщине, чья преждевременная смерть дала мне шанс на жизнь. Я же хочу понять, что она была за человек, чтобы разобраться в самой себе — в новой, нынешней себе.

— Понимаете, доктор, мне это нужно, чтобы лучше понять саму себя. Я хочу разобраться, что откуда во мне взялось, моё это или не моё.

— Простите, Натэлла, информация о клиентах — личная или медицинская — является частной тайной. Я понимаю ваше желание, но помочь вам не могу.

Я растерянно бреду по коридору. Неужели мне никак не узнать о ней ничего? Всё, что я о ней знаю, — это то, что она снималась в рекламе шампуня. Не обращаться же мне на телевидение с этой просьбой! Как я им объясню, зачем мне это? И что они могут подумать, увидев меня? Волосы я остригла, но лицо у меня по-прежнему её.

Навстречу мне идёт Элла. Во мне срабатывает тот же механизм, который заставил меня в самый последний момент выскочить из уличной пробки, выехав на тротуар. Я даже не успеваю обдумать и взвесить, просто происходит щелчок — и я уже делаю это.

— Элла, здравствуйте… Вы меня помните? Я Натэлла Горчакова.

Она останавливается.

— Да, я вас помню, здравствуйте.

— Не могли бы вы мне помочь, Элла? Дело в том, что мне нужна информация о той женщине, тело которой вы мне дали… Да, я знаю, вы сейчас скажете, что это не подлежит разглашению. Но я поговорила с доктором Ждановой, и она мне разрешила.

— Гм, в самом деле?

— Да, разумеется. Она вошла в моё положение и разрешила. Она сказала, чтобы я обратилась к вам. Мне нужна не вся информация, а только имя и адрес.

— Хорошо, пойдёмте в архив.

Она верит мне и не спрашивает у доктора Ждановой подтверждения. Мы идём в архив, и через пять минут я знаю, что до того как стать моим, это тело принадлежало Алисе Регер.

До того как доктор Жданова узнает от своей дочери, что личная информация о клиентке была разглашена, я спешу покинуть здание «Феникса».

Приехав к себе в квартиру, я звоню домой. К телефону подходит Ваня.

— Ванечка, привет, это мама.

Он молчит пару секунд, а потом говорит:

— Папа на работе.

— Да, сынок, я знаю. Когда он вернётся домой с работы, скажи ему, что я звонила. Дело в том, что у меня есть одно дело, и мне надо кое-куда съездить. Далеко, в другой город. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, со мной всё в порядке. Пусть папа не волнуется и не ищет меня, я вернусь, когда сделаю это дело. Так и передай папе, ладно?

— Ладно.

— Вот и славно… Как вы там, чижики?

— У нас всё хорошо.

— Как Маша?

— Нормально.

— А у тебя как дела?

— Всё хорошо.

— Ну, ладно, ладно… Я вас всех очень, очень люблю. Передай Маше привет, я её крепко-крепко целую. И тебя тоже. Будьте умницами, слушайтесь папу и бабушку. Люблю вас. Пока…

Часть 3. Алиса

1

Сыплется первый мелкий снежок, устилая аллею кладбища тонким, как слой муки, покрывалом. Ячейки колумбария компактные, узкие, в них помещаются маленькие урны, рассчитанные на сто граммов праха. Это — стандартное захоронение. На кладбище таких десятки тысяч. Ячейка арендуется на пять лет, в течение которых родные могут посещать могилу, а по истечении пяти лет ячейку освобождают и помещают туда новый прах. Это — экономия места. Имён нет: ячейки не именные, арендуются только на пять лет. Если вам надо кого-то найти, смотрите имя в базе данных, там указан корпус и номер ячейки.

Я открываю базу данных. Прах Алисы Регер находится в 28-ом корпусе, ячейка 711. Ищу 28-ой корпус, впереди меня неторопливо едет робот-снегоочиститель. А толку? Снег всё равно падает. Обхожу робота, прибавляю шаг: 19-ый, 20-ый, 21-ый. Уже близко. Сама не знаю, зачем я так спешу встретиться с ней.

Вот он, 28-ой корпус. Сворачиваю, иду вдоль него, скользя взглядом по номерам ячеек. На полочках — цветы, и живые, и искусственные. Места на полочке мало, она снабжена крохотной вазочкой для одного цветка, а я зачем-то купила целый ворох живых розово-жёлтых роз.

711-ая ячейка. В вазочке — засохшая белая роза. Я вынимаю её и вместо неё ставлю одну розу из букета. Куда деть остальные, не знаю. Стою с ними и смотрю на цифру 711. Сто граммов праха — всё, что осталось от Алисы Регер. Она умерла, не дождавшись переноса, и её тело досталось мне. Благодаря этому я и жива. Но какой мне смысл жить, если они считают, что мне лучше держаться подальше от моей Маши? Может, лучше стоило умереть от синдрома Кларка — Райнера? Зачем мне это красивое тело, если оно стало причиной нашей разлуки?

Я не одна рядом с ячейкой 711: у меня за спиной стоит бритоголовый мужчина в чёрном кожаном плаще и с одной красной гвоздикой, а за его руку держится девочка, ровесница Маши, голубоглазая и золотоволосая, очень хорошенькая. Бритый мужчина смотрит на меня, как на призрак, а девочка бросается ко мне с радостным криком:

— Мамочка, ты вернулась! Я знала, что ты вернёшься!

У меня язык не поворачивается сказать ей, что я не её мама, а её настоящая мама умерла, что она — в ячейке 711 и никогда не вернётся. Вместо этого я дарю ей розы, которые она обхватывает и бережно прижимает к себе, сияя мне огромными голубыми глазищами. Бритый мужчина всматривается в меня, зажмуривается и вновь открывает глаза.

— Алиса? — чуть слышно спрашивает он.

Я соображаю, что нужно поскорее всё объяснить, а то он ещё упадёт в обморок.

— Здравствуйте, меня зовут Натэлла Горчакова… Вы не пугайтесь. Я сейчас объясню.

Я рассказываю. Синдром Кларка — Райнера, «Феникс», спешка, скидка в 30 процентов, перенос. Бритый мужчина слушает, не отрывая взгляда от моего лица, потом протягивает руку в чёрной перчатке и касается моих волос.

— Извините, волосы я подстригла… Мне привычнее с короткими. Вот таким образом и получилось, что я выгляжу, как ваша жена. Я понимаю, какой для вас шок увидеть меня, но я приехала вовсе не с целью вас напугать. Мне бы хотелось узнать о том, каким человеком была Алиса. Это может помочь мне разобраться в себе самой.

Мы сидим на кладбищенской скамейке близ выхода. Бритого мужчину зовут Вадим Дорошев, а его дочку — Лизанька. Она стоит рядом, доверчиво прижимаясь к моим коленям, в её широко распахнутых, устремлённых на меня глазах — радостное ожидание. Как ей объяснить, что я не мама, а совсем другая тётя? Вообще-то, к встрече с ней я подготовилась: у меня с собой пакет со сладостями и игрушками.

Вадим сидит, облокотившись на колени, и поглаживает голову перчаткой.

— Алиса не дождалась буквально одну неделю. Готовое тело забирать я не стал: зачем оно было мне теперь? Я сказал им, чтобы они оставили его себе и делали с ним, что угодно. Но самое главное, мы пообещали Лизаньке чудо, а его не случилось.

Лиза забирается ко мне на колени.

— Лиза, ты куда? — хмурится Вадим.

— Ничего, — говорю я и шуршу пакетом. — А что у меня есть? Для такой хорошей девочки у меня кое-что найдётся.

Я достаю вафельный батончик в шоколаде.

На заднем сиденье машины Лиза пристраивается у меня под боком, ворошит пальчиком бутоны и хрустит вафлей.

— Папа, мама пришла насовсем? Она больше не умрёт?

— Лизанька, вот приедем домой, и я тебе всё объясню.

Дом у Вадима с Лизой прекрасный, ещё больше нашего, с бассейном, детской площадкой и гаражом. Лиза сразу бежит к качелям:

— Мамочка, покачай меня!

Вадим протягивает ей руку:

— Пойдём в дом, Лиза.

— Ничего, я покачаю, — говорю я.

Я качаю её, а Вадим задумчиво смотрит. У него большая голова правильной округлой формы, выбрита гладко, на висках голубые жилки.

На кухне на столе — пакеты с продуктами. Вадим надевает поверх чёрных брюк и чёрной рубашки белый фартук, закатывает рукава.

— Папа, хочу блинчики! — просит Лиза.

— Ну, блинчики так блинчики.

Алиса, говорит он, не любила готовить, да и не очень умела. У неё не было на это времени: вечные съёмки, фотосессии, работа. Да, в рекламе она тоже снималась. Она хорошо зарабатывала, от предложений не было отбоя. Но потом она заболела.

Вадим печёт блинчики ловко и быстро: сразу видно, что готовить он умеет. Он говорит, что Алисы почти всё время не было дома, и Лизанька по ней всегда скучала. И возвращение мамы домой всегда было праздником: Алиса умела устроить веселье.

Он переворачивает блинчик, а я смотрю на ямочку на его затылке.

Вадим — художник-фотограф. Он показывает мне свою студию и работы, среди которых немало снимков Алисы. Я смотрю на настоящую Алису Регер и поражаюсь: оказывается, мы с ней не так уж и похожи. Нет, черты лица те же, да и фигура точь-в-точь такая же, но чем-то она от меня всё-таки отличается — выражением глаз, складом губ, поворотом головы. В ней есть что-то, чего нет у меня, и на первый взгляд даже трудно понять, в чём именно заключается эта разница. Она — пульсирующий, трепещущий, живой огонь.

Мы рассматриваем семейные фотографии. Оказывается, Вадим не всегда был побрит наголо: везде на снимках он с волосами.

— Кажется, вы тоже сменили причёску, — замечаю я. — Мне кажется, с волосами вам лучше.

Он проводит рукой по голове и усмехается. Причёску он сменил после смерти Алисы. С тех пор новых фотографий не делалось.

В гараже стоит машина. Вадим снимает чехол. Это «Феррари» красного цвета.

— Любимая машина Алисы. Она обожала гонять на ней. Вообще, она любила быструю езду и водила очень лихо. Пару раз она попадала в аварию, но каким-то чудом не получила серьёзных травм. Она не раз говорила, что умрёт не своей смертью, не в постели, но судьба решила иначе…

Я обхожу «Феррари» кругом, скользя по нему рукой. Мне нравится эта машина, я чувствую с ней родство. Я бы не отказалась прокатиться на ней. Вадим не сводит с меня взгляда.

— Наверно, вам тяжело видеть меня, — говорю я.

Он говорит:

— Так странно слышать «вы»… Режет слух. Я отдаю себе отчёт, что это всего лишь тело, и борюсь с соблазном поверить в чудо.

— Наверно, мне не стоило появляться, — вздыхаю я. — Даже не знаю, о чём я думала… Простите, что разбередила вашу рану и напомнила о вашем горе.

— Прощу, — говорит Вадим. — Если останетесь сегодня с нами на ужин. Я приготовлю что-нибудь вкусненькое.

— Я и сама могу приготовить, — говорю я. — Если позволите, конечно.

— Что ж, попробуйте, — сдержанно улыбается он.

Я впервые демонстрирую свои кулинарные способности мужчине, смыслящему в готовке, и чувствую себя так, будто сдаю экзамен по домоводству. Если Эдик принимал «на веру» мою стряпню, то Вадим и сам мог бы меня кое-чему поучить. Однако он проявляет вежливость и уважение, не вмешиваясь в процесс и предоставляя мне полную свободу действий. Лишь только раз он оказывает мне помощь, когда я вытаскиваю тяжёлый и горячий пирог из духовки. Я смазываю его маслом, а Вадим пристально и задумчиво наблюдает.

— Алисе очень пошёл бы фартук, — говорит он. — Но она его никогда не надевала. Так странно…

— Что странно?

— Видеть, что было бы, если бы Алиса умела готовить.

Я спрашиваю:

— Мне расценивать это как комплимент?

— Если хотите, — отвечает он с чуть приметной улыбкой.

Я накрываю стол. Лиза следит за мной взглядом, и сейчас у неё в глазах тревога и боль. Она говорит:

— Папа сказал, что ты не мама. Это правда?

Вадим, чуть склонившись к дочери, говорит:

— Ты вспомни, Лизанька: разве мама умела готовить? Смотри, какой ужин нам приготовила тётя Натэлла. Она всё это приготовила сама. Мама так не сумела бы.

Лиза смотрит на меня и ждёт, что я скажу. Я говорю:

— Я только похожа на твою маму, моя хорошая.

Она опускает голову. На её ресницах повисли крупные прозрачные капли. Вадим со сдержанной печалью склоняется над ней.

— Лизанька…

Лиза соскакивает со стула, но бежит не прочь, а ко мне. Она взбирается ко мне на колени, обнимает меня изо всех своих детских силёнок и всхлипывает:

— Ты всё равно моя мама…

Странно: Маше я доказывала, что я её мама, но она всё равно отталкивала меня, а сейчас всё с точностью до наоборот. Лизе мне приходится объяснять, что я ей не мама, но она упрямо желает считать меня таковой. И я не могу найти в себе силы её оттолкнуть.

В восемь я собираюсь уходить: мне нужно успеть устроиться в гостиницу, но Лиза меня не отпускает. Не в силах противиться чарам её больших доверчивых глаз, я соглашаюсь посидеть ещё, а она тёплым комочком прижимается ко мне. Она светлая, как солнечный лучик, и я не могу уйти от неё.

В итоге мне уже поздно ехать в гостиницу, и Вадим предлагает:

— Оставайтесь на ночь.

Я веду Лизу умываться и чистить зубы перед сном. Взяв её под мышки, я поднимаю и ставлю её на стульчик, и пока она чистит зубы, я расчёсываю её белокурые волосы. Потом она поворачивается ко мне и раскрывает объятия:

— Отнеси меня!

Моя шея попадает в тёплое кольцо её рук, а ногами она обхватывает мои бёдра, и я несу её в постель. Она и там не отпускает меня, и мне приходится прикорнуть рядом.

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она.

А я говорю:

— Лучше ты мне расскажи, солнышко. Какую-нибудь сказку.

Она задумывается.

— Жили-были мама, папа и их дочка Лиза, — начинает она. — Мама была весёлая, красивая и добрая. Но она часто уезжала на съёмки. Когда она приезжала, они все играли и бегали, купались в бассейне, ели пирожные, и было очень весело. А потом мама заболела. Она лежала на кровати и не вставала. Она стала худая, как скелет. Они поехали в белый дом, в котором были люди в белой одежде. Они сказали, что мама не умрёт, ей сделают новое тело. Но мама умерла. Её отнесли на кладбище и положили в маленький шкафчик. Папа и дочка Лиза стали жить одни. Папа сбрил волосы и стал ходить во всём чёрном. А мама полежала, полежала в шкафчике и вылезла. Ей там было скучно, и она вылезла и вернулась домой, к дочке Лизе и к папе. И они снова стали жить вместе. Вот такая сказка.

— А теперь я расскажу сказку, — говорю я. — Жили-были мама, папа, дочка Маша и сын Ваня. Они жили очень хорошо. А потом, как и в твоей сказке, мама заболела. Её нельзя было вылечить, и ей оставалось жить очень мало. Тогда папа отвёз её в белый дом, где делают новые тела. Люди в белой одежде сказали, что не успеют сделать ей новое тело, но у них было тело, которое они сделали для одной тёти, а эта тётя не смогла дождаться, пока оно будет готово, и умерла. Они переселили маму в это тело. Мама вернулась домой к папе, дочке Маше и сыну Ване. Но что-то стало не так. Дочка Маша не узнавала маму, потому что у мамы было чужое тело. Она стала много плакать и заболела. А папа сказал, чтобы мама уходила, потому что он думал, что дочка Маша заболела из-за неё. И мама ушла. Она пошла искать семью той тёти, которая умерла раньше, чем ей успели сделать тело. Она её нашла. У той тёти была дочка Лиза, а ещё с ними жил папа, который после того как умерла тётя, сбрил волосы и стал ходить в чёрном. Мама пришла на кладбище, где в маленьком шкафчике лежала мама Лизы. А тут пришли папа с Лизой и увидели её. Девочка Лиза подумала, что это её мама вылезла из шкафчика. Они пошли домой, папа испёк вкусные блинчики, а потом мама приготовила ужин. Лиза не хотела, чтобы она уходила, и она тоже не смогла уйти, потому что ей очень понравилась Лиза. Она уложила Лизу в кроватку и они рассказали друг другу сказку. А потом Лиза крепко-крепко уснула.

Я завершаю сказку нажатием на носик Лизы.

2

Раннее утро, синие туманные сумерки. Над дверью дома горит уютный жёлтый свет. Лиза спит в своей кровати, за окном её комнаты — седые от инея ветки.

— Я слышал, какую вы сказку рассказали Лизе, — говорит Вадим. — Что у вас случилось, Натэлла? У вас в семье произошёл разлад?

Он стоит у кухонного окна с кружкой какао и смотрит на выбеленные инеем клёны у дома, по-прежнему одетый в чёрные брюки и чёрную рубашку. На столе в тарелке дымится горка горячих оладий.

— Я не знаю, Вадим. Я не понимаю, что я сделала плохого, чем им не угодила. Эдик говорит, что я стала другая.

— Эдик — это ваш муж?

— Да… Мы с ним женаты уже почти двенадцать лет, у нас двое детей. Когда я узнала, что у меня синдром Кларка — Райнера, это был шок. Это значило, что дети останутся одни. Эдик умолял меня согласиться на эту операцию. Я согласилась только ради них. После операции я действительно почувствовала себя другим человеком, я родилась заново. Мне захотелось чего-то нового, чего-то, что я раньше не пробовала. Я не знаю, происходило ли это в силу того, что это тело наложило какие-то изменения на мой характер, или просто потому что я почувствовала вкус к жизни и захотела найти что-то своё. Моя дочь… Она почему-то считает, что я не её мама, а чужой человек. Она перестала со мной разговаривать. А недавно произошёл случай. Я хотела выбросить свои старые вещи и фотографии…

Вадим слушает молча, не перебивая, очень внимательно. Я ещё никогда не встречала человека, который бы так умел слушать.

— Странности действительно есть. Я стала левшой. Точнее, я теперь пользуюсь обеими руками. Скажите, Алиса была левшой?

Вадим кивает.

— Да.

— А у вас не сохранился образец её почерка?

Вадим приносит открытку — поздравление с Новым годом.

«Любимые мои Вадик и Лизанька! Мне ужасно жаль, что меня нет с вами в этот Новый год. Работе нет конца. Пожалуйста, не грустите, постарайтесь провести праздник весело. А я постараюсь на Рождество всё-таки выбраться домой. Очень вас люблю. С Новым годом тебя, Лизанька, моё родное солнышко. Если будешь хорошей девочкой, привезу тебе много подарков. Целую.

Мама».

— В тот Новый год она зажигала на какой-то частной вечеринке, — говорит Вадим. — Да, и такой работой она не гнушалась. А незадолго до этого она снялась в новогоднем шоу для взрослых. Ну, вы понимаете…

Я киваю. Я всматриваюсь в почерк Алисы. Да, мой почерк стал очень похож на него, особенно когда я пишу левой рукой.

— Лизке было тогда три года. Алиса действительно приехала седьмого, с кучей подарков… Ну, и с деньгами, разумеется. Часть из того, что она зарабатывала — а зарабатывала она хорошо — она откладывала для Лизаньки, чтобы обеспечить ей будущее. У Лизы счёт в банке, и она будет иметь право распоряжаться этими средствами с восемнадцати лет. Она может потратить их на образование.

На кухню приходит, зевая и потягиваясь, Лиза. Она виснет на мне сладким грузом, и я опять не могу её не обнять. Она тянется к оладьям, но Вадим строго говорит:

— А умываться?

— Я потом умоюсь, — обещает Лиза. — Мама, можно?

Я разрешаю ей. Она с аппетитом ест оладьи с джемом, спрашивает у отца:

— Папа, а можно, я сегодня пропущу школу?

— Нет, Лиза, нельзя, — отвечает Вадим, ополаскивая свою кружку.

Лиза оборачивается и смотрит на меня. Я говорю:

— Малыш, просто так школу прогуливать нельзя. Только если есть уважительная причина.

— А у меня уважительная! — говорит она с улыбкой до ушей.

Вадим подходит и, наклонившись, целует её в макушку.

— Лизанька, надо пойти в школу. Кушай быстрее и собирайся.

Лиза вздыхает. Я подмигиваю ей. Она улыбается и тоже подмигивает.

Потом Вадим собирается отвозить её в школу. Лиза притаскивает ему белый джемпер с серыми ромбиками.

— Папа, надень это!

— Нет, сладкая, я надену вот это. — Вадим достаёт чёрный пиджак.

Лиза пытается отобрать у него пиджак.

— Папа, мне надоело чёрное!

— Доченька, отдай. — Вадим всё-таки надевает пиджак.

Но Лиза не успокаивается. Она приносит отцу коричневые ботинки, серое пальто и белый шарф.

— Надевай!

— Лизанька, повесь всё обратно, — говорит Вадим.

Он надевает чёрные ботинки, чёрный кожаный плащ и чёрный шарф. Похлопывая о полу плаща сжатыми в руке чёрными перчатками, он идёт к двери.

— Пошли, Лиза, пора ехать в школу.

— А можно мне с вами? — спрашиваю я.

— Если хотите, — пожимает плечами Вадим.

3

Мы смотрим домашнее видео. Я вижу живую Алису, всматриваюсь в её манеру двигаться, говорить, улыбаться. Она то быстрая и порывистая, то очень пластичная и грациозная, текучая, обволакивающая. У неё громкий голос, искренний заразительный смех, яркая, притягивающая внимание манера общаться. Она королева кадра, она умеет себя подать, всегда эффектна и фотогенична.

Вот у неё на коленях дочь, и она уже другая — мягкая, ласковая, женственная. Её глаза полны тёплого света, материнской нежности, обожания. Лиза здесь совсем малышка, ей года полтора, и она очаровательный ребёнок — просто куколка. Она похожа на мать как две капли воды.

Сейчас она уже давно спит, время за полночь, а мы с Вадимом смотрим эти любительские фильмы. Точнее, он показывает их мне: я сижу перед экраном, а он, поставив очередной диск, уходит куда-то в глубину комнаты.

Вся жизнь этой семьи проходит у меня перед глазами. Вадим с Алисой производят впечатление любящей пары, обожающей своего ребёнка. Но мне бросилось в глаза, как мало на этом видео друзей и соседей.

— Мы жили уединённо, — говорит Вадим из глубины комнаты. — Почти весь свой круг общения Алиса оставляла за дверью, возвращаясь домой. Не знаю, то ли она нас стеснялась, то ли хотела оградить. Я не вдавался особо в эти детали. У меня было всё для счастья: моя студия, моя дочь и она. Правда, мне хотелось, чтобы она бывала дома чаще, а не так, наездами, но каждое её возвращение было безумной феерией. Впечатлений хватало надолго, до её следующего возвращения. Она говорила, что возвращается домой отдыхать душой.

Его почти не видно, только отсвет экрана смутно выхватывает из мрака его фигуру в кресле.

Я слушаю, как Алиса поёт. У неё сильный, чистый голос, свободно льющийся, как водопад.

— А она не пробовала начать певческую карьеру? — спрашиваю я.

— Нет, она пела только для души и, так сказать, для узкого круга слушателей, — отвечает Вадим. — У неё был от природы сильный и красивый голос, но она делала ставку на свою внешность.

4

Как ни крути, а в парикмахерскую идти нужно: я уже обросла до безобразия. Но какую парикмахерскую выбрать в малознакомом городе? Правильно, ближайшую. Я звоню туда и справляюсь о стоимости стрижки и покраски, и эта цена меня более или менее устраивает. Я записываюсь.

Я решаю попробовать новую стрижку — очень короткую, почти без чёлки, с открытым лбом, и крашусь в новый оттенок, «рубин». Выходя из парикмахерской, я сталкиваюсь на крыльце с девушкой в чёрной кожаной куртке с большим меховым воротником. Её раскосые азиатские глаза широко распахиваются, и она, на миг остолбенев, смотрит на меня так же, как смотрел Вадим возле ячейки 711. А уже в следующую секунду она хватает меня за руку и тащит к припаркованной на стоянке машине.

— Ни слова! — шипит она на меня. — Пикнешь — пристрелю тебя, мерзавка!

И она действительно тычет в меня маленьким пистолетом. Затолкнув меня в машину, она заводит мотор и ещё раз грозит мне оружием:

— Только попробуй пикнуть!

Я не рискую открыть рот, опасаясь действительно получить пулю от этой сорвавшейся с цепи фурии. Всё, что я решаюсь себе позволить, — это рассмотреть мою похитительницу получше. Она красива особой азиатской красотой, её волосы — водопад иссиня-чёрного шёлка, рубиновый рот — маленький изящный сосуд сладкого и смертельного яда, а её чайно-карие глаза прожигают меня насквозь. Я делю вывод, что встретила недоброжелательницу Алисы.

Мы поднимаемся в лифте. Я под прицелом её пистолета и гипнотизирующего взгляда. Я открываю рот, но она предупреждает:

— Один звук — и ты труп.

По-прежнему держа меня под прицелом, она открывает ключом дверь и вталкивает меня в квартиру. От её толчка я пролетаю сквозь блестящую портьеру-«дождик» из хрустальных шариков и оказываюсь в спальне, как раз перед широкой кроватью. Спальня вся оформлена в страстном тёмно-красном цвете.

— Повернись!

Я поворачиваюсь к ней лицом и вижу, что её жгучие глаза полны слёз, а рубиновые губы трясутся.

— Ах ты, дрянь! — восклицает она дрожащим от слёз голосом. — Как ты могла со мной так обойтись?!

Я получаю хлёсткую пощёчину, тут же за ней следует вторая, а потом её ядовито-рубиновый рот впивается в мой, и мы падаем на красный шёлк.

Одежда и бельё разбросаны по красному ковровому покрытию. Глядя в розовый потолок, я перевожу дух.

— Ух ты…

Она лежит рядом, облокотившись на подушку, иссиня-чёрные волосы рассыпались по красной шёлковой наволочке.

— Что, понравилось? Ах ты, сволочь…

Я говорю:

— Понравилось. Только я не понимаю, почему я сволочь.

— Она не понимает!

Она курит, выпуская дым колечками. В одной руке у неё сигарета, а другой она ворошит мои волосы, запуская в них пальцы, и любуется ими. Вокруг её сосков вытатуированы красные ободки.

— Я так и думала, что вся эта история с твоей смертью — инсценировка. Ты просто сбежала от всех… Ах, что же ты заставила меня пережить, дрянь ты этакая, мерзавка ты подлая! Ведь я же чуть с ума не сошла! Вот только не пойму, зачем ты решила воскреснуть?

Не знаю, что со мной произошло — наверно, у меня опять что-то щёлкнуло в голове. Результат — я оказалась в постели с абсолютно незнакомой азиатской красавицей, и мы с ней устроили такие кувыркания, что кровать стонала по всем своим шарнирам и чуть не рассыпалась от нашей страсти. При этом я до сих пор не знаю даже имени этой красавицы и всё ещё не объяснила ей, что я не та, за кого она меня принимает. Не зная, как начать, я говорю:

— Наверно, мой вопрос покажется тебе странным… Как тебя зовут?

Она округляет глаза.

— Это что за юмор?

— Это не юмор, — говорю я. — Ты, наверно, думаешь, что я Алиса. Но это не так. Я не Алиса Регер.

Она машет руками и хохочет, да так, что давится дымом и долго откашливается.

— Ох, не могу… У меня слов нет! Ты не только последняя сволочь, но ещё и юмористка! Я заценила… заценила твой прикол. Ладно… Единственная положительная вещь во всём этом — это то, что ты наконец-то подстриглась. Сколько же я тебя уламывала? Наконец-то моя мечта исполнилась. — Она снова вцепляется в мои волосы и ерошит их. — Молодец, мне так гораздо больше нравится!

— Я рада, что тебе нравится моя стрижка, — говорю я. — Но я говорю серьёзно. Всё, что у меня есть общего с Алисой Регер, — это тело. Я совсем другой человек. Меня зовут Натэлла.

— Ну, понятно, — говорит она. — Ты сменила имя. Теперь ты другой человек. Но мне плевать, ты слышишь, плевать, как тебя там теперь зовут! Как прикажешь тебя понимать? Неужели полтора года, что мы с тобой встречались, ничего для тебя не значили, и ты решила, что имеешь право вот так исчезать, да ещё и устроив этот спектакль с похоронами? Зачем тебе это понадобилось? Признавайся, во что ты вляпалась?

Так вот какого рода круг общения оставляла за дверью Алиса, возвращаясь домой! Если Вадим не знал, что у его жены была любовница, то вряд ли ему стоит это узнавать сейчас.

— Послушай, прекрасная незнакомка, — говорю я. — Навостри свои хорошенькие ушки и слушай ещё раз, что я говорю: я не Алиса. Ты слышала что-нибудь о корпорации «Феникс»?

— Это та, которая обещает бессмертие? — усмехается она.

— Именно. Так вот, Алиса была больна. Она обратилась в «Феникс», чтобы ей сделали новое тело. Она не дожила до его готовности всего одну неделю. Тело осталось невостребованным. Я обратилась в «Феникс» с той же целью, но мне оставалось жить всего пару месяцев, а для изготовления тела требуется больше времени. Я не могла ждать, и мне отдали тело, которое сделали для Алисы.

Рассказывая, я одеваюсь. Слушая мои объяснения, она забывает о сигарете, и пепел падает на простыню.

— Сюда я приехала, чтобы узнать побольше об Алисе, — заканчиваю я. — Мне это необходимо, чтобы понять, что я теперь за человек.

Дрожащими пальцами она тушит сигарету в пепельнице.

— Так значит, Алиса…

Она разражается бурными рыданиями, размазывая тушь. Я не знаю, что ей сказать. Я подаю ей её бельё и одежду, и она, всхлипывая, одевается.

— Можно мне всё-таки узнать имя незнакомки, с которой у меня было такое потрясающее приключение? — спрашиваю я.

Устраняя влажной салфеткой урон, нанесённый её макияжу слезами, она бросает на меня колючий взгляд из-под мокрых ресниц.

— Какого чёрта ты мне сразу не сказала, что ты не Алиса?

Я развожу руками.

— Уж прости. Кое-кто, угрожая мне оружием, сам приказал мне молчать. У меня двое детей, поэтому мне не очень хотелось получить пулю. А потом… Потом было не до разговоров.

Она мнёт салфетку.

— Чёрт…

Её зовут Йоко, но она лишь наполовину японка. Йоко — её сценический псевдоним, под которым она танцует в ночном клубе, а её настоящее имя — Инна. Но она его не очень любит, предпочитает, чтобы её называли Йоко. С Алисой они познакомились в том клубе, где работает Йоко.

— Ты знала, что у неё есть семья — муж и маленькая дочка? — спрашиваю я. — Причём любимые?

Йоко пожимает плечами.

— Ну да, я знала, что она замужем, и у неё есть ребёнок. И что? Я же не виновата, что ей нравилось спать со мной.

— Значит, у вас был только секс? А чувства?

Йоко усмехается, снова закуривает.

— Как тебе сказать, дорогуша… Это не совсем то, что чувствует женщина к мужчине или мужчина к женщине. Я танцую для похотливых мужиков, и вижу в их глазах только похоть. А она… — Йоко задумчиво выпускает дым тонкой струйкой. — Она была единственная, кто смотрел на меня с восхищением. Как на богиню. Она это умела… Когда её не стало, вместе с ней умерла какая-то часть меня. Знаешь, я почему-то не верила до конца, что она и вправду умерла. Мне хотелось верить, что она жива, просто убежала, спряталась… Ты не представляешь, что я испытала, столкнувшись с тобой в дверях салона. — Йоко опять проводит рукой по моим волосам. — Я просила её коротко подстричься… А она всякий раз отвечала, что волосы нужны ей для работы. Она шутила, что когда закончит свою карьеру, первым делом пострижётся под ноль. А пока волосы были ей нужны.

Мы некоторое время молчим, сидя друг напротив друга на кровати. Йоко сидит, обхватив руками колени, задумчиво выпускает дым к потолку и смотрит на меня.

— Ну, и как тебе в теле Алисы? — любопытствует она.

— Не так здорово, как может показаться, — отвечаю я.

— Да? — усмехается Йоко. — А мне казалось, что очутиться в таком теле — мечта любой женщины. Алиса была само совершенство. Ни одного изъяна.

— Дело не во внешности, — говорю я. — Мне кажется, у меня изменился характер. Потому-то я сюда и приехала. Мне нужно узнать, какой была Алиса.

— Ну как, много уже узнала? — Йоко грациозно ложится на бок, поставив пепельницу перед собой на простыню.

— Немало. Но сегодня я узнала о ней такое, что до сих пор слегка в шоке.

Йоко стряхивает пепел.

— А уж я в каком шоке… Как же ты меня надула, дорогуша!

— Ты сама не дала мне рта раскрыть, — возражаю я.

5

Денег мне хватит только на обратную дорогу: всё, что у меня с собой было, я истратила здесь.

— Вадим, огромное вам спасибо. И простите, если заставила вас пережить боль вновь.

Вадим появляется в дверях фотолаборатории.

— Вы говорите так, будто покидаете нас.

— Да, простите, я больше не могу стеснять вас.

У него в лаборатории проявляются снимки, которые он сделал вчера. Он фотографировал меня во дворе дома. Для одного снимка — на качелях — он попросил меня надеть короткую белую шубку Алисы.

— Какое стеснение, о чём вы?

— Боюсь, мне пора домой.

Мы сидим за кухонным столом. Тусклый белый свет зимнего дня льётся в окно, падает крупный снег. Вадим купает чайный пакетик в своей кружке, то вынимая его из чая, то погружая снова.

— Я понимаю, Натэлла… Но как мы скажем это Лизе?

Я поворачиваю свою кружку по часовой стрелке, потом начинаю поворачивать в обратную сторону. Тёмная чайная поверхность покачивается и блестит.

— Но ведь ей же было ясно сказано, что я не её мама.

— Умом, она, может быть, это и понимает, но её сердце хочет верить в чудо.

Признаюсь: у меня в душе натужно ноет какая-то струнка при мысли, что приходится покидать Лизу. Возле моего сердца пригрелось маленьким пушистым котёнком новое чувство — к ней. Но, с другой стороны, моё сердце болит о Маше: как она там?

К возвращению Лизы из школы я готовлю обед. Её любимый сладкий яблочный пирог и мясные тефтельки с картофельным пюре, творожная запеканка с изюмом и ананасом и ореховый рулет с кремом — вот сегодняшнее меню. Не хочется думать, что этот обед прощальный, но, по сути, это так.

Лиза в восторге от всех блюд, а после обеда она хочет лепить во дворе снеговика. Я сажаю её к себе на колени, а Вадим, подвинув свой стул, садится перед ней. Тёте Натэлле пора ехать домой, говорит он.

Лиза плачет. Она виснет на мне, как клещ, и её невозможно оторвать.

— Мамочка, не уходи, не бросай меня снова, — рыдает она.

Я не могу, у меня разрывается сердце. Как уехать, как бросить её?

Лиза плачет так горько, что у меня внутри всё переворачивается. Она всё плачет и плачет, мы, как можем, успокаиваем, но она не успокаивается. Вадим, видя горе дочери, сам чуть не плачет. Нет, не нужно было вообще здесь появляться, я только разбередила их раны, причинённые утратой. Что я наделала! И теперь я их бросаю.

— Простите меня, — только и могу я пробормотать. — Я не хотела причинять вам боль.

Снег валит крупно и густо, за окном — сплошная пелена. Лиза уже не плачет, она только стонет, как раненный зверёк. Вадим, склоняясь над ней, гладит её по волосам, по плечам.

— Лизанька, ну, не надо так убиваться…

Она безутешна, Вадим в отчаянии. Она лежит на кровати, заломив руки, и стонет — жалобно, горько. К вечеру у неё поднимается температура, и ни о каком моём скором отъезде не может быть речи. Я сижу с ней до глубокой ночи, пока она наконец не забывается беспокойным, болезненным сном.

Мы с Вадимом снова сидим друг напротив друга на кухне. В кружках остывает чай, за окном — холодный зимний сумрак.

— Натэлла, я прошу вас остаться ещё на несколько дней. Вы видите, что с ней творится.

— Простите… Это я виновата. Мне не следовало приезжать.

— Что сделано, того уже не изменишь. Я не знаю, как просить вас…

Я говорю:

— Я бы с удовольствием задержалась ещё, но, понимаете… Та сумма, которая была у меня при себе, почти закончилась. Я не хочу сидеть у вас на шее.

— Несколько дней погоды не сделают, — усмехается он. — Это не проблема. Я вас только прошу, побудьте с нами ещё.

Его руки ложатся на мои. Они тёплые, от их ласкового прикосновения у меня бегут по коже мурашки.

— Я вас очень прошу.

6

Лиза выздоравливает медленно. Температура у неё уже нормальная, но каждый день у неё всё ещё слабость и головокружение, она почти не ест и каждый раз, когда я собираюсь выйти из дома — за лекарством или за продуктами, — она кричит:

— Мама, ты куда?

Каждый раз приходится её успокаивать:

— Я скоро вернусь, Лизанька.

Но она идёт следом с тревогой в глазах, ставших ещё больше за время болезни. Я убеждаю её:

— Малыш, я только съезжу в магазин и вернусь.

В её глазах — немой вопрос: ты уходишь? бросаешь меня? Я обнимаю её, целую и клятвенно заверяю, что вернусь не позднее, чем через час.

