ПАТРИК КВЕНТИН

ЛОВУШКА

1

Всего за несколько дней до случившегося дети бежали перед ним по опушке леса среди молодых кленов и высоких папоротников. По грунтовой дороге приближалась машина. Джон Гамильтон это слышал, и, наверное, Эмили Джонс услышала тоже, потому что она неожиданно крикнула:

— Враг!

И дети — все пятеро — бросились наземь и спрятались под листьями папоротника. Джон Гамильтон тоже упал на землю. Он знал эту игру. Он ее сам придумал. Он придумал большинство их игр. (Несостоявшийся папаша — так Линда называла его, когда хотела уколоть). А эту игру он придумал тут, в этом лесу, когда однажды сказал Лерою Филипсу:

— Представь, что ты — зверь. И вдруг слышишь — идет человек. Ты бы вздрогнул и крикнул: «Враг!».

Эмили Джонс тут же это подхватила — она всегда первая все схватывала:

— Мы звери, звери! А люди — наши враги!

Было это давно, ранней весной, но с тех пор время от времени по сигналу Эмили они снова становились Зверями, а мир людей превращался в мир Врагов.

Лежа среди листьев папоротника, вдыхая свежесть зелени и влажный, отдающий грибами запах леса, Джон Гамильтон почти забыл о лежащем в кармане письме от фирмы «Рейнс и Рейнс» и о предстоящей схватке с Линдой. Дети отвлекли его. Как часто случалось и раньше, они снова сотворили свое маленькое чудо.

Шум приближавшейся машины становился все громче и громче. Джону Гамильтону видна была обутая в резиновый тапочек нога Энджел Джонс, высовывающаяся из папоротников. Тимми Морленд и Лерой Филлипс, хотя и сидели неподалеку, спрятались так, что их не видно. Слева он слышал приглушенное пыхтение Бака Риттера. Бак толстый, и ему всегда не хватает дыхания.

Приближавшаяся машина была, верно, просто случайной машиной из Стоунвиля и направлялась скорее всего в Арчертаун, или вверх по грунтовой дороге мимо его дома. Но сейчас она не была обычной машиной. Для Джона, чуткого как все художники к настроению окружающих, напряженность спрятавшихся детей, их увлеченность и вера — изменили все. Приближалась Опасность, угрожающая Неизвестность, Враг.

Наконец машину стало видно. Это был его собственный старый черный «седан», и за рулем сидела его жена.

На мгновение, пока машина скользнула мимо него, все приобрело для Джона неестественную значительность — как кадр, показанный на экране крупным планом. Линда была в машине одна, и все же она улыбалась — той предназначенной для посторонних улыбкой, которую он хорошо знал — прямой, открытой, простой, чтобы все видели, какой она прямой, открытый и простой человек. А слегка опущенные уголки рта указывали, что это откровенность, а не наивность и что ей свойственна также нью-йоркская искушенность и утонченность.

Он знал, что она ездила в Питсфилд укладывать волосы. Отправилась она вскоре после того, как он зашел за письмами на деревенскую почту, где мать Эмили и Энджел Джонс служила почтмейстером. Он нарочно позволил жене уехать, не сказав о письме Чарли Рейнса, чтобы дать себе эти несколько часов отсрочки.

Нелепо спрятавшись и наблюдая за ней, он представлял себе снова и снова ее сидящей под сушильным аппаратом, очаровательную Мадам как-там-ее-зовут, ее естественность и ее особый шик-блеск, который так заметно поднимал ее над другими, хуже одетыми клиентками. С этой улыбкой она вышла из салона красоты, помахав всем на прощанье рукой. Но и сейчас, когда улыбка никому не предназначалась, она все-таки играла на ее лице. Конечно, Линда улыбалась для себя — ведь она и сама была частью своих зрителей.

И вдруг жалость к ней, идущая, пожалуй, уже не от любви, а только от понимания, поглотила и затопила его. Линда! — подумал он, и спазм сжал горло. Бедная Линда!

Иллюзия освобождения, возникшая благодаря детям и их игре, — рухнула. Он снова ощутил свое бремя.

Машина скрылась из вида. На мгновение все стихло, лишь листья папоротника слегка покачивались и мерцали в лучах вечернего солнца.

Тут прозвучал таинственно завывающий голос Эмили:

— Друзья-звери! Бурундуки, сурки, бобры, белки — о друзья лесные звери, слушайте! Опасность миновала! Враг скрылся!

И она выпрыгнула из папоротника, и все остальные дети повскакивали на ноги следом за ней — Бак, толстый и раскрасневшийся, Тимми Морленд — тощий и подтянутый, как фокстерьер, Лерой, чьи белые зубы блестели на фоне золотисто-коричневой кожи. Энджел Джонс, всегда озабоченная, как выглядит ее одежда, принялась старательно отряхивать веточки, приставшие к джинсам.

Она обернула к Эмили свое круглое пухленькое личико, которое портит лишь вечное стремление взять верх над старшей сестрой:

— Дурацкая игра! Ведь это вовсе не Враг! То была миссис Гамильтон! И это всем известно.

— Ну и что же, дурочка! — Эмили теребила свою длинную темную косу. — Все равно это был Враг! Они все — Враги. — Она повернулась к Джону. — Правда, Джон? Любой из них — Враг!

— Конечно, — отозвался Джон, чувствуя всю неловкость и неуместность своего присутствия. — Когда вы — Звери, все они — Враги.

Какого дьявола он тут торчит? Взрослый человек валяет дурака с кучкой детишек — да еще в такой момент.

— Я бобр, — крикнул Бак Риттер.

— А я ондатра, — завопил Лерой.

Тимми Морленд пронзительно заорал:

— А я большой черный медведь!

Энджел Джонс следом за ними заплясала, закружилась, раскинув руки и сжав губы:

— А я скунс! Эй вы, слышите, — я скунс!

Джон сказал:

— Ну, друзья, пожалуй, мне пора домой.

— Нет, — закричали дети. — Нет!

Эмили обняла его за талию:

— Джон, дорогой, хороший Джон. Вы обещали пойти с нами купаться.

— Да, — вмешался Тимми — вы обещали!

— Вы обещали, — крикнула Энджел. — Противный, низкий, старый, глупый обманщик! Вы обещали пойти с нами купаться.

Лерой Филипс застенчиво вложил свою руку в ладонь Джона. Пальцы его были сухими и теплыми — как лапка зверька:

— Пожалуйста, мистер Гамильтон.

Джон выбрался из папоротников на дорогу и помахал им рукой:

— Пока, ребятки! Может, завтра.

— Завтра! — завопили они. — Завтра встретимся. Вы обещали. Завтра!