— Я буду ждать, — говорит она.

И она действительно ждёт: уезжая, я вижу её сиротливую фигурку в окне второго этажа. Когда я возвращаюсь, она всё ещё там, липнет к стеклу и смотрит на дорогу.

И так — каждый раз.

Наконец врач объявляет, что Лиза здорова и может на следующий день отправляться в школу. Но вечером у Лизы случается обморок, и наутро вместо школы мы снова везём её к доктору. Доктор, осмотрев её, разводит руками: он не находит у неё никакой болезни, но на всякий случай даёт направление на сканирование мозга. В результате мы убеждаемся, что Лиза здорова, но ещё два дня занятий пропущено.

Завтра ей в школу, а накануне вечером у неё начинает болеть живот. Приехавший на дом доктор, осмотрев Лизу, выходит из её комнаты и говорит нам:

— Можно, конечно, назначить дополнительное обследование, но у меня складывается впечатление, что ваш ребёнок симулирует. Вам следует поговорить с ней о причинах такого поведения.

Доктор уезжает, а Вадим идёт в комнату к Лизе, садится возле неё на кровать и строго спрашивает:

— Дочка, ты что же, притворяешься больной? Ты обманула нас?

Лиза натягивает одеяло на голову.

— Зачем ты это сделала? — сурово допытывается Вадим. — Чтобы не ходить в школу? Лиза, я не ожидал от тебя такого. А ну-ка, посмотри мне в глаза!

Из-под одеяла слышны всхлипы. Вадим стягивает с Лизы одеяло. Она плачет, уткнувшись лицом в подушку.

— Если мама меня бросит, я не буду жить…

— Лиза! — Вадим встряхивает её за плечи, поднимает и прижимает к себе. — Что ты такое говоришь, родная! Не смей так говорить, даже не смей думать! А как же я, ты подумала обо мне? Ведь если с тобой что-нибудь случится, я этого не вынесу. Ты у меня единственная девочка, ты — всё, что у меня есть на этом свете. Не смей такое говорить, Лиза.

Ехать мне домой или подождать ещё? До Нового года шестнадцать дней.

Я звоню домой.

— Да, — раздаётся в трубке Ванин голос.

У меня сжимается горло, мне трудно говорить, но я всё-таки говорю:

— Привет, Ванюша. Это мама…

Леденящая душу пауза.

— Где ты?

— Я в другом городе, сынок. У меня всё в порядке.

— Ты ещё не закончила то дело?

— Ванечка, мне нужно задержаться здесь ещё на какое-то время. Как вы там? Папа сильно волнуется?

— Он хочет начать тебя искать.

— Ваня, скажи ему, пожалуйста, что искать меня не надо.

— У тебя правда всё нормально?

— Да, всё хорошо, я жива и здорова.

— Во что ты там одета? Все твои тёплые вещи остались дома.

— Ванюшка, солнце моё, не переживай… Скажи, Маша дома?

— Да, она здесь.

— Позови её, пожалуйста.

— Сейчас.

Проходит минута, и в трубке снова раздаётся голос Вани:

— Она не хочет подходить.

— Почему?

— Я ей сказал, что это ты, и она велела передать, что её нет дома.

— Ну, скажи хотя бы, как она там? Как себя чувствует?

— У неё всё нормально. Она ходит в школу.

— Что вы там кушаете? Кто вас отвозит в школу?

— Едим мы нормально, иногда папа сам готовит, а иногда мы едим в ресторане. Я обедаю в столовой. В школу нас возит шофёр дядя Андрей. Папа нанял его, чтобы он возил нас. Ты вернёшься на Новый год?

— Я не знаю, сынок… Понимаешь, тут есть одна хорошая девочка. Если я уйду, ей будет очень плохо без меня. Я пока не могу уйти. Я по вас очень скучаю, помню вас и очень люблю. Не сомневайтесь. А папе прямо так и передай, что маму искать не нужно, у неё всё хорошо. То, что я здесь, — это так надо.

7

Это первый Новый год, который я встречаю не дома. Незадолго до полуночи я звоню домой, но не могу дозвониться: телефон то занят, то никто не подходит. Я оставляю короткое сообщение на автоответчике:

— Дорогие мои Ваня, Машенька, Эдик. Я поздравляю вас с Новым годом. Простите, что меня нет с вами. Но в моих мыслях я с вами, я желаю вам счастья, тепла, спокойствия. Пусть у вас всё будет хорошо. У меня тоже всё хорошо. Не волнуйтесь обо мне. Машенька, прости меня за всё, что я сделала не так. Я тебя очень люблю. Я всегда думаю о тебе. Всего вам хорошего, целую вас.

Кажется, это послание очень похоже на открытку Алисы.

Лиза счастлива. У неё зимние каникулы, и она не отходит от меня ни на шаг, всюду бегает за мной хвостиком. Нет смысла отрицать: я люблю её, я не в силах с ней расстаться.

В рождественскую ночь валит такой густой снег, что не видно ничего вокруг дома. Лиза давно спит, а мы с Вадимом сидим в гостиной. Мигают цветные лампочки на ёлке, в доме тихо.

— Спасибо вам за эти праздники, — говорит Вадим.

На его голове — цветные отблески елочной гирлянды.

— По-моему, «вы» звучит как-то глупо, — говорю я. — Мы уже столько времени живём под одной крышей, а всё ещё выкаем друг другу.

Вадим улыбается.

— Что же вы предлагаете?

— Давайте перейдём на «ты».

— Вот так сразу и перейдём?

— Ну, давайте выпьем на брудершафт. После этого ритуала уж точно переходят на «ты».

Вадим приносит два бокала охлаждённого шампанского. Я встаю, беру один, и мы, соединив кольцом руки, пьём на брудершафт.

— Ну вот, теперь можно говорить друг другу «ты».

— Ещё нет, — улыбается Вадим. — Теперь надо поцеловаться. Только после этого будет можно.

Его губы тянутся ко мне. Сначала — тёплое осторожное прикосновение, как бы примеряясь, а потом — мокрая, щекотная и чуть шершавая ласка: поцелуй вдовца.

— Вот теперь можно на «ты». Ты останешься с нами, Натэлла? Ты нужна Лизке.

— А тебе?

Его губы снова приближаются.

— И мне тоже.

8

В клубе «Атлантида» аншлаг: сегодня выступает Йоко с новым номером. Она в ковбойской шляпе, и на ней грязно-кофейный облегающий костюм с бахромой, едва прикрывающий её стройное и гибкое, как лиана, тело. Она соблазнительно вращает лассо то вокруг себя, то над головой, то стоя посередине петли. Сверкают стразы, пляшет бахрома, а чёрный шёлк её волос живёт какой-то своей жизнью: то струится водопадом вниз, то взлетает выше плеч, то метёт кончиками подиум.

Я сажусь к бару и заказываю стакан пива. Я не могу оторвать взгляда от извивающейся на подиуме фигуры Йоко. Она дразнит разгорячённых зрителей своим задом, обтянутым чёрными кожаными трусиками с заклёпками, слышится возбуждённый мужской рык, и мне становится немного страшно за неё: что если эта исходящая похотью толпа бросится на неё? Но нет, ничего такого не происходит — все только завороженно глазеют и пускают слюни.

Номер завершается эффектно и неожиданно: петля лассо взвивается над головами зрителей, и один счастливчик оказывается заарканенным. Ему выпадает особая честь: ему дозволено дотронуться до Йоко. Я спрашиваю у бармена:

— А как пройти к менеджеру клуба?

Я на всякий случай справляюсь, как менеджер выглядит — во избежание путаницы, и мне дают его особую примету: он лысый. А ещё я узнаю его имя: Феликс.

Кабинет менеджера находится на втором этаже. Дверь прикрыта неплотно, и слышны мужские голоса и смех: рассказывается сальный анекдот. Я осторожно приоткрываю дверь пошире и заглядываю.

То, что я там вижу, называется «найди Феликса»: в сумрачно освещённом, с тёмными стенами и полном табачного дыма кабинете собралось трое лысых. Они расположились вокруг невысокого стеклянного столика, на котором красуется початая бутылка виски с хороводом стаканов, блюдце с тонко нарезанным лимоном, пепельница, полная окурков, и нарезка ветчины. Двое, в костюмах, развалились на светло-бежевом диванчике, а третий, в облегающей футболке защитного цвета и белых джинсах, сидит в кресле, закинув ногу на ногу — его щиколотка лежит на колене, и виден сапог из змеиной кожи с цепочкой вокруг пятки. Все трое не обременены шевелюрой: у двоих на диванчике черепа покрыты двухмиллиметровой щетиной, а у типа в сапогах из змеиной кожи голова гладко выбритая, голубоватая. Ещё на его лице красуются узкие прямоугольные очки и маленькая тёмная бородка, а его верхняя губа бритая. В глубине кабинета стоит стол с кожаным креслом и компьютером, но за ним никто не сидит. Кто же Феликс? Они все лысые! Приглядевшись, я замечаю, что двое на диванчике — близнецы, они и ржут одинаковыми голосами. Мне почему-то кажется, что Феликс одним из них быть не может, и я, глядя на субъекта с бородкой и в очках, говорю:

— Извините, что прерываю ваше приятное общение… Мне бы поговорить с Феликсом.

Тип с бородкой весьма развязно отзывается, улыбаясь и щурясь за стёклами очков:

— Да-да? Чем могу быть полезен?

Значит, я правильно угадала: из троих лысых Феликсом является именно он. Я скромно вхожу, как могу, изображаю обаятельную улыбку.

— Здравствуйте. Меня зовут Натэлла. Я вот по какому делу…

— Ах, так вы по делу! Какая жалость! — восклицает Феликс, не дослушав меня. — А я думал, вы к нам просто — на огонёк… Вы бы очень украсили нашу компанию. Привнесли бы, так сказать, струю прекрасного.

Сомневаясь, стоит ли сейчас говорить с ним о деле, — на столе бутылка виски — я всё же ненавязчиво гну свою тему:

— И всё-таки… Понимаете, я ищу работу. Вам не требуется обслуживающий персонал? Ну, бармен или уборщица?

Феликс щиплет себя за бородку и возводит глаза к потолку.

— Гм! Требуются ли нам бармены и уборщицы? — повторяет он, как будто читая драматической монолог («Быть или не быть?»). — Они всегда требуются, милая Натэлла. Значит, вы у нас претендуете на одну из этих замечательных должностей?

— Ну, в общем, если можно, — говорю я.

Лысые близнецы, скаля лошадиные зубы, откровенно разглядывают меня. Если хотя бы один такой приснится во сне, можно проснуться в холодном поту, а тут их целых двое! Феликс тоже мерит меня оценивающим взглядом и неожиданно говорит:

— Натэллочка, а вы не могли бы ваш плащик снять и этак повернуться вокруг своей оси?

— А это обязательно? — хмурюсь я.

— Я вас очень прошу, — говорит Феликс, подаваясь в своём кресле вперёд.

Я снимаю плащ и, держа его в руке, поворачиваюсь вокруг себя. Феликс принимается отчаянно щипать себя за бородку.

— Гм, гм, да! Значит, вы, милая девушка, с такими данными жаждете стать уборщицей? Занятно, занятно. И давно у вас, позвольте спросить, такое желание?

— Мне просто нужна работа, — говорю я. — Любая. Опыта работы барменом у меня нет, но я легко обучаюсь. Если вам не нужен бармен, я согласна стать уборщицей.

— Толик, Лёлик! — обращается Феликс к лошадинозубым близнецам. — Вы тоже видите это, или у меня одного глюки?

Толик и Лёлик только скалятся и ржут, ничего умного от них не слышно. Я говорю им:

— Молодые люди, что вы тут находите смешного? — Феликсу: — А вы, уважаемый Феликс, если вам не нужны работники, то так и скажите прямо, и я больше не буду отнимать у вас время.

— Ух ты, ух ты! — смеётся он. — А у нас ещё и характер! Замечательно… Натэлла, вы не обижайтесь. Просто я слегка… Как бы это сказать? В осадке, что ли. Такая девушка, как вы — и уборщица? Я бы вас танцовщицей взял, причём немедленно. Знаете, вы мне кого-то напоминаете… Не припомню, кого. Я серьёзно, ваше место — на экране или, на худой конец, на обложке журнала… Со шваброй в руках я вас как-то не могу представить, простите. В нашем клубе есть одна звезда, Йоко. Так вот, вы, Натэлла, пожалуй, можете сравниться только с ней.

— Я танцевать не обучена, — сухо говорю я.

— Но вы же сказали, что легко обучаетесь? — парирует Феликс.

Я не успеваю ничего ответить: входит Йоко.

— Привет, мальчики, — здоровается она. — Я не помешала?

— О, кто к нам пожаловал! — громко и развязно отзывается Феликс. — Как ты можешь кому-то помешать, Боже мой! Заходи, заходи, мы тебе всегда рады.

Он целует Йоко ручку, она присаживается на подлокотник его кресла и только тогда узнаёт меня.

— А это что за явление? — усмехается она.

— Вот, познакомься, — говорит Феликс. — Явление по имени Натэлла. Пришла устраиваться уборщицей или барменом. Скажи, ведь абсурд какой-то!

Взгляд непроницаемых японских глаз Йоко — задумчивый и загадочный. Они поблёскивают из-под полей белой ковбойской шляпы, красиво очерченные чёрной каймой ресниц.

— Да, нелепо, — говорит она.

Феликс, целуя пальцы Йоко, говорит:

— О, жемчужина моей души… Непревзойдённая примадонна и звезда «Атлантиды». Согласись, ведь эта девушка — не огранённый алмаз. Ведь она могла бы танцевать у нас и приносить нам ещё больше прибыли.

Йоко смеётся и отнимает у него руку.

— И составить мне конкуренцию? Вот уж нет.

— Ну, что ты говоришь, — подлизывается Феликс. — Ты всегда будешь вне всякой конкуренции. Ты первая, и всегда будешь первой. Я тут подумал… Может, ты могла бы дать ей несколько уроков? Мы бы посмотрели, на что она способна, а потом решили бы, принимать её или нет.

Йоко снимает шляпу и обмахивается ею.

— Собственными руками подготовить себе смену? — усмехается она. — Ты меня убиваешь, Феликс.

— Ну, я тебя прошу…

Йоко бросает шляпу на колени Феликсу.

— Хорошо. А она согласна? Вы у неё спрашивали? Она хочет быть танцовщицей?

Все смотрят на меня, в том числе лошадинозубые Толик и Лёлик.

— Можно попробовать, — говорю я.

9

На подготовку пробного номера Феликс даёт мне неделю. Вместе с Йоко мы придумываем завораживающий, гипнотический танец в восточном стиле, костюм для него Йоко даёт мне из своих резервов.

— Когда-то я пробовала создать что-то подобное, но номер почему-то не имел успеха. Я так больше и не танцевала в этом костюме. Посмотрим, может, у тебя такой танец прокатит.

Я слегка напрягаюсь, подозреваю подвох. Почему номер, провалившийся однажды у Йоко, должен иметь успех в моём исполнении? Может быть, Йоко просто хочет на корню пресечь появление конкуренции? Когда-то давно, в прошлой жизни, до переноса, я увлекалась танцем живота, и это очень помогает мне в создании этого номера. Он сложен для исполнения, текучесть и живость ртути сочетается в нём со змеиной гибкостью, но моё новое тело повинуется мне прекрасно.

— Да тебя практически нечему учить, — говорит Йоко. — Ты сама мастер, каких поискать. Единственное, что я могу тебе посоветовать, — это больше раскованности и секса. Именно на это зритель и пришёл смотреть.

Я решаю не лгать Вадиму и рассказываю, на какую работу я собираюсь устраиваться. Он относится к этому неожиданно спокойно, но ставит два условия, угадав мои собственные намерения: только танцевать и не показывать лицо. А ещё он желает видеть каждый мой танец — дома, один на один. Свой первый пробный танец я показываю ему, когда Лиза в школе, и он одобряет его. Неожиданно он изъявляет желание принять участие в его создании: он откуда-то приносит старую бутафорскую саблю в ножнах, усыпанных разноцветными каменьями — обычное стекло, но выглядит, как драгоценные камни. В последний день перед демонстрацией мой танец принимает свой окончательный вид: я добавляю к нему манипуляции саблей. Я вращаю ею, перекидываю из руки в руку, а на самом последнем аккорде музыки имитирую рубящий удар, который для пущего эффекта выполняю с подскока с разворотом. Если бы сабля была остро заточена, таким ударом можно было бы разрубить человека.

Я прихожу за час до открытия клуба. Ещё нет ни одного посетителя, только за столиком, ближайшим к подиуму, сидит Феликс и ещё какой-то смуглый усатый мужчина средних лет, с проседью, в дорогом костюме и при галстуке. Я подхожу и здороваюсь. Мужчина с проседью — владелец клуба; он пожелал лично присутствовать на просмотре.

— Ну, показывай, Натэллочка, что у тебя, — фамильярно обращается ко мне Феликс. — Смотри, не подведи — я так расхвалил тебя Рашиду Мухамедовичу, что он лично пришёл тебя посмотреть.

За ди-джея — Йоко. Я отдаю ей фонограмму и иду переодеваться, а про себя думаю: Рашид Мухамедович! Кажется, идея с восточным танцем должна попасть в точку. С другой стороны, я должна станцевать безупречно, чтобы угодить искушённому вкусу хозяина.

Я облачаюсь в костюм и поднимаюсь на подиум. Моё лицо скрыто полупрозрачным голубым покрывалом, видны только глаза. Саблю в ножнах я несу в руке. Раздумывать некогда — фонограмма уже звучит, и я, положив саблю на край подиума, бросаюсь в танец. Сначала он медленный, зачаровывающий, текучий, а в середине музыка совсем замедляется, почти замирает. В этот момент я выхватываю саблю из ножен, и музыка неожиданно выплёскивается и льётся, быстрая, как порожистая река. Начинается мой танец с саблей. Я верчусь, покрывало развевается за спиной, сабля сверкает, рассекая воздух. Музыка убыстряется, я тоже ускоряюсь, вращаю саблю то одной рукой, то другой. Вот последние десять секунд композиции: в течение восьми я верчусь волчком, а последние две — завершающий удар. Я намеренно делаю это движение в сторону хозяина, и он так подаётся всем телом назад, что опрокидывается на пол вместе со стулом кверху ногами — только лакированные туфли сверкнули. Музыка стихает. Над столиком появляется серебряная голова хозяина с выпученными глазами.

— Ай, шайтан! — бормочет он.

— Рашид Мухамедович, вы в порядке? — бросается к нему Феликс.

Хозяин поднимается на ноги с ошарашенным видом, поправляет съехавший на сторону галстук. Феликс смеётся:

— Ну, что я вам говорил, Рашид Мухамедович? Конечно, я обещал вам, что вы упадёте в переносном смысле, а не в прямом…

Хозяин садится на своё место, залпом выпивает свой коньяк и выносит вердикт:

— Она должна здесь работать.

10

Мой псевдоним — Маска. Это потому, что на моём лице всегда чёрная полумаска с блёстками, в каком бы костюме я ни была. А костюмов у меня много, к каждому номеру свой. Все номера я ставлю себе сама.

Я работаю три раза в неделю: вторник, четверг, суббота. Я приезжаю в «Атлантиду» уже в маске и снимаю её только по дороге домой. Меня часто просят: «Маска, покажи лицо!» Но я никогда не снимаю свою маску.

Я только танцую. Начав работать, я сразу поставила условие: интим-услуг я не оказываю. Я их никогда не оказываю, хотя, не скрою, предложения поступают. От некоторых особо настойчивых приходится даже отбиваться — тут мне сгодились мои навыки в айкидо. Некоторые просят массаж, но я не ведусь на это. Я знаю, чем заканчивается такой массаж. Пару раз Феликс мне слегка попенял:

— Ну, что ты такая неуступчивая… Была бы дополнительная статья доходов.

Один раз он всё-таки пытается продать меня богатому посетителю, который захотел со мной уединиться, суля большие деньги. Результат: похотливый богач в нокдауне, денег не получаю ни я, ни Феликс. Мне такие деньги и не нужны, а вот Феликс недоволен.

— Такую крупную рыбу упустили!

Я говорю:

— Если ты так хотел выкачать из него деньги, сам бы и обслужил его.

Феликс злобно щиплет свою бородку.

— Не знаю, сколько ещё я смогу терпеть твои капризы. Я их терплю лишь постольку, поскольку на тебя идут люди. По вторникам, четвергам и субботам у нас вдвое больше народу.

С Йоко мы выступаем в разные дни. На неё тоже идут, но по подсчётам Феликса, она собирает несколько меньше зрителей, чем я: мой рейтинг оказался на десять процентов выше. Хотя она работает в другие дни, по вторникам, четвергам и субботам её тоже можно увидеть в клубе — в качестве посетителя. Чаще всего она сидит у стойки бара и пьёт. Она смотрит все мои выступления, а сразу после моего номера уезжает.

Два часа ночи. Моё субботнее выступление завершено, я переодеваюсь и, не снимая маски, выхожу из клуба. Я иду к своей машине. Открывая дверцу, я вижу краем глаза стройную фигуру, выходящую из-за соседней машины. Красный огонёк сигареты. Она идёт ко мне, походка нетвёрдая, в руке поблёскивает бутылка — не разберу, чего. Бледное японское лицо, в глазах — тёмная пустота.

— Ты как призрак. Я тебя вижу, узнаю, но дотронуться не могу.

У неё странный, глухой голос.

— Йоко, может, тебя подвезти? — предлагаю я. — Ты же не сядешь за руль в таком состоянии.

Её маленький рубиновый рот улыбается, но в глазах по-прежнему жуткая бездонная пустота. Смотрит сквозь меня.

— Йоко, ты набралась. Давай, я подвезу тебя, а машину заберёшь завтра.

Она дотрагивается пальцами до маски, слегка пошатывается.

— Сними… Пожалуйста. Я хочу увидеть твоё лицо.

Апрельский сырой сумрак липнет к моим щекам. Я снимаю маску, она смотрит. Тёплые влажноватые пальцы гладят мою щёку.

— Алиса…

Я порываюсь сказать, но её палец прижимает мне губы.

— Ш-ш… Не говори, я знаю, — шепчет она. — Ты не она. И это самое страшное.

Она идёт прочь. Я цепляюсь за её бутылку.

— Ну, хоть не пей больше!

Бутылка остаётся у меня в руке. Йоко садится в свою машину и отъезжает со стоянки.

Я смотрю на этикетку. Крепкий джин. Его осталось полбутылки.

А во вторник Феликс встречает меня леденящей душу новостью: Йоко погибла, разбилась на машине. Это случилось как раз в ночь с субботы на воскресенье, в три часа. Я была последней, кто видел её живой.

— Ты осталась нашей примадонной, — говорит Феликс. — Ты и она — вот два лакомых кусочка, на которые клюёт народ. Вернее, она уже — была…

Он срочно подыскивает новую девушку, а пока он её не найдёт, он просит меня поработать в дни Йоко. Да, будет немного внапряг, но это всего какая-нибудь неделя — минимум, за который он может подыскать что-то стоящее, а не первую попавшуюся… Гм, гм, Феликс извиняется за оскорбляющее женский пол слово. Но это действительно так, он должен найти Йоко достойную замену. Конечно, такую, как она, найти невозможно, но это должно быть, по крайней мере, что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.

— Извини, Феликс, — говорю я. — Я сегодня беру отгул. Ты меня просто подкосил этой новостью.

Феликс ворчит, но отпускает меня, хотя и с большой неохотой. И прибавляет, чтобы завтра я вышла, чтобы отработать за Йоко. Я обещаю.

Я сажусь в машину, но тронуться с места почему-то не могу. Если бы я тогда настояла, не отпустила её, не позволила ей садиться за руль пьяной, она, быть может, была бы сейчас жива, и Феликсу не пришлось бы срочно подыскивать что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.

В бардачке у меня так и осталась её бутылка, до половины полная крепкого пятидесятиградусного джина. Я делаю обжигающий глоток.

Сволочь, он сказал даже не «кто-то», а «что-то».

Кто-то стучит в стекло. Охранник стоянки. Маячит мне, что нельзя распивать. Я показываю средний палец. На дне бутылки плескаются всего несколько глотков джина.

Мне мучительно плохо. Тошнота, головная боль, слабость. Сжимаю губы: они всё ещё слегка онемевшие. Значит, я ещё не совсем. Где это я? Одеяло, пижама, занавески, розовый рассвет за окном, чистая голубизна неба.

— Ну, что? Воды хочешь?

Вадим. Он стоит в дверях, смотрит на меня. Мой пересохший язык ворочается во рту, выдаёт скомканную кучу хрипло-кислых звуков:

— Это-как-я-тут-оказалась?

— Тебя привёз какой-то тип в очках и с бородкой, — отвечает Вадим.

Феликс. Сволочь поганая, для него мы — «что-то». Не первую попавшуюся ***. Вонючий козёл.

Вадим подносит мне стакан минеральной воды. Шипучая солоноватая жидкость прохладно царапает горло. Я бормочу «спасибо» и падаю на подушку.

— Как тебя угораздило? — спрашивает Вадим, присаживаясь рядом. — Что за гадость ты пила?

— Не помню, что-то очень крепкое.

— Ты так кричала, что разбудила Лизу. Она очень испугалась. Я еле успокоил её.

Я со стоном натягиваю себе на голову одеяло. Вадим говорит:

— Ты ругалась. Такие слова говорила…

— Лиза всё это слышала?

— Я не мог укладывать тебя и одновременно зажимать ей уши. Я отправил её в комнату, но ты кричала всё это очень громко. Кажется, она узнала много новых слов.

— Чёрт…

— Ты такое орала, что «чёрт» по сравнению с этим — комплимент.

— Вадик, прости.

— А ещё ты кое-что сказала… Я не совсем понял. Ты сказала: «Она любила Алису».

Ты как призрак. Ты — не она, и это самое страшное.

— О ком ты говорила? Кто любил Алису?

Я не знаю, куда деваться от строгого, вопросительного взгляда Вадима. Если Алиса не хотела, чтобы он знал об этом, то имею ли я право ему рассказывать?

— Вадик, извини… Я несла всякую чушь. Я была не в себе, пьяная. Забудь.

Он настойчиво заглядывает мне в глаза.

— Нет. Если это касается Алисы, то я должен знать. Это не чушь, я чувствую.

— Вадик, не надо. Помни её такой, какой ты её помнишь, большего тебе знать не нужно.

— Нет уж. Сказала «а», говори и «б». Ты обмолвилась, и я теперь от тебя не отстану, пока ты не скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я сам всё разузнал? Я уже догадываюсь, где надо искать.

Я сажусь в постели.

— Нет, Вадик, не надо искать. Я сама скажу. Но то, что ты услышишь, не обрадует тебя…

— Давай без предисловий, — перебивает он.

— Хорошо, как хочешь. Так вот… Вадик, прости, мне нелегко тебе говорить такое про твою покойную жену.

— Говори, что бы это ни было.

— Ладно… Алиса тебе изменяла. Не с мужчиной. У неё была женщина. Танцовщица из «Атлантиды».

Брови Вадима расправляются, он встаёт и с усмешкой отходит к окну. Любуясь чистым рассветным небом, он говорит:

— Так вот ты о чём… А я думал, это что-то серьёзное.

— Так ты… знал? — поражаюсь я.

Вадим поворачивается ко мне лицом. Он так спокоен, что я не верю своим глазам.

— В Алисе было столько любви, что она не знала, куда её девать. Она изливала её на нас потоками, но всё равно оставалось ещё очень много. Она восхищалась красотой в любых её проявлениях. Она любила красивые украшения, одежду, картины, бабочек, цветы. И красивых девушек. Быть постоянно в состоянии влюблённости было ей необходимо. Она не могла без этого жить. И с этим ничего нельзя было поделать. Оставалось только принимать её такой, какая она есть.

— Похоже, ты многое ей позволял, — усмехаюсь я. — Неужели ты ни капельки не ревновал к этим её увлечениям?

— Она всегда возвращалась к нам, — говорит Вадим. — Она говорила, что мы — её тихая гавань в бурном океане жизни.

— А ты не боялся, что у неё может случиться что-то серьёзное? Что она может влюбиться так, что больше не вернётся к вам?

Вадим задумчив. Он раздвигает занавески пошире и открывает окно. В комнату льётся свежая холодная струя воздуха, и я натягиваю на себя одеяло, а Вадим стоит перед окном и вдыхает полной грудью.

— Всё могло случиться, — говорит он после некоторого молчания. — Но не думаю, что она была способна предать Лизку. Для неё Лизка была маленькой богиней.

Я говорю:

— С этой девушкой Алиса встречалась полтора года. По срокам это не похоже на кратковременное увлечение.

Вадим слегка хмурится, закрывает одну створку окна.

— В самом деле, полтора года? Хотел бы я посмотреть на эту девушку. Что в ней такого, что Алиса потратила на неё столько времени?

— Ты уже не можешь на неё посмотреть, — говорю я. — Она погибла. Разбилась на машине в ночь с субботы на воскресенье.

— И поэтому ты напилась?

— Да. Это потрясло меня. В ту ночь я видела её. Видела, как она села за руль. Она много выпила. Я хотела её остановить, но она меня не послушала. Если бы я её остановила, она была бы сейчас жива. Вадик, если бы ты видел, как она на меня смотрела, ты бы понял, что я сейчас чувствую.

— Ты думаешь, что у них с Алисой было что-то серьёзное?

— А ты сам как думаешь? Полтора года — это многовато для небольшого увлечения.

Вадим улыбается и качает головой.

— Нет, я не верю в это. Если бы это было действительно так серьёзно, как ты думаешь, Алиса давно бы подняла этот вопрос. При всей своей скрытности она была на удивление честной с теми, кто был ей небезразличен. Нет, я не думаю, что у неё были по отношению к этой девушке какие-то серьёзные намерения. Я допускаю, что она ей нравилась. Даже очень нравилась. Но ничего серьёзного там быть не могло.

— Что ж, — усмехаюсь я. — Я всё тебе рассказала. Думай так, как тебе удобнее. Кстати… Сегодня мне на работу. Пока Феликс не найдёт этой девушке замену, мне придётся поработать сверх моего графика.

— Что ж, надо так надо, — пожимает плечами Вадим.

— Проблема в том, что моя машина осталась на стоянке.

— Ты хочешь, чтобы я отвёз тебя?

— Если тебе не трудно.

— Мне не трудно.

— Спасибо, Вадик.

Он приносит минералку и идёт готовить завтрак. Мне есть совсем не хочется — меня мутит, но Лизу нужно покормить перед школой. Она заглядывает ко мне в комнату — босая и в пижаме. Я протягиваю ей руку:

— Иди сюда.

Она подбегает и забирается на кровать. Прижимаясь ко мне своим маленьким тёплым тельцем, она настороженно всматривается мне в глаза.

— Всё уже нормально, малыш, — заверяю я её. — Я уже почти пришла в себя. Думаю, к твоему возвращению из школы я буду в порядке.

Она мнётся, смущённо отводит глаза и тихо спрашивает:

— Мама, а кто такой «мудак»?

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь такое слово?

— Ты его сказала ночью. Ты говорила много всяких нехороших слов.

Теперь смущаюсь я. Нет, надо держать себя в руках: больше никаких пьяных возвращений.

— Это очень нехорошее слово, Лизанька. Никогда его не говори.

— А кого так называют?

— Ладно, скажу. Только обещай никогда это слово не говорить.

— Обещаю.

— Ну, в общем… Это значит — очень, очень плохой дяденька.

— Это тот, с которым ты приехала? Такой лысый, в очках?

— Неважно, моя красавица. Беги на кухню, там папа готовит что-то вкусное.

11

Органайзер мне больше не нужен: все дела, которые мне предстоят, я помню и так, как бы много их ни было. Сегодня особенный день — у Лизаньки день рождения. К её возвращению из школы нужно успеть украсить дом и двор, купить продукты и приготовить угощение. На день рождения Лизы приглашён весь её класс, и Вадим за неделю до этого события начал придумывать сценарий увеселительной программы. Он долго ломал голову, и только вчера подошёл ко мне.

— У меня что-то не получается. Не знал, что развлекать детей — такое трудное занятие. Алиса бы всё в два счёта придумала.

Я не показала виду, что замечание насчёт Алисы слегка укололо мне сердце. Я сказала:

— Что же ты раньше меня не спросил? Давай подумаем вместе.

За два часа программа была готова.

Я еду в город за продуктами для угощения. В основном оно будет состоять из разнообразных закусок, которые можно легко взять и быстро съесть. Будет и большой именинный торт: Вадим колдует над ним с раннего утра. Он не совсем уверен, что мы справимся со всем сами, но я заверяю его, что нам это вполне по плечу. За несколько часов подготовить праздник для двадцати детей — это испытание для наших организаторских способностей, но я уверена, что у нас всё получится.

Я еду с заранее составленным списком, в котором точно указано, что и сколько нужно купить.

— Ты точно сможешь купить и привезти всё это сама? — беспокоится Вадим.

— Смогу, вот увидишь, — смеюсь я.

Как всё-таки хорошо и удобно, что у нас есть большие торговые супер-центры, где можно купить всё сразу! Продуктов набирается восемь пакетов. Их отправляют в ячейку камеры хранения, а я ещё брожу по торговому центру в поисках чего-то особенного. Я брожу, пока не набредаю на отдел сценических и карнавальных костюмов. Снова щелчок в голове: вот оно.

Я примеряю роскошное белое платье до пола, отделанное золотой тесьмой и стразами, белокурый парик в крупный локон и сказочные, переливающиеся бриллиантовым блеском туфли. Это костюм принцессы. К нему прилагается небольшое украшение на голову в виде диадемы с зубцами. Почему принцесса? Сама не знаю. Может быть, сейчас этот образ будет уместен. Лизе должно понравиться.

— Я беру его, — говорю я продавцу.

Раз уж я принцесса, то надо соответственно нарядить и Вадима. Я показываю на чёрный, шитый блёстками бархатный костюм с белой кружевной рубашкой и со шпагой:

— А это что?

— Гамлет, принц Датский, — отвечает продавец.

Размер костюма как раз подходит Вадиму, и я покупаю и его. Гамлет так Гамлет. Главное — принц.

Один из восьми пакетов не влезает в багажник, и приходится поместить его на заднем сиденье, вместе с костюмами.

Сегодня вечером, отгуляв день рождения Лизы, я надену другой костюм — из чёрного латекса. Он обтянет моё тело блестящей плёнкой, на голове у меня будет чёрная фуражка, на ногах — высокие сапоги, на руках — тугие перчатки, на лице — как обычно, чёрная маска. Аксессуары — длинный чёрный кнут, ошейник с шипами и такой же пояс. Причёска под этот образ — максимально короткая стрижка, 3–5 миллиметров. Костюм готов, нужно только постричься. Я думаю: сделать это сейчас или после дня рождения? Можно и после, но нужно будет специально ехать в парикмахерскую. Лучше сейчас, раз уж я здесь. Всё равно во время праздника на мне будет парик принцессы.

Я стригусь под 3 миллиметра. Когда я возвращаюсь, двор уже украшен конструкциями из разноцветных шариков, на игровой площадке установлен надувной батут, стоят пластиковые столики для угощения, а Вадим, стоя на стремянке, укрепляет на фасаде дома растяжку с надписью: «С днём рождения, Лиза!» Один конец растяжки уже укреплён, Вадим прилаживает второй. Он так занят, что просит, не глядя на меня:

— Посмотри издали: ровно висит?

Я отхожу и смотрю.

— Да вроде бы нормально.

— Это с позапрошлого дня рождения, — говорит Вадим. — Надеюсь, Лиза не будет к этому придираться. Это ещё Алиса делала. Так, надо ещё с обоих концов украсить шариками…

Он спускается со стремянки и только в этот момент видит меня. На пару секунд он замирает, уставившись на меня, а потом усмехается:

— А это ещё зачем?

— Так надо, — говорю я. — Для сегодняшнего выступления.

Вадим качает головой, проводит ладонью по моей трёхмиллиметровой щетине.

— Мне кажется, это уже перебор.

— Тебе не нравится? — смеюсь я.

— Да нет, тебе всё идёт, — улыбается он. — Вот только не знаю, будет ли Лиза того же мнения. Да и гости придут. Может, стоило подождать, пока день рождения кончится?

— Ничего, — говорю я. — Гости мою настоящую причёску не увидят, на мне будет парик. Смотри, что я купила! — Я достаю из машины костюмы. — Ты сегодня будешь Гамлетом, а я — вот.

Вадим усмехается:

— Офелией, что ли?

— Нет, просто принцессой. Думаю, эти костюмы неплохо впишутся в сценарий. Я уверена, что Лизе понравится.

— Ну, ты и выдумщица, — качает головой Вадим.

— Думаю, в этом я не уступаю Алисе, — бросаю я.

Это мой ответ на его бесконечные упоминания о ней. Нет, я не претендую на её место в его сердце, просто мне не по себе, когда меня постоянно сравнивают с ней. Да, у меня её внешность, но всё-таки я — не совсем она. Не дав Вадиму времени придумать ответ, я тут же спрашиваю, как ни в чём не бывало:

— Цветы привезли?

— Да, — отвечает он. — Я уже расставил их в доме.

Мы готовим угощение. Вадим то и дело косится на мою голову.

— Ну, что? — не выдерживаю я.

Он пожимает плечами.

— Никак не могу привыкнуть к твоей причёске. Что у тебя опять за образ?

Я не показываю ему весь костюм, надеваю только фуражку.

— Старое доброе садо-мазо. У меня ещё вот что есть. — Я достаю свёрнутый кнут.

— И что ты будешь им делать? — спрашивает Вадим.

— Много разных вещей. В том числе и хлестать желающих.

Вадим морщится.

— Убери… Спрячь, чтобы дети не увидели. Они же, наверно, будут бегать по всему дому.

Угощение готово, пора ехать в школу за Лизой. Вадим уезжает, а я облачаюсь в костюм принцессы. Смотрю на себя в зеркало, и сердце вдруг начинает ныть: Маша. Я тут устраиваю день рождения чужой девочки, а моя родная дочка брошена мной.

Нет, это она меня оттолкнула. А Эдик сказал: «Дай нам вздохнуть». Что ж, пусть дышат свободно. Но сердцу так больно, что я не могу сдержать слёз. Приехавшие домой Вадим и Лиза застают меня лежащей в костюме принцессы на кровати и плачущей в подушку. Лиза сразу бросается ко мне, обнимает:

— Мамочка, ты что? Не плачь, мама!

Я прижимаю её к себе, вытираю слёзы. Нет, она мне не чужая. Биологически она моя, она произошла из этого тела. Кроме биологической, нужна и духовная связь, но она у нас уже есть: я люблю Лизу не менее сильно, чем Машу.

— Ты почему плачешь, мама? — обеспокоенно спрашивает Лиза, заглядывая мне в глаза.

Что я могу ей ответить?!

— Пустяки, малыш. Всё, я уже не плачу. — Я взглядываю на себя в зеркало. — Вот только весь мой макияж, над которым я трудилась целых полчаса, полетел к чертям собачьим.

Вадим хмурится, а Лиза хихикает.

— Мама, ты сказала плохое слово…

Вадим говорит:

— Да, мама выругалась, и значит, она сегодня не получит сладкого. — Он смотрит на часы и спохватывается: — Так, скоро начнут прибывать гости, пора переодеваться!

Лиза облачается в нарядное бело-розовое платье, белые гольфы и белые лакированные туфельки с ремешками, я делаю ей два хвостика по бокам и прицепляю пышные белые банты с блёстками. Появляется Вадим в костюме Гамлета. Критически оглядев себя в зеркало, он говорит:

— Слушай, мне обязательно в этом быть? По-моему, я выгляжу глупо.

Лиза, увидев его, хлопает в ладоши.

— Нет, нет, папа, здорово!

— Ну, может, хотя бы вот это снять? — Вадим теребит пластмассовую шпагу на своём поясе. — Это уж совсем маразм!

— Не надо, оставь! — просит Лиза. — Мама, папа, встаньте рядом!

Мы с Вадимом становимся рядом, и Лиза смотрит на нас, улыбаясь до ушей.

— Вы как принц и принцесса, — говорит она. — Ни у кого нет таких мамы и папы! Мамочка, это ты придумала так нарядиться?

— Да, это её идея, — отвечает Вадим. — Она, конечно, выглядит потрясающе, а вот я…

— Папа, ты тоже потрясающе выглядишь, — заверяет Лиза.

Она берётся за наши руки, и мы идём встречать гостей.

Одноклассников Лизы привозят их родители. Все они справляются, во сколько следует заехать за их чадами. Всем я отвечаю, что праздник будет длиться часа три-четыре, но они вольны забрать детей, когда им удобно. С двумя ребятами приезжают бабушки и просят разрешения остаться, чтобы присмотреть за своими отпрысками, а заодно и за всеми остальными. Разумеется, я не могу им отказать, а помощь принимаю охотно: чем больше взрослых будет следить за порядком, тем лучше.

Собирать и организовывать ораву детишек в течение четырёх часов, так чтобы никто из них не скучал, никто ни с кем не подрался, и никто ниоткуда не упал — дело не из простых. Я — массовик-затейник, Вадим — страж порядка, а две бабули, обещавшие нам помощь, предпочитают отсиживаться в тени, пить чай да покрикивать на своих любимых внуков:

— Васенька, ты куда полез? Упадёшь!

Или:

— Леночка, не лезь на горку! Ушибёшься!

При этом бабули оказываются на редкость прожорливыми особами. На халявку они поглощают бутерброды пачками, пробуют все салаты и заглатывают пирожные, а к маленьким шашлычкам они мгновенно воспламеняются страстью. Они не скупятся на комплименты, хвалят угощение и едят, едят, едят. Хорошо, что еды заготовлено с запасом, думаю я.

Корсет платья душит меня, дети кричат, а именинница требует к себе моего особого внимания. Она ревнует меня к гостям, то и дело дёргает меня за подол, и чуть ли не каждые пять минут я слышу её капризный и требовательный зов:

— Мама!

Мне некогда присесть даже на минуту: я веду за собой, увлекаю, организовываю, созываю, зажигаю, управляю. Вадиму тоже нет покоя: он главный миротворец. Он разнимает, успокаивает, объясняет, что нельзя бить Васю, рассуживает, утирает слёзы, раздаёт конфеты, собирает отбившихся в сторону, подбадривает застенчивых и утихомиривает слишком бойких. Не могу сказать, что это даётся ему легко: праздник ещё в разгаре, а его голова уже блестит от испарины. Из всех взрослых только бабули чувствуют себя беззаботно: они прохлаждаются в тени яблони, то и дело просят ещё чаю и беседуют о чём-то своём, забыв даже о собственных внуках.

В общем, праздник получается на славу.

Последний бутерброд съеден, последний гость забран родителями, а нам предстоит то, чем заканчивается всякий праздник — уборка. Лиза с Вадимом относят посуду на кухню, а я мою, надев поверх платья принцессы фартук. Вадим выглядит забавно, таща с постным лицом гору грязных тарелок на кухню в своём чёрном костюме Гамлета, при шпаге. Если бы принц Датский был помощником посудомойки, он, наверно, выглядел бы так же. Я хочу снять стесняющее меня платье, но Лиза просит:

— Мама, побудь ещё принцессой! И ты, папа, тоже ещё побудь принцем.

Ради именинницы я геройски терплю удушающие объятия корсета, а Вадим не расстаётся со шпагой, которая путается у него под ногами. Мы играем в принца, принцессу и их дочку, экспромтом придумывая сказку и тут же разыгрывая её в лицах. Папа-принц едет на войну, сражаться со злым королём, всех побеждает, а в это время дракон похищает их дочку, и папе снова надо садиться на коня и скакать на выручку. Но пока он ездил за дочкой, другой дракон утащил маму-принцессу, и папе-принцу снова нет покоя. В пылу сражения он шпагой чуть не сшибает люстру, и я говорю:

— Ну, всё, пора успокаиваться. Поиграем во что-нибудь тихое.

Через некоторое время Лиза начинает зевать, и Вадим на руках несёт её в постель.

Я стаскиваю парик и вылезаю из платья. Гудят ноги, болит спина, а когда я закрываю глаза, перед ними мелькает круговерть обрывков сегодняшнего праздника. Дети, дети, дети — скачущие, бегающие, орущие. А мне сегодня ещё под громкую агрессивную музыку изображать сексуальную стерву в обтягивающем чёрном костюме и с кнутом, чтобы разнокалиберные самцы испытывали возбуждение. С каким удовольствием я осталась бы сейчас дома и не надевала убийственный двенадцатисантиметровый каблук и «гестаповскую» фуражку! Зачем я это делаю? Неужели мне нравится моя работа? Половины тех денег, что я зарабатываю, хватает, чтобы полностью обеспечивать себя, не беря ни копейки у Вадима, а другую половину я откладываю про запас. Нравится мне это или уже нет — не знаю. Может быть, в другой момент я ответила бы как-нибудь иначе, но сейчас, будучи вынужденной надевать на усталые ноги высоченный каблук, я отвечаю: я её ненавижу. Ненавижу похотливых самцов, которые пришли глазеть на моё тело, и которым нет дела до того, что я умираю от тоски по Маше, скучаю по Ване и не могу понять, как Эдик мог сказать: «Дай нам вздохнуть». Что он имел в виду?

Впрочем, винить некого. Я сама пришла в «Атлантиду» и сама согласилась танцевать, а посему принцесса превращается в стерву в чёрном латексном костюме-«кишке», ботфортах на двенадцатисантиметровом каблуке и фуражке, похожей на те, что носили гитлеровцы. Самцы глазеют и платят, чтобы она хлестнула их длинным чёрным бичом, платят, чтобы потрогать её обтянутое чёрным латексом бедро, а чтобы полежать на подиуме под её сапогом, платят втройне. Лица её они не видят: оно скрыто маской.

После номера её хватает только на то, чтобы скинуть ненавистные каблучищи, переодеться, сесть в машину и доехать до дома, чтобы там повалиться на постель в полумёртвом состоянии. Уже засыпая, бывшая принцесса сквозь ресницы видит, как Вадим собирает рассыпавшиеся по полу деньги — её деньги, заработанные этим танцем, и аккуратно складывает к ней в сумочку, не взяв себе ни одной купюры.

12

Я сижу, развалившись на кожаном диване в отдельной комнате для приватного общения, пью виски и закусываю лимоном. Я одна. На столике виноград, фрукты, дорогое вино, но я его не пью, я пью виски. Феликс с Рашидом Мухамедовичем уединились в кабинете и ведут напряжённый разговор. Хозяин психует, показывает восточный темперамент, кричит: выгнать! Феликс отговаривает, убеждает, успокаивает. А я пью.

Что всё это значит?

Всё предельно просто. Рашид Мухамедович, воспылав ко мне страстью, пожелал уединиться со мной вот в этой самой комнатке с кожаным диваном, на котором я сейчас глушу вискарь. Его величество султан Рашид пожелал, чтобы его покорная одалиска исполнила для него полный огня и соблазна танец, после чего удовлетворила его похоть на вышеупомянутом диване. Платы за это я не должна была получить: великий властелин Рашид пожелал воспользоваться мной на правах хозяина заведения. О том, что я подобных услуг не оказываю, солнцеподобный владыка не хотел ничего слышать. А я отказалась быть покорной одалиской, проявила характер, чем и навлекла на себя гнев могучего повелителя. Я сказала: станцевать — станцую, но ничего более. И точка. Властелин попытался проявить грубую силу, но на силу я ответила приёмом из айкидо, чем оскорбила мужское самолюбие и попрала восточное властолюбие великого Рашида. Он заорал: «Уволю!» На вопли господина прибежал перепуганный Феликс. Ему я сказала то же, что и хозяину. Взбешённый Рашид брызгал слюной: «Выгнать её сей же час!» Феликс, хоть и стоял на полусогнутых ногах, самообладания и расчётливости не терял. Он вкрадчиво и рассудительно заметил хозяину, что я пользуюсь успехом у посетителей, что я привлекаю в клуб прибыль, что клубу невыгодно меня терять, но Рашиду было плевать и на популярность, и на прибыль: он осатанел. Феликс мягко взял его под руку и повёл в кабинет. Выходя, Рашид ещё раз обернулся и ткнул в меня пальцем, сказав:

— Ты уволена!

Уволена так уволена, подумала я с каким-то равнодушием. Я сняла приватную комнату на всю ночь на правах клиента, заказала бутылку виски и лимон. Хоть напьюсь напоследок в комфортных условиях, решила я. Здесь есть всё для этого: большой, широкий и удобный диван, уютная атмосфера и уединённость. Маску я сняла: теперь было уже всё равно.

Мне плевать, убедит Феликс Рашида не увольнять меня или не убедит. Для себя я решила: я завязываю с «Атлантидой». Я сыта этим по горло. Меня тошнит от неё. Конечно, Вадиму и Лизе не понравится, что я опять напилась, но это точно в последний раз. Так я думаю, глотая хорошее, дорогое виски маленькими стопочками и закусывая лимоном.

Во мне плещется полбутылки, пить я больше не хочу. Мне хочется чего-то другого, причём так хочется, что хоть сердце вырви. Прислушавшись к себе, я понимаю, что со мной. Из меня рвётся наружу песня, и неважно, какие у неё будут слова: главное — спеть её. В голове всплывает старая-престарая песня «Каким ты был, таким остался». Я затягиваю её от души, во всю силу своих лёгких и связок. Мой голос льётся неожиданно легко и мощно, и я сама удивляюсь силе своего голоса. Я пою всё, что приходит в голову, а в голову мне почему-то приходят старые русские песни. Я знаю их не до конца, но пою всё, что помню. Как я раньше не додумалась до этого — петь, когда мне плохо? Когда тоска звучит, душе легче.

Я пою, не заботясь о том, слышит меня кто-нибудь или нет. Я просто утопаю в диване и заставляю мою тоску звучать. Не то чтобы я счастлива, но и слишком плохо я себя не чувствую. О том, что мне предстоят муки похмелья, думать не хочется, и я забываю об этом.

Оказывается, мои пьяные вокальные упражнения слушает полный господин средних лет, с небольшой аккуратной бородкой и усами, с седоватой шевелюрой до плеч, в весьма недешёвом тёмном костюме. Он стоит на пороге комнаты и смотрит на меня такими глазами, будто увидел не меня, а живого Элвиса Пресли. Я перестаю петь и тоже смотрю на него, а он смотрит на меня, не говоря ни слова. Я решаю первая нарушить это странное молчание.

— Что, я вам мешаю? Слишком громко пою? Извините, я не хотела. Я тут, понимаете ли… пью. Вот и тянет на песни. Простите. Действительно, я слишком громко горланю.

Господин с шевелюрой моргает несколько раз подряд, потом делает пару шагов ко мне, потом разворачивается и выходит.

— Не поняла юмора, — хмыкаю я.

Но через несколько секунд господин возвращается — всё с тем же взглядом. Он присаживается на диван рядом со мной и хватает меня за руки своими пухлыми мягкими руками.

— Алиса, — бормочет он. — Боже мой, Алиса! Это ты, живая? Или у меня галлюцинации? Ведь я неделю назад был на кладбище, и там… В ячейке семьсот одиннадцать…

— А, — доходит до меня. — Вот вы о чём! Так я вам всё объясню…

Но объяснить что-либо я не успеваю: господин, закатив глаза, без чувств валится на меня всем своим грузным, облачённым в дорогой костюм телом.

— Эй, эй, что с вами? — тормошу я его.

Господин никак не приходит в себя, и мне не остаётся ничего другого, как только, набрав в рот виски, брызнуть ему в лицо. Он вздрагивает всем телом и открывает глаза. Увидев моё лицо, он снова вздрагивает и садится ровнее, отирает лицо платком. Он дышит как-то странно, с хрипами, натужно. Не сводя с меня неподвижного, остекленевшего взгляда, он что-то ищет во внутреннем кармане пиджака. Он находит и достаёт маленький флакончик, вытряхивает на ладонь белую таблетку и ловит её трясущимися губами.

— Вы только не вздумайте тут отдать концы, — говорю я. — Если вы здесь преставитесь, что я буду делать?

Господину наконец удаётся закинуть себе в рот таблетку. Похоже, несмотря на сильные переживания, отдавать Богу душу он пока не собирается. Я, насколько мне позволяет отягощённая спиртным голова, собираюсь с мыслями и говорю:

— Спешу вас успокоить: я не Алиса. Прах Алисы покоится в той самой ячейке, которую вы недавно посещали. Давайте-ка успокоимся, возьмём себя в руки… Я, конечно, уже порядком нагруженная, но постараюсь вам всё как можно понятнее объяснить, чтобы вас, не дай Бог, не хватил инфаркт. — Я открываю бутылку вина, наливаю в бокал и ставлю перед господином. — А это для поддержания духа.

Это уже третий раз, когда мне приходится объяснять это: синдром Кларка — Райнера, «Феникс», перенос. Господин, пока я объясняю, залпом выпивает вино, снова наполняет бокал и опять выпивает. Он достаёт из своего бумажника какую-то фотографию, смотрит на неё, потом вглядывается в меня и опять пристально изучает снимок.

— Ну-ка, что там у вас…

Я беру у него фотографию. На ней сам господин, сияющий белозубой улыбкой, в обнимку с длинноволосой блондинкой с моим лицом.

— А, это вы с Алисой.

Представляю, каково ему было увидеть покойную Алису воскресшей, стриженой под машинку, да ещё и вдребезги пьяной.

— Да, я выгляжу, как она, только причёска другая. Но я не Алиса. Здесь меня называют Маской, но вам, так уж и быть, я открою моё настоящее имя: Натэлла Горчакова. Послушайте, я сейчас под изрядным градусом… Может быть, я не совсем понятно объясняю. Может быть, стоит отложить этот разговор… или повторить его, когда я буду более или менее в себе?

— Кем бы ты ни была, надо срочно забрать тебя отсюда, — говорит господин уже более бодрым и озабоченным голосом. — Здесь тебе не место. Поехали.

— Слушайте, вы прямо прочли мои мысли, — говорю я. — Я как раз о том же самом думала! Ну её к чёрту, эту «Атлантиду»! Я с удовольствием прокачусь с вами. По всему видно, вы человек порядочный. Но если будете приставать, предупреждаю: я владею айкидо и могу отправить вас в нокаут.

Опираясь на руку господина, я поднимаюсь с дивана. Пол покачивается под ногами. Как раз в этот момент возвращаются Рашид и Феликс. По лицу владыки видно, что Феликсу кое-как удалось умилостивить его, но теперь мне уже всё равно. Не дав им раскрыть рта, я выдаю им прямо в лоб:

— А пошли вы все в задницу!

Вот и весь мой им сказ. Я прихватываю с собой недопитую бутылку виски — всё-таки, я за неё заплатила — и ухожу из клуба под руку с солидным господином с бородкой. Я забираюсь в его дорогую машину, и он осторожно помогает мне, поддерживая под локти. Усадив меня, он сам втискивает своё брюшко между спинкой сиденья и рулём, заводит мотор, и мы едем. Отпив глоток виски из горлышка, я вежливо обращаюсь к брюшку:

— Простите… Алиса Регер, должно быть, была с вами в знакомстве… Но я Натэлла Горчакова, а по сей причине не знаю даже вашего имени… Так уж получается.

— Эрнестас, — представляется брюшко. — Эрнестас Платанас.

— Очень приятно.

Если это знакомство можно называть приятным, то моё пробуждение вряд ли можно назвать таковым по целому ряду причин. Во-первых, я просыпаюсь в незнакомой, хотя и богато обставленной спальне, на широкой кровати с шёлковым бельём. Во-вторых, я совершенно не помню, как я здесь оказалась. В-третьих, я чувствую себя мерзко, а в-четвёртых, на пороге спальни появляется полный господин с седоватой шевелюрой и бородкой, облачённый в полосатый домашний халат. Он катит перед собой столик с белой посудой, и вид у него такой, будто у нас была, по меньшей мере, первая брачная ночь. Однако в этой странной ситуации есть и пара положительных моментов: я лежу полностью одетая, а от столика, который прикатил полный господин в полосатом халате, восхитительно пахнет свежим кофе. Я морщу лоб и пытаюсь извлечь из моих слегка опухших извилин заковыристое имя господина, но помню только то, что и его имя, и фамилия оканчиваются на «-ас».

— Ну-с, выпьем кофейку, — добродушно предлагает он, подкатывая столик поближе к кровати.

Я пью вкусный, крепкий кофе, и ко мне постепенно возвращается память. Я даже вспоминаю его имя — Эрнестас Платанас. Кажется, я послала Рашида с Феликсом. И начала объяснять господину Платанасу, что я не Алиса.

— Думаю, мне надо повторить всё то, что я объяснила вам вчера, господин Платанас, — говорю я. — А то я боюсь, что вчера мои объяснения были путаными.

— Во-первых, просто Эрнестас, — отвечает он. — А во-вторых, я в общих чертах всё понял. Только мне трудно в это поверить. Я не спал всю ночь, думал об этом… Пытался переварить. Признаюсь, вчера у меня действительно чуть не случился разрыв сердца.

Он говорит по-русски чисто и правильно, с еле заметным акцентом, который на некоторых словах и вовсе пропадает. У него круглое добродушное лицо с пухлым подбородком, начинающая седеть шевелюра уже слегка сдвинута к затылку залысинами. На вид ему лет пятьдесят.

— Алиса, Алиса, — вздыхает он, качая головой. — Такая красивая, одаренная, яркая, притягательная — и такая судьба… Умереть прикованной к постели болезнью! Я до сих пор не могу смириться с этой утратой…

Платанас — музыкальный продюсер. С Алисой они были просто друзьями, но он не раз предлагал ей совместную работу.

— У Алисы был потрясающий, от природы сильный голос. Это было такое мощное дарование, что при желании она могла бы стать звездой, певицей, каких надо ещё поискать. Я предлагал ей, намекал, но она не принимала это серьёзно. И когда я вчера… гм, услышал этот до боли знакомый голос, у меня в душе всё перевернулось. Я не поверил своим ушам. А потом увидел. Смотрел и не мог понять: вроде бы она, но в то же время как будто и не она. Но голос, голос — её! Вот что меня поразило. Я даже вышел — подумал, что мне почудилось, что я увидел призрак, мираж. А когда зашёл снова, то увидел опять… Как, вы сказали, вас зовут? Наташа?

— Натэлла, — поправляю я.

— Расскажите, Натэлла, как вы очутились в этом клубе?

— Я там работаю танцовщицей. Вернее, работала до вчерашнего дня. Думаю, я туда не вернусь.

Платанас энергично кивает волосатой головой.

— Правильное, очень правильное решение, это место не для вас! — восклицает он со странным ударением на слове «не». — Расскажите, расскажите ещё о себе. Как это — быть в чужом теле? Наверное, странно?

Я рассказываю, он слушает и задаёт вопросы. Слушатель он эмоциональный, его потрясает всё, о чём я рассказываю. Обнаруживается моя недопитая бутылка, и я выпиваю стопочку виски. Платанас смотрит на часы и вдруг спохватывается:

— У меня же через час встреча!

Он торопливо собирается. Я помогаю ему завязать галстук. Напоследок он наливает себе чашку кофе и, потягивая его маленькими глотками, ходит по квартире.

— Люблю кофе, не могу без него, — говорит он.

Я тоже одеваюсь и привожу себя в порядок, остатки макияжа приходится смыть. Бутылку с остатками виски я сую в карман плаща. Платанас подвозит меня до стоянки, где осталась моя машина. Я уже собираюсь выйти, но он меня задерживает.

— Знаете, Натэлла… Алиса не хотела принять всерьёз моё предложение, но, может быть, вы над ним подумаете. Из этого может что-то получиться.

И он даёт мне свою визитку. Я благодарю и обещаю подумать.

Я сижу в своей машине. Она успела нагреться под солнцем, и я включаю кондиционер. День душный и жаркий, город-муравейник кишит машинами и людьми, в моём горле — сушь. Включаю радио: прогноз погоды. Палящий полдень, плюс двадцать девять. Вечером возможна кратковременная гроза, дождь.

Температура в салоне машины понижается до двадцати градусов, я выключаю кондиционер. Делаю маленький глоток виски. В двадцати шагах — телефонная будка.

Я набираю номер, который знаю наизусть. В трубке — о чудо! — голос Маши:

— Да.

У меня от волнения холодеет в животе, перехватывает дыхание.

— Машенька, — выдыхаю я. — Только не бросай трубку, доченька.

Льются слёзы, я ничего не могу с ними поделать. Сквозь всхлипы я бормочу:

— Маша, я люблю тебя. Я очень скучаю… Я не возвращаюсь, потому что… Потому что не могу. А если бы и могла… то не стала бы, зная, что ты не хочешь меня видеть. Я не понимаю, Маша… что я сделала плохого.

Она молчит. Я умоляю:

— Хоть одно словечко, Маша. Скажи мне хоть что-нибудь.

И моя дочь говорит:

— Ты не нужна. Папа нашёл новую маму.

И гудки.

Я еду домой. Моё тело управляет машиной, руки лежат на руле, поворачивают его, когда нужно. А моё сердце мертво, как пришпиленная сухая бабочка.

Вадим обрушивает на меня кучу вопросов. Оказывается, он был в «Атлантиде», искал меня, но ему сказали, что я больше там не работаю. Ещё ему известно, что я уехала с каким-то мужчиной, пьяная. Я сжимаю зубы: Феликс, мразь вонючая. Никто, кроме него, не мог это рассказать. Мне трудно говорить, но я всё же говорю:

— Я действительно больше там не работаю.

Вадим хочет снять с меня плащ и обнаруживает в кармане бутылку. Я отбираю её, бегу в ванную, закрываюсь там и выпиваю остатки виски в два приёма. Вадим стучит в дверь, и я ему открываю: бутылка пуста. Он смотрит на меня с упрёком.

— Что ты делаешь? — вздыхает он. — Зачем?

Я падаю на кровать. Вадим стоит надо мной с болью во взгляде.

— Что с тобой происходит?

Виски жжёт нутро, льётся из моих глаз едкими слезами.

— Я им больше не нужна. Эдик кого-то нашёл.

Часть 4. Я

1

Мой рот тянется к горлышку бутылки, но чья-то сильная рука отнимает сосуд с огненной водой.

— Всё, Натэлла, хватит. Очнись!

Из ванной доносится бульканье: вместо того чтобы литься в моё горло, водка льётся в канализацию. «Звяк», — встаёт на пол пустая бутылка.

— С этим пора заканчивать. Уйдя от реальности, ты ничего не решаешь. Ты хоть постыдись — Лиза всё это видит!

Она стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит на меня. Я не могу вынести её взгляда, утыкаюсь лицом в подушку. Меня тормошат твёрдые, настойчивые руки.

— Нет, нет! Пошли, посмотришь, до чего ты себя довела. На кого ты стала похожа!

Сильные руки ведут меня в ванную. В зеркале я вижу бледную особу в ночной рубашке, босую, с голубыми тенями вокруг глаз и стеклянным взглядом.

— Эрнестас хочет предложить тебе новую работу. Он уже два раза звонил, но мне пришлось сказать ему, что ты заболела.

В доме нет ни капли спиртного: Вадим твёрд, как скала. У меня трясутся руки, трясётся голова, во рту горько и сухо, отмирающее сердце слегка саднит. Я не могу спать, и Вадим тоже не спит: он сторожит меня.

В два часа ночи его всё-таки одолевает сон. Стараясь не шуметь, я обуваю тапочки, натягиваю халат и потихоньку выхожу из дома к своему последнему тайнику. Он хитро устроен в декоративном бассейне с кувшинками. На самом его дне, невидимая под толщей мутной зеленоватой воды, лежит непочатая, запечатанная литровая бутылка водки, привязанная за горлышко к одному из стеблей кувшинок тонкой верёвочкой. Придумано-то хорошо, вот только найти бы тот стебель…

Я заглядываю под все листья, сколько могу дотянуться с края бассейна, но почему-то не могу найти узелок верёвочки. Кажется, я перемудрила с этим тайником. Целый литр водки, и я не могу его найти!

— Вон она, папа!

Маленькая предательница Лиза стоит на крыльце и показывает на меня пальцем. Вадим уже спешит ко мне, и с перепугу я кувырком лечу в кувшинки. Вода заливает мне уши, глаза, попадает в рот и в нос. Я барахтаюсь и выныриваю, увенчанная большим листом кувшинки. Вадим сидит на корточках у края бассейна, за плечом у него серебрится в лунном свете белокурая головка Лизы.

— Ну как, освежилась? — тихо смеётся он. — Как приятно искупаться в лунную ночь!

— Не смешно, — бормочу я, отплёвываясь. — Лучше помоги мне вылезти отсюда.

— Сначала я посмотрю, зачем ты сюда полезла, — говорит он.

Он шарит рукой в воде, перебирает листья. Подумать только: ему тут же попадается нужный лист, он тянет за верёвочку и выуживает мою бутылку. Её мокрые стеклянные бока поблёскивают, с неё капает вода.

— Ты только посмотри, Лиза! — восклицает он. — Куда мама запрятала водку! Ну и хитрая она у нас. Такая хитрая, что сама себя обхитрила! Мы с тобой обыскали весь дом, а во дворе посмотреть не догадались.

Я тянусь рукой к бутылке, но она ускользает от меня: Вадим, вставая, подтягивает её на верёвочке и берёт в руки.

— Э, нет, дорогая. Ты её не получишь. Хватит!

Он распечатывает её и выливает всю водку на траву, а я не могу выкарабкаться из проклятого бассейна, чтобы этому воспрепятствовать. Пустую бутылку он отдаёт Лизе и только потом протягивает мне руку:

— Давай, вылезай.

С его помощью я с грехом пополам выбираюсь из воды. Я вся мокрая, мои тапочки утонули, и от холода мои зубы сразу начинают выбивать дробь. Тёплая рука Вадима берёт меня повыше локтя:

— Пошли домой.

Через двадцать минут я уже в сухой пижаме сижу в постели и пью обжигающий чай с лимоном.

— Надо будет осмотреть всё во дворе, — говорит Вадим Лизе. — Вдруг у неё там ещё что-нибудь спрятано.

— Не надо, — хрипло говорю я. — Это была последняя. У меня больше ничего нет.

Купание слегка отрезвило меня, но мне по-прежнему гадко. Вадим вздыхает и говорит:

— Ты не обижайся, но мы с Лизой всё-таки на всякий случай посмотрим.

— Как хотите, — говорю я, ставя чашку на тумбочку и укладываясь на подушку.

Я доживаю до утра. Хмеля почти нет, осталось только отвратительное самочувствие, а душа и сердце пусты. Лиза, не спавшая всю ночь, наконец-то заснула, а Вадим, усталый и бледный, пьёт кофе на кухне. В десять часов кто-то неожиданно приезжает. Я лежу, сожжённая дотла, и мне даже не интересно, кто может нанести нам визит.

Это оказывается Платанас. Он долго извиняется за вторжение и объясняет, что беспокоился за меня. Одного взгляда на меня ему достаточно, чтобы понять, что у меня за болезнь.

— Так, надо срочно вытаскивать её из этого! — говорит он, озабоченно шагая по комнате туда и сюда. — Нужна полная детоксикация организма. Ну, то есть, чистка. Есть хорошая клиника, где буквально за пару-тройку дней ей очистят кровь и выведут из этого состояния.

Он говорит со знанием дела. Он обещает обо всём договориться, и Вадим соглашается.

— И не таких на ноги ставили, — говорит мне Платанас. — Не буду называть фамилии. А лучшее лекарство от тоски — работа.

Вадим склоняется надо мной.

— Ведь ты же любишь пробовать новое. Делать то, что ты раньше не делала. Зачем бездарно тратить себя на всякую ерунду?

2

Своим возрождением из пепла я обязана только Вадиму и Платанасу. Платанас вовлёк меня в новую интересную работу, а Вадим был рядом и всесторонне поддерживал меня. Жажда нового действительно не угасла во мне, и я приняла предложение Платанаса — то самое, которое Алиса отклонила. Я могла бы подробно рассказать, как была записана моя первая песня и снят первый видеоклип, могла бы описать, как шла работа над моим дебютным альбомом, перечислить и описать всех людей, с которыми я познакомилась, окунувшись с головой в эту новую для меня работу, могла бы поведать, в каких городах я побывала, в каких концертах приняла участие. Могла бы, потому что это было очень интересно, ново и увлекательно для меня. Было, пока не случилось то, что в одно мгновение погасило блеск всех огней, заглушило все звуки и перебило все вкусы той жизни, в которую я начала входить.

У моей дочери обнаружили синдром Кларка — Райнера.

Мой первый альбом должен был состоять из четырнадцати песен, но почти в самый последний момент я принесла композитору текст пятнадцатой, который я написала сама. Эта песня была о Маше и для Маши, в ней была вся моя любовь, боль и тоска по ней. Она называлась «Молчание». У меня была и мелодия, и я напела первый куплет и припев. Несколько дней интенсивной работы — и мой альбом пополнился пятнадцатой песней. У меня снова щёлкнуло в голове: я заявила, что хочу снять клип именно на эту песню, а не на другую, как планировалось. Я также попросила внести изменения в обложку альбома, добавив надпись: «Посвящаю Машеньке». Мне хотелось на весь мир прокричать о своей боли, которую я так долго носила в себе, и все как-то сразу это почувствовали. Мне никто не посмел перечить. Клип был снят на «Молчание» (в качестве режиссёра выступила я сама), посвящение было добавлено на обложку, художественным оформлением которой, кстати, занимался Вадим. Я не знала, услышит ли Маша крик моего сердца, но я надеялась на то, что если она всё-таки увидит этот клип, то почувствует и в словах, и в музыке, и в видео всю мою боль. Клип «Молчание» после недельного показала на канале «Муз-TV» занял первое место в ежемесячном выпуске «Лучшей 20-ки».

Когда я позвонила домой, мне ответил незнакомый женский голос.

— А, это вы, — сказал этот голос. — Наконец-то вы соизволили объявиться. А то мы с Эдиком уж и не знали, как до вас достучаться. Вы же у нас теперь знаменитость!..

В голосе было столько холодной язвительности и яда, что всё моё нутро содрогнулось, и мне захотелось бросить трубку. Но я пересилила себя и спросила:

— А вы, собственно, кто будете, девушка?

На это язвительный голос ответил мне:

— Кто я? Я никто. Всего лишь невеста Эдика. Хорошо, что вы позвонили сами, ему нужно срочно с вами связаться. Он хочет с вами поговорить.

— Хорошо, — сказала я. — Я сама ему перезвоню. Его рабочий телефон остался прежним?

— Нет уж, лучше вы дайте нам номер, по которому с вами можно связаться. А то опять пропадёте, и как прикажете вас потом искать?

— Я пропадать не собираюсь, мне самой нужно поговорить с Эдиком, — сказала я. — А вы случайно не знаете, о чём он хотел со мной поговорить? Что-нибудь случилось?

— Полагаю, это насчёт развода, — ответила мне девушка, назвавшаяся невестой Эдика. — Мы с ним, знаете ли, хотим пожениться, вот только нужно уладить эту формальность. А без вас это, сами понимаете, невозможно.

От наглости, с которой эта особа разговаривала со мной, у меня каменели кишки. И такая дамочка находится рядом с моими детьми и собирается стать их мачехой! Зачем я ушла, зачем затеяла всё это? Не нужна мне ни слава, ни деньги, ни «звёздная» карьера, если мои дети несчастны. Нет, не бывать этому.

— Ваня и Маша дома? — спросила я. — Могу я с ними поговорить?

Ядовитая особа ответила насмешливо:

— А я уж думала, что вы так и не поинтересуетесь детьми. Ваня сейчас на хоккее, а Маша… Как бы вам сказать. — Особа помолчала, вздохнула и с превосходно разыгранной печалью в голосе сказала: — Маша сейчас в «Фениксе». Дело в том, что у неё смертельная болезнь, какой-то синдром… Опять забыла, как называется. Сейчас, у меня записано. Я посмотрю.

У меня всё внутри обледенело, язык присох к нёбу. Особа что-то там посмотрела и сказала:

— А, вот. Называется синдром Кларка — Райнера. Эдик отвёз её в «Феникс», там обещали помочь, хотя времени осталось слишком мало. Не знаю, успеют ли они.

— Как… как она себя чувствует? — только и смогла я выговорить.

— Плохо, — вздохнула невеста Эдика. — Конечно, не мне вам указывать, что делать, но на вашем месте я бы отложила все дела и срочно приехала бы, чтобы успеть увидеться с ней, до того как…

Я не дослушала.

Вечером того же дня я сказала Вадиму, что должна ехать к Маше. Он заглянул мне в глаза и сказал:

— Поезжай. Только скажи: мы с Лизой увидим тебя снова?

Я обняла его за шею, прижалась лбом к его лбу.

— Господи, Вадик, конечно… Думаешь, я смогу с вами расстаться? Ни за что. Вы у меня вот здесь. — Я приложила руку к сердцу.

— Хорошо, поезжай. Только обязательно звони, рассказывай, как дела. Если что — мы по первому зову примчимся. Если что-то нужно — только скажи.

Ночное такси везёт меня по мокрым улицам сквозь холодную пелену дождя. На мне шляпа и широкие тёмные очки, но женщина-водитель с круглой, остриженной коротким ёжиком головой, то и дело оборачивается. Наконец она произносит то, чего я и ожидала:

— А я вас узнала…

Её зовут Наташа, ей очень нравится «Молчание». Она каждый раз плачет, когда смотрит клип. Она сделала себе стрижку, как у меня. У неё тоже есть дочка, ей двенадцать лет, и её зовут Алёнка. Ей тоже нравятся мои песни.

— А вы не могли бы… Для Алёнки?

Она протягивает мне мой диск и ручку: она хочет автограф. Я вынимаю вкладыш, разворачиваю и на одной из моих фотографий подписываюсь: «Алёне от Натэллы». Таксистка в восторге.

— Ой, спасибо… Алёнка обалдеет, когда я ей расскажу, кого я ночью подвозила!

Она не хочет брать с меня денег за проезд, но я всё-таки расплачиваюсь.

Я иду под дождём по дорожке к крыльцу — уже не как хозяйка, а как гостья. Всё здесь мне знакомо, ничего не изменилось, лишь кроме того, что я здесь больше не живу. Я нажимаю кнопку звонка.

Дверь открывает Эдик — в трусах и футболке. Я снимаю тёмные очки.

— Извини, что так поздно.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом говорит:

— Действительно, поздновато.

Внешне он не изменился, только стали чужими глаза. Он впускает меня в дом, идёт, шаркая тапочками, на кухню. Я иду следом, стуча каблуками сапог.

— Чай будешь?

— Не откажусь, — киваю я. — Промозглая погода…

Он, ставя чайник, кивает.

— Да, что-то холодное выдалось лето…

На кухню приходит, на ходу запахивая длинный шёлковый пеньюар, молодая особа с длинными тёмно-русыми волосами, сероглазая и тонкогубая. Увидев меня, она прищуривается. Эдик, доставая из шкафчика чай, бросает через плечо:

— Натэлла, это Лариса.