— Слушай, Бак, — донесся до него пронзительный, возбужденный голос Энджел. — Я — дятел. Я огромный-огромный дятел, с огромным-огромным дятловым носом…

Джон Гамильтон направился домой. Идти недалеко. Высокий молчаливый лес, почти такой же дикий, как и тогда, когда в нем охотились алгонкины [1] , тянулся по обе стороны дороги. Надо было пройти примерно четверть мили в сторону от Стоунвиля вверх по холму и перейти мостик через ручей. И он — дома.

Жалость к Линде не оставляла его. Она приложит все усилия, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Уж она постарается. Линде всегда удавалось забыть то, что она хотела забыть. И теперь ей покажется, что Нью-Йорк — это Эльдорадо. И пока он шел под мягкими лучами летнего солнца, готовясь к неизбежной схватке, он был уже частично побежден. Потому что до сих пор не научился ожесточать свое сердце против жены. И это было не только потому, что он еще помнил, какой она была, когда он влюбился в нее. Это не было даже смирением перед фактом, что он ей необходим, потому что, кроме него, ей не на кого опереться — ни семьи, ни настоящих друзей. Нет, важнее всего другое. Понимание, что она не может с собой справиться. Когда она лгала, и хвасталась, и обманывала себя, и даже в самые худшие моменты запоя, когда она так неудержимо старалась погубить его, он знал, что она испытывает муки обреченности. Она вовсе не хотела быть тем, что она есть, она хотела быть такой, какой с его помощью большинство людей ее и считало — веселой, доброжелательной, любящей.

Сейчас, когда любовь к ней давно уже сменилась куда более сложным чувством, его приковывало к ней понимание ее одиночества и страха. Он сознавал всю опасность положения, но делать было нечего. Линда это Линда, и она — его жена. Джон Гамильтон не из тех, кто может легко к этому относиться.

Он дошел до поворота дороги. Перед ним, за деревянным мостиком, над старым яблоневым садом возвышался дом, десять месяцев назад казавшийся символом «новой жизни». В голову опять пришла мучительная мысль: может, не говорить Линде о письме? Может, ответить Чарли Рейнсу, не говоря ей ни слова? И так все достаточно скверно.

Но он тут же отогнал это искушение. Рано или поздно она все равно узнает. Миссис Рейнс или кто-нибудь другой сообщит ей об этом. Кроме того, скрыть письмо — значит опуститься еще на одну ступеньку ниже. Он знал, что нужно сделать с предложением фирмы «Рейнс и Рейнс». Никогда и ни в чем не был так уверен. Если он хочет сохранить хоть какое-то уважение к себе и настоящие отношения с женой, он должен выложить карты на стол — что бы Линда потом ни решила.

Он попытался представить себе сцену, которая ожидает его, и ощутил приближение паники. Чтобы успокоиться, стал думать о ребятишках — об Эмили, Тимми, Лерое, Баке и Энджел, — об этих непредвиденных союзниках, которые случайно вошли в его жизнь и помогли ему вынести прошедший год. И снова обаяние детей сделало свое дело.

Обогнув дом, чтобы войти через заднюю дверь, он только теперь заметил вторую машину — напротив старого амбара, превращенного им в мастерскую. Джон узнал машину Стива Риттера, отца Бака Риттера, владельца местной бензоколонки и кафе-мороженого, избранного на этот год стоунвильским полицейским. Стив, как и большинство местных жителей, был покорен Линдой. Она вечно жаловалась на его привычку заезжать, чтобы выпить стаканчик пива. (Почему я никогда не могу отделаться от этих скучных людей?). Но, конечно же, она сама все устроила.

Они только-только появились в Стоунвиле, и Линда еще не успела познакомиться с богатыми обитателями деревни — со старым мистером Кэри, с молодым Кэри, с Морлендами и Фишерами. Она сразу же стала изображать общительность. (Заходите в любое время. Мы не какие-нибудь высокомерные дачники, мы — просто бедный, стремящийся к успеху художник и его жена).

Из-за того, что он ожесточился, готовясь к разговору с Линдой, и еще из-за того, что он всегда был как-то уродливо застенчив с теми, кого она обворожила своим притворством, Джон чертыхнулся про себя.

Он прошел через кухню в гостиную. Стив Риттер, местный щеголь и донжуан, высокий, одетый в синие джинсы и старую рабочую рубашку, был один в комнате и разглядывал шкаф, набитый пластинками и коробками с магнитофонными записями.

— Привет, Джон! Похоже, у вас целая уйма этих штукенций. А вам не обрыдла вся эта музыка?

Стив скользнул взглядом по стенам, на которых висели картины Джона, вернувшиеся на днях с нью-йоркской выставки не проданными. У него хватило осторожности, чтобы воздержаться от замечаний, но можно считать, что замечания все равно были сделаны. Джон точно знал, что думают в деревне о его картинах. Для Стоунвиля они были каким-то странным анекдотом, пусть даже и безвредным. Таким же анекдотом был и он сам: «Этот полоумный парень, бросивший денежную службу в Нью-Йорке, чтобы просиживать задницу в деревне и малевать картины, которые никто не хочет покупать».

— Везу аккумулятор мистеру Кэри. Решил навестить вашу красавицу-жену. Она наверху — старается стать еще красивее. Крикнула мне, чтобы я подождал.

На привлекательном, загорелом лице Стива появилось выражение, словно он с легким пренебрежением разглядывает нечто забавное. Именно так привыкли в Стоунвиле смотреть на Джона.

— Ну, как дела в мире искусства? Я слышал, вы устраивали грандиозную выставку в Нью-Йорке. Но, говорят, не очень-то успешно?

— Да, не очень, — подтвердил Джон.

Значит, Линда уже пустила слух, что вторая выставка в галерее Денхэма провалилась.

Стив бросился в кресло, томно вытянул ноги.

— Ничего, приятель, деньги еще не все. Я это всегда твержу. Здоровье у вас есть. А средств вам хватает, чтобы иной раз купить своей жене хорошенькое платьице. Не стоит желать слишком многого, верно, Джон, приятель? А как насчет того, чтобы угостить парня пивом?

Джон вынул из холодильника две банки пива, принес в гостиную и стал вскрывать их. Разливая пиво, увидел на нижней полке бара бутылку джина и бутылку виски. Спрятать? Нет — при Стиве это сделать неудобно, да и Линда сразу заметит исчезновение. Она тут же догадается, зачем он их спрятал, и в связи с этим может начать все сначала.

То, что он должен был думать об этом, снова вернуло его к бесконечной, обреченной на провал игру в кошки-мышки с женой и, неся Стиву пиво через всю комнату, он размышлял: «Как бы тот отреагировал, если бы я рассказал, что действительно происходит в нашем доме. Он бы, конечно, не поверил. Никто из них не поверит, пока не увидит Линду своими глазами!»

И это его главная задача — приложить все усилия, чтобы они никогда не увидели.

Стив Риттер сделал добрый глоток из своего стакана.

— Попал в самую точку, приятель Пиво — оно что-то такое делает с парнем… После пары стаканчиков пива я что угодно могу сотворить. Именно так, приятель. Сдается мне, я даже мог бы рисовать картинки вроде ваших.

Он замолк, услышав шаги Линды на лестнице, и вскочил, глядя на дверь. До смешного похож на «мускулистого парня», с важным видом глазеющего на красотку, каких рисуют на страничках юмора.

— Вот и она сама. Очаровательная миссис Гамильтон.

И Линда появилась. Такая свежая и молодая, в своем чуть старомодном платьице, выглядевшем на ней почему-то на удивление стильным. И как это случалось не раз, наблюдая за женой, Джон Гамильтон поразился ее умению притворяться. Один из этих кошмарных деревенских типов? Ничего подобного. Стив Риттер — самый близкий её друг. Она шла, улыбаясь, протянув навстречу ему обе руки — классический киножест радушной хозяйки дома. На левом запястье у неё был надет золотой браслет с брелками, которого Джон раньше не видел. Должно быть, купила в Питсфилде.

— Стив, как мило с вашей стороны заглянуть к нам. Простите, что пришлось ждать. Я всегда так устаю от поездок в Питсфилд. Если бы я сразу не влезла под душ, я бы, кажется, умерла. О, Джон! — как будто только в этот момент заметив мужа, Линда взглянула на него с той заготовленной улыбкой, которой она одаривала его при посторонних — с той нежной, с легким оттенком жалости, материнской улыбкой, предназначенной для непрактичного, витающего в облаках художника.

В тот же момент её правая рука скользнула по левому запястью, и он заметил, что она сняла браслет и спустила его в карман платья. Значит, она действительно купила его в Питсфилде и, чувствуя себя виноватой, решила подождать удобного момента, чтобы признаться в своём расточительстве.

— Так ты уже вернулся, дорогой! Я думала, ты еще поиграешь с детьми. — И обернувшись к Стиву: — Джон такой милый! Он просто живет ради этих детей — вашего Бака и всех остальных. По-моему, Стоунвиль должен присвоить ему какое-нибудь официальное звание — выбрать его командиром скаутов или чем-нибудь в этом роде. Садитесь же, не обращайте на меня внимания.

Стив опустился в кресло, а Линда присела на поручень и что-то щебетала, интимно наклоняясь к нему, улыбаясь и размахивая сигаретой. Глядя на нее, Джон подумал: — А не чересчур ли? Не слишком ли блестят у нее глаза? И этот ехидный намек насчет него и детей — не слишком ли явным было желание уколоть побольнее? Выпила она в Питсфилде?

И в тот же момент, когда эта мысль пришла в голову, он рассердился на себя. Он знал, сколь губительны и для него и для нее эти постоянные подозрения. Но если уж червячок сомнения возник — так легко от него не отделаться. Ведь всю эту неделю, с тех пор как стало точно известно о провале выставки, она была на грани. Он слишком хорошо знал все симптомы.

Стив отказался от второго стаканчика пива и на удивление быстро собрался уезжать. Линда проводила его до дверей кухни.

— Как жаль, что вы спешите. Но вы еще заглянете на днях, не правда ли? Обещайте мне, Стив!

В гостиную доносился ее ласковый, чуть кокетливый голос. Затем хлопнула наружная дверь. Линда вернулась не сразу. Должно быть, стоя у дверей, махала ему на прощанье.

Держа свое пиво, Джон присел на ручку кресла. Им снова овладела паника. И он подумал, что это, наверное, самый важный момент в его жизни. Если он сейчас поддастся, из малодушия или ложной скромности или из-за болезненного беспокойства о Линде, он — конченый человек.

«Моли бога, чтобы она не начала пить, — думал он. И потом — с жестоким презрением к себе: — Что это со мной? Разве я только притворяюсь, что мне жаль мою жену? Неужели я боюсь ее? Неужели я так близок к разрыву?»

2

Машина Стива промчалась мимо стены мастерской, когда Линда наконец вернулась. Сигарета свисала с нижней губы, на лбу — саркастические морщинки.

— Ах, эти бедные надоедливые дураки! Чем я только заслужила их любовь? — морщинки исчезли, она нежно улыбнулась ему. — Милый, ты бы лучше начал переодеваться. Мы же должны быть у Вики к шести.

Он совершенно забыл про вечер у Вики Кэри по случаю дня ее рождения.

И вечно что-то примешивается, чтобы еще больше все осложнить. Может, отложить? Нет. К черту вечер.

— Смотри, милый! Джон, ну посмотри на меня! — Линда тронула его за руку и, подхватив за подол широкую юбку, закружилась вокруг него. — Я тебе нравлюсь? Нравится тебе моя новая прическа?

Услышав ее слегка охрипший голос, он все понял. Началось! Теперь он уверен. И сразу почувствовал, как на него наваливается усталость. А Линда кружилась по комнате вокруг старенькой плетеной мебели.

— У мадам Элен — новая мастерица. Она сегодня первый раз меня причесывала. И сказала, что заметила несколько седых волос. — Линда опустила юбку и подошла к нему. — Ты их замечал, дорогой? Посмотри, ты можешь найти у меня хоть один седой волос? Здесь? — она дотронулась рукой до виска.- Я не могу. Клянусь, я не могу. Это, верно, от солнца. Волосы так выгорают на солнце!

Он знал, у нее есть седые волосы. Всего несколько едва заметных, но все же есть. Так вот из-за чего все это, — подумал он. Достаточно было случайного замечания бестактной парикмахерши. И вот почему она так старалась очаровать Стива. Она воевала с этой мастерицей, подбадривала себя. У многих женщин есть седые волосы, но им не нужно ни лгать, ни утешать их, ни разубеждать…

— Эту мастерицу надо уволить, — объявил он весело, превращая все в шутку. — Если у тебя найдется хоть один седой волос — я его съем!

— Ах, ты, конечно, не заметил. Ты такой милый. Но она сказала, что их несколько. Не много, но есть. — Линда пожала плечами. — Что поделаешь? Мне двадцать девять. У большинства женщин седые волосы появляются до тридцати.

Ей было тридцать три. Он видел однажды ее свидетельство о рождении, и она знала, что он видел. Но это не мешало ей сохранять ту же легенду. И, не давая ей возможности увлечь его в область нереального, он вынул письмо из кармана. Скандала теперь все равно не избежать.

— Линда! Я получил письмо от Чарли Рейнса.

— От Чарли? — в первый момент она не отреагировала, а потом заинтересовалась и спросила подозрительно: — Но ты взял почту до того, как я поехала в Питсфилд. Почему же ты мне не сказал тогда?

— Мне нужно было время, чтобы все обдумать.

— Что обдумать?

— Хочешь прочесть? — он протянул ей письмо.

— Да, конечно. — И потом: — Нет, прочти его сам.