Лариса принимается сама заваривать чай. Бросив на меня вызывающий взгляд, она присаживается на колени к Эдику, но тот мягко спроваживает её. Она садится рядом с ним, но продолжает демонстративно липнуть к его плечу. Я не хочу говорить сейчас ни об их отношениях, ни о разводе, меня волнует только Маша.

— Что говорит доктор Жданова? Они успеют сделать перенос?

Эдик долго помешивает чай, сосредоточенно хмурясь. Может быть, мне это кажется, но он стал другой — какой-то заторможенный.

— В общем… Обычным способом они перенос сделать не успевают, — говорит он наконец. — Слишком мало времени, болезнь прогрессирует быстро. Но Диана Сергеевна даром времени не теряла. Она усовершенствовала свой метод. Она мне объясняла, но не знаю, правильно ли я понял… Короче, доктор Жданова придумала, как хранить личностную информацию длительное время. Это позволит Маше дождаться изготовления нового тела, такого же, как у неё, и не нужно будет спешить и переносить её в чужое — тем более что чужого у них нет в наличии.

Он говорит медленно, с трудом подбирая слова. На висках у него серебрятся седые нити — раньше их не было. Весь он какой-то вялый, как будто ему не только трудно говорить, но и двигаться. От прежнего энергичного и жизнерадостного Эдика почти ничего не осталось.

— Доктор Жданова сказала, что послезавтра они будут делать эту процедуру… Переносить личность на промежуточный носитель. На нём она будет храниться, пока новое тело не будет готово.

Слышны лёгкие шаги, и на пороге кухни появляется Ваня. Я не сразу его узнаю: так он подрос и окреп. Ему тринадцать, но для своего возраста он высокий и плотно сложенный, выглядит на все пятнадцать. У него короткая спортивная стрижка, хорошо развитые, рельефные икры и круглое, розовощёкое лицо. Я смотрю на него и не верю, что этот высокий, крепкий подросток — мой сын. Он тоже смотрит на меня, застыв на пороге кухни. Я поднимаюсь, делаю к нему шаг.

— Ваня…

Он быстрым шагом вразвалку подходит и обнимает меня.

— Мама, — говорит он по-юношески низким голосом, почти басом.

Он уже выше моего плеча. Я глажу его коротко стриженые волосы, тереблю за уши и щиплю его округлившиеся щёки.

— Ванька, как ты вырос… Тебя просто не узнать! Какой же ты стал красавец. Спортсменом будешь?

— Он уже нацелен на профессиональный хоккей, — подаёт голос Эдик.

Ваня уже такой большой, что на колени, как раньше, его уже не посадишь: он, пожалуй, весит столько же, сколько и я. Я молчу, у меня нет слов, Ваня тоже молчит, но видно, что ему не терпится о чём-то спросить, а в присутствии Эдика и Ларисы он не решается. На них он поглядывает искоса.

— Я бы хотела утром съездить к Маше, — говорю я.

— Мы едем к ней в «Феникс» к половине девятого, — отвечает Эдик. — Можешь поехать с нами. Пока можешь расположиться в её комнате.

В доме произошли некоторые изменения: Эдик оборудовал чердак под жилую комнату, и теперь там живёт Ваня, а их с Машей бывшая детская полностью принадлежит Маше. В чердачной комнате Вани много места. Там стоит кровать, диванчик, письменный стол с компьютером, тренажёры. На особой вешалке висит хоккейная вратарская форма.

— Просторно у тебя тут, — говорю я, садясь на диванчик. — Тебе тут нравится?

— Тут лучше, — отвечает Ваня, забираясь на кровать. — Я тут один, и никто мне не мешает.

— И давно папа решил развести вас с Машей по разным комнатам?

— Я тут живу с прошлой осени.

Я пересаживаюсь с диванчика на кровать, поближе к Ване.

— Ну, рассказывай, как жизнь. Учёбу-то хоть из-за хоккея не забросил?

Ваня не отличник, но и не двоечник: учится он средне. Хоккеем увлечён всерьёз, собирается стать профессиональным вратарём. Он уже сейчас вратарь что надо: не пропускает ни одной шайбы. С гордостью он показывает мне коробку с похвальными грамотами, фотоальбом. Но ему не терпится узнать:

— Мама, где ты всё это время жила?

Врать ему я не могу.

— Один очень хороший человек приютил меня, — отвечаю я.

— А на что ты жила? Этот… человек давал тебе деньги?

— Нет, Ванюша, деньги я зарабатывала сама. Пришлось. Я не хотела сидеть у него на шее. Скажи лучше, эта Лариса… Откуда она вообще взялась?

— Она была нашей няней. А потом отец сказал, что хочет с тобой развестись, а на ней жениться.

— Как она тебе? Как человек?

Ваня морщится.

— Коза… Только и знает, что болтать по телефону, ездить по магазинам и всяким там салонам красоты. Бабушка как-то сказала, что она шлюха.

Я хмурюсь.

— Ваня, никогда так не говори.

Он, набычившись, молчит, потом говорит тихо:

— Это бабушка так сказала.

— Она тебе не нравится?

— Она дура. Готовит плохо. Воспитывает нас, а сама дура дурой. Сериалы всякие смотрит и ток-шоу. Она все твои вещи выбросила и своими тряпками шкафы забила.

Я ерошу его топорщащиеся в стороны волосы.

— Ну, выбросила так выбросила. Бог с ними. У меня уже другие есть.

Он смотрит мне в глаза.

— Мама, почему ты уехала? Потому что отец тебя выгнал?

— Да не то чтобы выгнал, сынок. Нет. Я сама уехала.

Ваня смотрит куда-то в пол, вид у него виноватый и понурый.

— Это из-за того, что я тогда ему сказал, что ты била Машку. Я неправильно сказал. Ты её не била.

Я беру его голову и целую в макушку.

— Ванюшка, не думай об этом. Я тебя ни в чём не виню. А уехала я потому, что мне нужно было разобраться в себе. Я действительно стала другой… И мне нужно было понять, откуда что взялось во мне. И на что я способна. Мне очень жаль, что я вас покинула. Но Маша… Она отказывалась меня признать. Ты ведь помнишь, до чего это дошло. Она ясно дала понять, что не хочет видеть меня.

— Теперь она хочет, — говорит Ваня. — Мы видели твой клип по «Муз-TV». Пока Машка была дома, она целыми днями липла к телику, всё ждала, когда его ещё раз покажут. Потом она его записала и по пять раз в день смотрела. А когда её увезли в «Феникс», она меня попросила купить ей твой диск. Я ещё плакат купил.

Бежать, нет, лететь на крыльях к Маше — вот что мне хочется прямо сейчас. Сердце от радости заходится, я смеюсь и тискаю Ваню. А он вдруг спрашивает:

— А ты сейчас одна живёшь или у тебя есть кто-то?

От этого вопроса мне не по себе. Ваня смотрит на меня серьёзно.

— Ладно, что я, не понимаю, что ли?

Я не знаю, как ответить.

— Ты бы обиделся, если бы я сказала, что есть?

Он усмехается.

— Да нет, чего тут обижаться… Ты ещё молодая и красивая. Глупо быть одной.

Оказывается, он уже совсем взрослый, мой сын. А ещё недавно, выскакивая из моей машины, маленький и резвый, он махал мне рукой и бежал в школу.

Люк в полу комнаты открывается, и появляется она — новая любовь Эдика, женщина-чайка.

— Ваня, ты почему всё ещё не спишь? Завтра с утра в школу.

Ответ Вани не отличается особой почтительностью:

— Я с мамой разговариваю. Уйди отсюда вообще.

Лариса поджимает и без того тонкие губы, прищуривается.

— Ну хорошо. Не хочешь слушаться меня — с тобой поговорит отец!

Ваня корчит ей вслед рожу. Я говорю:

— Ваня, а ведь в самом деле, уже поздно. Если завтра утром тебе в школу, может быть, лучше всё-таки лечь и немного поспать? Мы с тобой ещё поговорим — завтра. Я никуда не денусь.

Ваня не особенно слушается и отца. Когда из люка появляется Эдик со словами «Ты почему опять нагрубил Ларисе?», мой сын делает удивлённое лицо и спрашивает:

— А кто это? А, это та мочалка, которая тут ошивается!

— Иван, это что за выражения? — хмурится Эдик.

— Те, которых она заслуживает, — отвечает Ваня и, скинув тапочки, забирается под одеяло.

Он поворачивается к отцу спиной. Я глажу жёсткий ёжик на его голове и целую его в ухо.

— Спокойной ночи, Вань.

Я спускаюсь с чердака следом за Эдиком. Устало морща лоб, он плетётся в спальню — нашу с ним спальню, где его вместо меня теперь ждёт Лариса.

— Не понимаю, что с ним такое, — вздыхает он. — Грубит, огрызается. Раньше он таким не был.

— Это переходный возраст, Эдик, — говорю я. — Все они как с цепи срываются в этом возрасте.

Эдик растерянно приподнимает брови.

— А что же делать?

— Любить. И не давить.

В комнате Маши я сажусь на кровать. От охвативших меня чувств я не могу спать, едва могу дышать. Я перебираю, держу в руках Машины вещи и вспоминаю слова Вани. Это может значить только то, что она наконец-то поняла, что никакая новая мама Лариса не будет любить её так, как я. А это, в свою очередь, означает, что утром я приеду в «Феникс» и наконец-то обниму её, и она меня не оттолкнёт.

Весь остаток ночи я провожу без сна, в радостном волнительном ожидании встречи. Синдром Кларка — Райнера? Пустяки, мы его победим. Никакая смерть не сможет разлучить нас. Я не отдам в её костлявые руки мою дочь.

Утро начинается с оглушительной музыки: это новый музыкальный будильник Эдика. Эдик сомнамбулически плетётся в ванную, Лариса лениво потягивается в постели, а я из всего, что обнаруживаю в холодильнике, готовлю Ване завтрак. Себе я варю крепкий кофе.

Лариса на кухне так и не появляется: Эдик несёт ей завтрак и кофе в постель. Они завтракают в спальне, а мы с Ваней — на кухне. Он с аппетитом уплетает всё, что я приготовила.

— Вот это я понимаю, еда, — говорит он с набитым ртом. — А эта коза даже яичницу нормально пожарить не может. Всё у неё сгорает. — Ваня, проглотив, болтает в воздухе пальцами и говорит писклявым жеманным голосом, видимо, подражая Ларисе: — Она свой маникюр испортить боится.

— Сейчас, Ларочка, уже несу! — слышится голос Эдика. — Бегу, моё сокровище!

Через секунду появляется он сам, хватает со стола кувшинчик со сливками и убегает обратно. Ваня кривляется, передразнивая его:

— «Бегу, моё сокровище!»

— Ваня, перестань, не надо, — одёргиваю я его.

— Её, видите ли, тошнит по утрам, — бурчит он.

Тошнит по утрам? Так вот почему они так спешат пожениться! Похоже, эта чайка залетела от Эдика. Этим она его и зацепила: он всегда считал аборт убийством.

В «Феникс» Лариса не едет: она говорит, что после завтрака ей нужно ещё как минимум полтора часа лежать, а то её вырвет. Ваня идёт на автобусную остановку: он добирается в школу сам. Мы с Эдиком едем в «Феникс» вдвоём.

По дороге я прошу его остановиться у цветочного магазина и покупаю букет роз.

У ворот «Феникса» возникает заминка: меня не хотят пропускать. Индивидуальный пропуск есть только у Эдика, а о моём визите договорённости не было. Эдик нервничает и кричит на охранника:

— Слушай, ты, полуробот! Это не посторонний человек, она пока ещё моя жена и мать моей дочери! Ты видишь? — Он суёт охраннику в лицо пропуск. — Вот! Я имею право доступа сюда. А она, — Эдик показывает на меня, — со мной! Понятно? Она предъявила тебе свой паспорт? Предъявила! Документ подлинный? Подлинный! Значит, она не верблюд! Чего тебе ещё надо, безмозглая гора мускулов?! Не задерживай нас! Ребёнок ждёт! Мы приехали к дочери, понимаешь ты?

— Не кричите, — отвечает охранник. — У нас инструкции. Пропуска нет, договорённости нет — значит, пускать нельзя.

Эдик бледнеет.

— Да засунь ты свои инструкции знаешь куда?! — орёт он, а сам весь трясётся.

Я его таким ещё никогда не видела. Из бледного его лицо делается красным, на лбу вздуваются жилы. Опасаясь, как бы у него что-нибудь не лопнуло в голове, я беру переговоры на себя.

— Давайте сделаем так, — говорю я охраннику. — Вы свяжетесь с главой «Феникса», доктором Ждановой, и доложите ей обо мне. Если она сочтёт возможным принять меня, вы меня пропустите тоже.

— Одну минуту, — говорит охранник. — Я свяжусь с вахтой.

Ждать приходится не одну, а три минуты, которые кажутся нам часами. Эдик нервно и возмущённо ходит вокруг машины то в одну, то в другую сторону, каждые десять секунд смотрит на часы и что-то бормочет себе под нос. Я говорю ему:

— Эдик, успокойся. Сейчас нас пропустят.

Снова начинает накрапывать дождь, но Эдик этого не замечает: он, как разъярённый тигр, бегает вокруг машины. Наконец возвращается охранник.

— Мной получен положительный ответ. Вы можете проезжать.

— Господи, ну наконец-то! — рычит Эдик, воздевая руки к небу. — Идиотизм!

Доктор Жданова принимает нас в комнате для посетителей — по-прежнему бежево-голубой, с тем же мягким уголком и мягкой кушеткой, даже круглый табурет на месте. У меня такое чувство, будто только вчера я была здесь и обманом выпытала у Эллы информацию об Алисе Регер. Доктор Жданова нисколько не изменилась, только теперь она коротко подстрижена. Стрижка ей идёт и хорошо сочетается со строгим чёрным брючным костюмом. Со мной она здоровается весьма сухо.

— После того, что вы сделали, я вообще могла бы вас сюда больше не пускать, — говорит она мне.

— Простите, Диана Сергеевна, — отвечаю я. — Но у моего поступка не было каких-либо негативных последствий для семьи той женщины.

Доктор Жданова, чуть двинув бровью, говорит:

— Гм, в самом деле? Что ж, если это действительно так, то ваше счастье. Впрочем, я пускаю вас сюда исключительно ради девочки. Она бредит вами. Я считаю, что ваше присутствие ей необходимо.

Моё сердце снова вздрагивает и тепло расширяется.

— Значит, я могу с ней сейчас увидеться?

— Элла вас проводит, — кивает доктор Жданова.

И вот, я вхожу в палату к Маше. На кровати лежит тоненькое, как тростинка, существо: одеяло почти плоское, очертания тела проступают под ним едва заметно. Поверх одеяла лежат ужасающе худые, почти прозрачные руки, на узком плечике свернулась кольцом тёмно-русая коса, глаза закрыты. Одна костлявая тонкая лапка лежит на плеере, к ушам тянутся переливающиеся разноцветными пульсирующими огоньками шнуры наушников. Рядом на тумбочке — футляр диска с моим альбомом. На стене — большой постер с моим изображением в полный рост. На дисплее горит цифра 15 и символ повтора. Пятнадцатый трек — это «Молчание».

Я вынимаю один наушник и шепчу, почти касаясь губами её ушка:

— Привет, Машенька.

Она вздрагивает и открывает глаза. Я кладу ей на грудь ворох роз, а она смотрит на меня. На её исхудавшей, осунувшейся мордочке — одни глаза. Она молчит и просто смотрит, и у меня внутри всё напряжённо сжимается: а вдруг оттолкнёт, закричит, чтобы я уходила?

Нет: её тонкие руки поднимаются и ложатся почти невесомым кольцом вокруг моей шеи. Её губы беззвучно шевелятся, но я угадываю по их движению слово «мама». Я накрываю их своими.

Наконец к ней возвращается дар речи.

— Мама, прости меня, — шепчет она. — Это я тебя прогнала. Из-за меня ты ушла.

У меня трясутся колени и сжимается горло, но я всё-таки говорю:

— Никто ни в чём не виноват, доченька.

3

Доктор Жданова ставит на стол прозрачную цилиндрическую ёмкость объёмом в два литра, закрытую сверху и снизу металлическими дисками, которые скреплены между собой по краям четырьмя тонкими скобами. В ёмкости — желе тёмно-сиреневого цвета. Оно заполняет сосуд не доверху, а примерно на четыре пятых.

— Что это за вещество? — спрашивает Эдик.

— Это кристалл «Виолетта», — отвечает доктор Жданова. — Он и есть тот самый промежуточный носитель, на котором будет храниться личность Маши в ожидании готовности тела. На момент обращения к нам Натэллы Юрьевны он был ещё в стадии разработки, поэтому тогда было ещё невозможно хранение личностной информации. Личностная информация — уникальная субстанция, подвижная и нестабильная. Для её длительного хранения нужен особый, так называемый мягкий носитель. Главными его свойствами, позволяющими сохранять личностную информацию, являются его пластичность и изменчивость. У него отсутствует жёсткая организация. Попадая в него, личностная информация организует его особым образом, так сказать, подстраивает его под себя. С жёстким носителем, уже имеющим определённую организацию, этого сделать нельзя, поэтому на нём личностная информация не может не только сохраняться, но и вообще записываться. Её нельзя «загонять» в жёсткие рамки, необходимым условием её сохранности является поддержание её именно в характерном для неё нестабильном состоянии. Такое состояние может поддерживаться только мягким носителем — вот таким кристаллом. На нём личностная информация может сохраняться бесконечно долго — пока существует сам кристалл. А срок его хранения неограничен.

Эдик сидит, облокотившись на стол и вцепившись пальцами себе в волосы.

— Диана Сергеевна, так вы можете объяснять это на какой-нибудь научной конференции своим коллегам-учёным, — устало стонет он. — Нельзя ли как-нибудь попроще, подоходчивее для обычного человека? У меня и так мозги кипят…

— Даже не знаю, как ещё проще, — пожимает плечами доктор Жданова. — Я и так предельно упрощаю.

— Ну, тогда не надо объяснять, — вздыхает Эдик. — Скажите главное: Маша будет жить? Вы спасёте её?

— Кристалл «Виолетта» даст нам время изготовить для неё полноценное тело, — отвечает доктор Жданова. — А когда оно будет готово, личностная информация будет перенесена в него с кристалла. По сути, это тот же перенос, только с отсрочкой. Вы получите вашу дочь прежней, какой она была до болезни. На изготовление детского тела требуется несколько меньше времени, процесс займёт около трёх месяцев. Учитывая нынешнее состояние вашей дочери и темпы прогрессирования болезни, без кристалла обойтись нельзя.

— А как Маша будет себя чувствовать при переносе на этот кристалл? — спрашиваю я, пододвигая к себе ёмкость с сиреневым желе и разглядывая его вблизи.

— Время пребывания в кристалле никак не зафиксируется в её памяти, — отвечает доктор Жданова. — Она ничего не почувствует. В её восприятии это будет как мгновенный перенос из старого тела в новое.

Я спрашиваю:

— А можем мы завтра присутствовать при этом?

Доктор Жданова приподнимает брови:

— Непосредственно при самой операции? Ну, если вам хватит духу, то я не возражаю.

— У меня хватит, — заверяю я. — Я сама прошла через это, я уже знаю, как это происходит. Эдик, поверь, это не страшно. А Маше будет спокойнее, если мы будем рядом. Только одна просьба, Диана Сергеевна. Можно, мы обойдёмся без ваших психологов?

Доктор Жданова пожимает плечами.

— Как вам будет угодно. Я не настаиваю.

— Ещё одна просьба, доктор. Вы позволите мне неотлучно находиться здесь, с Машей, вплоть до самой операции?

— Если хотите, оставайтесь, я вам не препятствую.

Эдик говорит:

— Я бы тоже остался, но мне нужно сегодня быть на работе.

— Поезжай, а меня оставь здесь, — отвечаю я. — Завтра приедешь. Во сколько операция, доктор?

— Сразу, как только девочка проснётся. Полагаю, в восемь утра.

На все подготовительные процедуры и обследования я ношу Машу на руках: от слабости она не может даже стоять. Страшно смотреть, что сделала с ней проклятая болезнь. Её лёгонькие косточки почти ничего не весят, сзади на шее и спине можно пересчитать все позвонки, и кажется, что вся её душа — в глазах, которые на исхудавшем личике выглядят огромными, как чайные блюдца.

Маше предстоит трёхчасовое сидение под «колпаком» — подготовка мозга к снятию информации. Когда к ней подходит девушка в белой спецодежде, Маша испуганно вертит головой, косясь на чёрный приборчик у неё в руке.

— Мама, что мне будут делать?

Приборчик — маленькая электробритва, в ширину не больше столовой вилки. Девушка ласково отвечает, становясь у Маши за спиной и кладя руки ей на плечи:

— Ничего страшного. Головку будем брить, гладенько. Это совсем не больно, не бойся.

Глазищи Маши наполняются слезами, она хватается за свою косу.

— Я не хочу… Не надо, пожалуйста!

Я вытираю ей слёзы и целую в губы.

— Машенька, так надо, — успокаиваю я её. — Ты не расстраивайся, потом у тебя будут волосы лучше прежних, такие же длинные, а может быть, даже ещё длиннее. Они сразу будут такими, тебе даже не придётся ждать, пока они вырастут. Ничего не поделаешь, до завтра тебе придётся походить лысенькой… — Я развязываю и снимаю с шеи пёструю шёлковую косынку. — Вот, я тебе платочек повяжу.

Девушка покрывает Маше плечи белой накидкой. Маша не успевает и пикнуть — её коса уже отрезана под корень, а девушка проворно и уверенно ведёт узкой головкой бритвы от лба к макушке. Бритва, негромко жужжа, оставляет за собой полоску гладкой, чуть голубоватой кожи, тёмные пряди волос падают на пол, скатываясь с накидки. Другая рука девушки придерживает снизу Машин подбородок, чуть поворачивает ей голову и наклоняет набок, когда бреет виски. Из глаз Маши катятся крупные слёзы. Я вытираю их и успокаиваю её.

Девушка покрывает маленький, туго обтянутый кожей череп Маши бесцветным гелем, поверх геля распыляет аэрозоль, который, застывая, превращается в плёнку. Я несу Машу под «колпак». Все три часа я сижу рядом с ней и развлекаю её, как могу: пою ей, рассказываю анекдоты, просто разговариваю с ней. После процедуры девушка снимает с головы сонной Маши плёночку и стирает салфеткой гель, я повязываю ей, как и обещала, шёлковую косынку и несу в палату.

Чья-то рука легонько трогает моё плечо, я вздрагиваю и поднимаю голову. Рядом стоит доктор Жданова.

— Натэлла, вы не голодны? — спрашивает она вполголоса. — Мы с Эллой идём в кафетерий. Если желаете, можете присоединиться к нам.

Уже три часа дня, завтрак уже давно растаял в моём желудке. Я проверяю: Маша спит.

— Спасибо, Диана Сергеевна, я с удовольствием.

Через пять минут мы втроём сидим за круглым белым столиком. Доктор Жданова и её дочь Элла едят творог со злаками и изюмом, а я — маленькую треугольную кулебяку с куриным мясом и картошкой. Мать и дочь очень похожи, они даже подстрижены одинаково. Их можно принять за сестёр-близнецов, и только при внимательном рассмотрении видно, что одна из этих «сестёр» старше.

— Я ещё раз извиняюсь за тот случай, — говорю я. — Но мне это было очень, очень нужно.

Доктор Жданова, набрав творог в ложечку, аккуратно отправляет его себе в рот.

— Вы тогда, помнится, сказали, что вам это нужно для того, чтобы разобраться в себе. Ну, и как? Разобрались?

— Вы знаете, я открыла в себе очень много нового, — говорю я. — Много новых способностей, желаний. Я познакомилась с семьёй этой женщины, Алисы Регер. Теперь это моя семья. Я люблю Вадима и Лизу и не представляю себе жизни без них.

— Гм, а они? Кого они видят в вас — их покойную жену и мать или всё-таки вас саму?

— Я думаю, они понимают, что я не Алиса, хоть и очень похожа на неё. Вадим никогда не называет меня Алисой. А Лиза… Знаете, как только она меня увидела, она сразу же назвала меня мамой, прилипла ко мне и больше не отпустила. Я думаю, она видит все мои отличия от Алисы, она не может их не видеть, но при этом она всё равно называет меня мамой.

— И как вы к этому относитесь?

— Знаете, если Лиза хочет, чтобы я была её мамой, я буду ею. Расстаться с ней теперь для меня уже немыслимо.

— А как же ваша прежняя семья?

— Моих детей я по-прежнему люблю и не собираюсь бросать, если вы об этом. Были временные проблемы с дочерью, но теперь, я думаю, у нас с ней всё наладится. Что касается Эдика… Боюсь, наш брак разрушен. Он уже подыскал себе невесту, и они, похоже, ждут ребёнка. Ничего, кроме развода, не остаётся.

Доктор Жданова собирает остатки творога с тарелки.

— Значит, вот как у вас всё сложилось… Мне очень жаль, что вы с мужем расстаётесь. Сочувствую вам.

Я отправляю последний кусочек кулебяки в рот и запиваю соком.

— Спасибо, Диана Сергеевна, но я не думаю, что нуждаюсь в сочувствии. Может, всё это и к лучшему. Одно я могу сказать точно: столкнись со всем этим прежняя Натэлла Горчакова, вряд ли она смогла бы выстоять. Она сломалась бы. А я — теперешняя я — не сломаюсь. Всё сложилось так, как сложилось, и ничего уже не повернуть вспять. Нужно двигаться вперёд, просто жить дальше и стараться брать от жизни максимум радости. И доставлять радость другим. Не надо мне сочувствовать, доктор. Я построю свою жизнь так, как я мечтаю, и мои дети тоже будут счастливы — я всё для этого сделаю. Думаю, теперь мне это по силам.

— Что я могу сказать? — разводит руками доктор Жданова. — Могу только пожелать вам успеха во всех ваших делах и в творчестве. И счастья в личной жизни, разумеется.

— А вот за это спасибо, доктор.

Когда я возвращаюсь в палату к Маше, она уже не спит — сидит в постели, а в её огромных глазах — тревога и испуг.

— Мама, где ты была? Я проснулась, а тебя нет…

— Я только ходила перекусить, — успокаиваю я её. — Я с тобой, Машенька, я никуда не денусь.

— Ты никуда не уйдёшь?

— Нет, солнышко, я ни на шаг от тебя не отойду. Ничего не бойся.

В девять вечера Элла приносит Маше две капсулы, розовую и белую.

— Чтобы не болела головка, и крепко спалось.

Маша послушно принимает капсулы и просит не гасить свет: в темноте ей страшно. Элла оставляет в палате гореть тонкую трубкообразную лампу над кроватью Маши, испускающую приглушённый сиреневый свет.

— А вы так и будете здесь сидеть? — спрашивает она меня. — Может, переночуете на кушетке в комнате для посетителей?

Машина костлявая лапка цепляется за мою руку.

— Мама, не уходи…

— Я останусь с Машей, — отвечаю я.

— Тогда попробую устроить вас поудобнее.

Она приносит надувное кресло. Это всё, что она может для меня сделать.

— Спасибо и на том, — говорю я.

Я придвигаю кресло почти вплотную к Машиной кровати. В сиреневом свете палата выглядит причудливо, но уютно. Маша рассматривает свою руку.

— Так прикольно… Мне нравится эта лампа. Я от неё вся сиреневая, и ты тоже. Как будто мы с другой планеты.

Её лёгонькая полупрозрачная лапка с острыми коготками лежит в моей руке, веки уже начинают тяжелеть, но она из последних сил поднимает их, чтобы смотреть на меня. Её губы приоткрываются тёмной щелью, и с них слетает полушелест, полушёпот:

— Эта болезнь мне в наказание… За то, как я вела себя с тобой. Может быть, ты теперь и не совсем такая, как раньше, но ты хорошая… Ты так классно поёшь. Мне больше всего нравится «Молчание», «100 000» и «Аквамарины». Я всем в своём классе сказала, что ты — моя мама, а они не поверили… Сказали, что я врунья. А школьный психолог Каролина Робертовна, знаешь, что сказала? Что я… сейчас, вспомню слово, которое она загнула… А, вот. Что я проецирую образ матери на своего кумира. Смешная тётка… Ты же в самом деле моя мама.

— Ох уж эти психологи, — киваю я. — Вечно они что-нибудь намудрят. Только, Машенька… Не говори про наказание. Не надо так думать, моя маленькая. Это не наказание, просто так получилось. А я на тебя не обижаюсь и не сержусь. Я очень тебя люблю, родная. Я очень по тебе соскучилась.

Она облизывает пересохшие губы.

— Мама… Помнишь, я тебе по телефону сказала… Что папа нашёл новую маму, и ты не нужна. Прости, что я так сказала. Ты тогда сильно расстроилась?

Сильно ли я расстроилась? Я думала, что нет смысла жить дальше. Я чуть не спилась, и только Вадим и Платанас спасли меня. Но стоит ли Маше знать об этом?

— Да, доченька, мне было больно. Но это ничего… Не думай об этом, это уже прошло. Ты снова любишь меня, и больше мне ничего не нужно. Я счастлива.

Маша чуть слышно вздыхает.

— Лариса тогда была ещё просто няней. Я не понимаю, как она может нравиться папе больше, чем ты… Она такая дура и уродина.

— Я видела её, — говорю я. — Не сказала бы, что она уродина.

— Нет, мама, она уродка. И дура. Знаешь, когда она проверяла у меня уроки, она говорила, что всё правильно, а потом оказывалось, что там ошибки. Она хвастается, что знает английский, а сама говорит «she do» вместо «she does». Это же третье лицо, это и первоклассник знает.

— Ну, если она не совсем хорошо знает английский, это ещё не смертный грех, — усмехаюсь я.

— Да она и русский-то… о-хо-хо, — зевает Маша, — и русский-то не очень. Прикинь, она как-то написала «котлеты вхолодильнике». Предлог со словом — слитно. А знаешь, что я сделала? Я взяла красную ручку, исправила на «в холодильнике» и поставила такую жирную двойку…

— Машенька, не надо тыкать людей носом в их ошибки. Не все это правильно воспринимают. Иногда лучше просто не обращать внимания. Главное, чтобы ты сама знала, как правильно. Ты у меня умница. — Я целую её в прохладный, слегка влажный лоб. — Закрывай глазки, Маша. Ты уже засыпаешь.

Её веки сонно опускаются, но она ещё борется со сном.

— Мама, — бормочет она, еле ворочая языком, — если я умру, сходи в школу, зайди в мой класс и скажи им, что ты — моя мама… Чтобы они не думали, что я врунья.

— Господи, Машенька, что ты такое говоришь! Ты поправишься, доктор Жданова сделает тебе новое тело. Максимум, что ты пропустишь в школе, это сентябрь. Но ты нагонишь, ты же умница.

Её пальцы ещё пару раз шевелятся в моей руке, но она больше не в силах поднимать веки. Они опускаются и больше не поднимаются.

Полночи я не смыкаю глаз: я всё прислушиваюсь, дышит ли она. Она дышит еле слышно, и мне то и дело чудится, что она перестала дышать. Я склоняю ухо к её лицу, вслушиваюсь. Дышит. Я облегчённо откидываюсь на спинку надувного кресла. Прошлую ночь я тоже не спала, и сейчас я чувствую безмерную усталость. Глаза горят, мне хочется их закрыть. Болит всё тело. Я выключаю сиреневую лампу, в последний раз удостоверяюсь, что Маша дышит, и закрываю глаза.

— Просыпаемся, глазки открываем, — раздаётся молодой, бодрый и ласковый голос, очень похожий на голос доктора Ждановой. — Пора вставать, уже утро!

Это Элла. Склонившись над Машей, она гладит её затянутую косынкой голову и щекочет под подбородком. Приподняв голову, Маша озирается, ища взглядом меня.

— Мама…

— Мама тоже просыпается, — говорит Элла весело.

Семь утра. Всё тело затекло и болит, как будто я спала не в надувном кресле, а на твёрдой земле. Кряхтя, я приподнимаюсь. В ушах звенит, голова пустая и кружится, слабость: я жутко не выспалась.

— Завтракать будете? — осведомляется Элла.

— Нет… Нет, спасибо, — бормочу я. — Я бы только чего-нибудь выпила.

— Чай, кофе, вода?

— Лучше кофе. Чёрный. Покрепче и сладкий.

— Одну минуту. Машенька, открой ротик.

Элла кладёт Маше в рот капсулу и уходит.

Я изо всех сил стараюсь проснуться и взбодриться. Остался всего час, а потом — три долгих месяца разлуки. Элла приносит крепкий сладкий кофе, белую спецодежду, обувь и шапочку.

— Если пойдёте в операционную, наденьте это.

Я киваю и отпиваю глоток кофе. Кофе так себе, но сейчас это неважно.

— Мама, я хочу пить, — шепчет Маша.

— Нельзя, моё солнышко. Перед операцией нельзя ни есть, ни пить.

Чтобы не мучить её, я выхожу из палаты и допиваю кофе в коридоре. Смотрю, не идёт ли Эдик. Его пока не видно.

Возвращаюсь в палату, переодеваюсь. Маша сидит в постели, смотрит на меня, а потом протягивает ко мне руки:

— Мамочка, я тебя очень люблю.

Глаза у неё какие-то странные, как будто пьяные. Капсула, догадываюсь я. Модулятор эмоций — так, кажется, это называется. Я присаживаюсь на край постели и обнимаю Машу, а она тянется ко мне губами. Я целую её, и она просит спеть «Аквамарины». Я пою, она мне подпевает, и после каждого куплета и припева мы чмокаемся.

— А я совсем не боюсь, мама, — говорит она.

— Правильно, и не надо, — отвечаю я. — Больно совсем не будет. Ты просто заснёшь, а когда проснёшься, всё будет уже хорошо. Ты будешь здорова.

Эдика всё нет. Без десяти восемь в палату входит Элла. У меня мурашки, лёгкий холодок в животе и странная тягучая тоска.

— Уже пора?

— Да, пойдёмте.

Я поворачиваюсь к Маше.

— Машенька, нам пора.

Я поднимаю её невесомый хрупкий скелетик, она доверчиво обнимает меня за шею. Мы идём по пустому коридору, Эдика нет.

— А где папа? — спрашивает Маша.

— Я не знаю, наверно, сейчас придёт, — отвечаю я.

— А Ваня?

— Он в школе. Всё будет хорошо, родная. Когда ты проснёшься, все будут с тобой: и я, и папа, и Ваня.

В операционной по-прежнему куча приборов, два стола — с «аркой» и «гранатомётом», только рядом с «аркой» стоит новая установка, в которую вставлена ёмкость с сиреневым желе. Установка гудит, доктор Жданова стоит у пульта позади «арки», нажимая какие-то кнопки и поворачивая ручки.

— Доброе утро, — приветствует она нас. — Надеюсь, хорошо выспались?

— Да, доктор, спасибо, — отвечаю я. — Мне укладывать Машу?

— Да, кладите её на стол.

Я опускаю Машу на стол у «арки», Элла снимает с её головы косынку. Красные огоньки «арки» отбрасывают красную полоску света на лицо Маши на уровне глаз.

— Сейчас тебе очень сильно захочется спать, Машенька, — предупреждаю я. — Ты этому не сопротивляйся, закрывай глазки и спи. А когда ты проснёшься, ты будешь уже вон на том столе. — Я показываю на соседний стол под «гранатомётом». — Я правильно говорю, доктор?

— Да, всё правильно, — отзывается доктор Жданова из-за пульта. — Больно не будет, деточка. Ничего не бойся.

— А я и не боюсь, — отвечает Маша.

— Ну и молодец.

На часах в операционной без трёх минут восемь. Эдик так и не появился.

Красная полоска на лице Маши становится ярче, к гудению установки добавляется чуть слышное жужжание, а ёмкость с сиреневым желе начинает вращаться. Она вращается всё быстрее и быстрее, и вокруг её основания и верха пульсируют полоски сиреневатых огоньков. Я прижимаю к губам пальцы Маши.

— Я с тобой, родная.

Её глаза закатываются под верхние веки. Стол, на котором она лежит, медленно двигается, и красная полоска плавно, сантиметр за сантиметром смещается от её глаз вверх по лбу. В быстро вращающемся сиреневом желе мерцает вихрь светло-голубых искорок.

— Идёт запись на кристалл, — говорит доктор Жданова. — Всё хорошо, всё идёт как надо.

Красная полоска достигает макушки и исчезает за ней. Вращение ёмкости с сиреневым желе замедляется, вихрь искорок растворяется в сиреневой толще.

— Запись завершена успешно. Программа контроля никаких ошибок и сбоев не выявила.

У Маши из-под век видны только белки глаз, из угла приоткрытого рта течёт слюна. Доктор Жданова выключает установку, и становится тихо. Рука Маши мягкая и безвольная в моей руке. Элла берёт меня сзади под локоть.

— Отойдите в сторонку.

Я пячусь на ватных ногах от стола, рука Эллы — на моём локте. Доктор Жданова, взглянув мне в лицо, озабоченно замечает:

— Элла, будь начеку и страхуй. А то она у нас что-то бледная.

Рука Эллы крепко обхватывает меня за талию. Дверь операционной открывается, появляются два крепких мужчины в белой спецодежде, с каталкой, на которой расстелен прямоугольный кусок серебристой ткани, похожей на тонкую фольгу. Санитары перекладывают Машу со стола на каталку. Я вижу, как они своими могучими мускулистыми руками берут её хрупкое иссохшее тельце: один за ноги, другой под плечи. Уложив, они берутся за свисающие концы серебристой ткани и укрывают ею Машу с головой. Пол уплывает из-под меня, рука Эллы обнимает меня крепче.

— Мама, помоги, я не удержу её.

Одна моя рука лежит на плечах Эллы, другая — на плечах доктора Ждановой. Они обе поддерживают меня за талию. У них одинаковые лица, только доктор Жданова чуть старше. Нет, дочь не может быть настолько похожа на мать, а сестра-близнец не может быть другого возраста. До меня вдруг доходит: Элла никакая не дочь доктора Ждановой, она её клон. Странно, почему я раньше этого не заметила?

— Ну, как? Всё хорошо? Падать не собираетесь?

Они ведут меня из операционной. В коридоре — Эдик, он провожает растерянным взглядом каталку, увозимую двумя крепкими санитарами. Переведя взгляд на нас, он спрашивает:

— Уже… всё?

Доктор Жданова отвечает:

— Да, перенос на кристалл был осуществлён успешно. Всё хорошо.

Он опоздал на десять минут. Его задержала Лариса: её опять тошнило.

4

Я снимаю со стены палаты плакат, сворачиваю его. Эдик рассматривает вкладыш диска, читает:

— «Я выражаю благодарность всем людям, без которых этот альбом не появился бы на свет: Эрнестасу Платанасу, Наталье Рейнталь, Сергею Банникову…» Гм, а это что? «Особую благодарность я хочу выразить Вадиму Дорошеву — не только за его работу, но и за его безграничное терпение, каждодневную поддержку и тепло…» Гм, тепло. Кажется, ты зря времени не теряла.

— Как и ты, — говорю я. — Так что там насчёт развода?

Он смотрит на меня удивлённо.

— Откуда ты знаешь?

Я усмехаюсь.

— Твоей возлюбленной не терпелось сообщить мне это радостное известие.

Эдик морщится, смущённо кряхтит.

— Извини, Натэлла. Я сам хотел поговорить с тобой, всё обсудить… Мы бы так не спешили, если бы Лариса не была в положении. Согласись, играть свадьбу с большим животом — как-то не очень удобно.

— Можно сыграть её и после рождения малыша, — говорю я. — Думаю, ничего страшного в этом нет.

— Ларисе хочется, чтобы ребёнок был рождён в законном браке, — отвечает Эдик. — Я уже, в принципе, всё разузнал. Есть возможность оформить развод быстрее, чем это обычно делается. Насчёт имущества, я думаю, мы договоримся. Тебя устроит денежная компенсация?

— Не волнуйся, ничего отсуживать у тебя не собираюсь, — усмехаюсь я. — И никаких компенсаций от тебя мне не нужно. Ты и так влез в большие траты, разве я не понимаю? А за меня не беспокойся, я теперь материально ни от кого не завишу. Наживу себе новое имущество.

Эдик сидит на краю застеленной кровати, на которой ещё час назад лежала Маша, теребит в руках наушники от её плеера. В уголках его губ — усмешка.

— Я очень ценю твоё великодушие, Натэлла… Даже не ожидал. Вообще-то, так обычно уходит мужчина.

— Какая разница? Мы с тобой два взрослых, материально независимых человека, зачем нам какие-то склоки из-за денег и вещей? Это напрасная трата нервов и времени. Лучше давай решим насчёт детей.

Между бровей Эдика пролегает складка, он смотрит в пол, избегая моего прямого взгляда.

— Сразу хочу обозначить свою позицию… Детей я люблю и не хочу с ними расставаться. Я их отец.

— А я их мать.

Он поднимает на меня взгляд — холодный, насмешливый, чужой.

— Хороша мать… Сбежала от своих детей.

Да, он знает, куда бить, но я больше не прежняя мягкотелая Натэллочка. Я могу и напрячь пресс.

— Я бы не стала называть это бегством. Давай вспомним, кто первый предложил, чтобы я пожила отдельно. Именно с этого всё началось. Кто попросил, чтобы я дала вам вздохнуть? Что ж, я исполнила эту просьбу. Нет, я не хочу сваливать всё на тебя, Эдик. Может быть, и я в чём-то не права. Может быть, мне не стоило сдаваться так быстро, может быть, нужно было продолжать завоёвывать сердце Маши. Может быть, постепенно мне это и удалось бы. Но в тот момент… Ты сам помнишь, как всё было. У неё произошёл нервный срыв. Я растерялась. Я подумала: может быть, мне действительно лучше уйти? Не давить на неё, если она не хочет меня видеть? Если от одного моего вида она бьётся в истерике, то зачем мне навязывать ей своё общество? Ничем хорошим это не кончилось бы… По крайней мере, тогда я так думала. Может быть, тогда я была не способна рассуждать трезво и хладнокровно. Я и сейчас не всё могу объяснить относительно того, почему я поступала так, а не иначе. Я звонила домой, Эдик, но так и не услышала, что меня определённо ждут и хотят моего возвращения. Кроме того, было ещё кое-что, что удерживало меня…

— Этот… Вадим Дорошев? — усмехается Эдик.

— Поначалу это был даже не Вадим, а Лизанька, его дочь. Она ровесница Маши. Она прижалась ко мне, назвала меня мамой, и я поняла, что не могу без неё жить. Чувство к Вадиму пришло не сразу. Но сейчас я точно знаю, что и без него я не могу жить. Вот, я всё тебе честно рассказала, Эдик. Но ты должен знать также и то, что появление в моей жизни новых любимых людей не отменяет моей любви к Ване и Маше. Я очень по ним скучала, а по Маше у меня изболелась вся душа. И если ты думаешь, что я отступлюсь от них, то ты ошибаешься. Я дам тебе развод, не беспокойся, и ты женишься на своей Ларисе. Я уйду из твоей жизни навсегда, но от детей я уходить не собираюсь. Вот тебе и моя позиция.

— Ты объявляешь мне войну? — усмехается он.

— Нет, Эдик, что ты, ни в коем случае! Надеюсь, мы обойдёмся без военных действий. Хотя бы ради детей нужно постараться решить всё мирно и цивилизованно.

— В этом я с тобой полностью согласен.

— Я рада, что ты тоже так думаешь, Эдик.

5

От дождя никакого спасения: он льёт уже полдня. Но он мне не страшен, потому что я брожу по торговому центру, в котором тепло, светло и сухо. Я покупаю подарки для Лизы: три новых платья, серёжки, цепочку с кулоном, набор косметики для девочек. Моё возвращение домой должно быть праздником, но не потому что Вадим и Лиза привыкли к этому с Алисой, а потому что я просто так хочу. Я хочу, и я это сделаю. Почему не может быть так?

Я захожу в ювелирный отдел и покупаю скромное, но элегантное платиновое кольцо для Вадима, с тремя крошечными цирконами. У меня щёлкнуло в голове сделать сумасбродную вещь, хотя, может быть, сейчас не совсем подходящее время для неё. Но я всё равно сделаю.

Раз уж я решила это сделать, то надо и выглядеть соответственно случаю. А как это — соответственно? Думаю, для этого подойдёт такой костюм: белая приталенная жилетка, белые бриджи, белая блузка, белые сапоги и белый длинный плащ. Я покупаю и сразу же переодеваюсь, чтобы предстать перед Вадимом и Лизой во всём ослепительно белом и новом. Белая шляпа, белый шейный платок, белая сумочка и белые перчатки дополняют образ.

Но это ещё не всё. В цветочном магазине я покупаю два букета — белых роз и белых тюльпанов. Проезжая мимо парикмахерской, я останавливаюсь. Пожалуй, не мешает подстричься. Вхожу. Узнают или нет? Забавно: из динамика радиоприёмника как раз негромко звучит «Молчание». Девушка за приёмной стойкой задумчиво слушает. Она так поглощена этим, что не сразу отзывается на моё обращение к ней.

— Мне подстричься, — повторяю я.

— Вы записаны? — спрашивает она, даже не взглянув на меня.

— Вообще-то, нет, — отвечаю я. — Но мне быстро. Над моей причёской мудрить не нужно. Я, знаете ли, стригусь коротко. Подстричь меня машинкой — минутное дело. Вот, посмотрите.

Я снимаю шляпу, девушка поднимает на меня взгляд и как-то втягивает голову в плечи.

— Ой, — улыбается она. — Здрасьте…

Узнала. Показывает на приёмник, я улыбаюсь и киваю. Она кричит мастерам:

— Кто освобождается?

— Ну, я заканчиваю, — отвечает голос из зала.

— Тогда возьми клиентку.

— Без записи, что ли?

— Без…

— Без записи не беру. Потом те, кто приходит по записи, сердятся, что приходится ждать.

Я вхожу в зал. Все четыре кресла заняты, над головами четырёх клиентов трудятся четыре мастера. Я говорю:

— Девушки, стричь меня недолго. Машинкой под пять или шесть миллиметров. Следующему клиенту даже ждать не придётся. Успеете.

В зеркала мастера видят меня. Две из них сразу узнают меня и оборачиваются.

— Ой, это вы… Какое совпадение, тут как раз вашу песню передают.

Одна из мастеров — крайняя левая — обещает:

— Я вас подстригу, подождите в приёмной. Я уже как раз заканчиваю. Буквально пять минут, и всё.

— Прекрасно, жду, — отвечаю я.

Я возвращаюсь в переднее помещение, вешаю на вешалку плащ и шляпу, снимаю шейный платок и перчатки, сажусь на диван и жду. Девушка-приёмщица подкрадывается ко мне с блокнотом и ручкой. Я знаю, зачем она крадётся, беру у неё блокнот с ручкой и расписываюсь.

— Спасибо, — шепчет она и возвращается на своё место — почему-то крадучись.

Через пять минут я сажусь в кресло, мои плечи покрывает накидка, жужжит машинка. Пожилая седая дама в соседнем кресле, которой делают стрижку под каре, неодобрительно косится в мою сторону.

Потом я расплачиваюсь, даю ещё два автографа, повязываю на шею платок, надеваю плащ, шляпу и перчатки.

— Большое спасибо. До свиданья.

— Да не за что, приходите ещё!

Дождь льёт стеной, я еду домой по мокрому городу-муравейнику. Через полчаса я дома, меня встречает Лиза.

— Ой, мама, какая ты красивая!

Розы я дарю ей, одной рукой приподнимаю её и кружу.

— А где папа?

— Он засел в подвале, снимки печатает.

— Ну-ка, тащи его сюда. У меня к нему важный разговор.

Лиза убегает, а я смотрюсь в зеркало. Поправляю платок на шее, чуть сдвигаю шляпу на одно ухо, открыв висок. Может, не стоит так сразу, с порога? Может, стоит обставить это как-нибудь поторжественнее?

Поздно: Лиза, восприняв мои слова буквально, тащит за руку Вадима.

— Натэлла, что же ты не предупредила, что возвращаешься? Мы бы подготовили встречу, я бы приготовил что-нибудь…

Увидев меня, он замолкает на полуслове. Несколько секунд он молчит, не сводя с меня удивлённого и восхищённого взгляда.

— Вот это да, — произносит он наконец. — Это по какому поводу такой наряд? У нас какая-нибудь дата? Прости, у меня память дырявая…

— Не ругай свою память, — говорю я. — С ней всё в порядке. Сегодня действительно важная дата, просто ты о ней ещё не знаешь.

Я вручаю ему белые тюльпаны, и он удивляется:

— Это мне?

— Тебе, тебе.

Лиза встревает:

— У мамы к тебе важный разговор.

— Тогда, может быть, тебе стоит пойти в свою комнату? — Вадим переводит вопросительный взгляд с Лизы на меня и обратно.

— Нет, удалять Лизу не обязательно, — говорю я. — Она может слушать, потому что никакого секрета тут нет. И ей, и тебе известно, как я люблю тебя. Поэтому этот момент неизбежно должен был настать.

Я становлюсь на колено, протягиваю Вадиму открытый футляр с платиновым кольцом с цирконами и говорю:

— Вадим Борисович Дорошев, согласны ли вы стать моим мужем?

Вадим окаменело молчит, глядя на меня, а Лиза хлопает в ладоши и хохочет:

— Мама, классно! Ой, папа, какое у тебя лицо! — Она подскакивает к Вадиму и дёргает его за свитер. — Папа, соглашайся, говори «да»! Говори «да» сейчас же, а то я рассержусь!

Вадим медленно и потрясённо опускается на корточки, упираясь коленом в пол, проводит ладонью по голове. Лиза нетерпеливо вынимает кольцо из футляра, хватает руку Вадима и надевает ему кольцо на палец.

— Всё, свадьба! — заключает она и целует в щёку сначала меня, потом Вадима.

— Ты, конечно, попрала все мыслимые традиции, — говорит Вадим, почёсывая затылок. — Ну, что я могу сказать? Мне ничего не остаётся… Да, я согласен, но только при условии, что ты не заставишь меня надеть подвенечное платье.

— А что, это хорошая идея! — смеюсь я.

— Ну, нет! — машет руками Вадим.

— Ладно, шучу, — говорю я. — А если серьёзно, каков твой ответ?

Лиза обнимает Вадима за шею, льнёт к нему щекой.

— Папочка, да, да, — подсказывает она.

Вадим проводит пальцами по моей щеке, берёт меня за руку, вздыхает и улыбается.

— Да, — говорит он.

Лиза скачет вокруг нас и визжит от восторга.

6

В конце августа мы с Эдиком встречаемся у судьи и обсуждаем следующие вопросы: невозможность примирения, мой добровольный отказ от имущественных притязаний и возможность вынесения решения о детях на отдельном заседании, которое мы хотели бы перенести на более позднее время.

Решение суда: брак считать расторгнутым, имущество разделу не подвергать в связи с моим добровольным отказом от причитающейся мне половины, вопрос о проживании детей с кем-либо из нас вынести на отдельное заседание, которое назначить на шестнадцатое ноября текущего года.

Итак, я разведена. Но пока мне ещё не до свадьбы с Вадимом: двадцать седьмого сентября Машенька вернётся из небытия, и мне нужно быть в этот момент рядом с ней. Идёт напряжённая работа над вторым альбомом, выход которого планируется на конец января, с февраля по апрель запланированы гастроли с новым альбомом, ещё я приняла предложение представлять линию антивозрастной косметики, сняться в паре-тройке рекламных роликов и дать несколько концертов на частных вечеринках. Не скрою: я хочу заработать денег. Я не буду спать, не буду есть, буду давать хоть по три концерта в день, снимусь хоть в рекламе чипсов, но заработаю на свадебный подарок Вадиму. А подарить я ему хочу дом.

Я хочу переехать поближе к Маше и Ване. Что бы ни решил суд, я не хочу, чтобы нас разделяло большое расстояние. Если мне удастся забрать детей к себе, им не придётся покидать родной город, школу, друзей, Ваня не уйдёт из своей давно сыгранной хоккейной команды, да и с отцом им будет проще встречаться. Если дети всё-таки останутся с Эдиком (возможный, но нежелательный для меня вариант), я буду иметь возможность жить максимально близко. Вадим в принципе согласен на переезд, а Лизу я надеюсь заманить тем, что дом будет точной копией того, в котором мы живём сейчас. Разумеется, его придётся не покупать, а строить. От всех этих хлопот можно просто свалиться, но я уверена, что справлюсь. Всё, что я делаю, я делаю для моих детей.

А окрыляет, греет и даёт мне силы вернувшаяся ко мне Машина любовь. Только ради этого я сверну горы.

Вечером двадцать шестого сентября я звоню в дверь дома, который уже больше не мой. Открывает мне Эдик — тоже не мой: на пальце у него блестит обручальное кольцо. Лариса, в халате и тапочках, с округлившимся животиком и тоже с кольцом на пальце, сидит перед телевизором и ест бананы. Как и в прошлый раз, Эдик поит меня на кухне чаем.

— Как это вы так быстро расписались? — спрашиваю я.

— В загсе вошли в наше положение, — отвечает он, показывая руками большой живот.

— А, — киваю я.

Он интересуется:

— А ты ещё не вышла замуж?

— До этого ещё долго, — говорю я. — Много дел надо сделать.

— Понятно… Ну, а как творчество?

— Идёт помаленьку.

После чая Ваня завлекает меня к себе на чердак.

— Мам, с этой мымрой жить просто невозможно! — жалуется он. — Если она беременная, это ведь ещё не значит, что она — пуп земли?

— Вообще-то, беременной женщине нужна забота и повышенное внимание, — говорю я. — У неё бывают капризы, перепады настроения и тому подобные заморочки. К сожалению, с этим ничего не поделаешь. Не обращай внимания.

— Но я же не обязан подносить ей то и сё, бросать всё и ехать в магазин, если ей вдруг чего-то захотелось!

— Ну, а что страшного случится, если ты подашь ей то, что она просит?

— Ну, один, ну, два раза — это ещё ладно, я согласен. Но не десять же раз на дню! У меня ведь тоже свои дела есть. Я ей не прислуга. Знаешь, что она сказала? Что ты нас бросила, а она, видите ли, заменяет нам родную мать, и за то мы должны быть ей благодарны по гроб жизни. Представляешь? Да какая она мать? Она дармоедка, сидит на нашей шее, тратит деньги отца. И вообще, мам… Я вот что хотел спросить. Вы, когда с отцом разводились, что решили насчёт нас с Машкой? Где мы будем жить?

Я спрашиваю:

— А ты где хотел бы жить?

— Мам… — Ваня вздыхает, водит пальцем по обивке дивана. — В общем, такое дело. В принципе, я хочу жить с тобой… Не с этой мымрой, это точно! Но, понимаешь, у меня команда… Скоро мы едем на соревнования. И вообще… Мне отсюда уезжать не хотелось бы.

— А если бы я сама переехала сюда? — спрашиваю я. — Ты бы согласился жить со мной, Вадимом и Лизой? Конечно, с папой ты бы тоже виделся, когда захотел.

— Если бы ты сюда переехала, было бы классно.

— Я и сама так планирую, Ваня. Только это будет ещё не так скоро.

— А когда?

— Придётся подождать, может быть, год. Я ещё об этом ни с кем не говорила, скажу тебе первому. Я хочу построить здесь красивый дом и поселиться в нём с Вадимом и Лизой. Может быть, если бы вы с Машей согласились, мы взяли бы вас к себе.

— А зачем строить? Можно ведь просто купить.

— Конечно, купить быстрее и дешевле, но построить самому — это уже совсем другое. В купленном доме кто-то жил до нас, а построенный дом только наш. К нему и относишься по-другому, и чувствуешь себя в нём иначе. Понимаешь, о чём я?

Ваня кивает.

— Вообще, да. Если я сам построил дом, он только мой и больше ничей. Я могу построить его так, как я хочу, сделать в нём столько комнат, сколько мне надо. Это было бы классно.

— Значит, ты меня понимаешь, Ваня. Но на это нужно время и деньги. Деньги я заработаю, но сколько времени это займёт, я пока точно не знаю. Но это моя мечта, Ванюша, и я сделаю всё от меня зависящее, чтобы её осуществить. Придётся очень много работать, выбиваться из сил, но я готова пахать столько, сколько потребуется, и даже ещё больше. Ради вас с Машей я сделаю всё возможное и невозможное. Но только я должна знать, Ваня… Если я построю этот дом, ты придёшь туда жить?

— А он будет лучше нашего?

— Лучше, Ваня. Лучше и больше. У него будет огромный чердак, который будет весь твой. Такой огромный, что там сможет разместиться вся твоя команда, если тебе захочется пригласить их в гости.

— Я приду к тебе жить, мама. Пусть через год… Даже через два.

— Ну, теперь я точно построю этот дом. В лепёшку разобьюсь, а построю. Даже если мне самой придётся работать на этой стройке и таскать кирпичи.

Перенос назначен на одиннадцать утра, но мы приезжаем в «Феникс» раньше: я хочу подготовить палату для Маши, чтобы она была такой же, какой Маша её видела в последний раз. Для нас прошло три месяца, а для неё — один миг. Я вешаю на стену тот же плакат, кладу на тумбочку плеер, диск с моим альбомом и ставлю в вазу букет белых роз. Также я ставлю на тумбочку зеркало, кладу расчёску и набор резинок для волос.

Доктор Жданова разрешает нам присутствовать при переносе, за исключением Вани.

— Мальчику не стоит находиться в операционной.

Я спрашиваю Эдика:

— Ты пойдёшь?

Эдик молчит. Он бледен и держится за сердце.

— Вам плохо? — обеспокоенно спрашивает доктор Жданова.

— Кажется, я перенервничал, — отвечает он, с усилием улыбаясь посеревшими губами.

Доктор Жданова распоряжается поместить Эдика в палату, сама обследует его и находит у него сердечный приступ средней тяжести. Девушка в белой спецодежде склоняется над ним, Эдик вздрагивает и морщится: в его тело вонзилась игла.

— Ещё сердечного приступа мне не хватало, — сетует он слабым голосом. — Сделайте что-нибудь, доктор, чтобы я встал на ноги… Я должен быть рядом с дочерью, когда она… О господи, да что же это…

— Сейчас вам противопоказано волнение и сильные эмоции, — возражает доктор Жданова. — Они могут спровоцировать новый приступ, возможно, более тяжёлый. Вам нужен полный покой в течение всего этого дня, как минимум. Вам ввели смесь, расширяющую коронарные сосуды и обладающую успокоительным и лёгким снотворным действием. Это то, что вам сейчас нужно.

— Нет, нельзя спать, — стонет Эдик. — Как же Маша, я должен…

— Эдик, я буду с Машей, — говорю я. — Я буду с ней с самого первого момента, когда она откроет глаза. А вы с Ваней навестите её чуть попозже. Ваня, ты побудешь с папой? Видишь, ему от волнения стало нехорошо. Нельзя оставлять его одного.

Ваня кивает.

— Ладно, я побуду.

Я облачаюсь в белую спецодежду, переобуваюсь и покрываю голову шапочкой. Доктор Жданова велит мне также надеть стерильные перчатки и маску.

— Её иммунитет сейчас как у новорожденного, — объясняет она. — То есть, почти никакого. Мы, конечно, вводим основные антитела ещё во «внутриутробный» период, но чтобы этот искусственный иммунитет активизировался, нужно как минимум минут десять. Он «включается» с первыми самостоятельными вдохами и достигает своего максимального уровня только на десятой — двенадцатой минуте. Поэтому в течение первых минут после её пробуждения в новом теле к ней можно прикасаться только в стерильных перчатках, ни в коем случае нельзя целовать и обнимать. Минут через пятнадцать вы можете снять перчатки и маску, и тогда целуйтесь сколько угодно. Вам всё ясно?

— Да, доктор, вполне.

— Кстати, вы уверены, что не хлопнетесь в обморок? Конечно, вы сами испытали пробуждение в новом теле, но видеть это со стороны, да ещё у собственного ребёнка — совсем другое.

— Нет, доктор, всё будет хорошо. Я, конечно, волнуюсь, но это радостное волнение. В прошлый раз я провожала Машу, а сейчас буду встречать. Разница есть, согласитесь.

Доктор Жданова, перед тем как надеть маску, улыбается.

— Ну, смотрите… А то разволнуетесь, упадёте без чувств — Машу напугаете.

— Нет, — повторяю я твёрдо. — Я не какая-нибудь слабонервная.

Доктор Жданова надевает маску и кивает:

— Хорошо, идёмте.

Я тоже надеваю маску и следом за ней вхожу в операционную. Стол под «аркой» пуст, а на столе под пушкой транслятора лежит она — Машенька. Она уже не худая, как скелет, а вполне нормальная, даже чуть пухленькая. Из её рта тянется трубка, слышится ритмичное шипение: ей искусственно вентилируют лёгкие.

— Это пока она сама не задышала, — объясняет доктор Жданова. — Потом мы это уберём. Так, сегодня мы без ассистентов, так что будете помогать, Натэлла. Становитесь у её ног, и по моей команде пощекочете ей ступни. Эллочка, начинаем.

Рядом стоит установка со вставленной в неё ёмкостью с сиреневым желе. Элла быстро стучит по кнопкам, поднимает голову.

— Пуск, — командует доктор Жданова.

— Есть пуск, — отзывается Элла.

Начинается знакомое гудение и жужжание, ёмкость с желе раскручивается, прибавляя обороты, пульсируют полосы сиреневых огоньков сверху и снизу, а из пушки транслятора в середину лба Маши падает голубоватый, очень яркий и тонкий луч.

— Перенос начат.

— Элла, снизь скорость до пяти миллионов… Это ведь ребёнок.

— Снижаю.

Луч становится менее ярким, но по-прежнему непрерывно бьёт в лоб Маши. Не знаю, сколько это продолжается — минуту или две, а может быть, три.

— Внимание, перенос завершается. До завершения осталось десять секунд. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре…

Сиреневое желе вращается в установке всё медленнее, луч бледнеет.

— …три, два, один. Перенос завершён успешно, никаких сбоев и ошибок программой контроля не было обнаружено. Остановка транслятора.

— Так, Элла, ко мне, — негромко и быстро командует доктор Жданова.

Изо рта Маши быстро убирают трубку, надевают кислородную маску.

— Стимуляция дыхательного центра.

— Есть.

— Ещё.

— Есть.

Доктор Жданова приподнимает пальцем веко Маши и светит фонариком.

— Реакция зрачка есть. Энцефалограмма?

— Мозговая активность в норме.

— Пульс, давление?

— Шестьдесят. Давление — сто пять на шестьдесят три.

— Ещё стимуляция дыхания! Машенька, детка, слышишь меня? Дыши, уже можно! Давай, набирай воздуха в грудь.

Я помню это чувство: сознание уже есть, а грудь ещё не дышит, она как будто скована железными обручами. Я знаю, как трудно сделать первый вдох. Я зову:

— Машенька, родная моя! Мама здесь, с тобой. Дыши, ты можешь.

И она делает первый вдох — с хрипом втягивает в себя воздух. Это такое облегчение и счастье, что я смеюсь и плачу одновременно.

— Ещё, милая, ещё. Элла, увеличь приток кислорода.

Маша делает ещё один вдох, её веки дрожат и приподнимаются, взгляд мутный, потусторонний.

— Молодец, девочка, дыши.

Стол превращают в кресло. Доктор Жданова водит перевёрнутым фонариком перед глазами Маши, и она следит за ним взглядом.

— Стимуляция щекоткой!

Так, это мне. Кончиками пальцев, обтянутых тонким стерильным латексом, я щекочу Машины босые ступни, и они дёргаются, Маша вздрагивает всем телом.

— Так, хорошо, достаточно.

Я тихонько поглаживаю ножки Маши руками в перчатках.

— Машенька, посмотри на меня… Ты меня узнаёшь?

Кислородная маска снята, и Машины губы шевелятся. С них слетает первое слово:

— Мама…

Я подхожу и сжимаю её руку.

— Да, моя маленькая, я с тобой. Всё хорошо. Всё получилось.

Я несу Машу в палату. Она здорово потяжелела, это теперь не тот лёгонький скелетик, который я носила три месяца назад, но я всё-таки с наслаждением тащу мою дочь на руках. В палате я укладываю её на кровать, стягиваю перчатки и маску и первым делом крепко целую её.

— Любимая моя.

А Маша первым делом щупает голову. Она стягивает шапочку, и на грудь ей падает длинная тёмная коса, заплетённая чьей-то заботливой рукой. Я смеюсь:

— Ну, вот видишь. На месте твои волосы. Давай-ка сделаем тебе причёску.

Я беру с тумбочки расчёску, присаживаюсь рядом с Машей и расплетаю ей косу. Волосы сухие и чистые, даже поскрипывают. Я расчёсываю их, пропускаю прядки между пальцами и не могу сдержать слёз. Маша заглядывает мне в глаза, вытирает мне щёки.

— Мама, ты что плачешь?

Не удержавшись, я притискиваю её к себе. Теперь, когда она больше не худышка, обнимать её одно удовольствие.

— Мама, а где папа и Ваня?

— Доченька, папа очень волновался, сильно переживал… Ему пришлось поставить успокоительный укольчик. Ваня сейчас сидит с ним. Ты с ними увидишься попозже.

— Сегодня?

— Конечно, сегодня.

Она осматривается, видит плакат на стене, плеер и диск. Спрашивает:

— Какой сегодня день?

— Двадцать седьмое сентября, Машенька. Этот день мы теперь будем праздновать, как твой второй день рождения.

Она округляет глаза:

— Ничего себе! Я помню, как мигали красные огоньки, и мне сильно хотелось спать… Я уснула на одном столе, проснулась на другом. Ни фига себе, какая долгая операция!

Она рассматривает своё лицо в зеркале, хмурится.

— Ой, я растолстела…

— Ты не толстая, Машенька, ты просто поправилась, — говорю я. — Ты красавица. Ты самая красивая на свете, я люблю тебя. А это — твоё новое тело. Ты сейчас такая, какой ты должна быть.

— Значит, я больше не болею?

— Болезни больше нет.

— А тебе делали то же самое, когда ты заболела этой болезнью?

— Да, Маша. Ты испытала то же самое, что было со мной. Ну, как ты себя ощущаешь? Это по-прежнему ты или кто-то другой?

Она задумывается, кладёт зеркало на одеяло. Я заплетаю ей две косы, а она снова берёт зеркало и долго вглядывается в своё отражение.

— Вроде бы — я… Нет, всё-таки я немножко другая.

— Это ты, Машенька. Я очень тебя люблю, малыш.

Она вдруг бросает зеркало и утыкается лицом мне в грудь.

— Мама, а если это не я? Ты бросишь меня, уйдёшь?

— Нет, я никогда этого не сделаю. Ты моя Машенька, я родила тебя, всегда тебя любила и никогда не смогу разлюбить. Это навсегда. Ты сейчас не думай, ты это или не ты. От этого, знаешь ли, мозги кипят. Пусть пройдёт какое-то время — ну, скажем, неделька… И ты поймёшь, ты это или не ты. Это так сразу не понять, особенно в незнакомом месте, где много незнакомых людей.

— А как я пойму, я это или не я?

— Если ты испытываешь те же чувства к людям, которых ты знаешь, если тебе нравятся те же вещи, что и раньше, а то, что тебе раньше не нравилось, продолжает тебе не нравиться — значит, это ты. Доктора здесь обследуют тебя со всех сторон и скажут, кто ты есть. Но мне и без их обследований ясно, что это ты, Машенька. Скажи, малыш, ты любишь меня?

— Я тебя очень люблю, мамочка…

— Значит, это ты.

— Мама, прости меня…

— За что, Машутка?

— Я только сейчас поняла, как это… Я плохо себя вела с тобой, я тебя била, я тебя укусила… Если бы я не… Ты бы не ушла, и папа бы не нашёл эту… Ларису!

Она трясётся от рыданий. Я прижимаю её к себе, душу поцелуями, и она понемногу успокаивается. Когда она засыпала на столе под «аркой», папа и мама были ещё женаты, а сейчас, когда она проснулась, они уже не муж и жена. Как ей сказать, что папа всё-таки женился на «этой Ларисе»?

Я спрашиваю:

— Маша, ты бы хотела, чтобы у тебя была сестрёнка?

— Не знаю.

— С ней можно поиграть, поболтать, обсудить что-нибудь такое, что с братом нельзя обсудить.

— Это если ей столько же лет, сколько мне. А если младше, то ничего хорошего… Одна маета.

Я смеюсь.

— «Маета»… Это какое-то старушечье слово.

— Бабушка так говорит.

— А ты не всё повторяй за бабушкой. Но если у тебя будет не младшая и не старшая сестрёнка, а твоя ровня? Что ты скажешь?

Она пожимает плечами.

— Так же не бывает.

— Бывает, Машенька. Уже есть. Я тебя с ней познакомлю. Хочешь?

Она снова пожимает плечами, настороженная.

— А она уже о тебе знает и хочет познакомиться. Вот, она написала тебе письмо.

Я достаю из сумочки письмо Лизы и вручаю Маше. Маша читает:

— «Здравствуй, Маша! Меня зовут Лиза, мне десять лет, я учусь в школе. Больше всего мне нравится английский и литература. Я люблю слушать музыку и танцевать. Ещё я люблю рисовать. Из актёров мне нравится Джон Ирвинг и Лола Моралес. Из праздников я люблю Новый год, мне нравится наряжать ёлку и есть всякие вкусные блюда. Я знаю, что ты очень сильно заболела. Я желаю тебе, чтобы ты поскорее выздоровела и приехала ко мне в гости. Мой папа Вадим тоже передаёт тебе привет и желает скорейшего выздоровления, и чтобы ты не грустила. Папа печёт очень вкусные блинчики, я их больше всего люблю. Если ты приедешь к нам в гости, он их обязательно испечёт, и ты попробуешь, какие они вкусные. Ещё папа делает очень красивые фотографии. Пожалуйста, не грусти и скорее выздоравливай. Напиши мне что-нибудь. Лиза Дорошева, 10 л.»

В конце письма нарисован букет красных роз и солнышко.

— Будешь писать ответ? — спрашиваю я.

Маша пожимает плечами. Я даю ей ручку и тетрадь, она кладёт себе на колени подушку, пристраивает на ней тетрадь, открывает и начинает писать.

7

Накануне всю ночь шёл снег, и утро шестнадцатого ноября встретило нас настоящей зимой. Перед судом, когда мы поднимались в лифте на нужный этаж здания, я сказала Эдику:

— Судья — женщина. Почти наверняка — тоже мать. Я не утверждаю, что это гарантия того, что она будет на моей стороне, но её человеческий и семейный статус тоже не стоит недооценивать.

На это мне ответил выскочивший из-за плеча Эдика лощёный молодой человек в хорошем костюме:

— Ваши познания психологических факторов, влияющих на непредвзятость суда, впечатляют. Но я всё-таки делаю ставку на объективную сторону дела. А она такова, что под давлением доказательств и фактов влияние каких-либо субъективных мотивов сводится практически на нет.

— Откуда сей учёный муж? — удивлённо спросила я Эдика.

— Это мой адвокат, — ответил он смущённо, почти робко.

— А я думала, что мы всё обсудим сами, — сказала я. — И адвокаты нам в этом деле не потребуются.

— Лариса посоветовала всё-таки воспользоваться его услугами, — признался Эдик.

— Ах, вот оно что, — усмехнулась я. — Ты теперь ничего не предпринимаешь, не посоветовавшись со своей женой. Что ж, весьма похвально.

— Вы зря иронизируете, — опять встрял адвокат, весьма похожий на молодого нахального петушка. — Вы тоже имели полное право нанять адвоката, никто бы вас за это не осудил. Напротив, адвокат был бы вам полезен в том плане, что помог бы вам юридически грамотно выстроить свою линию.

— Я обойдусь и без услуг представителя вашего сословия, — ответила я сухо.

— Что ж, ваше право, — улыбнулся адвокат и добавил: — Если вы так уверены в собственной правоте, а главное — в способности доказать эту правоту.

Таким образом, ещё в лифте я почувствовала, что от этого выскочки ничего хорошего ждать не придётся, а в кабинете судьи я в этом окончательно убедилась. Адвокат отработал свои деньги безупречно — по крайней мере, постарался. Он из кожи вон лез, чтобы оправдать доверие клиента, и вылил на меня тонну грязи, которую он накопал ценой, вероятно, просто нечеловеческих усилий. Слушая его, я поражалась: вот это человек подготовился так подготовился! Как он сумел накопать столько дерьма? А главное — когда он это успел? Вероятно, тут не обошлось без частных детективов — а впрочем, не так уж это и важно. Важно то, что на заседании адвокат Эдика всеми средствами старался выставить меня перед судом этакой порочной, чуть ли не извращённой женщиной, которой плевать на собственных детей. Каким-то образом всплыла история с Йоко, а также вскрылся факт моей работы в «Атлантиде». Но адвокат преподнёс эти факты в настолько перелицованном виде, что у меня не закрывался рот от удивления и возмущения, пока я слушала его. Как фокусник ловко достаёт из рукава карты, этот фокусник от юриспруденции вытаскивал и бросал перед судом «доказательства» моей глубокой и неисправимой порочности. Сочными и эффектными мазками он набросал мой портрет, на котором я предстала исчадием ада и воплощением порока. Он предоставил неоспоримые улики, доказывающие то, что работавшие в «Атлантиде» девушки также оказывали и услуги интимного характера, а менеджер клуба Феликс Доломанский был по совместительству ещё и сутенёр. Адвокат вскользь признал, что прямых и неоспоримых доказательств того, что и я оказывала клиентам секс-услуги, у него нет, но сам факт моей работы в подобном заведении характеризует меня соответствующим образом и позволяет сделать некоторые выводы…

Тут я не вытерпела, встала и сказала:

— Я протестую, ваша честь. Не выводы, а предположения и домыслы, которые, как известно, далеко не всегда соответствуют действительности.

— Протест принимается, — сказала судья. — Уважаемый адвокат, будьте поаккуратнее с формулировками.

Уж не знаю, каким образом адвокату стала известна история любви Алисы и Йоко, но он и её выудил и попытался вновь передёрнуть все факты. Он даже представил письменные показания свидетелей, подтверждавших, что у женщины, поразительно похожей на меня, была длительная — приблизительно полуторагодичная — лесбийская связь с некой Инной Камаевой, танцовщицей из клуба «Атлантида», работавшей там под псевдонимом «Йоко». При этом адвокат то ли не знал, что связь была не у меня, а у Алисы Регер, то ли знал, но намеренно пытался подставить меня. Слушая это, я думала: а не нанять ли после этого суда киллера для этого не в меру резвого и не отличающегося чистоплотностью адвокатишки? Похоже, для Эдика многое из услышанного им на этом суде оказалось полным сюрпризом, потому что он сидел рядом с бойко разглагольствующим адвокатом, потрясённо уставившись в одну точку и изредка качая головой. Историю с Йоко он слушал, прикрыв глаза ладонью. Адвокат закончил представление своих «доказательств», и судья обратилась ко мне:

— Ответчик, вам слово. Вы можете как-то прокомментировать всё то, что представил адвокат истца?