Он забыл, как она не любит надевать очки. Дрожащими пальцами он вытащил письмо из конверта и начал читать:

«Дорогой Джонни!

Не думайте, что мы о вас забыли. Мы очень часто вас вспоминаем. И не далее, как сегодня, совещаясь на самом верху. Во-первых, мы все хотим, чтобы вы знали, как нам неприятна эта история с выставкой в галерее Денхэма. Мы понимаем, что половина своры художественных критиков просто не ведает, о чем говорит. И вас взяли под обстрел за то, что ваша первая выставка — когда вы еще были с нами — имела такой успех. Мы понимаем также, что эта история огорчительна для вас и в финансовом отношении, поскольку, уйдя от нас, вы в большой степени зависите от того, как продаются ваши картины. Ведь только в этом случае, вся эта затея — заниматься одной живописью — имеет смысл.

Мне не хочется, чтобы вы сочли меня Мефистофелем, улучившим «трудную минуту» — поискушать вас. Но врачи требуют, чтобы X. С. ушел в отставку со своего поста — главы художественного отдела. Вот уже несколько недель мы судорожно ищем кого-нибудь, кто мог бы успешно справиться с этой работой. Как известно, такое сочетание, как отличный администратор и первоклассный художник — редкость. И, несмотря на то, что вам показалось, будто здешние рамки очень вас ограничивают, мы и сейчас еще считаем вас одним из самых выдающихся людей в этой области. Да, Джонни, внесем полную ясность. Это письмо — официальное предложение вернуться к нам. Мы дадим вам то жалование, которое получал X. С. , плюс обычные премии и т. д. Это составит сумму вдвое больше той, что мы платили вам, когда вы ушли от нас. Богу известно, я не собираюсь совать свой нос в ваши личные дела. Но мы все так думаем, что после десяти месяцев вам уже слегка надоело жить в бедности на чердаке… (не знаю, есть ли в деревне чердаки). И, может быть, поэтому вы сочтете возможным вернуться в лоно фирмы «Рейнс и Рейнс», которая никогда не переставала считать вас своим человеком.

Подумайте об этом, Джонни, и отвечайте как можно скорее. Взявшись за эту работу, вы будете иметь кучу свободного времени, чтобы продолжать свои занятия живописью. Может быть, заглянете на этой неделе в контору обсудить все это. Мы будем рады видеть вас в любом случае.

Самые лучшие пожелания Линде.

Искренне…»

Читая, он нарочно старался не думать о жене, стоявшей подле камина. Он заставил себя сосредоточиться на вещах, которые действительно имели значение — на том факте, что, несмотря на все сказанное критиками, несмотря на такое бремя, как Линда, он все же постепенно, ощупью продвигался вперед в своем искусстве. И на том, в чем он был совершенно уверен: вкрадчивое, коммерческое давление фирмы «Рейнс и Рейнс» уничтожит в нем то единственное, чем он дорожил. И еще одно обстоятельство — ничуть не менее важное: в Нью-Йорке с Линдой все было гораздо хуже. Она, конечно, об этом и не вспомнит, поскольку здесь ей уже наскучило и она играет роль мученицы в изгнании. Но еще одна отчаянная попытка состязаться с миссис Рейнс, с Паркинсонами и со всеми этими безжалостными, элегантными дамами из Манхеттена — погубит ее.

Доктор Мак-Аллистер, единственный человек, которому он доверился, настойчиво подчеркивал это:

— Раз Линда не хочет прийти ко мне в качестве пациентки, я могу лишь поделиться с вами, Джон, своим мнением, сложившимся в результате кое-каких наблюдений. Если вы не вырвете ее из этого порочного круга, через год-другой она станет безнадежной алкоголичкой.

Положив письмо на стол, он впервые взглянул на жену.

Он ожидал грубого взрыва, он даже полагал, что она не даст ему дочитать. Но, как это бывало и раньше, он ошибся. Она закурила новую сигарету и наблюдала за ним с видом оскорбленного достоинства, с отчаянием человека, оставившего всякую надежду, поскольку надеяться было не на что.

— Ты не собираешься возвращаться? — опросила она.

— Я не могу вернуться, Линда. Только если бы мы голодали, но мы ведь не голодаем. Нам хватит еще почти на пять лет, если мы будем и дальше жить как сейчас. И ты это знаешь. — Из-за того, что она не спорила с ним, его захлестнула былая нежность. Он шагнул к ней и взял ее за руки.

— Если я вернусь — это конец. Ведь ты понимаешь это, правда? Ты же видишь, какое это хитрое письмецо. Чарли прекрасно знает, что это за работка. Дел выше головы все двадцать четыре часа в сутки. Заниматься живописью в свободное время! Я поеду завтра в Нью-Йорк и все объясню. Чарли поймет. — Это было здорово — обнаружить, что он еще может говорить с ней прямо и честно. — А, кроме того, я все решил тогда. Ведь ты помнишь? Мы решили так вместе. Ты же знаешь, это было правильно. Не только для меня, но и для тебя тоже. Ведь ты…

— Для меня? — она вдруг вся напряглась. — Что ты хочешь этим сказать — для меня?

— Ты ведь тоже была сыта по горло Нью-Йорком, как и я. Ты…

— Я сыта по горло Нью-Йорком? Ты в своем уме? Нью-Йорк — это вся моя жизнь! Не было ни единого часа, когда я не мечтала бы, что однажды все это вдруг кончится, и я вернусь в свою квартиру, к моим друзьям, к той жизни, какую я люблю. Я, конечно, ничего не говорила, я изо всех сил старалась не показывать вида… Я не собиралась и сейчас… Но если ты утверждаешь, что это только ради меня ты затащил нас сюда…

— Линда! Я же не говорил, что только из-за тебя! Я сказал…

— Не имеет значения, что ты сказал… Все это не важно. — Ее нижняя губа дрогнула. — Я ничего не значу. Я всегда это знала. Я ведь просто женщина в доме — чтобы готовить еду и наводить порядок. Ведь в этом заключаются женские обязанности, верно? Пока ты уходишь и запираешься на весь день в этом кошмарном амбаре и пишешь свои картины, пребывая в каком-то своем мире. А когда наконец у тебя выпадает свободная минутка и мы могли бы побыть вдвоем, чтобы стать поближе друг другу, ты включаешь этот проклятый проигрыватель, и он ревет изо всех сил, или же ты уходишь в свой проклятущий лес и играешь с этими паршивыми ребятишками, как… как… — Она внезапно упала в кресло, закрыв лицо руками. — О, к черту, к черту, к черту!

— Линда!

Из-за того, что он снова дал себя одурачить, потому что как идиот не учел, что выпивка уже сделала свое дело, вся его нежность улетучилась тут же. Он посмотрел на нее устало, почти с неприязнью.

— Ты думаешь, что можешь писать! — доносился ее хриплый от злости голос. — Но есть кое-что, о чем я никогда тебе не говорила. Мне бы и сейчас не следовало… Но писать ты не можешь! У тебя это совсем не выходит. И все это знают — не только критики, а все, все. Спроси кого хочешь в Стоунвиле. Любого. Они все смеются над тобой. И они все смеются надо мной. Вы, — они говорят, — вы такая очаровательная, такая… — Дернувшись как марионетка, она встала и двинулась через комнатку, без умолку выливая на него потоки слов: — Вы такая очаровательная, такая привлекательная. Почему, скажите ради всех святых, вы связали себя с этим ненормальным, бездарным кретином, который все время тащит вас вниз, который… — Слова эти, мертвые, бесчисленное множество раз слышанные им раньше, били по его нервам. — Я могла бы сделать хорошую партию. Я могла бы выйти замуж за Джорджа Креснера, президента Модного агентства Креснера. Я могла выйти замуж за…

Теперь она стояла у бара. Ненароком, будто не сознавая, что она делает, потянулась за бутылкой джина.

— Линда!

Она все еще тянулась неловко к бару.

— Линда! — снова окликнул он.

Она мгновенно выпрямилась с видом оскорбленного достоинства.

— Почему ты кричишь на меня?

— Не надо. Ради бога не надо!

— Не надо? Не надо — что? О чем ты?

— Линда, ну, пожалуйста! Как одолжение мне. Не надо начинать. Это не поможет.

— Что не поможет? — На ее лице были написаны изумление и обида. — Боже, не обвиняешь ли ты меня в том, что я собираюсь выпить? Я только привожу в порядок бутылки.

Он не ответил. Стоял молча, опустив руки.

— Ты хочешь этим оправдать себя? — Ее голос стал пронзительнее. — Может, ты скажешь, что я уже вылила в Питсфилде, только потому, что невоспитанная девчонка сказала какую-то чушь о моих волосах. О, ты такой хитрый! Ты знаешь, что придумать. Но я уже много месяцев не брала в рот ни капли! И вообще, в жизни не пила больше одного- двух коктейлей на приемах, или… — она всхлипнула, бросилась к нему и прижалась к его груди:

— О, помоги мне. Помоги мне, Джон, милый! Помоги мне!

Это был подлинный крик души. Он знал, что это не притворство. Но, обнимая ее, ощущал лишь ужас зверя, запутавшегося в сетях.

— Ничего это не даст, — сказал он, гладя ее по голове. — Если ты вернемся в Нью-Йорк — ничто не изменится.

— Я так боюсь!

— Знаю.

— Я не хотела говорить всего этого, Джон. Не хотела…

— Знаю.

— О, Джон если бы ты помог…

Надежда, или проблеск надежды ожил в нем. Во всяком случае, можно снова попробовать.

— Если бы ты поговорила с Биллом Мак-Аллистером…

Она вся задрожала:

— Нет! Ты этого не сделаешь. Ты не можешь так поступить со мной. Ты не дашь им запереть меня в…

— Ничего подобного не случится Билл — старый друг. Он поймет…

— Нет. Не говори об этом. Нет! — Этот разговор снова как бы встряхнул ее. Пальцы, вцепившиеся было в его рубашку, разжались. — Со мной все в порядке. Правда, нее хорошо. И прости меня, дорогой. Как я могла наговорить тебе бог знает что? Конечно, я понимаю, — ты должен сказать Чарли Рейнсу. Нам здесь лучше. Нам обоим здесь лучше. И я, действительно, выпила. Только один стаканчик, клянусь! Но все в порядке, не беспокойся. — Она улыбнулась ему. Огромные зеленые глаза блестели от слез. — Мне только надо привыкнуть. Понимаешь? На меня все это обрушилось… А это нелегко, так сразу… все принять. Ты же знаешь, мне трудно. Если бы ты сказал все как-то иначе, чуть-чуть тактичнее…

Она опустила воротник рубашки и ласково погладила его шею. Мысленно она уже перестроила всю сцену. Теперь ей казалось, что она — просто впечатлительная женщина, которая вела себя немножко неразумно, потому что муж неловко обошелся с нею.

Но и тут ей удалось ошеломить его:

— Милый, тебе надо поскорее переодеться и ехать к Вики.

— Мне? А ты не собираешься?

— О, я не могу. Не сейчас.

— Тогда и я не поеду.

— Но один из нас должен там быть. Что она подумает? Ведь сегодня — день ее рождения. А мы приготовили подарок. Передай от меня привет и скажи, что у меня мигрень. А я немножко полежу — и все будет хорошо.

Он стоял против бара, почти бессознательно уставившись на бутылку с джином.

До него донесся резкий голос Линды:

— Верь мне, Джон. Ну поверь мне, хоть раз. Если бы ты знал, как это важно — чтобы ты верил мне.

Снова этот крик души поставил его перед дилеммой. Если он позвонит Кэри и скажет, что они не приедут, он оскорбит жену явным недоверием. Но если он оставит здесь ее одну…

Он посмотрел на Линду. Ее лицо было умоляющим — лицо ребенка.

— Вики знает про мои мигрени. Они все знают. Скажи, что я не позвонила потому, что до последней минуты надеялась — мне станет лучше и я смогу приехать.

Верить ей? Если он не откликнется даже на такую просьбу — не значит ли это, что их брак потерпел полное крушение?

— Ты действительно думаешь, что мне надо поехать? Ты в самом деле хочешь этого?

— Да, да! И я не буду — клянусь, я не буду…

— Ну, хорошо. Где подарок?

— Наверху, в спальне. Он красиво завернут. Я сама заворачивала.

Счастливо улыбаясь, она обняла его за талию, и они вместе поднялись по лестнице. Джон помнил, что три дня назад в антикварном магазине они купили поднос. И там продавщица нарядно завернула его в подарочную обертку.

В спальне Линда прилегла. Джон пошел принять душ. Когда он вернулся из ванной комнаты, Линда все еще лежала с закрытыми глазами. Он причесывался, а она мягко позвала его:

— Джон, Джон, милый!

Он положил щетку и обернулся к ней. Глаза ее были открыты, и она протягивала к нему руки. Он подошел к кровати.

— Поцелуй меня, Джон.

Он наклонился к ней. Она обняла его за шею. От нее пахло мятными таблетками с легким металлическим оттенком алкоголя.

— Прости меня, Джон.

— Все хорошо.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив. Единственное, чего я хочу на свете — чтобы ты достиг того, чего хочешь, чтобы ты жил, как хочешь. Все остальное не имеет значения.

— Конечно, Линда.

Ее руки все еще обнимали его. Она прикоснулась губами к его щеке:

— Милый, вдвое больше, чем ты получал раньше, — будет около двадцати пяти тысяч, да?