Я встала.

— Да, ваша честь, у меня масса комментариев, приготовьтесь их выслушать.

— Что ж, слушаем вас. Излагайте всё, что у вас есть, мы никуда не спешим.

Я высказалась, как умела. Речь адвоката я слушала внимательно и делала пометки, поэтому ответила ему по всем пунктам.

— Во-первых, всё, что сказал уважаемый адвокат, представляется мне не бесспорными доказательствами, а очень и очень сомнительными утверждениями. Всё, что я услышала от него, во многом искажено и трактовано им неверно — осмелюсь предположить, с целью меня опорочить. Да, я работала в клубе «Атлантида», этот факт я не отрицаю. И что в этом такого? Это такая же работа, как многие другие. Ведь я не делала этого на глазах у моих детей. Во-вторых, уважаемый адвокат здесь заявил, что работающие в клубе девушки оказывали интимные услуги клиентам. Да, он хорошо поработал, готовясь к этому суду. Действительно, такие услуги там оказывались, но я в этом не принимала участия. Наверно, я была единственной в «Атлантиде», кто не делал этого. Я только танцевала. Представил ли адвокат неопровержимые доказательства того, что именно я была замечена в этом? Представил ли он какие-нибудь видео, фотографии, свидетельства очевидцев? Нет. Всё это — пустые слова, которые ничего не доказывают. Уж если уважаемый адвокат взялся копать под меня, то следовало сделать это более тщательно и обзавестись прямыми уликами, изобличающими именно меня в занятии проституцией. Таких улик господин адвокат не представил.

— Суду ясна ваша позиция по этому вопросу, — сказала судья. — Что ещё вы имеете сказать суду?

— Да, ваша честь, я имею сказать следующее. Я восхищаюсь уважаемым адвокатом в том смысле, что он проделал огромную работу, раскапывая историю с несчастной Йоко. Но тут, ваша честь, он дал маху. Я действительно была знакома с этой девушкой, ныне, увы, покойной.

— Адвокат Сурков, это так? — спросила судья. — Вы, кажется, не упоминали, что данной гражданки нет в живых.

— Простите, ваша честь, — отозвался тот. — Я просто забыл упомянуть.

Судья обернулась ко мне:

— Продолжайте.

Я продолжила:

— Во-первых, я считаю непорядочным и некрасивым рассказывать подобные вещи о покойном человеке, но это так, к слову. Я хочу сказать вот что. Никакой полуторагодичной интимной связи у меня с Йоко не было. Связь с ней была у другой женщины, которая действительно как две капли воды была похожа на меня. Она, кстати, сейчас тоже покойная. Мне очень неприятно вытаскивать на свет эту историю, но уважаемый адвокат меня вынуждает это сделать. Если уж говорить правду, так всю. Имя этой женщины — Алиса Регер. Каким образом получилось, что мы с ней как две капли воды похожи?

Я рассказала всю историю моего обращения в «Феникс» и добавила, что подтвердить это может мой бывший муж.

— Истец, вы подтверждаете слова ответчика?

Эдик, сидевший неподвижно и державшийся за голову, не сразу ответил. Судья повторно к нему обратилась, и он сказал:

— Да… Да, я подтверждаю.

Я рассказала, как я познакомилась с Вадимом и Лизой, объяснила, что хотела узнать, каким человеком была Алиса Регер.

— Все свидетели, показания которых представил адвокат, опознали не меня, а Алису. Кроме того, разве адвокат уточнил временные рамки, в которых имела место эта полуторагодичная связь? Ваша честь, эта история произошла задолго до того, как я появилась в «Атлантиде». Я предполагаю, что господин адвокат, опрашивая свидетелей, показывал какую-то фотографию. Я прошу разрешения посмотреть на неё, если это возможно.

— Адвокат Сурков, вы можете представить на обозрение то, о чём просит ответчик? У вас имеется какая-либо фотография?

— Да, она у меня с собой, — ответил адвокат.

Он достал из своей папки фотографию и протянул судье. Судья, внимательно рассмотрев её, повернула её изображением ко мне.

— Вы это имели в виду, ответчик?

На снимке была, бесспорно, Алиса. Я протянула руку:

— Позвольте мне взглянуть поближе, ваша честь.

Судья отдала мне фотографию. Я лихорадочно всматривалась, пытаясь хоть за что-то зацепиться. И меня осенило. Алиса была снята на фоне отеля в Каире, который был взорван террористами за год до того, как началась вся эта история с «Фениксом».

— Ваша честь, посмотрите внимательно на здание на заднем плане. Вы его узнаёте?

Судья всмотрелась.

— Это, если я не ошибаюсь, отель в Каире. Мне довелось там побывать, поэтому я его помню.

— А вы помните, что его взорвали?

— Да, это событие широко освещалось в СМИ.

— А вы помните, когда примерно он был взорван?

— Если мне не изменяет память, это было около пяти лет назад. Да, всё верно, пять.

Я торжествующе воскликнула:

— А в «Феникс» я обратилась только четыре года назад, ваша честь! Мой бывший муж даже может подсказать дату. Это был его день рождения, когда ему исполнилось тридцать пять лет. В этом году ему исполнилось тридцать девять. Тогда, когда этот отель был цел, у меня ещё не было этой внешности, ваша честь, я выглядела совершенно иначе, и Эдуард тоже это подтвердит. Значит, господин адвокат показывал своим свидетелям фотографию Алисы Регер, и они опознали именно её. Да, вы можете сказать, что мы так похожи, что они могли и не отличить меня от неё. Именно так и произошло, и именно на это рассчитывал господин адвокат. В показаниях этих свидетелей нет конкретного указания хотя бы на приблизительные даты, когда происходил мой якобы роман с Йоко. А значит, у него нет достаточных оснований утверждать, что это была именно я, а господин адвокат на этом настаивает.

— Гм, всё логично, — заметила судья.

— А если это логично, ваша честь, то не находите ли вы, что во всём, что представил господин адвокат в качестве доказательств, нет ничего конкретного? Это, прошу прощения, обыкновенное поливание грязью, и больше ничего. И вообще, какое это имеет отношение к делу? Зачем было вытаскивать всё это, если Алиса Регер мертва, и Йоко тоже мертва? Они ничего не могут рассказать. Я тоже не собираюсь кричать об этом на каждом углу. Моим детям нет необходимости знать такие вещи. То, что я танцевала в «Атлантиде», не имеет никакого отношения к моей любви к ним!

— Ваша честь, я прошу слова, — выскочил вдруг адвокат. — У меня есть дополнение.

— Слушаем вас.

Ручаюсь, адвокат приберегал это как туз в рукаве. Он попытался обвинить меня в том, что я поднимала руку на Машу.

— Опять голословное утверждение, — запротестовала я. — Где доказательства?

Адвокат заявил, что в течение длительного периода времени у меня были плохие отношения с дочерью, доходило даже до рукоприкладства.

— Никакого рукоприкладства не было, — сказала я.

Адвокат попросил предоставить слово Эдику. Собравшись с мыслями, тот начал рассказывать о том, как я изменилась после операции переноса, как Маша отказывалась со мной общаться, упомянул и нервный срыв Маши.

— Сам лично я ничего не видел, — признался он. — Мне всё рассказал мой сын. Он увидел, что Маша лежит на полу, и предположил, что Натэлла её ударила.

— Вы действительно ударили Машу? — спросила меня судья.

— Нет, ваша честь. Я никогда не поднимала на неё руку, — ответила я. — У неё просто случился обморок. Я пыталась привести её в чувство. После этого случая Эдуард просто выставил меня из дома.

— Я тебя не выставлял! — нервно возразил Эдик. — Я просто предложил тебе временно — подчёркиваю, временно! — пожить отдельно, чтобы дать Маше время успокоиться.

— Так, выяснять отношения будете потом, — перебила судья. — Суд полагает, что настало время послушать самих детей.

Привели Машу. Она сразу бросилась ко мне, обняла и сказала:

— Не забирайте меня у мамы, я её очень люблю и хочу быть с ней!

— Маша, тебя вызвали в суд, чтобы ты рассказала всю правду, — сказала судья мягко. — Пожалуйста, скажи, кто эта женщина, которую ты сейчас обнимаешь?

— Это моя мама, — ответила Маша.

— Ты уверена в этом?

— Да.

— А скажи, почему у тебя долгое время были с ней плохие отношения? Я имею в виду, после её операции?

Маша помолчала и сказала:

— Я плохо себя вела с ней. Я с ней не разговаривала.

— Почему же ты плохо себя вела и не разговаривала с мамой?

— Не знаю…

— Она обижала тебя?

— Нет. Она обо мне заботилась, кормила меня, возила в школу.

— Скажи, она когда-нибудь кричала на тебя, ругала?

— Нет.

— Она когда-нибудь делала тебе больно?

— Нет, мама никогда не делала мне ничего плохого.

Адвокат обратился к судье:

— Ваша честь, разрешите задать ребёнку вопрос?

— Пожалуйста.

— Маша, вспомни, пожалуйста, тот день, когда ты укусила маме руку. Из-за чего у вас вышла ссора?

Я сказала:

— Ваша честь, я не хочу, чтобы моему ребёнку задавались травмирующие вопросы.

— Ваше право протестовать против таких вопросов, — ответила судья. — Вы не желаете, чтобы Маша отвечала?

— Нет, не желаю.

— Хорошо, вопрос снимается. Можешь не отвечать, Маша. Адвокат Сурков, у вас есть ещё вопросы?

— Это был мой единственный вопрос, ответ на который пролил бы свет на истину.

— Есть ещё мальчик старшего возраста, — сказала судья. — Полагаю, он может дать более вразумительные ответы. К Маше у суда вопросов нет. Маша, ты можешь остаться с мамой, если хочешь.

В кабинет впустили Ваню. Судья начала с того же вопроса, который задавала и Маше:

— Скажи, кто эта женщина?

— Моя мама, конечно, — ответил Ваня.

— Тебе известно, что маме делали операцию переноса, вследствие которой изменилась её внешность?

— Да, знаю. Мама стала выглядеть по-другому, но это по-прежнему она.

— Скажи, а больше никаких изменений после этой операции ты в маме не заметил?

— Ну… Она стала успевать делать больше всяких дел, занялась спортом, стала учить английский. Она стала более весёлая и энергичная.

— А более агрессивной она не стала?

— Агрессивной? Нет.

— По отношению к тебе она проявляла должную заботу?

— Да. Она заботилась обо мне и о Машке.

— Скажи, Ваня, ты когда-нибудь видел, чтобы мама применяла к твоей сестре силу, обижала её?

— Нет.

— Она не наносила ей побоев?

— Да никаких побоев она не наносила. Ни Машке, ни мне!

— А тот случай с Машей, после которого мама стала жить отдельно… Что на самом деле произошло? Ты видел это?

— Ну, в общем, мама хотела выбросить старые вещи. Машка это увидела и стала у неё отбирать этот чемодан с вещами. Она орала, как дикая.

— Кто орал?

— Машка. Мама пыталась её успокоить, а она всё орала и не отдавала чемодан. Понимаете, она думала, что это не мама, а какая-то чужая тётя хочет выбросить мамины вещи. Поэтому она орала и визжала. К ней вообще нельзя было подойти. Она даже кусалась и царапалась. Короче, была неадекватная. Потом я куда-то вышел, кажется, на кухню за водой, а когда вернулся, Машка лежала на полу, а мама её трясла и хлопала руками по щекам. Я тогда подумал, что она Машку ударила, но это я просто так подумал. Я не видел, чтобы она её била. Наверно, она правда просто хотела привести её в чувство. Мама никогда нам ничего плохого не делала.

— А почему она стала жить отдельно?

— Я не знаю, наверно, папа её попросил уехать. Он боялся за Машку.

— Она ушла спокойно, или они с папой ссорились?

— Я не видел, чтобы они ссорились.

— Мама уехала, и ты о ней больше ничего не слышал?

— Нет, она звонила домой. Она спрашивала, как мы, как у нас дела, всё время спрашивала о Машке.

— И как вы жили без мамы? Вам было без неё лучше или хуже?

— Хуже, конечно. Стало некому нас возить в школу, некому готовить еду. Папа сам плохо умеет готовить, поэтому приходилось всё время есть где-нибудь не дома. В кафе. Иногда готовила бабушка, но она бывала у нас не каждый день. Папа нанял для нас няню, Ларису. Вообще-то, как няня она была не очень.

— Что значит «не очень»? Уточни.

— Ну, она была ленивая… Готовила так себе. Она и сейчас так готовит. А потом, мне кажется, она стала интересовать папу не как няня, а как… В общем, как женщина. А потом мы увидели маму по телевизору. Она стала певицей.

— Ты считаешь, это хорошо? Ты гордишься мамой?

— Да, это круто. Раньше маму никто не знал, а теперь её знают многие. Машке очень нравятся мамины песни.

— Хорошо, скажи, с кем бы ты хотел проживать — с мамой или с папой?

— Я вообще не хотел бы, чтобы они расставались, но раз уж они развелись, ничего не поделаешь. И папа теперь женат на Ларисе. Я всё-таки хочу жить с мамой.

— Суду всё понятно, к тебе больше нет вопросов. Маша, тебе я тоже хочу задать этот вопрос. Ты бы хотела жить с мамой или с папой? Поскольку тебе уже есть десять лет, твоё мнение учитывается.

— Я сказала, что хочу жить с мамой, — ответила Маша. — Не забирайте меня у неё.

Эдик сидит на кожаном диване в холле здания суда, запустив пальцы в волосы. Рядом адвокат Сурков — взъерошенный, как петух после боя.

— Мы будем подавать апелляцию. Не отчаивайтесь. Это решение можно обжаловать.

Эдик, вынув пальцы из волос, смотрит на Суркова тяжёлым, угрюмым взглядом.

— Никакую апелляцию ты подавать не будешь. Если ты здесь облажался, в другом суде ты облажаешься подавно. Мне вообще не стоило тебя нанимать… Болтун ты. Всё, гонорар свой ты получишь, как договаривались. Отвали.

— Ну, как знаете!

Адвокат встаёт и уходит.

На руках у меня решение суда: дети остаются со мной. График их свиданий с отцом — на моё усмотрение. Я показываю Ване и Маше на окно в конце коридора и говорю:

— Подождите нас там, мне надо кое-что сказать папе наедине.

Ваня берёт Машу за плечо:

— Пошли.

Маша идёт неохотно, оглядывается на меня. Я успокаиваю её:

— Всё хорошо, Машенька. Постойте там, мы с папой сейчас подойдём. Только никуда не уходите.

Дети идут в конец коридора, а я сажусь рядом с Эдиком. С полминуты мы молчим. Эдик смотрит в сторону детей, фигуры которых видны в конце коридора у большого окна.

— Натка, не забирай у меня детей, — тихо и устало просит он.

— Поздно, Эдик, — отвечаю я. — Вот решение суда. Если бы ты не нанял этого борзого адвокатишку, мы бы, может быть, всё решили мирно. Что ты получил, наняв его? Ты думал, будет выстрел, а получился пшик. Зачем был нужен весь этот спектакль с обливанием меня грязью? Благодари Бога, что дети не слышали этого, а то я… Не знаю, что бы я сделала с тобой вместе с твоим, с позволения сказать, адвокатом. Я не ожидала от тебя такого, Эдик.

Он закрывает лицо ладонями, стонет.

— Я сам… Сам не ожидал, что он вот так… Я не знал.

— Ах, он не знал! Как же так? Неужели ты не контролировал действия своего же собственного адвоката? Ты, наверно, просто поставил перед ним задачу любой ценой отсудить детей, а какими средствами он будет этого добиваться, тебе было всё равно. Вот и результат. Если этого адвоката порекомендовала тебе Лариса, впредь поменьше слушай её и побольше полагайся на собственную голову на плечах.

Эдик невесело усмехается.

— Как ты умыла его с этой фотографией… Это надо же — углядеть какой-то там отель, которого уже нет!

— Простая наблюдательность с моей стороны и грубая ошибка — с его. А вообще, Эдик, всё это неважно, и хорошо, что судья это тоже понимала. Можно было обойтись без всего этого, не травмировать лишний раз детей и самим себе не трепать нервы. Зря ты всё это затеял, Эдик.

— Да я уже сам понял, что зря, — вздыхает он. — Вот как получилось… Послушай, Натка, я ведь не могу без них. Они мои дети, я их люблю.

— Они и мои дети тоже. И я люблю их не меньше. И мне больно от мысли, что из-за того, что мы с тобой натворили, теперь должны страдать они. Впрочем, не терзайся, Эдик, прямо сейчас я их забирать у тебя не буду.

Он вскидывает глаза.

— Правда?.. — дрогнувшим голосом спрашивает он.

— Я планирую в будущем переезд сюда, чтобы не увозить их слишком далеко. Но чтобы устроить этот переезд, мне потребуется время. Пока я всё не улажу, дети поживут с тобой — считай, что я разрешила им погостить у тебя. Разумеется, ты не должен чинить мне никаких препятствий в общении с ними, и никаких глупостей вроде того, чтобы увезти их и спрятаться. Если ты такое устроишь, я тебя из-под земли достану, и тогда пощады не жди.

— Нет, Натка, зачем?.. Разумеется, нет.

— Потом, когда мы переедем сюда, я возьму детей к себе. Мы будем жить в одном городе, и вы сможете видеться так часто, как захотите. Заметь, я ещё по-божески с тобой поступаю после всего, что устроил твой адвокат. Подумать только, мне пришлось выслушивать всю эту грязь, да ещё и давать объяснения! Если бы не то обстоятельство, что мы были всё-таки в суде, я бы не стала ничего объяснять, а просто размозжила бы наглую рожу этого адвокатишки об стену.

— Какой ужас, — усмехается Эдик. — А ещё утверждаешь, что в тебе не прибавилось агрессивности.

— Это не агрессивность, — отвечаю я. — Просто я поняла, что нельзя давать спуску тем, кто мне гадит. Один раз спустишь — и гадить будут постоянно.

8

Вечером того же дня — родительское собрание в школе. Эдик решительно не может: ему нужно быть на работе.

— Всё равно твой поезд только в полночь, — говорит он мне. — Сходи ты для разнообразия. А то в последнее время всё я да я.

— Ну, ладно, схожу, — говорю я. — Только к кому — к Маше или к Ване?

— К Маше. Её классная руководительница уже давно хочет с тобой познакомиться. Вот только… — Эдик критически оглядывает меня с головы до ног. — У тебя нет чего-нибудь поскромнее? В смысле костюма.

— А чем тебе не нравится мой костюм? — хмурюсь я.

Эдик пожимает плечами, усмехается.

— На сцену в таком — в самый раз, а вот в школу к ребёнку — как-то слишком. Да и причёска у тебя немного экстравагантная.

Под «как-то слишком» он подразумевает моё кожаное пальто, сшитое из лоскутов разного размера, формы и оттенков — от бежевого до тёмно-коричневого, высокие сапоги из коричневой замши с пряжками и бахромой, коричневый шерстяной костюм и чёрную ковбойскую шляпу, а под «экстравагантной» причёской — стрижку под девять миллиметров.

— Боже мой, Эдик! — смеюсь я. — Это один из моих самых скромных, я бы даже сказала, скучных костюмов. Расцветка спокойная, никаких кричащих оттенков, покрой вполне классический. Это повседневный костюм, а не сценический. И что экстравагантного в моей причёске? Сине-красно-зелёные волосы, торчащие в разные стороны и украшенные перьями — вот это слегка экстравагантно, а это просто короткая стрижка. Это даже не причёска, а отсутствие причёски. И вообще, Эдик, я бы сказала тебе, куда тебе следует пойти, но при Маше не буду.

Критика Эдиком моей одежды не сердит меня, мне смешно. А Маша собирается ехать в школу со мной:

— А то ты ещё не найдёшь наш класс и заблудишься.

— Да уж, — киваю я. — Вот будет смеху-то!

Как ни стыдно в этом признаться, я действительно не знаю ни постоянной дислокации классного руководителя моей дочери, ни даже самого классного руководителя. Я регулярно посещала собрания и знала учительницу, когда Маша была в первом классе, но теперь она перешла в среднее звено, и классный руководитель у неё сменился.

— Она у нас английский ведёт, — сообщает Маша. — Её зовут Сюзанна Станиславовна.

Ох уж эта мода на необычные имена! Её начало совпало с моим рождением, но, вопреки закону скоротечности всяких модных веяний, она всё ещё в силе. Благодаря этой моде в нашей стране живут Арабеллы, Сюзанны, Пандоры и Джанетты, а также Роберты, Сэмы, Евклиды и Цезари. Но особенно мне нравится сочетание этих красивых иностранных имён с типично русскими отчествами, появившееся вследствие беспечности родителей — вроде Цезаря Петровича или Джанетты Степановны, а ещё лучше — Галахада Ивановича или Саманты Андреевны. Маша даже как-то посетовала, что я назвала её таким простым именем: в её классе есть девочки по имени Фиона, Алмира и Дениза. А по-моему, Мария — самое красивое на свете имя, простое и святое. А оттого что так зовут мою дочь, я люблю его ещё больше.

Хотя в школе сейчас нет ребят из Машиного класса, она всё равно входит гордо, держа меня за руку: дескать, смотрите, какая у меня мама! Оказывается, мы пришли самыми первыми: в кабинете ещё нет ни одного родителя, а за столом сидит щупленькая темноволосая женщина с короткой стрижкой, но, разумеется, не такой короткой, как у меня. Когда я училась в школе, эра досок и мела как раз подходила к концу: их вытесняли мониторы. Сейчас, когда в школе учатся мои дети, в классах не осталось ни одной доски. На большой, в полстены, монитор щупленькая женщина в тёмном костюме выводит со своего ноутбука информацию для родителей: диаграмму успеваемости класса, результаты последних измерений коэффициента интеллекта, результаты психологических тестов, таблицу поведения и общественной активности, а также схему, отображающую отношения в детском коллективе.

— Здравствуйте, — говорю я. — Вы Сюзанна Станиславовна?

Щуплая женщина в тёмном костюме отвлекается от своего ноутбука и в ответ на моё приветствие рассеянно улыбается, но уже в следующую секунду напряжённо выпрямляется, всматриваясь в меня.

— А вы, должно быть, мама Маши?

— Да, это моя мама, — отвечает за меня Маша.

Сюзанна Станиславовна встаёт и оказывается весьма небольшого роста — едва до плеча мне.

— Здравствуйте, очень приятно, — говорит она, глядя на меня снизу вверх. — Рада, что вы пришли. Папу Маши я уже хорошо знаю, и мне очень хотелось познакомиться также и с вами. Вы Натэлла Юрьевна?

— Она самая.

— Вы знаете, у нас по английскому языку сейчас как раз тема «Семья». Дети получили задание составить рассказ о своей семье и свой устный ответ сопровождать показом фотографий. Маша вместо фотографии принесла плакат… Признаться, мы тогда подумали, что она фантазирует, но теперь я вижу, что это правда.

Я отправляю Машу на время собрания погулять в коридор. Один за другим прибывают другие родители, некоторые узнают меня. Когда все в сборе, Сюзанна Станиславовна начинает собрание.

Что же я узнаю о школьной жизни моей дочери? На фоне общей картины Маша предстаёт ученицей с хорошими способностями (IQ=140), но сейчас её успеваемость хромает ввиду того, что она много пропустила по болезни. В коллектив класса она вписывается не слишком хорошо, более или менее дружеские отношения у неё всего с несколькими ребятами. В актив класса она не входит, в коллективных мероприятиях участвует вяло. По данным психологической диагностики, Маша — ранимая личность с повышенной тревожностью и заниженной самооценкой, уровень общительности оставляет желать лучшего. Одновременно она обладает творческим потенциалом, намного превышающим средний уровень, особенно выражены у неё способности в области изобразительного искусства. По этому предмету у неё выдающиеся успехи — самые лучшие не только в её классе, но и на всей параллели, и даже ученики старших классов с трудом могут с ней сравниться. Сюзанна Станиславовна даже демонстрирует нам несколько рисунков Маши. Больше всего в них поражает их необыкновенная зрелость: кажется, будто их рисовал не десятилетний ребёнок, а взрослый художник.

После собрания мы с Машей гуляем в парке. Мы идём по аллее, запорошенной тонким и рыхлым снежным покровом, искрящимся в свете парковых фонарей, в моей руке — Машина рука. Чтобы лучше её чувствовать, я снимаю перчатку.

— Что она про меня говорила? — интересуется Маша.

В моей груди тесно от щемящей грусти. Страшно представить, какую глубокую и обширную рану носит в душе моя дочка.

— Оказывается, у тебя в школе мало друзей, — вздыхаю я. — Мне было очень грустно это услышать.

Маша пожимает плечами.

— Наверно, потому что я не такая, как все. Странная.

— Это кто тебе такое сказал?

Она вздыхает. Я говорю:

— Машенька, вовсе не так уж плохо быть не таким, как все. Многие незаурядные личности кажутся обычным людям странными. А обезличивать себя в угоду всем остальным — всё равно что убивать себя. Будь такой, какая ты есть, а если кому-то это не нравится, посылай его подальше. Я, например, так и делаю. Другого способа жить я для себя не вижу. Ты умница, Маша, у тебя IQ — сто сорок.

— Это много?

— Для твоего возраста — даже очень. И ты просто потрясающе рисуешь. Сюзанна Станиславовна твои рисунки показывала и сказала, что в рисовании ты лучше всех не только в своём классе, но и на параллели. Ты не представляешь, как я горжусь тобой! Я всегда знала, что ты хорошо рисуешь, но чтобы настолько! Тебе обязательно надо это развивать, потому что такой дар бывает неспроста. Разумеется, сейчас у тебя первоочередная задача — устранить отставание из-за большого пропуска в занятиях, но ты выровняешься, я уверена. У тебя всё получится. А потом посмотрим — может быть, тебе стоит позаниматься в художественной школе.

— Папа говорит, что рисование — это ерунда. Он говорит, что мне надо просто хорошо учиться в школе.

— Папа зря так говорит. Знаешь, почему он так говорит? Потому что он сам никогда не умел рисовать и не знает, что это такое. В искусстве он полный профан.

Маша смотрит на меня и улыбается.

— А что такое «профан»? Это, типа, дурак?

— Ну, не совсем. Хотя, в принципе, что-то вроде того. Профан — это тот, кто ничего не понимает в какой-то области. Дурак — дурак во всём, а профаном можно быть только в чём-то. Например, в том же искусстве. В литературе, в музыке и так далее. Это не ругательство, если ты об этом. Но если кого-то назвать профаном, вряд ли это может понравиться.

— Понятно.

— Учиться, конечно, тоже надо. Без этого никуда. Но я тебя прошу, Машенька, ни в коем случае не бросай рисовать. Даже если папа думает, что это ерунда. Потому что, скажу тебе по секрету, это не ерунда. Это может быть твоя судьба.

— Это как у тебя — петь?

— Вполне может быть. Во всяком случае, если есть какая-то способность, надо её развивать. А у тебя, мне кажется, даже не способность, а настоящий талант.

— А чем талант отличается от способности?

— Ну, скажем так, талант — это очень, очень большая способность.

Так мы беседуем, гуляя по заснеженному парку. Уже стемнело, вокруг всё таинственное, заколдованное, снег сверкает в свете фонарей, деревья стоят тёмные и молчаливые. Маша встаёт на скамейку: так наши глаза ближе. И сердца тоже — особенно если обняться.

— Не уезжай, мама. Или забери меня сейчас.

— Я вернусь за тобой, Машенька.

— Ты не вернёшься.

— Нет, Маша, я клянусь тебе. Клянусь собственной жизнью.

Она смотрит мне в глаза.

— Нет, ты поклянись моей.

У меня язык не поворачивается поклясться её жизнью, но как убедить её? А она заглядывает мне в глаза с такой взрослой болью, что мне делается страшно.

— Что, не можешь? Значит, не вернёшься.

— Маша, я вернусь, — говорю я. — Просто твоя жизнь мне слишком дорога, чтобы клясться ею.

— А клясться и надо самым дорогим, — настаивает она. — Или клянись мной, или я тебе не верю.

— Хорошо, Маша.

Я снимаю её со скамейки и ставлю на землю, опускаюсь в снег на колено и снимаю шляпу.

— Видишь, Маша, я даже на коленях перед тобой. Я клянусь… Клянусь твоей жизнью, Машенька. Если нас с тобой не смогла разлучить даже смерть, то уже никто и ничто не сможет разлучить. Нет такого человека и такого обстоятельства, которые могли бы помешать мне вернуться к тебе.

Её ладошка гладит мою голову.

— Ты такая смешная без шляпы… А знаешь, почему я принесла на урок английского твой плакат? Потому что Лариска выбросила все твои фотографии. У нас в доме нет ни одной твоей фотки, кроме плаката и тех, что на вкладыше диска.

— У нас будет ещё много фотографий, Машенька, — говорю я.

Мы возвращаемся домой. Слово «домой» теперь звучит странно, но пусть будет домой, потому что для Маши это пока ещё дом. Эдик уже вернулся с работы, и вся семья ужинает перед телевизором. Да, похоже, порядки в этом доме изменились: я не позволяла ни Эдику, ни детям есть, не отрываясь от экрана, а также читать за едой. Ужин, который они с большим аппетитом едят, не домашнего приготовления, а купленный и разогретый: пицца, курица в сливочном соусе, блинчики с мясом и винегрет. Весь столик перед диваном уставлен едой, причём в полном беспорядке. Попросту говоря, всё свалено в кучу. Не знаю, как у них, а у меня пропал бы аппетит, если бы я села за такой стол. Хозяйка всего этого безобразия, развалившись в кресле, уплетает курицу в сливочном соусе. Уставившись на экран, она не глядя несёт себе в рот приличный кусок на вилке, но не доносит и роняет на свой семимесячный живот. Нимало не досадуя, она подбирает его пальцами и отправляет на место назначения — в рот, после чего облизывает пальцы и обтирает их о полу шёлкового халата. Её волосы небрежно закручены и прихвачены заколкой, несколько прядей выбилось, на ногах — махровые тапочки на босу ногу.

— Ну, что там говорили на собрании? — спрашивает Эдик, надкусывая ломтик пиццы.

— Маша у нас молодец, — говорю я.

В одиннадцать мне пора выезжать на вокзал, чтобы успеть к поезду. Я заглядываю на чердак к Ване: он сидит за компьютером, в наушниках. Я подхожу и тихонько целую его.

— Ваня, я уезжаю.

Он бросает наушники и выключает компьютер.

— Я поеду провожать тебя на поезд.

— Ладно, только одевайся быстрее, — говорю я.

Маша спит. Я не решаюсь её будить: боюсь с ней прощаться. Лариса смотрит телевизор, на столике — неубранные остатки ужина.

Я уже сажусь в машину Эдика, чтобы ехать на вокзал, и Ваня уже сидит на заднем сиденье, когда маленький комочек тоски, пульсировавший во мне, вдруг раздувается в опухоль огромных размеров. Возвращаться — плохая примета, но я возвращаюсь к Маше. Я не могу вот так уехать от неё, как будто сбежать. Сдвинув шляпу на затылок, я целую её щёки, лоб, губы.

— Маша… Любимая, сладкая.

Она открывает глаза так, будто и не спала вовсе, и обвивает мою шею руками.

— Всё, Машенька, я еду.

Она крепко стискивает меня, оторвать её невозможно.

— Я буду звонить, малыш. Каждый день. А на новогодние каникулы вы с Ваней приедете ко мне. Это уже скоро. Всего каких-то полтора месяца. А потом надо будет немножко подождать. Я перееду сюда и возьму вас с Ваней к себе.

9

На сегодняшний день, 25 декабря, в моём органайзере только одна запись:

15.0 °Cвадьба!

Так получилось, что на свою свадьбу я успеваю еле-еле: мой самолёт приземляется в 14.30, я возвращаюсь со съёмок нового клипа. Я не планирую никаких шумных празднований, кучи гостей, банкета, пьяных гуляний, но приглашён Платанас, а это значит, что на своей свадьбе я могу увидеть совершенно неожиданных людей: Платанас любит тусовки.

Так и оказывается. Всё начинается прямо у трапа самолёта: там меня встречает шумная компания с цветами, шариками и шампанским — разумеется, во главе с Платанасом. Вспышки профессиональных фотокамер выдают присутствие прессы. Я морщусь. Разумеется, это тоже дело рук Платанаса. А впрочем, плевать: пусть пишут.

Я залезаю в лимузин с Платанасом, а вся тусня с шариками утрамбовывается в три машины. Платанас сообщает мне программу свадьбы:

— Сейчас в загс, потом — ресторан, а в девять у вас рейс в Париж.

— Какой ещё Париж? — хмурюсь я.

— Да свадебное путешествие, — смеётся Платанас. — На две недели. Это мой свадебный подарок вам. Романтика! Сам бы поехал, да дела — никуда не денешься.

— Я ничего такого не планировала, — говорю я.

— Не волнуйся, всё согласовано с женихом, — отвечает Платанас. — Он одобрил такую программу.

— А почему со мной ничего не согласовали? Вы не подумали, что у меня могут быть совсем другие планы на этот Новый год?

— Что ещё за планы? — удивляется Платанас. — У тебя же свадьба, какие тут могут быть планы? Ты о чём вообще?

— Я обещала детям взять их к себе на Новый год, — говорю я. — Я и без того живу в вынужденной разлуке с ними, и поэтому упускать такую возможность увидеться и побыть с ними вместе я не хочу. Или сделаем так, что они полетят с нами, или, если это невозможно, мы никуда не летим. Или летим, но только числа до двадцать девятого, максимум — до тридцатого.

— Гм, дети — это святое, — задумчиво кивает Платанас. — Но, к сожалению, что-то менять уже поздно. Боюсь, дети с вами полететь не смогут.

— Ну, тогда это исключается.

— Ты скажи это своему без пяти минут мужу. Он уже настроен на двухнедельные каникулы в Париже.

— Ничего, я с ним поговорю. Мы это как-нибудь уладим.

Мы еле успеваем прибыть в загс к самой церемонии. Там нас встречает целая толпа гостей, невесть откуда взявшихся: Платанас постарался. Большинство из этих улыбающихся лиц я вижу впервые, но улыбаюсь им в ответ — а что поделаешь? Полуслепая от фотовспышек, я с трудом могу разглядеть Вадима — в сером костюме и белом галстуке, с бутоном в петлице, с идеально гладкой и сверкающей, как шар для боулинга, головой. Опережая события, он крепко целует меня в слепящем каскаде вспышек:

— Господи, ну наконец-то! Я уж думал, рейс задерживается, или ещё какая-нибудь накладка… Если бы всё сорвалось, я не знаю…

— К счастью, рейс не задержали, и всё прошло без накладок.

Кто-то дёргает меня внизу за полу моего белого свадебного жакета. Это Лиза в очаровательном голубом платье с оборочками и широким белым поясом, вся в золотых локонах, набрызганных лаком с блёстками.

— Вадик, а кто эта красивая девочка? Куда делась Лиза?

— Мама, это же я, — смеётся она.

Я приподнимаю её и кружу, и фотокамеры увековечивают наш поцелуй. Потом — марш Мендельсона и торжественно-прочувствованная речь сотрудницы загса:

— Дорогие Вадим и Натэлла! Сегодня — особенный день в вашей жизни…

И так далее, и так далее. Один такой особенный день уже был — в моей прошлой жизни, окончившейся на столе в операционной «Феникса», под мигание красных огоньков и гудение транслятора. Росписи, кольца, поцелуй — всё так, как и должно быть.

В Париж мы летим вместо двух недель только на три дня: к такому компромиссу мы с Вадимом приходим после пятиминутного разговора в ресторане. Но и эти три дня незабываемы: впечатлений и фотографий — море. Двадцать девятого мы уже дома, а утром тридцатого я выезжаю за Ваней и Машей. Вадим и Лиза остаются дома: их задача — подготовить достойную встречу Нового года.

Ваня расчищает дорожку к дому — сам, обычной лопатой. Я останавливаюсь, смотрю на него. Он, набрав на лопату снега, откидывает его в сторону, а потом замечает меня и сияет улыбкой.

— Ой, мама, привет!

Я целую его разрумянившиеся от работы на морозе щёки.

— Ванюшка, а что это ты по старинке снег убираешь?

— Да снегоуборщик сломался, — отвечает он. — Отец отвёз его в ремонт, а забрать всё никак не удосужится. Вот и приходится лопатой махать.

— Ну что, каникулы? — спрашиваю я.

— Ага, — радостно кивает он.

— Как насчёт того, чтобы провести их со мной?

— Да мы с Машкой уже готовы. У нас даже вещи собраны. Дома скукотища: Лариска в роддоме, отец всё время или на работе, или у неё.

— Она уже рожает?

— Нет, но скоро должна.

— А сейчас он тоже у неё?

— Да, два часа назад уехал. Слушай, мам, забери нас прямо сейчас, а?

Я смотрю на часы: сейчас 15.20, а билеты, которые я заказала, на 17.45.

— Сейчас ещё рановато, Ваня. Вот через часик можно будет выезжать, а пока подождём папу. Если он не приедет минут через тридцать, придётся ему звонить.

Что-то подсказывает мне поднять глаза вверх и посмотреть на окно детской. Маша там — прильнула к стеклу. Я посылаю ей воздушный поцелуй и машу рукой, она машет в ответ и исчезает из окна. Едва переступив порог, я слышу стремительный топот бегущих по ступенькам ног и спешу навстречу. Она скачет резвой козочкой вниз по лестнице:

— Мама!