— Примерно. Она хихикнула:

— Вот это да! Мы с тобой очень важные бедняки, верно? — и потрепав его по волосам, отпустила. — Я немного полежу, а потом приготовлю себе что-нибудь поесть. Ты не спеши домой. Я не хочу, чтобы ты портил себе вечер и беспокоился. И передай им всем привет.

— Конечно.

Он двинулся к дверям.

— Милый, — позвала она, — ты забыл поднос. Мой роскошно завернутый поднос.

3

Он сел в свой старый черный «седан», положил на сиденье поднос, завернутый в золотую бумагу, украшенную огромной розеткой из синей ленты, и двинулся к дороге по аллее, заросшей травой.

Не надо волноваться — убеждал он себя. Уже давно беспокойство стало его основным врагом, съедающим весь внутренний запас сил. Вполне возможно, что, вернувшись, он увидит: с ней все в порядке. Она умела себя контролировать и после того, как начинала пить. А всегда ожидать худшего — дурная привычка.

Вики и Брэд Кэри жили на берегу озера Шелдон — в самом красивом местечке Стоунвиля. Это — примерно в миле от фермы Гамильтонов. Надо только спуститься с холма и пересечь лес. Брэд Кэри — единственный сын старого мистера Кэри, владевшего одной из самых солидных бумажных компаний в Новой Англии. Пять лет назад Брэд женился на Вики — состоятельной девушке из Калифорнии.

Старый мистер Кэри жил тут уже много лет. Его семейство было своего рода местной знатью. Кроме них и Фишеров, единственными людьми с претензиями на положение в обществе были Гордон и Роз Морленд — родители Томми. Они вместе писали исторические романы, имевшие большой успех, и проводили зимы в Европе. Когда Фишеры гостили в Калифорнии, то на вечерах у Брэда и Вики неизбежно присутствовали старые Кэри и Морленды, а после того, как они познакомились с Линдой, также и Гамильтоны.

Малочисленность этой группы способствовала ее тесному сближению. Морленды интересовались делами Кэри, Кэри — делами Морлендов, а старые Кэри — делами обоих семейств. Они и Линду включили в круг своих интересов.

Эта растущая близость беспокоила Джона. Не считая Вики и Брэда, простых и дружественных, вся остальная компания была ему не по душе. А он не нравился им. Старый мистер Кэри казался ему скучным типом, а Морленды — глупыми и неискренними. Но для Линды было страшно важно, что ее приняли. Это давало ей дополнительное чувство безопасности, в котором она так отчаянно нуждалась. И в течение шести месяцев ей удавалось сохранять свою репутацию в неприкосновенности. Но Джон-то знал, что все эти отношения висят на волоске.

Если только компания Кэри, самодовольно отрицающая оборотную сторону жизни, заподозрит правду — они тут же отвергнут Линду.

Съезжая с холма к широко раскинувшимся кленам, таким спокойным в желтых лучах солнца, Джон снова ощутил, как у него внутри что-то сжалось от беспокойства.

Уже дважды ссылался он на то, что у Линды мигрень. Поверят ли снова? В этой компании — культ дней рождения. И Линда, которая моментально приноравливается к привычкам окружающих, в течение всей недели только и говорила об этом.

Он свернул на шоссе, огибавшее озеро, и вырулил на усыпанную гравием площадку позади дома. Вылез из машины и, держа в руках подарок, позвонил в дверь. Тут он услышал сзади настойчивый звонок велосипеда. Лерой Филипс, такой аккуратненький в белой рубашечке и серых шортах, выехал из-за каменной арки. Родители Лероя служили у молодых Кэри — он дворецким, она — кухаркой и, ярые приверженцы этикета, не желали, чтобы Лерой попадался на глаза их хозяевам. Так что Джону почти не приходилось встречать его тут раньше.

Мальчик подъехал к нему и, охваченный внезапной застенчивостью, опустил глаза:

— Мы все пошли купаться — Эмили, и Энджел, и Бак… и Тимми. У Эмили и Энджел есть какой-то страшно важный секрет. Как вы думаете, мистер Гамильтон, они доверят его мне?

— Могут и доверить.

— А они говорят, что нет. Они говорят, что никому не скажут.

Дверь открылась, и Алонзо Филипс, в своей белой куртке дворецкого и черных брюках, приветливо улыбнулся Джону.

— Добрый вечер, мистер Гамильтон. — Увидел Лероя и наклонился к нему с шутливой свирепостью. — Что с тобой? Ты забыл, что здесь не место ездить на велосипеде? Прочь отсюда, исчезни! — он снова улыбнулся Джону. — Это все из-за вас, мистер Гамильтон. Как только он узнал, что вы должны приехать, все время торчал поблизости. Этот парень просто обожает вас. И все ребятишки. Они на вас помешаны. Входите, сэр. Все на террасе — пьют коктейли. А миссис Гамильтон сегодня не с вами?

— Нет. У нее сильно болит голова.

— Да что вы! Как обидно! Когда такой праздник!

Проследовав за ним через гостиную, Джон вышел на террасу, вымощенную природным камнем. Она тянулась вдоль всего дома и выходила на озеро Шелдон, которое семейство Кэри рассматривало как свое собственное.

Вся компания расположилась на металлических балконных креслах под полосатыми сине-белыми зонтами. Старый мистер Кэри, внушительный и энергичный, держал свое мартини, как молоток председателя. Будто этот вечер был собранием акционеров, где он снисходительно согласился председательствовать. Его поблекшая жена суетилась рядом. Брэд Кэри, почтительный сын и наследник, готовил коктейли у бара, отделанного стеклом и металлом. Вики восседала у центрального столика, загруженного подарками.

Старые Кэри, как обычно, сделали вид, что не замечают Джона, Брэд, стоя у бара, помахал ему рукой. Вики вскочила и поспешила ему навстречу.

— Хелло, Джон. Мы очень рады! А где Линда?

Ее невзрачное, неправильной формы лицо согревала искренняя улыбка. Когда он преподнес подарок и все объяснил — она покачала головой:

— Милая Линда, бедняжка! Как неудачно!

Веселый, спокойный, стриженный ежиком Брэд подошел к ним, неся Джону мартини. В кампании Кэри никогда не спрашивали, что вы хотите выпить. Им и в голову не приходило, что кто-то может захотеть что-нибудь, кроме мартини, да еще смешанного по их специальному семейному рецепту. Кроме Линды, разумеется. В компании Кэри всем было известно, что Линда не пьет. Для Линды всегда был, ставший почти ритуальным, томатный сок с капелькой соевой приправы. Вики сообщила мужу:

— Милый, у Линды опять мигрень!

— Да ну? Вот невезенье! — и Брэд осветил Джона прямым взглядом своих голубых глаз. — Она так мечтала об этом вечере! А вы уверены, что она не сможет прийти?

— Боюсь, что нет. Когда это случается, она полностью выходит из строя.

Величественный мистер Кэри, питавший к Линде нежную слабость, громогласно спросил жену:

— О чем они там шепчутся — она не придет?

Миссис Кэри вздрогнула, как обычно, когда муж обращался к ней:

— Мне кажется, дорогой, они говорят, что у нее болит голова.

— Голова болит! — буркнул мистер Кэри. — И из-за этого пропустить день рождения!

Вики развернула поднос и сердечно поблагодарила Джона. Мистер Кэри спросил:

— Что они ей подарили?

— Мне кажется, дорогой, это поднос.

Раздались голоса, пропевшие фальшиво: «Поздравляем с днем рождения, дорогая Вики». Все присутствующие оживились, когда на террасе появились Гордон и Роз Морленд, в сопровождении Тимми. Роз несла огромный пакет, делая вид, будто изнемогает от его тяжести. На согнутом мизинце Гордона висел пакетик с розовым бантом.

Собравшись вместе, компания Кэри шумно обменивалась приветствиями и поцелуями.

— Вики, дорогая, вскройте пакеты. Скорее! Мы привезли их из Европы.

В большом пакете оказалось вышитое платье сицилийской крестьянки, а в маленьком — пара серебряных серег в виде миниатюрных двухколесных тележек. Вики была очарована. Старый мистер Кэри расхохотался. Всем были розданы стаканы с мартини. Морлендам показали подарки присланные Фишерами из Калифорнии, и объяснили, почему нет Линды.

Только Тимми в этом не участвовал. Компания Кэри считала — дети должны всюду бывать вместе с родителями, но не должны при этом вмешиваться в жизнь взрослых. Так что никто не обращал на него внимания. И он, естественно, потянулся к Джону. Напряженный, беспокойный, Тимми был наименее агрессивным из всего квинтета ребятишек и вызывал у Джо особую нежность — желание помочь, защитить.

Мальчик возбужденно рассказал ему про скафандр космонавта, который папа обещал купить ему в Питсфилде.

— Скоро я его получу. И это будет большой настоящий скафандр, с большим настоящим шлемом! И, может быть, Баку тоже такой купят…

— Тимми, милый, не приставай к мистеру Гамильтону. Ему вовсе не интересен твой скафандр, — накинулась на сына Роз Морленд. — Пойди погуляй, Тимми, поищи этого прелестного цветного мальчугана, с которым ты так дружишь. Знаете, мистер Гамильтон, мы с Гордоном считаем, что создавать барьеры — нелепо. В Марракеше позапрошлой зимой у Тимми был очень славный дружок арабский мальчик Абдулла — такое очаровательное имя — прямо из «Тысячи и одной ночи».

— Его зовут Ахмед, — поправил Тимми.

Роз Морленд рассеяно потрепала его по волосам:

— Ну, милый, не надо спорить. Беги, поиграй со своим приятелем. Как жаль Линду, мистер Гамильтон. Вот бедняжка! А мы привезли свои слайды, снятые в Сицилии. Не правда ли, эти путешественники просто ужасны — вечно навязываются со своими впечатлениями? Но мистер Кэри так настаивал.

Все снова расселись в своих креслах. Вечер, типичный для компании Кэри, шел своим чередом.

Упрямо пытаясь подавить свое беспокойство о Линде, Джон сидел с коктейлем в руке. Разговор перешел на «озерные неприятности». На вечерах у Кэри всегда существует какая-нибудь обязательная тема. Этим летом говорили об автомобильной катастрофе, пережитой мистером Кэри, о том, как чудесно его недавнее и полное выздоровление после нескольких месяцев, проведенных в больнице. Второй темой были «озерные неприятности».

Некоторые агрессивно настроенные члены местной управы, не желая считаться с моральным правом семейства Кэри на уединение, собираются продать северный берег озера компании по строительству летних гостиниц. Через три дня этот вопрос будет поставлен на голосование.

Вскоре мистер Кэри начал вещать:

— Самое важное — держаться всем вместе. Мы все пойдем на это собрание, да, сэр, именно все как один, даже вы, Гамильтон!..

Раздали по второму мартини, а затем еще по полстакана. Дополнительные полстакана — традиция дней рождения, вызывала массу шутливых споров — поровну ли Брэд разливает половинки. Затем все отправились к праздничному столу, и тут вовсю заблистало семейное остроумие.

И хотя в этом узком кружке Джона лишь из вежливости считали своим, ему было совершенно ясно, почему для Линды все это значило так много. Это была жизнь, которой она хотела для себя. Жизнь, богатством и приятным убеждением в собственном превосходстве защищенная от необходимости борьбы.

Он был почти уверен, что когда в прошлом году, в угаре шумного успеха его первой выставки, жена заставила Джона уйти из фирмы «Рейнс и Рейнс», ей представлялась именно такая жизнь — где в центре была она, — жена знаменитости, а он — рядом с ней вроде прославленного Гордона Морленда.

И пока Гордон рассказывал смешные истории о примитивных отелях в Агридженто, пересыпая свою речь безграмотными фразочками на сицилийском диалекте, Джон думал о Линде, лежащей в темной пустой спальне.

«Вдвое больше того, что ты получал раньше — будет двадцать пять тысяч, верно?»

Вот что должно ее мучить. Именно это — сильнее чем все прочее. С такими-то деньгами, конечно, думает она, я смогла бы одеваться гораздо лучше Мэри Рейнс, я смогла бы осадить Паркинсонов, я смогла бы устраивать самые элегантные званые обеды…

И это непрошеное ясное представление о мечтаниях жены тут же лишило его душевного равновесия. На первый взгляд в них не было ничего неразумного. Гордон Морленд ей посочувствует. И старый мистер Кэри — тоже. По этому поводу ей посочувствует почти каждый. Он попытался представить себе лица сидящих за столом, когда он объявит им, что отказался от места, где ему платили бы двадцать пять тысяч долларов плюс премии — из-за того, что решил писать картины, которые в компании Кэри считают настолько скверными, что никогда о них не говорят. Червяк сомнений ожил и снова принялся грызть его. После обеда мистер Кэри настоял на том, чтобы Морленды показали свои слайды. Из гостиной вынесли мебель, повесили экран и с шумом установили проектор.

Тимми и даже Лерой были приведены и усажены на полу. Свет погасили, и Гордон Морленд неестественно высоким голосом, пародируя высокопарную манеру лекторов, начал комментировать слайды. Сидя в темноте, Джон пытался побороть свое волнение.

Они уезжали из Кортина дАмпеццо и были на пути в Австрию, когда он услышал смех. Он донесся из-за их спин, из коридора — сдавленное, возбужденное хихиканье. Ему стало не по себе. Он подумал: неужели я уже дошел до того, что мне мерещится ее голос? Но смех раздался снова, и голос Линды весело позвал:

— Ку-ку! Кто-нибудь есть тут?