Я уже раскрываю ей объятия, когда у неё подворачивается нога.

Наверное, ни один футбольный вратарь не мог бы похвастаться такой реакцией, с какой я бросилась вперёд, чтобы подхватить падающую Машу. Её короткий пронзительный вскрик слился с моим криком:

— Маша!

Мы сидим на ступеньке. У меня бешено колотится сердце, а Маша трёт ушибленное колено. Я тоже что-то ушибла — кажется, локоть и голень, но сейчас мне всё равно. Я ощупываю и осматриваю Машу.

— Господи, родная, ты цела? Нигде не болит?

— Только колено…

Ваня стоит в дверях с круглыми от испуга и удивления глазами.

— Ни фига себе, мам… Ты могла бы стать классным голкипером!

Я говорю ему:

— Лучше принеси лёд, надо приложить к колену. Маша ушиблась.

— А ты-то сама как — нормально?

— Я в порядке. Неси скорее лёд!

Я прикладываю к коленке Маши на пять минут мешочек с колотым льдом, потом нахожу в домашней аптечке гель от ушибов. Если верить инструкции, то уже после его двукратного применения боль и припухлость исчезают. Я втираю его Маше в колено, и он моментально впитывается.

— Звони папе, Ваня. Пусть возвращается домой.

Встревоженный Эдик приезжает через полчаса. Он сразу бросается к Маше:

— Как ты, пуговка?

Я успокаиваю его:

— Ничего страшного. Это просто ушиб. Вот, мы втёрли в коленку гель от ушибов.

Но Эдик вдруг поднимает вокруг этого шум, совершенно неадекватный случаю. По его словам выходит, будто я и виновата в том, что Маша чуть не упала с лестницы, так как побежала она ко мне. Он заявляет, что она никуда не поедет, а останется дома и будет лечить ногу. Я ещё никогда не видела его таким нервным, издёрганным и злым. Он похудел и поседел. Его заострившееся лицо покрыто болезненной желтоватой бледностью, глаза нервически блестят, при разговоре он размахивает руками, чего я раньше за ним не замечала. Он бросается в кресло и заслоняет глаза рукой с подрагивающими пальцами.

— Папа, ты принимал сегодня седафен? — спрашивает Маша.

— Не знаю… Не помню, — раздражённо отзывается Эдик. — Наверно, забыл.

Маша, слегка прихрамывая, идёт наверх, в спальню. Когда она спускается, я с невольным замиранием в сердце слежу за ней, но она спускается благополучно. Подойдя к Эдику, она протягивает ему белый флакон.

— Вот, прими.

Эдик вытряхивает на ладонь две продолговатых жёлтых капсулы и бросает их себе в рот, откидывает голову и сидит с закрытыми глазами.

— Что-то я в последнее время издёргался, — говорит он глухо, подрагивая закрытыми лиловатыми веками.

— По тебе и видно, — замечаю я. — Ты так взвился из-за какого-то пустяка…

— Это не пустяк, — отвечает он резко. — Всё, что касается здоровья Маши, не может быть пустяком!

— Папа, но это же всего лишь какой-то ерундовый ушиб, — успокаивает его Маша. — Гель уже помог, уже всё почти прошло. Не расстраивайся так.

Эдик щупает и осматривает Машино колено, надавливает пальцами и спрашивает:

— Так больно? А так?

— Нет, папа, — отвечает Маша. — Не больно. И так тоже не больно.

— Ну-ка, пройдись, — велит Эдик.

Маша ходит по комнате, уже не хромая. Эдик дотошно спрашивает:

— Есть боль при ходьбе?

— Нету, — отвечает Маша. — Пап, ну, успокойся. Я всего лишь самую чуточку ушиблась, мама меня поймала. Она, наверно, и то сильнее ударилась. Мама, ты себе этот гель тоже помажь.

По её настоянию я втираю гель в ушибленные места. Он впитывается с приятным холодком и оставляет после себя некоторое онемение не только на коже, но и в мышцах.

— А что это за капсулы ты принимаешь? — спрашиваю я Эдика.

Он молчит, и за него отвечает Маша:

— Это папе доктор прописал. Успокоительное.

— Похоже, оно ему действительно требуется, — усмехаюсь я. — Полагаю, ребята, ему пойдёт только на пользу, если вы уедете на каникулы ко мне. Папе нужен покой и тишина.

Эдик вскидывает голову, снова нервно блестит глазами:

— Нет, Маша никуда не поедет. Сначала надо показать её ногу врачу-травматологу. Что, если там не ушиб, а что-то более серьёзное?

— Эдик, так и скажи, что ты просто ищешь предлог, чтобы не отпускать детей со мной, — говорю я. — Думаю, нет надобности напоминать тебе о решении суда. И мы, кажется, договорились, что ты не будешь чинить мне никаких препятствий. Я возьму их к себе, когда захочу, я имею на это право. А что до Машиной ноги, то не беспокойся. Там у нас тоже есть больницы, и, если хочешь, я могу сразу же по приезде свозить Машу к доктору. Но я думаю, в этом нет особой надобности. Ты не отвезёшь нас на вокзал?

— И не подумаю, — отвечает Эдик желчно. — Добирайтесь сами, как хотите.

Поднявшись с кресла, он уходит наверх, с видимым усилием преодолевая ступеньки. Я сажусь на диван и раскрываю объятия Ване и Маше, и они льнут ко мне с обеих сторон. Поцеловав их по очереди, я спрашиваю:

— И давно папа такой?

Ваня вздыхает:

— Наверно, после того суда. Он всё время какой-то неадекватный. Злится по пустякам, кричит, психует. Я уже вообще боюсь ему слово сказать. Слушай, мам, забери нас поскорее, а? С ним уже невозможно жить в одном доме. Не дом, а психушка какая-то.

— Думаю, папе просто нужно отдохнуть, — говорю я. — Он старается быть сильным, но у него плохо получается. Скоро родится малыш, будет куча хлопот. А у него ведь ещё и работа. Тут кто угодно станет нервным. Что же мы будем делать, дети? Папа не хочет везти нас на вокзал. Ваня, какие у тебя предложения?

— Можно поехать на автобусе, — говорит он. — Но это долго и нудно. К тому же, прямого маршрута на вокзал отсюда нет, придётся где-то пересаживаться.

— И что ты предлагаешь?

— Наверно, стоит вызвать такси.

— Пожалуй, это единственный выход.

Так мы и поступаем. Ваня сам звонит и взывает такси. У нас есть двадцать минут, чтобы собраться, а Маша вдруг некстати заявляет, что хочет есть. Ваня тоже оказывается голодным и лезет в холодильник. Всё, что там есть — это небольшой ломтик пиццы, банка консервированного супа и две сосиски.

— Питаться вы стали безобразно, скажу я вам, — замечаю я. — Сделаем вот что: сейчас собирайтесь, только внимательно, чтобы ничего не забыть, а перекусим на вокзале. Там есть хорошее кафе.

Когда подъезжает такси, я кричу Эдику наверх:

— Эдик, мы уезжаем!

Он не откликается и не выходит. Я нахожу его в спальне: он лежит на кровати, неподвижно глядя в потолок. Он не реагирует даже на поцелуй Маши, только поворачивается к нам спиной.

Через полчаса мы на вокзале. До поезда ещё пятьдесят минут, и мы неторопливо перекусываем в кафе. Я звоню домой и сообщаю, что мы прибываем в полночь.

— Я вас встречу, — обещает Вадим.

Поезд прибывает точно по расписанию. Мы занимаем наше купе-люкс с четырьмя сидячими местами, которое я для удобства выкупила полностью. Маша, ещё никогда не ездившая поездом, с восторгом забирается на большой мягкий диван с высокой спинкой. В купе есть телевизор, отдельная туалетная кабинка, кондиционер и небольшой голубой монитор со светящейся на нём белой надписью «Обслуживание». Я объясняю Маше:

— С помощью этого монитора мы сможем заказать себе что угодно: еду, напитки, газеты.

— А мы будем ехать быстро? — спрашивает она.

— Максимальная скорость, с которой может ехать этот поезд, — триста восемьдесят километров в час, — отвечаю я. — Но он не всё время будет ехать с такой скоростью. В среднем в час мы будем проезжать километров по триста.

В дороге дети смотрят телевизор. Через пару часов я прикасаюсь пальцем к белой надписи «обслуживание», и из неё вниз разворачивается подробное меню. В подменю «напитки» я выбираю пункт «чай», и поверх него всплывает список. На вкладке «количество» я выбираю «3», на вкладке «сорт» — «чёрный, цейлонский», на вкладке «добавки» — «без добавок». Ещё я таким же способом заказываю пирожные детям, а себе — свежую газету.

Через три минуты над диваном загорается красная лампочка. Я открываю ячейку и достаю мой заказ: три чая, два пирожных и свёрнутую трубкой газету.

Дети включают канал «Мульт-TV», а я разворачиваю газету и не спеша просматриваю. В разделе светской хроники целая колонка отведена заметке о моей свадьбе. Пять абзацев текста, три фотографии, подробное перечисление знаменитостей, которые были среди гостей. Неужели все они действительно были? Некоторых я, хоть убей, не помню — ни в загсе, ни в ресторане. «Скромная, но качественная» — так автор статьи назвал мою свадьбу.

Быстрый ход поезда почти не заметен: его гладкое скольжение больше похоже на полёт. За окном сгустился зимний мрак, у Маши закрываются глаза. Она засыпает, так и не доев второе пирожное, и Ваня, воровато улыбаясь, потихоньку тащит её тарелочку к себе. Я делаю звук телевизора потише. На потолке купе — монитор, отображающий движение поезда по пути: красная круглая точка скользит по жёлтой полосе. Сбоку мелькают цифры — количество времени, оставшееся до очередной остановки, и скорость движения состава.

Приятный женский голос из-под потолка перечисляет наши имена и сообщает, что наша остановка через пять минут. Ваня хочет разбудить Машу, но я прикладываю палец к губам. Я осторожно усаживаю её и одеваю, а она, покорная, как марионетка, даже не открывает глаз. Мы выходим: Ваня тащит все вещи, а я несу крепко спящую Машу на руках. Она не просыпается даже тогда, когда мы выходим на яркий свет холодных зеленоватых огней перрона — сладко посапывает у меня на плече. К нам уже идёт Вадим, сверкая макушкой и улыбкой. Он крепко пожимает руку Вани и представляется:

— Вадим.

Ваня сдержанно и вежливо отвечает:

— Очень приятно… Иван.

Увидев чёрное пальто Вадима, я хмурюсь было, но замечаю крапчатое кашне и виднеющийся из-под него белый воротничок. А он уже с улыбкой заглядывает в лицо спящей Маши и спрашивает шёпотом:

— А это у нас кто?

Впрочем, он знает, что это Маша. Он принимает её у меня и несёт, бережно и ласково прижимая к себе, а она спит на его плече: ей всё равно, кто её несёт. Я беру у Вани Машин рюкзачок, и мы идём к машине.

Оказывается, встречать нас приехала и Лиза: она сидит в машине на заднем сиденье. Завидев меня, она выскакивает и со всех ног бросается ко мне. Я подхватываю её и целую, а она косится на незнакомую девочку у папы на руках.

— Это Маша, — говорю я ей. — А это — Ваня.

Когда мы садимся в машину, Лиза ревниво успевает занять место у меня на коленях, и Вадим, осторожно усадив Машу на переднее сиденье, пристёгивает её.

Мы едем. Я шёпотом спрашиваю Лизу:

— А ты почему не осталась дома? Тебе ведь пора спать.

Она отвечает:

— Я попросила, и папа разрешил.

10

17 апреля, 22.12. Я в гостинице, завтра — последний концерт моего гастрольного тура. В моём мобильном — голос Вани:

— Мама, пожалуйста, приезжай. Отца положили в больницу.

— Всё-таки положили?..

С детьми я созваниваюсь каждый день, поэтому знаю, что у Эдика серьёзные нелады с нервами. Он то агрессивен и вспыльчив, то угнетён и плаксив, его задевает и раздражает буквально всё. Он болезненно реагирует на любой пустяк и уже почти не может держать себя в руках, пытается искать утешение в алкоголе, но хмель не успокаивает, а только ещё больше будоражит его. Его начальник ему сказал: или лечись, или ты уволен.

— Как вы там? — спрашиваю я.

— Тебе лучше приехать и самой всё увидеть, — отвечает Ваня. — Машка ревёт, Ленка орёт, а эта мочалка… Они с Машкой сегодня утром подрались.

Во мне поднимается холодная ярость.

— Как это подрались? Лариса ударила Машу?!

— Короче, сегодня за завтраком Машка отказалась есть кашу… Она у Лариски опять пригорела. Ну, Машка и сказала: не буду. Она сказала: «Это не каша, а дерьмо». А у Лариски в это время Ленка разоралась. Ну, она Машку прямо в тарелку лицом ткнула, а Машка её — за патлы. А Лариска давай её по щекам хлестать. Ну, я не утерпел, толкнул её от Машки… Так она в меня чайником швырнула. Не попала. Только чайник раскокала. Машка ей месть готовит. Уж не знаю, что она там задумала…

— Так, Ваня, проследи, пожалуйста, чтобы она свою месть не привела в исполнение! Ещё не хватало вам там военных действий! Я постараюсь приехать как можно скорее.

Я стучусь в номер к Платанасу. Он открывает мне в махровом халате и с полотенцем на голове.

— Эрнестас, дай мне твою фляжку. Мне надо успокоиться.

Он озадаченно моргает:

— Откуда ты знаешь про фляжку?

Во фляжке у него ром, и носит он её у самого сердца. Я делаю несколько глотков.

— Эрнестас, я тебе не рассказывала, но, видно, придётся… Эдик совсем сдал, и его положили в неврологическую клинику, а у детей назревает война с мачехой. Эта дрянь посмела поднять руку на мою дочь. Мне нужно как можно скорее лететь к ним. Я боюсь, как бы там чего не случилось.

— Ну, завтрашний концерт тебе надо отработать, билеты уже распроданы, — говорит Платанас, выслушав. — А я уж как-нибудь подсуечусь, обеспечу тебе вылет ближайшим рейсом.

Я качаю головой.

— Даже не знаю, как я буду завтра выступать… У меня сердце не на месте.

Перед моим лицом — пухлый кулак Платанаса.

— Соберись вот так. И отработай. Если будешь хорошо работать, скоро у тебя будет твой собственный самолёт, на котором ты будешь летать куда угодно и когда угодно.

— Мне бы сначала дом построить, — говорю я.

— Отгрохаешь ты себе не дом, а дворец, — смеётся Платанас. — И поселишь в нём обеих своих принцесс и парня. У тебя всё будет, детка.

— Вообще-то, я планировала взять в банке кредит на строительство, — говорю я. — Чтобы начать его как можно скорее. Я уже подыскала строительную фирму. Они обещают возвести дом к ноябрю.

11

18 апреля, 23.00. Я звоню в дверь. В доме светятся все окна, и даже с крыльца слышны чьи-то истерические крики. Я без конца нажимаю кнопку звонка, пока дверь наконец не открывает Ваня.

— Ой, мама, тут такое…

— Выходи по-хорошему, маленькая дрянь! — слышен сверху дикий крик. — Найду — глаза выдавлю!

Я вхожу.

— Что тут у вас происходит? Кто это орёт?

— Эта мочалка ищет Машку, — сообщает Ваня. — Я не уследил, как ты меня просила, мам… Машка ей в бальзам для волос клей налила — ну, такой, который за одну минуту в резину застывает. Ну, у неё патлы все и склеились. Машка от неё спряталась. Мам, спасай её, а то Лариска её убьёт!

Месть Маши всё-таки свершилась. Поднявшись наверх, я грудью сталкиваюсь с бешеной фурией со стоящими колом волосами.

— Эй, полегче, — осаживаю я её. — Я всё слышала. Я скорее сама тебе глаза выдавлю, чем позволю ещё раз хоть пальцем тронуть мою дочь.

С перекошенным от ярости лицом, покрытым красными пятнами, она накидывается на меня, норовя впиться когтями мне в лицо. Секунда — и она уже лежит ничком на полу, блея от боли: её рука выкручена за спину, а прорезиненные волосы намотаны на мой кулак. Слышен детский плач. Низко склонившись к её уху, я говорю внятным шёпотом:

— Слушай внимательно, поганка… Тронешь её хоть пальцем — башку сверну.

Я запираю её в ванной и иду на поиски Маши.

— Маша, это мама! — зову я. — Выходи, не бойся. Лариса тебя не тронет.

Я обнаруживаю её на кухне: одна из дверец, прикрывающих пространство под мойкой, не до конца закрыта, и в щели поблёскивает широко открытый от страха глаз.

— Вылезай, красавица.

Она с трудом выкарабкивается из-под мойки. Я указываю ей на стул, и она покорно садится. Я сажусь рядом и сурово смотрю ей в глаза.

— Ты что же делаешь, а? Не знала, что ты такая пакостница.

Её глаза наполняются слезами.

— Она меня била…

— Маша, ты должна была сразу же позвонить мне, и я бы с ней разобралась сама. Думаешь, я не могу защитить тебя?

— Ты сама говорила, что не надо спускать тем, кто тебя обижает…

— Да, верно. Обидчикам надо давать отпор, но открыто, а не гадить исподтишка. Это подло и недостойно. Знаешь, что, доченька? За такие дела я могу и не взять тебя к себе. Ваню возьму, а ты останешься.

Из её глаз брызжут слёзы, и она убегает к себе в комнату. Я приступаю к решению следующей проблемы: нужно успокоить надрывно кричащую маленькую Лену, напуганную бешеными воплями Ларисы. Я меняю девочке подгузник и беру её на руки. Прохаживаясь с ней по комнате, я тихонько напеваю. Это действует: малышка засыпает у меня на руках. Я осторожно укладываю её в кроватку и только после этого иду освобождать её мамашу.

Я нахожу её присмиревшей и зарёванной: она тихонько скулит, пытаясь ногтями разодрать склеенные пряди.

— К чему было так вопить? — говорю я ей. — Ребёнка напугала, он у тебя орал, как резаный.

Вытирая мокрые щёки, она скулит:

— Маленькая дрянь, гадина, паршивка… Я её по стенке размажу…

— Эй, выбирай выражения, — одёргиваю я её. — Я бы тебя саму с удовольствием размазала, да Леночку жалко. Ты хоть и никудышная, но всё-таки мать.

— Что теперь делать-то? — плаксиво восклицает Лариса, показывая мне намертво склеенные пряди. — Как это смыть?

Её волосы пропитаны застывшим клеем от самых корней до кончиков, его невозможно вычесать: он превратил волосы в сплошную резину.

— Как же ты не заметила, что в бальзам что-то подмешано, дорогуша? — усмехаюсь я. — Ты вроде не слепая.

Ваня приносит мне флакон с клеем. Из этикетки я узнаю, что он представляет собой сверхпрочный полимер, не поддающийся растворению никакими веществами. Он бесцветный и почти не пахнет, застывает за шестьдесят секунд, и то, что было им приклеено, оторвать невозможно.

— Что делать-то? — опять хнычет Лариса. — Эту дрянь можно чем-нибудь смыть?

— Боюсь, что ничем. Волосы склеились намертво. Всё, что с ними можно сделать, — это только сбрить.

— Дай сюда! — Лариса выхватывает у меня флакон, читает этикетку, потом яростно швыряет его в стену. — Проклятая паршивка! Ну, я её…

— Лучше попридержи язык, пока не сказала лишнего, — перебиваю я холодно. — А то я тебя сейчас сама побрею.

Из Машиной комнаты слышны рыдания. Она лежит ничком на кровати и исступлённо трясётся, закусив зубами угол подушки. Я стою в дверях. Заметив меня, она сдавленно стонет:

— Я не буду просить у неё прощения… Лучше пойду и… прыгну под поезд! Раз тебе я не нужна…

— Я и не заставляю тебя просить прощения. И не говори глупостей насчёт поезда.

— Я никому не нужна…

Меня бросает в дрожь от этой страшной мысли, пришедшей в её десятилетнюю головку. Я склоняюсь над ней и приподнимаю её от подушки, поворачиваю к себе, а она обвивает руками мою шею и рыдает в голос.

— Маша, не надо так… Я с тобой. Не говори, что ты никому не нужна. Это неправда.

— Нет, правда… У тебя теперь есть Лиза, и я тебе не нужна…

— Маша, не смей так говорить! Даже думать не смей. Вы обе мне нужны. Я люблю вас обеих и не собираюсь отказываться ни от неё, ни от тебя. Всё, перестань плакать. Завтра вы с Ваней поедете к бабушке: с Ларисой я вас оставлять не хочу.

Маша, всхлипывая, шепчет:

— Мамочка, останься тут, пожалуйста… А то она придёт ночью и задушит меня подушкой.

Я заглядываю в её заплаканные глаза.

— С чего ты взяла, Машенька? Нет, не бойся. Никто тебя не тронет, я не позволю. Набедокурила ты здорово, но Лариса же не сумасшедшая, чтобы тебя за это убивать.

— А знаешь, почему я тогда не стала есть кашу? — шепчет она. — Потому что она туда что-то подсыпала.

— Маша, ты это серьёзно говоришь или выдумываешь? — хмурюсь я.

— Я сама видела.

— Нет, Маша, этого не может быть. Тебе просто показалось. Но ты не бойся, на эту ночь я останусь здесь.

Ночь проходит беспокойно. Лариса никак не может смириться с тем, что её волосы уже не спасти, и, видимо, не оставляет попыток избавиться от клея. Она возится в ванной, что-то роняет, опрокидывает, каждые пять минут включает воду и то и дело опять принимается скулить и сыпать проклятиями. Около двух часов по дому расползается едкий запах, и я, не выдержав, поднимаюсь с дивана.

Это пахнет растворителем, которым отчаявшаяся Лариса пытается вызволить свои волосы из резинового плена. Склонившись над ванной, она поливает себе голову растворителем из бутылки. Клею в её волосах хоть бы хны, а вонь от растворителя проникает во все щели.

— Ты с ума сошла? — говорю я ей. — А если в глаза попадёт? Ослепнешь, и тогда тебе будет уже ничего не нужно. И вонь ты устроила на весь дом — дышать невозможно. Говорят же тебе, что этот клей ничем не растворяется.

Она стонет и подставляет голову под струю воды.

— Короче, брейся и ложись уже спать, наконец, — говорю я.

В тёмной гостиной я натыкаюсь на невысокую фигурку.

— Маша, это ты тут?

Мне отвечает испуганный шёпот:

— Мама, чем это пахнет? Она что, хочет нас удушить?

— Нет, моя принцесса. Она просто пыталась смыть клей растворителем. Сейчас мы откроем окна, и запах выветрится.

Я распахиваю настежь все окна и оставляю их открытыми: иначе просто невозможно дышать. Маша упрашивает меня лечь с ней:

— Мама, мне страшно…

— Не бойся, родная, я с тобой. Пошли в кроватку.

Мы укрываемся одеялом с головой, чтобы не замёрзнуть. Маша в темноте жмётся ко мне и шепчет:

— С тобой мне не страшно.

Пригревшись у меня под боком, она скоро засыпает, а я ещё долго не могу заснуть — лежу в темноте, вдыхая льющийся в открытое окно холодный воздух апрельской ночи.

В синих утренних сумерках я закрываю окна. В доме холодно и растворителем больше не пахнет нигде, кроме ванной, а Лариса лежит там на полу без сознания: она надышалась. Я обливаю её холодной водой, и она приходит в себя.

— Ты что, совсем идиотка? — ругаю я её. — Закрыться в ванной и нюхать растворитель!

Она бледная и вялая. Я вывожу её из ванной, поддерживая за локоть: её слегка пошатывает. Мы выходим на крыльцо, и я усаживаю её на ступеньку. Мутным неподвижным взглядом она смотрит перед собой, зябко кутаясь в халат. Я даю ей посидеть минут десять и отвожу в спальню. Она повинуется, как зомби, и ложится на кровать.

Чуть свет я звоню матери Эдика и предупреждаю, что сейчас привезу детей. Ваня с Машей, плохо спавшие этой ночью из-за Ларисы, с трудом просыпаются, и приходится их торопить и подбадривать. Пока они собирают вещи, я готовлю им завтрак из того, что Бог послал, а после завтрака мы едем к моей бывшей свекрови.

Слушая мой рассказ, Эльвира Павловна ахает и качает головой. Когда я рассказываю о том, что произошло с волосами Ларисы, она вдруг разражается хохотом.

— Нет, это, конечно, ужасно… ха-ха-ха… Представляю, как она себя чувствует… ха-ха-ха! Ну, Машенька, ты и шутница! — Она грозится пальцем на Машу. — С тобой надо держать ухо востро!

О Ларисе она не самого высокого мнения:

— Что тут говорить? Вертихвостка. Зацепила моего сына тем, что залетела от него, а он, дурак, и женился. Неряха, лентяйка, руки как будто не из того места растут… Нехорошо, конечно, за глаза так говорить о человеке, но что правда, то правда. Что ж, мой сынок сам виноват — позарился на такое сокровище. И в том, что он сейчас в больнице, ему тоже винить некого, кроме себя. Что посеешь, то и пожнёшь.

Эльвира Павловна всегда казалась мне странным и своеобразным человеком, и далеко не со всеми её высказываниями я бывала согласна, но сейчас эти слова кажутся мне самыми здравыми и мудрыми, которые я от неё когда-либо слышала.

— Ну, ребятки, раз уж вы здесь, пойдёмте пить какао, — гостеприимно приглашает она. — У меня сегодня такие круасаны — язык проглотить можно!

Дети охотно принимают это приглашение. Эльвира Павловна наливает чашку какао и мне, ставит на стол блюдо круасанов и снова прыскает от смеха.

— Ну, Маша — пошутила так пошутила! Это надо же — налить клея в бальзам! Что тут скажешь? Чисто женское коварство…

Она соглашается приютить детей у себя, пока Эдик не выпишется из больницы, но с двумя строгими условиями: самостоятельность в быту и никаких проказ. Ваня и Маша согласны на любые условия, лишь бы не оставаться с Ларисой. Когда я оставляю Эльвире Павловне денег на их нужды, она говорит:

— Да мне для них ничего не жаль… Ведь они мне не чужие.

Впрочем, деньги она берёт.

Я еду в неврологическую клинику. Там мне сообщают, что Эдик на процедурах, но я решаю дождаться. Я жду сорок пять минут, а потом оказывается, что он уже в своей палате и к нему нельзя, но я всё-таки добиваюсь разрешения увидеться с ним на пять минут.

На кровати сидит худой, усталый, больной человек, уныло опустив голову, серебрящуюся седой щетиной. Он не похож даже на тень Эдика, и мне не верится, что это он, но он поднимает на меня глаза, и я узнаю его.

— Что, пришла полюбоваться, во что я превратился? — усмехается он. — Что ж, торжествуй… Ты победила.

— Что значит «победила», Эдик? Мы с тобой не воевали. И никакого повода для торжества нет. А сюда я пришла, чтобы сказать тебе, что ты обязан прийти в норму. Тебе есть для чего жить. У тебя есть дети.

Углы его губ приподнимаются, но это не похоже на улыбку — скорее, это горькая гримаса.

— Дети? Ты их у меня всё равно заберёшь…

По его впалой, заросшей щетиной щеке скатывается слеза. Я присаживаюсь перед ним на корточки и беру его холодные безжизненные руки в свои.

— Эдик, мы же договорились. Я перееду сюда и только после этого возьму их к себе. И это совсем не значит, что ты их больше не увидишь. Я обещала, что вы будете видеться сколь угодно часто, и я своё слово сдержу. Поэтому не хандри… А Леночка? О ней ты не думаешь? Ты не думаешь, что ей нужен папа? Мама у неё бедовая, так что без папы никак не обойтись.

Хмурые складки на его лбу расправляются, он смотрит на меня долго и задумчиво.

— Ты видела их? — спрашивает он. — Как они?

— Я отвезла детей к твоей маме. Пусть они погостят у бабушки, пока ты поправляешься.

— А Лариса? Она собирается прийти ко мне?

— Как тебе сказать… У неё случилась неприятность с волосами, она сделала неудачную причёску. Боюсь, некоторое время она не решится появляться.

Я говорю ему ободряющие слова, а он слушает с печальной усмешкой. Я встаю и встряхиваю его за плечи.

— Эдик, ну, что за кислая мина? Как будто ты уже поставил на себе крест. Не смей этого делать, слышишь? Ведь ты никогда не позволял себе такого. Я тебя не узнаю!

— Я сам себя не узнаю, — отвечает он чуть слышно.

— Ну, так становись скорее прежним.

— Не знаю, Натка, получится ли у меня…

— Всё получится, если каждую минуту осознавать, что тебе есть к кому возвращаться.

12

— Ожоги лица первой и второй степени, — сказал врач. — Не переживайте, даже шрамов не останется. Всё заживёт.

— Там были ещё женщина и маленький ребёнок, — хрипло спросила я.

— Ребёнок жив, с ним всё будет в порядке. А вот женщина… Боюсь, ей не повезло.

Я ещё три дня провела с Ваней и Машей, а перед отъездом решила навестить Ларису — не ради неё самой, конечно, а из-за Леночки. Какое-то непонятное беспокойство звало меня проведать их, и, как оказалось, не зря.

Дым я увидела задолго до того, как стал виден сам дом, но у меня ёкнуло сердце: оно почувствовало, что горел именно наш дом, в котором родились и выросли наши с Эдиком дети. Возле дома уже стояли пожарные машины, в бушующее пламя били светлые струи воды из шлангов. Дорогу мне преградили двое пожарных:

— Нельзя, нельзя!

— Там ребёнок! — закричала я. — Вы спасли ребёнка?

Пожарные переглянулись. Один взгляд на них лица всё мне сказал. У меня опять что-то щёлкнуло в голове, и я, оттолкнув пожарных, бросилась в объятый огнём дом.

Весь первый этаж был адским пеклом. Оранжевый жар охватил меня со всех сторон, и я инстинктивно задержала дыхание. Леночка была на втором этаже, а лестница, которая вела туда, уже трещала, охваченная оранжевыми языками. Но она ещё не обрушилась, и я бросилась по ней на второй этаж. Ступеньки трещали и проваливались под моими ногами, снопы искр обжигали мне голени, но я взлетела на второй этаж по державшейся последние секунды лестнице. Грохот за моей спиной возвестил о том, что путь назад мне отрезан: лестница обрушилась сразу же после моего восхождения по ней.

Второй этаж горел слабее, но там было полно дыма. Из последних сил сдерживая вдох, я бросилась в комнату Леночки: оттуда слышался плач. Сердце радостно стучало: жива! Я распахнула дверь. Кроватка ещё не горела, но языки пламени уже плясали на коврике, подбираясь к ней. Я вынула кричащую девочку из кроватки и осмотрелась. Пусть к спасению был только через окно. Одной рукой прижимая к себе Лену, другой я схватила первое, что попалось под руку — кажется, это была лампа — и швырнула в окно. Выставив Лену в окно на вытянутых руках, я что было сил закричала пожарным, работавшим внизу:

— Эй! Ловите ребёнка!

Они услышали, и через несколько секунд под окном был растянут тент. Я отпустила истошно вопящую малышку, и она упала на растянутое полотнище. Один пожарный взял её, а другие махали мне:

— Прыгайте!

Но вместо того чтобы последовать за Леной, я решила попытаться найти Ларису. То, что её уже могли вытащить пожарные, мне почему-то тогда не пришло в голову. Когда я обернулась от окна, в лицо мне пыхнул целый сноп пламени, и я, отшатнувшись, зацепилась обо что-то ногой и упала.

Я пришла в себя уже в машине «скорой помощи». Всё лицо и руки горели. Поднеся руки к глазам, я увидела, что они покраснели и покрылись волдырями. Первое, что я спросила у сидевшего рядом врача, было:

— Что у меня с лицом?

Он ответил мне, что на лице у меня ожоги первой и второй степени, которые заживут полностью, не оставив после себя даже шрамов. Я спросила о Ларисе и Леночке, и врач ответил, что девочка не пострадала, а Лариса получила очень обширные и сильные ожоги.

— Но она жива?

— Да, — ответил врач. — Но состояние крайне тяжёлое.

В ожоговом центре мне густо покрыли лицо и руки каким-то прозрачным гелем с сильным охлаждающим эффектом, на лицо наложили белую маску из мягкого материала с прорезями для глаз, ноздрей и рта, крепящуюся заушными завязками, а на руки надели перчатки из такого же материала.

Дверь приоткрывается, и слышится голос Эльвиры Павловны:

— Проходите, дети. Если мы с вами правильно пришли, мама должна быть в этой палате.

Они входят и останавливаются на пороге, глядя на меня. Я говорю:

— Вы правильно пришли. Это я, не бойтесь.

Узнав мой голос, Маша подходит ко мне, глядя мне в глаза серьёзно и внимательно.

— У тебя сгорело лицо, мама? — спрашивает она.

— Нет, Машенька, оно не сгорело, — отвечаю я. — Его только чуть-чуть обожгло.

Она, обняв меня, говорит:

— Даже если у тебя будут шрамы, мамочка, я тебя не разлюблю.

Я не могу ни поцеловать её, ни как следует обнять: мешают маска и перчатки. Я кладу левую перчатку ей на голову и говорю:

— Доктор сказал, что шрамов не останется, моя родная. Я обожглась не сильно. Но всё равно спасибо тебе, принцесса.

Вечером я навещаю Ларису. Она лежит в стерильном боксе на особом столе с углублениями под форму тела, с разведёнными в стороны руками и ногами, вся в бинтах, как мумия. Леночка — в детском отделении. У неё ни одного ожога, только лёгкое отравление угарным газом, поэтому её собираются выписать завтра.

Ночь я провожу в больнице, а наутро узнаю, что Лариса умерла в четыре часа. У неё была четырёхнедельная беременность.

Мне снимают маску и перчатки. Волдыри на руках опали и превратились в тонкие корочки. Мне снова наносят на руки и лицо холодящий гель, но уже более тонким слоем, и надевают новую маску и перчатки. Врач объясняет, что этот гель ускоряет заживление ожогов, причем препятствует образованию рубцов и пигментации.

Я думаю о том, как сообщить Эдику о смерти его жены, а ко мне уже рвётся Платанас: он каким-то образом успел всё узнать и примчался сюда. Увидев меня в маске, он стоит и потрясённо смотрит на меня, прижав руки к сердцу.

— Боже мой, это же катастрофа, — бормочет он. — А пресса мне уже весь телефон оборвала! Все хотят знать, насколько сильно ты обгорела. Натэллочка, что сказал доктор? Нужна пластическая операция — сделаем, ты не волнуйся!

Я успокаиваю его: никаких операций не потребуется, всё обойдётся. Он охает, держась за сердце.

— Натэлла, ну зачем ты туда полезла? Кто тебя просил?

— Никто не просил, — отвечаю я. — Так было нужно.

— Что за ребёнка ты спасла?

— Это дочь Эдика от его второй жены.

Тут у Платанаса звонит телефон.

— Да… Да, Вадим, я добрался… Да, жива, слава Богу. Я сейчас у неё. Увидел… Не знаю, но говорит, что всё обойдётся. Да, она здесь, передаю. — Он протягивает мне телефон. — Это Вадим. Похоже, эти репортёры ему тоже звонили и напугали его.

Я беру телефон.

— Привет, Вадик.

Его голос дрожит:

— Господи, Ната…

Оказывается, он уже наслушался самых разнообразных версий: и о том, что я непоправимо обезображена ожогами, и что ослепла, и что даже погибла, героически спасая ребёнка. Они с Лизой провели ужасную ночь, теряясь в догадках, одна страшнее другой.

— Вадик, милый, успокойся, — говорю я ему. — Я жива, со мной всё в порядке. Всё хорошо, мой родной. Успокойся сам и успокой Лизу.

— Поговори с ней сама, Натэлла! Она не успокоится, пока не услышит твой голос… — Он обращается к Лизе: — Лизанька, это мама.

Я обрушиваю на всхлипывающую Лизу поток нежных слов — всех, какие только помню или могу придумать. Потом её опять сменяет Вадим.

— Натэлла, возвращайся домой. Мы примем тебя любую, только возвращайся.

— Вадик, всё не так страшно, как ты себе представляешь. Всё скоро заживёт, и даже рубцов не останется. Домой я обязательно вернусь… Очень скоро. Я по вас соскучилась.

Потом ко мне снова приходят Ваня с Машей в сопровождении бабушки. Я сообщаю им о смерти Ларисы.

— Как сказать об этом папе? Он и так чуть живой, а эта новость его окончательно добьёт.

— Я предлагаю пока не сообщать ему, — говорит Эльвира Павловна. — Похороним её сами, а ему скажем попозже. Ему это сейчас будет как соль на открытую рану. Да ещё и дом сгорел!

Уцелел только сейф с документами и деньгами, да каким-то чудом не пострадал чердак, и все Ванины вещи сохранились, а вот Машины все сгорели. В огне погибли также и все вещи Эдика. Маша, узнав о том, что Лариса умерла, вдруг разражается бурными рыданиями.

— Это я её убила, это я виновата, — всхлипывает она.

Она признается, что в какой-то миг пожелала ей смерти, и, хотя потом она «отменила» своё желание, оно всё-таки сбылось — вот таким страшным образом. А ещё Маше не даёт покоя её последняя выходка с клеем: она так и не попросила у Ларисы прощения.

— Машенька, ты ни в чём не виновата, — пытаюсь я её успокоить.

Но она, вбив себе это в голову, не желает в этом разуверяться.

13

Мы с Эльвирой Павловной сами организуем похороны Ларисы. Леночку, разумеется, ей приходится тоже взять к себе, как и Ваню с Машей. Под корочками на моих руках и лице — новая розовая кожа, а прах Ларисы упокоился в ячейке 1024, где ему предстоит покоиться ещё пять лет.

На кладбище у Маши случается обморок. Всю дорогу домой я держу её у себя на коленях, а она шепчет:

— Я во всём виновата… Всё из-за меня. Из-за меня ты ушла, а теперь…

— Машенька, не надо выдумывать себе вину, которой нет, — говорю я. — Я никогда ни в чём тебя не винила, а в смерти Ларисы ты уж никак не можешь быть виновна. Это был несчастный случай.

Мне некогда читать, что написали в газетах о том, как я, рискуя собственной жизнью, спасла ребёнка, и некогда выяснять, кто написал правду, а кто наврал: нужно как-то сообщить Эдику печальные новости. Эльвира Павловна не хочет брать на себя эту миссию:

— Нет уж, увольте. Такое дело не для меня.

Мне ничего не остаётся, как только идти к Эдику самой. В этот яркий, по-летнему тёплый день он сидит в четырёх стенах своей палаты, печально глядя в окно на залитый весенним солнцем больничный сад. Он худой, седой и бледный, на лице — одни глаза. Увидев меня, долго всматривается и спрашивает:

— Что у тебя с лицом?

Я беру стул и ставлю возле его кровати, сажусь перед ним.

— Об этом я и пришла рассказать, Эдик… Боюсь, у меня для тебя плохие новости.

Он невесело усмехается.

— Хуже, чем сейчас, уже быть не может.

Я беру его руки в свои и сжимаю. На правой — обручальное кольцо. Такое же кольцо, только чуть меньшего размера, я принесла с собой, чтобы отдать ему.

— Эдик, пожалуйста, крепись. Собери всё мужество, какое у тебя только есть. В доме случился пожар… То, что у меня с лицом — это от ожога, уже заживает.

Я рассказываю, он слушает — молча, с сомкнутыми губами, неподвижно глядя мне в лицо. Я достаю из кармана и кладу ему на ладонь обручальное кольцо Ларисы. Я не говорю ему, что вместе с ней оборвалась, едва успев зародиться, ещё одна жизнь, которой было всего четыре недели. Он смотрит на кольцо, и его губы вздрагивают. Потом он поднимает глаза и шепчет:

— А Леночка? Леночка… что с ней?

— Успокойся, с Леной всё в порядке. Она не пострадала, не получила даже малейших ожогов. Сейчас она у твоей мамы. О похоронах Ларисы мы с твоей мамой уже позаботились. Вот. — Я вручаю ему свидетельство о смерти и справку о захоронении. — Правда, она считала, что лучше сказать тебе обо всём этом попозже, уже после твоей выписки, но я решила, что надо сказать сейчас. Я знаю, ты сильный, Эдик. Ты справишься. Думай о Леночке. Ради неё ты должен выдержать.

Он держит в руках свидетельство, справку и кольцо — всё, что осталось от Ларисы.

— Да, — хрипло шепчет он. — Да. Леночка…

Я глажу его седой ёжик, он кивает и зажмуривается.

14

Третьего мая — сухим, тёплым днём — Эдик досрочно выписывается из больницы. Я заезжаю за ним, и первым делом он просит меня отвезти его в магазин: ему нужно подобрать костюм по размеру. За последнее время он так похудел, что его единственный уцелевший костюм — тот, в котором он отправился в больницу — висит на нём мешком. Он идёт вдоль длинной вешалки, на которой висят чёрные костюмы, а я с тревогой всматриваюсь в его лицо — сдержанное, каменно-суровое. Он выбирает чёрный костюм очень строгого покроя, в стиле милитари — закрытый, с воротником-стойкой. Он хочет взять второй такой же, но я уговариваю его выбрать тёмно-серый, классический. Мы покупаем ему также три рубашки, два галстука, носки, бельё и одну пару туфель. Он сразу же переодевается в чёрный костюм, и мы едем на кладбище.

День великолепный: яркий, солнечный, полный жизни и тепла. Мы идём по аллее под зелёной дымкой молодой листвы, только начинающей выбиваться из почек, в руках у Эдика — одна красная роза. Он стоит у ячейки 1024 минут пять, всё с тем же каменным лицом и мёртвым взглядом. Сменив засохшую гвоздику на свежую розу, он прикладывает пальцы к губам, а потом — к табличке с цифрой 1024, поворачивается ко мне и говорит:

— Пошли.

Мы садимся в машину. Я спрашиваю:

— Ну что, к Леночке?

Он кивает. Однако по пути происходит ещё одна задержка: Эдику нужно в парикмахерскую. Он заходит, а я жду его в машине.

— Натэлла, ну, где вы там? — Голос Эльвиры Павловны в динамике слегка нетерпелив.

— Эдик в парикмахерской. Скоро мы приедем.

— Тогда уж сделайте полезное дело: купите для Леночки детскую смесь и пачку подгузников.

Из дверей парикмахерской выходит худощавая фигура в строгом чёрном костюме, сверкая на солнце выбритой макушкой. Когда она садится в машину рядом со мной, я спрашиваю:

— Ты думаешь, так тебе лучше?

Угол сурово сомкнутого рта Эдика чуть заметно вздрагивает вверх. Он трогает бритый затылок и отвечает:

— Не знаю. Но так хотя бы седины не видно. Мне сорок лет, но дать можно было все шестьдесят.

Я пожимаю плечами.

— Ну, если ты уверен, что лысина тебя молодит…

Он перебивает:

— Не буду же я красить волосы.

— Ладно, — говорю я. — Звонила твоя мама, надо купить кое-что для Лены.

Мы заезжаем в торговый центр и покупаем всё, что нужно. Когда мы проходим мимо цветочного отдела, Эдик вдруг сворачивает туда. Он покупает большой букет нежно-розовых роз, возвращается ко мне и, остановившись передо мной с букетом, пару секунд молчит, опустив глаза.

— Я хотел поблагодарить тебя, — наконец произносит он глуховато. — За Лену. И за всё.

Он вручает мне розы и берёт у меня пакет с покупками для Леночки. Мы едем в лифте вниз, и я говорю:

— Не стоит благодарности.

— Ты рисковала жизнью, — говорит он. — Ты могла там погибнуть. Как ты вообще решилась броситься в огонь, чтобы спасать чужого ребёнка?

— Мне было всё равно, чей он, — вздыхаю я. — Из этого раздули невесть какое событие, но на самом деле ничего особенного я не сделала. Хватит об этом, Эдик. Давай закроем эту тему.

Эльвира Павловна, открыв нам дверь, несколько раз подряд моргает, глядя на Эдика, потом говорит:

— Эдик, я тебя не узнала. Богатым будешь.

— Едва ли, — отвечает он, вручая ей пакет с подгузниками и детской смесью.

Слышится плач Леночки, и мёртвый взгляд Эдика оживает, ссутуленные плечи расправляются. Стремительными шагами он идёт к кроватке, склоняется над ней, и его сурово сжатые губы дрожат в улыбке.

— Вот ты где, моя сладкая.

— Мы собирались принимать ванну, — говорит Эльвира Павловна.

Эдик вынимает Леночку из кроватки и целует её в животик. У него на руках девочка быстро успокаивается; Эдик снимает пиджак, закатывает рукава рубашки, моет руки и сам купает дочку. Наша помощь ему не нужна: он обращается с ребёнком ласково и умело. Когда родился Ваня, он вообще боялся к нему прикасаться, а ухаживать за Машей он начал мне помогать, только когда ей уже было года полтора, и только на третьем ребёнке он стал опытным отцом.

Солнечный блик лежит на голове Эдика, склонённой над дремлющей у его груди Леной. Он сидит с ней в кресле и смотрит, как она спит. Рыжевато блестят волосы на его озарённой солнечным лучом руке с закатанным рукавом, под кожей бугрятся голубоватые жилы. В сгибе локтя, упирающегося в подлокотник кресла, — головка Леночки. В его взгляде не осталось и следа тусклой мертвенности, у его глаз собрались морщинки задумчивой нежности. Эльвира Павловна склоняется к нему:

— Давай уложим её в кроватку.

Эдик, осторожно держа девочку и не отводя взгляда от её пухлого круглого личика, встаёт и несёт её к кроватке. Опустив её в кроватку, он ещё долго любуется ею. Эльвира Павловна вполголоса замечает:

— Как она сразу успокоилась… Видно, почувствовала родные руки. А то всё кричала и кричала… Сладу с ней не было.

Эдик, склонившись над кроваткой, осторожно дотрагивается до головки спящей Лены:

— Это чудо я никому не отдам.

В квартире тихо, в окна льётся майское солнце, за звуконепроницаемыми стеклопакетами роится город-муравейник. С кухни доносится вкусный запах кофе и свежей выпечки, Эдик читает газету. Пищит сигнал домофона: Маша вернулась из школы. Когда она входит, Эльвира Павловна уже достаёт из духовки свежеиспечённые кексы с изюмом. Маша принюхивается:

— Мм, кексы!

— Точно, — улыбаюсь я. — А папа уже дома.

Стряхнув с плеч рюкзачок, Маша идёт в гостиную. В кресле она видит развёрнутую газету и ноги в чёрных брюках и чёрных туфлях, останавливается перед ними и неуверенно говорит:

— Привет.

Газета, шурша, сворачивается, Эдик отвечает с улыбкой:

— Привет, пуговка.

Маша смотрит на него, хмурясь, потом говорит:

— Тебе так не идёт.

— Да что ты говоришь. — Эдик привлекает её к себе на колени и целует.

Маша трогает его чисто выбритый подбородок и спрашивает:

— Ты уже выздоровел?

Он трётся щекой о её щёку.

— Я решил, что хватит болеть.

— Ты уже знаешь, что Лариса умерла?

Эдик на секунду закрывает глаза, обнимает Машу крепче.

— Да, пуговка, знаю, — отвечает он чуть слышно.

Мы пьём кофе с кексами. Я расспрашиваю Машу о том, как прошёл день в школе, она отвечает скупо и нехотя: её как будто снедает что-то. Эдик тоже задумчив и погружён в себя: у него опять мертвеет взгляд и каменеет склад губ. Эльвира Павловна смотрит своё любимое ток-шоу, сопереживая участникам программы, и между бровей Эдика пролегает глубокая складка. Он молча пьёт кофе, потом наконец говорит:

— Мама, что за чепуху ты смотришь?

— Что хочу, то и смотрю, — невозмутимо отзывается та.

Эдик со звоном ставит чашку на блюдце, и Маша слегка втягивает голову в плечи. Наверно, ей пришла в голову та же мысль, что и мне: не рановато ли он выписался? Мы молча ждём, что будет дальше, но Эдик не раздражается и не кричит. Поцеловав Машу, он встаёт из-за стола. Остановившись за моим стулом, он протягивает мне раскрытую ладонь, и я вкладываю в неё руку. Эдик склоняется и целует её, потом говорит спокойно:

— С вашего позволения, я приму моё лекарство и вздремну. Надо привести себя в порядок перед работой.

Эльвира Павловна отвлекается от экрана.

— А не рано ли тебе выходить на работу, сынок?

— В самый раз, — отвечает Эдик. — Где я могу расположиться, мама?

— Где тебе удобно, Эдик.

— Ну, в таком случае, я займу диван в гостиной.

За окнами по-прежнему бесшумно кишит муравьиная жизнь, не прекращающаяся ни днём, ни ночью. Эльвира Павловна уходит в гости к соседке, Маша делает уроки, а на виске Эдика тихо бьётся голубая жилка. Его закрытые веки подрагивают во сне, губы приоткрыты, из расстёгнутого ворота чёрной рубашки видна дрябловатая шея. Из кроватки подаёт голос Леночка, и Эдик открывает глаза. Сев на диване, он разминает затёкшую шею, поворачивая голову в стороны, потом встаёт и идёт к кроватке.

— Ну что, сладкая? — спрашивает он тихим и хрипловатым после сна голосом. — Что такое? Кушать хочешь? Сейчас будем кушать.

Он моет руки, подогревает детскую смесь и садится с Леночкой в кресло. Девочка сосёт бутылочку, причмокивая, а Эдик широко зевает и жмурится. За этим занятием его и застаёт вернувшийся с тренировки Ваня. Бросив краткий настороженный взгляд на отца, он сразу идёт в ванную мыть руки, а потом устраивается на кухне с кофе, кексами и газетой. Покормив Лену, Эдик с полотенцем на плече носит её на руках, ласково похлопывая по спинке. Заглянув на кухню, он останавливается за спиной у Вани, жующего кекс и читающего газету.

— Привет, — говорит он после некоторого молчания.

— Угу, — отзывается Ваня, запив кекс глотком кофе.

— Ты не против, если я поживу здесь, с вами? — спрашивает Эдик.

Ваня отрицательно мычит, не отрываясь от чтения. Эдик, постояв ещё несколько мгновений, наклоняется и целует его в затылок.

Горячие спагетти аппетитно дымятся в тарелке Эдика, политые томатным соусом и посыпанные тёртым сыром, но он мешкает есть, вертит вилку в пальцах, а взгляд у него опять неподвижный, мёртвый. Именно в этот момент Маша подходит и садится к столу, сцепив перед собой пальцы замком. Она собирается с духом и говорит:

— Папа, я хочу кое-что сказать.

Видимо, это — результат её задумчивости за кофе с кексами: она наконец решилась озвучить свою мысль. Эдик, поворачивая вилку, всё ещё не притрагивается к спагетти. Маша начинает:

— Я плохо себя вела с Ларисой, перед тем как она…

Запнувшись, она умолкает и сглатывает. Эдик устремляет на неё потухший мёртвый взгляд и перестаёт вертеть вилку.

— Я отказалась есть кашу, а она меня ткнула лицом в тарелку. Мы поцапались. Она надавала мне пощёчин. А потом, когда она пошла в душ, я налила ей в бальзам для волос клей. У неё склеились волосы. А ещё… А ещё я хотела ей смерти. Потом я подумала, что это плохо, но… — Губы Маши начинают подрагивать, и она с трудом заканчивает: — Потом случился пожар. Я подумала… Я подумала, что это потому что я пожелала ей смерти. Это я виновата, папа.

Маша роняет голову на руки и вздрагивает. Высказав то, что её мучит, она беззвучно плачет, уткнувшись в сложенные на столе руки. Эдик, моргнув, кладёт вилку и протягивает к ней руку.

— Пуговка, иди ко мне.

Он ставит Машу между своих колен и заглядывает ей в глаза, но она ничего не видит от слёз.

— Маша, посмотри на меня.

Она всхлипывает, поникнув головой, и он поднимает её лицо за подбородок, берёт его в свои ладони и ласково приказывает:

— Маша, не плачь, открой глазки и посмотри на меня.

Она открывает полные слёз глаза. Эдик, смахнув ей слёзы со щёк, говорит:

— Пуговка, ты ни в чём не виновата. Я люблю тебя. Успокойся, обними меня.

Маша, обхватив его за шею, всхлипывает. Эдик усаживает её к себе на колени и крепко обнимает. Между его бровей лежит складка, веки полуопущены.

— Всё хорошо, Машенька. Ты не должна себя ни в чём винить. Никто не виноват.

— Папа, я плохая, — горько шепчет Маша. — Я насылаю зло… Из-за меня ушла мама, а стоило мне на секундочку захотеть, чтобы Ларисы не стало…

— Маша, нет. — Эдик, подхватив её на руки, встаёт из-за стола. — Ты не насылаешь никакое зло, что за глупости.

Он стоит с ней на руках у окна, расставив ноги. На его затылке справа — круглое родимое пятнышко, которого раньше не было видно под волосами. Маша, всхлипнув, спрашивает:

— Папа… Ты опять женишься?

Эдик, помолчав, отвечает тихо:

— Не знаю, пуговка… Наверно, теперь уже вряд ли.

— Ты наймёшь няню для Лены?

— Нет, больше никаких нянь. Бабушка поможет.

За окнами — ночной город-муравейник, вечно не спящий и живущий своей муравьиной жизнью. Завтра утром я возвращаюсь к Вадиму и Лизе, а пока передо мной раскинулся мерцающий океан городских огней: я стою на балконе, вдыхая веющею мне в лицо ночную прохладу. Ваня и Маша спят, Эльвира Павловна досматривает последний вечерний сериал, Эдик только что покормил Леночку и укладывает её спать. В небе над городом стоит полная луна.

Балконная дверь открывается у меня за спиной, в проёме — круглоголовая худощавая фигура.

— Извини, не знал, что ты здесь. Не буду тебе мешать.

Я отвечаю:

— Ты мне не помешаешь. Как там Лена?

Эдик выходит на балкон и встаёт рядом со мной, поднимает лицо к луне.

— Уснула… Луна-то какая!

Мы стоим молча. Эдик, опираясь на перила, смотрит на мерцающий океан огней. На его голове лежит тусклый лунный блик.

— Да, из нашего дома такого вида нельзя было наблюдать, — говорит он задумчиво.

Я поёживаюсь от прохлады. На плечи мне опускается пиджак Эдика, согретый его теплом, его рука проскальзывает в мою, но сжать не решается, просто тихонько держит.

— Я всё-таки благодарен тебе, Натэлла.

— Не стоит.

Его лицо в полумраке приближается, и я во второй раз чувствую поцелуй вдовца. Сухие твёрдые губы, горячий рот, отдалённый тёплый привкус детской смеси: видимо, он её пробовал, прежде чем дать ребёнку.

— Эдик, уже ничего не изменить.

Он выпускает мою руку.

— Я знаю… Извини, не удержался. Это было лишнее. Наверно, луна виновата. Я сейчас вдруг понял, что в последние несколько лет вообще не обращал на неё внимания. А тут — разглядел…

Я говорю:

— Мы часто порой не всматриваемся в то, что находится постоянно рядом с нами.

Он усмехается, снова поворачивается к огням и опирается на перила.

— Да, это верно подмечено. Привычные вещи ускользают от взгляда. Вот так не присматриваешься к ним, а потом вдруг посмотришь и подумаешь: а ведь эта штука совсем не такая, какой я её себе представлял в последнее время. — Помолчав секунду, он тихо добавляет: — Бывает так и с людьми.

— Да, бывает. — Я снимаю его пиджак и накидываю ему на плечи. — Спасибо… Я, пожалуй, пойду. Завтра рано вставать.

Он кивает.

— Я ещё постою.

15

Дом достроен, я еду проверить, как идут отделочные работы. Я заказала точно такую же мебель и даже обои, чтобы Лиза чувствовала себя здесь как дома. Чердак, как я и обещала, оборудуется под жилую комнату для Вани, а для девочек готовится своя комната. Она будет поделена пополам лёгкой раздвижной ширмой, чтобы у Лизы и Маши было своё личное пространство.

В квартире слышится громкий детский голосок: это лепечет подросшая Леночка. В прихожей я натыкаюсь на собственный портрет, но не фотографический, а рисованный. Он висит на стене в рамке, и его сходство со мной такое чёткое, что я останавливаюсь в изумлении, будто встретившись со своим отражением там, где нет зеркала.

— Она нас всех нарисовала, — говорит Эльвира Павловна. — Но это, по-моему, самая лучшая её работа.

В сентябре Маша поступила в школу искусств с семилетним обучением, и по результатам вступительного экзамена её приняли сразу в четвёртый класс.

— Представляешь, сама разузнала, где эта школа искусств, сама туда пошла и записалась на экзамен, — рассказывает Эльвира Павловна. — А мы об этом узнали только тогда, когда её уже зачислили. Эдику, мне кажется, это не очень понравилось, но деваться было уже некуда. Он даже сказал, что у неё твой характер.

— Думаю, у неё свой характер, — отвечаю я.

Леночка звонко смеётся, сидя на ковре: Эдик забавляет её, бодая головой воздушный шарик.

— Сегодня вроде бы пятница, — говорю я. — Разве у тебя сегодня не рабочий день?

— У меня теперь три выходных, — отвечает Эдик, подбрасывая шарик. — И домой я прихожу не в восемь, как раньше, а в шесть. Так я больше времени провожу с Леной.

Шарик приземляется на его гладкую макушку и упруго отскакивает, и Леночка заливисто хохочет.

— Я заехала за детьми, чтобы показать им дом, — говорю я. — Он уже почти готов, там заканчиваются отделочные работы.

Шарик падает на ковёр. Эдик берёт Леночку на руки и поднимается.

— Я бы тоже хотел взглянуть, если ты не возражаешь. Просто хотелось бы посмотреть, куда переедут дети.

— Я не возражаю, — говорю я. — Если хочешь, поехали с нами.

Он зовёт:

— Ваня, Маша! Мама приехала.

Маша торопливо сушит волосы феном, Ваня доедает пирожок. Они одеваются, а Эдик укладывает Леночку. Перед тем как выходить, он, уже в пальто, склоняется над кроваткой.

— Не скучай, сладкая, папа скоро вернётся.

Но Леночка вдруг разражается громким плачем. Эдик успокаивает её, берёт на руки и носит по комнате, и плач вроде бы стихает, но стоит ему снова уложить Лену в кроватку, как она тут же опять начинает безутешно плакать. Подключается бабушка, но Лена не хочет успокаиваться. Эдик снова берёт её на руки.

— Доченька, да что с тобой такое? Папа ведь ненадолго уходит.

Но Лена не желает расставаться с ним ни на минуту. Эдик тоже не в силах уйти от плачущей дочки, и единственный выход — взять её с собой.

Нас встречает Марина — дизайнер, руководящий внутренней отделкой дома.

— Всё идёт по плану, Натэлла Юрьевна. Качество вы можете проконтролировать сами. Пройдёмте, я всё покажу.

Она показывает и рассказывает. Насколько я могу судить на глаз, работа выполняется качественно, на совесть, и я про себя с удовлетворением отмечаю, что не ошиблась в выборе фирмы. Дети под впечатлением от размеров дома; Ваня потрясён площадью чердака, которому предстоит стать его комнатой. Чтобы туда попасть, не нужно карабкаться через люк: туда ведёт винтовая лестница с перилами. Чердак снабжён четырьмя полукруглыми окнами и двумя круглыми, а часть крыши прозрачная.

— Вот это да! Это не чердак, а настоящий пентхаус! — восхищается Ваня. — Это всё — мне?

— Тебе, — улыбаюсь я. — Только с условием, что уборку делать здесь ты будешь сам.

— Ладно, — смеётся он.

Эдик молчаливый и строгий. Прижимая к себе Леночку, он обводит взглядом стены и потолки, но не спешит выражать своё мнение. Я спрашиваю:

— Ну, как тебе? Здесь просторно, правда?

— Да, задумано с размахом, — сдержанно отзывается он.

— Это всё для детей, — говорю я. — Нужно, чтобы они чувствовали себя свободно и раскованно.

— Да уж, это не мамина квартира, — усмехается он.

Я удовлетворена осмотром. Напоследок я говорю Марине:

— Угловую комнату на втором этаже, которая задумана как гостевая, вы пока оставьте так. Возможно, её назначение будет другим.

На обратном пути дети делятся впечатлениями. Ваня в восторге от своего чердака, и всю дорогу он твердит о том, как ему не терпится скорее туда перебраться. Маше дом тоже понравился, хотя перспектива делить комнату с Лизой её слегка напрягает.

— Машенька, у вас очень большая комната, — говорю я. — Вам обеим хватит места. А если тебе захочется уединения, можно будет просто задвинуть ширму, и у тебя получится своя отдельная комната. Кроме того, ты же видела, что там будет утеплённая лоджия. Она будет как дополнительная комнатка.

Эдик не высказывает никаких впечатлений. У него опять мёртвый взгляд и складка между бровей, а его строго сомкнутые губы хранят молчание, лишь изредка прижимаясь к пухлой щёчке Леночки в крепком поцелуе.

16

На 25-ом декабря в моём органайзере две записи:

1. Годовщина свадьбы

2. Новоселье

Не то чтобы без органайзера я могла бы забыть об этом, просто это одна из немногих старых привычек, сохранившихся с «допереносной» эпохи моей жизни. Въезд в новый дом я постаралась приурочить именно к 25-му декабря, чтобы преподнести это Вадиму как подарок на нашу первую годовщину. Если до переноса моими подарками мужу на годовщину были разного рода пустяки — часы, бумажники, ручки, то сейчас мой подарок — дом, который я построила сама.

Я отпираю входную дверь, беру за руки Вадима и Лизу, и мы входим.

— Ну вот, мои родные, свершилось. Мы дома.

Лиза обходит гостиную, трогая мебель.

— Папа, тут всё как у нас дома!

Её сияющее личико — лучшая награда за все мои старания и хлопоты, затраты и нервы. Её переезд для меня сродни пересадке драгоценного цветка, новый грунт для которого должен быть тщательно подготовлен и сбалансирован по всем составляющим: только при этом условии цветок примется. И её широко раскрытые глаза и удивлённая улыбка означают для меня только одно: ей нравится здесь, и она здесь приживётся.

Я веду их по всем комнатам. Заглядываем мы и на чердак, и я говорю:

— Здесь будет жить Ваня. Он большой мальчик, и ему нужна большая комната.

Заглянув в единственную необставленную комнату, Вадим спрашивает:

— А здесь почему ничего нет? Эту комнату не успели отделать?

— Нет, я специально её так оставила, — говорю я. — Здесь должна была быть гостевая, но я думаю приспособить эту комнату для другой цели.

— Для какой цели? — удивляется Вадим. — Комната для девочек есть, для Вани есть чердак, помещение для моей студии — тоже. Что ты хочешь здесь устроить?

— Ну, например, детскую, — отвечаю я.

Вадим недоумённо морщит лоб.

— Не понял. Зачем нам детская?

— Папа, детскую делают для ребёночка, — говорит Лиза. — Ты что, не знаешь?

— Для какого ребёночка? — по-прежнему не понимает Вадим.

— Для маленького, — говорит Лиза, а сама уже улыбается до ушей.

— У нас вроде бы нет маленького, — бормочет Вадим.

— Папа, ну, какой ты тормоз! Иди сюда, я тебе скажу.

Лиза тянет Вадима за руку и заставляет нагнуться. Она что-то шепчет ему на ухо, и его брови взлетают вверх. Он ошалело выпрямляется.

— Натка, ты что…

— Да, — говорю я. — Уже три месяца.

Он стискивает меня в объятиях.

— Господи, ну наконец-то! Хоть побудешь дома дольше, чем неделю подряд.

17

Четыре коробки с Машиными вещами и шесть коробок с Ваниными в грузовой фургон отношу я, Ваня и водитель: Эдик сидит в кресле с каменным лицом и мёртвым взглядом, сложив руки на коленях. Маша садится на подлокотник его кресла и гладит его по голове.

— Папа, ну, мы же будем часто видеться… На Рождество мы придём к тебе. Не грусти.

Эдик находит в себе силы улыбнуться.

— Это будет мой второй Новый год без вас, — говорит он.

— Папочка, не грусти, пожалуйста, — вздыхает Маша.

Она пытается его утешать, но сама при этом выглядит растерянной и грустной. В машине она начинает всхлипывать. Моё сердце сжимается от огорчения: мы столько этого ждали, столько усилий приложили, и вот — она не рада. Живя с отцом, она тосковала и рвалась ко мне, а сейчас, когда мы наконец вместе, она скучает по нему. Я вздыхаю. Так и должно быть. Я её мать, а он — отец.

— Машенька, не плачь. Вы с папой будете видеться очень часто.

Всё же она плачет всю дорогу, надрывая мне сердце. Но ничего уже нельзя поделать. Нельзя повернуть время вспять и вернуть всё, что безвозвратно ушло. Нельзя перекинуть мост через пропасть, разделившую наши жизни на две части — до и после переноса, перебежать по нему в первую часть и забрать то, что там осталось.

Дома нас ждёт вкусный обед, приготовленный Вадимом в честь приезда Вани и Маши. Вадим берёт Машу за руку и ласково заглядывает ей в глаза.

— Что случилось? Почему мы такие грустные?

Маша не отвечает, горько всхлипывая.

— Что с ней такое? — обеспокоенно спрашивает Вадим, подняв взгляд на меня.

— Скучает по отцу, — вздыхаю я.

Вадим и водитель переносят коробки с вещами в дом, а я сижу возле Маши, которая лежит ничком на диване и горько плачет. Лиза тоже участливо подсаживается и гладит её по волосам, приговаривая:

— Ну что ты, не плачь, не плачь. Папа приготовил столько всего вкусного. Сейчас пойдём кушать.

— Это твой папа, а не мой, — всхлипывает Маша.

Лиза, подумав секунду, отвечает:

— Он очень хороший, он тебя не обидит. Не бойся. Мы с ним вчера ездили за подарками для мамы, для Вани и для тебя. Для тебя — даже целых два подарка.

Вещи перенесены, фургон уезжает. Вадим спрашивает:

— Ну что, будете разбирать вещи сейчас или после обеда?

— После обеда, — сразу отвечает Ваня, любитель вкусно поесть.

— Согласен, — улыбается Вадим. — Вещи здесь, никуда не денутся, а обед — такое дело, которое не терпит отлагательств. Ну, раз так, то пойдёмте. Мыть руки — и за стол!

Маша не идёт — остаётся лежать на диване. Вадим склоняется над ней.

— Машенька, пойдём.

— Я не хочу, — бурчит она в подушку.

— Что значит «не хочу»? — хмурится Вадим. — Мы все пойдём, а ты здесь останешься? Нет, так не пойдёт. Ну-ка, вставай.

Он мягко и ласково поднимает её, с улыбкой заглядывает в лицо и вытирает ей слёзы. Поцеловав её в обе щеки, он ставит её на ноги и берёт за плечи.

— Пошли, пошли.

Отеческая ласка Вадима помогает: Маша идёт обедать. Ест она без особого аппетита, чего нельзя сказать о Ване: тот уплетает всё за обе щеки и даже просит добавки. Вадим улыбается:

— Люблю людей с хорошим аппетитом. Это признак весёлого характера, доброго сердца и широкой души.

Ваня устраивается в своей новой комнате с королевским шиком. Особенно ему нравится её площадь и обособленное расположение — над всеми. Маша уныло раскладывает вещи на своей половине комнаты, вешает одежду в шкаф. Лиза с любопытством наблюдает, но ничего не трогает, а потом заинтересовывается папкой с Машиными рисунками.

— Можно посмотреть? — спрашивает она.

Маша смотрит на неё искоса.

— Это моё, — говорит она хмуро.

— Я только посмотреть, — просит Лиза.

Я говорю Маше:

— Солнышко, картины и созданы для того, чтобы на них смотрели. Если их никто не увидит, зачем их рисовать?

Этот аргумент кажется Маше убедительным, и она разрешает Лизе посмотреть рисунки. Лиза рассматривает их с неподдельным интересом и даёт самую лестную оценку:

— Супер… Мне так в жизни не нарисовать. Ты как настоящий художник.

Увидев среди рисунков мой портрет, она восхищённо поднимает его и показывает мне:

— Мама, ты это видела?

Я киваю. Лиза любуется портретом с искренним восхищением, сравнивая его с оригиналом.

— Как здорово! Так похоже — даже лучше, чем фотография! А ты меня нарисуешь?

Маша пожимает плечами.

— Если хочешь, нарисую.

— Ой, а нарисуй прямо сейчас! — просит Лиза.

Маша нехотя достаёт чистый лист бумаги, планшет и карандаши, садится на кровать. Лиза усаживается перед ней на стул и замирает, а карандаш в Машиной руке начинает летать по бумаге. Наблюдая за её работой, я поражаюсь, как легко и точно ложатся линии — сразу на свои места, так что их даже не приходится поправлять при помощи ластика. Сначала появляется овал лица и волосы, потом Маша приступает к рисованию глаз. Она рисует быстро и уверенно, и буквально через пять минут работы проявляется чёткое сходство. Глаза получаются как живые, Маше удаётся ухватить их выражение и блеск, носик Лизы она изображает буквально за минуту, потом, чуть помедлив, одним точным движением обозначает линию рта. Несколькими штрихами она набрасывает губы и начинает углублять сходство общих черт портрета с оригиналом, прорисовывая их более подробно. Лиза, устав сидеть в неподвижной позе, начинает проявлять признаки нетерпения.

— А уже можно посмотреть? — спрашивает она.

— Я ещё не закончила, — отвечает Маша строго. — И не вертись.

Я говорю Лизе:

— Уже очень похоже. Потерпи, Маше осталось совсем немного.

Ещё через пять минут Маша отдаёт Лизе готовый портрет:

— Ну, где-то так.

Лиза жадно хватает листок и смотрит. На её лице расцветает восхищённая улыбка: она узнаёт себя.

— Ой, это я! Я, точно! Как у тебя классно получилось! Мам, смотри! — Она поворачивает листок изображением ко мне, расположив его рядом со своим лицом. — Похоже?

— Очень похоже, — киваю я. — Как две капли воды.

Лиза вскакивает со стула.

— Пойду, покажу папе!

Она убегает, а я обнимаю Машу. Карандаш висит в её поникших пальцах, в глазах — печаль.

— Принцесса моя, ты у меня просто умница. Ты чудо. Пожалуйста, не грусти, не плачь… Я не могу видеть, как ты плачешь.

Она утыкается мне в плечо.

— Мне жалко папу… Он остался там совсем один. Бедный…

— Ну, он не совсем один, у него есть ещё Лена, — говорю я. — Да и вы с Ваней не так уж далеко от него, всего в каких-то тридцати минутах езды. Вы можете хоть каждый день ездить к нему.

— Всё равно мне его очень жалко…

Ночью к нам с Вадимом в спальню приходит Лиза и сообщает, что Маша опять плачет. В постели её нет: я обнаруживаю её на лоджии, свернувшейся калачиком на полу.

— Машенька, ну что ты…

Я поднимаю её и отношу обратно в её постель. Сколько я её ни уговариваю, успокоить её у меня не получается. На пороге комнаты появляется фигура Вадима в халате.

— Что тут случилось? Наша Маша опять громко плачет?

То, что не удавалось мне, удаётся Вадиму: ласково поговорив с Машей минут десять, он успокаивает её. Почему у него это получается? Может быть, потому что в полумраке он похож на Эдика очертаниями головы, а может, просто потому что он мужчина, а Маше сейчас как раз не хватает именно отеческого внимания. А может быть, дело в его особом даре успокоительно действовать на детей, который я заметила у него ещё со времён большой вечеринки в честь дня рождения Лизы, когда он умудрялся утихомиривать целых двадцать ребят. Как бы то ни было, Машу он успокаивает, можно сказать, в два счёта. Он не произносит никаких заклинаний, никаких особенных слов, просто разговаривает с ней на отвлечённые темы. Его тёплый голос и тёплая сильная рука действуют на Машу, как снотворное. Вполголоса беседуя с ней, он потихоньку устраивает её для сна: укрывает одеялом, поправляет подушку.

— Ну всё, давай баиньки… Утром увидимся. Спи, ничего не бойся. Здесь никто тебя не обидит.

В Новый год Маша всё-таки грустит, а утром первого января просит отвезти её к отцу. У меня внутри всё обрывается.

— Машенька, а как же я? Ты уже не хочешь жить со мной?

— Я хочу немножко побыть с папой, — отвечает она.

Я не могу неволить её. Собрав ей минимум вещей, я отвожу её к Эдику.

Её нет с нами четыре дня. Пожалуй, ещё ни разу я по ней так не тосковала, как в эти дни. Каждый день без неё тускл и холоден, и пустоту, образовавшуюся в моей душе, невозможно ничем заполнить. Каждый вечер, желая Лизе спокойной ночи, я вижу пустую Машину кровать, и мне хочется выть волком. Её отсутствие абсурдно, она должна быть здесь, но её нет. Четыре долгих дня её место за столом пустует, четыре мучительных утра не слышно её голоса на кухне, а на пятое он наконец-то звучит в моём мобильном:

— Мама, я соскучилась… Приезжай за мной.

Даже не позавтракав, я мчусь к ней. Я ничего не говорю ей о том, как мне было плохо без неё: едва я вижу её, как вся моя тоска вмиг улетучивается. По дороге домой я молчу: мой язык нем от счастья.

* * *

Что ещё сказать? В детской комнате в кроватке спит мальчик Алёша, двух месяцев отроду. Он делает то же, что и все дети в его возрасте: спит и ест, ест и спит.

Моя крестница Леночка уже бегает — правда, часто падает, но непоседливости у неё от этого не убавляется. Эдик не хочет искать для неё новую маму: он по-прежнему ходит в строгом чёрном костюме, суровый и неприступный, как монах. Он ведёт замкнутую и воздержанную жизнь: Леночка и работа — вот всё, чем он живёт сейчас, а между тем, он считается завидным женихом. Его мама пару раз пыталась найти ему невесту, но он заявил, что уже слишком стар для этого.

— Называть себя стариком в сорок два года! — поражается Эльвира Павловна. — Нет, тут что-то не то.

Впрочем, это его личное дело. Как бы то ни было, Леночке повезло с папой: многие дети могут только мечтать о таком. Папа, который в меру сил ещё и мама, — явление крайне редкое и достойное уважения.

Город-муравейник мокнет под летним дождём, но дождь не помеха муравьиной суете. Мокрый серый муравейник из асфальта, бетона, стекла и пластика пульсирует и роится, все куда-то едут, бегут, едят, пьют, покупают, стоят в пробках, завидуют, устают, спят, работают. Ваня играет в хоккей, Маша рисует, Лиза радует глаз, Алёша пока ещё только спит и ест. А что делаю я?

Я люблю.

18 февраля — 16 марта 2008 г

Content

Грушковская Елена
Перенос

Часть 1. Диагноз

Часть 2. Незнакомка

Часть 3. Алиса

Часть 4. Я