Цветной слайд с изображением Тироля застрял на половине. Гордон Морленд воскликнул:

— Это Линда!

Остальные закричали:

— Линда? Дорогая! Это вы? Линда!

— Не останавливайтесь. Вы же знаете, я хочу просмотреть слайды, все до одного. Ну, пожалуйста, дорогие! Продолжайте.

Обернувшись, Джон увидел силуэт жены — в дверях гостиной на фоне света, горевшего в коридоре.

4

Тут же зажгли лампы. Все оставались на своих местах, инстинктивно стараясь не нарушить театральности момента, пока Линда по ступенькам спускалась от двери. На ней было новое зеленое платье, и двигалась она с чуть преувеличенной осторожностью. Это был триумф. Она — в центре внимания. Ее улыбка — лишь слегка напряженная, глаза блестят чуточку ярче обычного.

Но Джон, глядя на нее, знал, что она дошла до той самой опасной промежуточной стадии, когда еще контролирует себя, но уже не может остановить злобу, которая в такие моменты рвется из нее.

Вот и все, — подумал он. — Как я мог быть таким идиотом и поверить ей! — И затем, с шевельнувшейся надеждой, — а может быть, они не догадаются, может, подумают, что это все-таки мигрень?

Все встали и сгрудились вокруг нее. Когда он тоже приблизился, ему бросилась в глаза красноватая припухлость на щеке под левым глазом. Значит, она упала. И с болезненной ясностью представилось, как она стоит у столика бара, допивая джип: как обдумывает свой хитрый план и затем, взбираясь по лестнице, падает, ударяется лицом, хихикает, поднимается в спальню, чтобы надеть зеленое платье…

— Поздравляю с днем рождения! — она остановилась на нижней ступеньке, посылая воздушные поцелуи. — Милая, милая Вики, поздравляю с днем рождения! Поздравляю с днем рождения, дорогие Кэри! Поздравляю с днем рождения, дорогие Морленды! Поздравляю всех!

Джон пытался подойти к ней, но Вики обняла ее и принялась целовать в обе щеки, в то время как остальные толпились вокруг, перебивая друг друга:

— Как замечательно… Но почему вы не позвонили? Брэд приехал бы за вами… А как же вы добрались? Пешком? Неужели пешком — так далеко…

— Конечно, пешком. Вниз, через лес. Это было чудесно. Раз уж я решила прийти, куда приятнее устроить сюрприз. Я решила, что это слишком уж нелепо, слишком уж по-детски остаться дома, только из-за того…

Она оборвала себя и впервые стала искать глазами Джона. Ее взгляд был жестким и холодным, и Джон понял — оправдались его худшие опасения. Когда он ушел, она все лежала и думала об этих двадцати пяти тысячах, снова внушая себе ненависть к нему, превращая его в своем воображении во Врага, лишающего ее всего, на что она имеет право в жизни. Подошла к бару. «Ах, он говорит, что я пьяна? Ну, я ему покажу!» Вот зачем она сюда явилась. Теперь он был уверен в этом. Хочет взять реванш.

Все наблюдали за ней, еще не понимая, что происходит, но ощущая ее неестественную напряженность.

Спокойно, сознавая, что это не поможет, что теперь уже ничто не поможет, он выговорил:

— Линда, тебе не следовало приходить с такой мигренью.

— С мигренью! — на секунду в ее глазах, устремленных на него, мелькнула враждебность. — Так вот что ты им сказал. Мне следовало догадаться. Ты же так заботишься о приличиях, не правда ли? — и она обернулась ко всем со своей широкой улыбкой «для публики». — Не позволяйте себя дурачить, мои дорогие друзья. У меня нет никакой мигрени. Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше. Просто у нас была драка. Вот и все. Домашний скандал. Со всеми может случиться. — Она медленно подняла руку, потрогала припухлость под глазом и на долю секунды торжествующе взглянула на Джона. — Бедняжка Джон! Он этого не хотел. Но так уж получилось, а в следующее мгновение ему стало ужасно стыдно, — как вы можете себе представить. Но… он решил, что мне лучше остаться дома. Он считал, что это унизит его достоинство, если он приведет меня на день рождения к Кэри с синяком под глазом.

Морленды молча раскрыли рты. Мистера Кэри будто молния ударила. Так вот какой у нее был план, — подумал Джон. Это удар ниже пояса. На себя ему было наплевать. Эти люди для него не существовали. Она хочет, чтобы они думали, что он ее побил — ну и черт с ней. Главное увести ее отсюда как можно скорее, пока общество Кэри не закроется для нее насовсем.

Все еще улыбаясь, она подошла к нему и взяла его за руки.

— Ну, пожалуйста, Джон, не сердись на меня за то, что я все-таки явилась. Я знаю, они не против. Они поймут, что я их люблю и не могла не поздравить их. С синяком или без…

— Ладно, Линда, — сказал он. — Теперь, когда ты это уже сделала, как насчет того, чтобы вернуться домой?

— Домой? Ты в своем уме? Я только что пришла и хочу посмотреть все слайды, все до одного!

Она еще держала его за руки, и он чувствовал, что она, обернувшись к остальным, всей тяжестью налегла на него.

— Куда же мы поедем, дорогой Гордон? В Сицилию?

Все столпились вокруг. Даже Тимми и Лерой, широко раскрыв глаза, торчали поблизости. Он мог бы, конечно, насильно увести ее. Но это означало бы сыграть ей на руку. На этот раз она здорово придумала. Оставь ее, пусть наслаждается. Теперь, когда удар был нанесен, он с болезненным удовольствием наблюдал за тем, как реагирует вся компания Кэри — точно так, как Линда и рассчитывала. Но они еще не поняли, что она пьяна. Настолько общеизвестно, что Линда не прикасается к алкоголю!

На всех лицах, за исключением Вики и Брэда, отразилось откровенное любопытство.

На удочку попался мистер Кэри. Конечно, он неизбежно должен был оказаться козлом отпущения. Ведь в этом доме он — воплощение отцовства, и его привилегией было право высказываться откровенно и напрямик:

— Давайте-ка все это выясним, — его бесцветные глаза блеснули в сторону Джона и глянули как бы сквозь него. — Вы сказали, что у вас была драка? Он ударил вас?

У Брэда был несчастный вид. Вики вмешалась:

— Папа, дорогой, у всех бывают стычки. Нас не касается, из-за чего они поссорились.

— Нет, касается! Касается нас всех. Линда — наш друг. И если она в беде…

— О, ради бога, не думайте, что я в чем-то обвиняю бедного Джона, — заявила Линда. — Это я виновата. Одна я.

Она протянула руку за сигаретой. Гордон Морленд поспешно раскрыл серебряный портсигар и зажег для нее сигарету. Выдохнув дым, Линда подарила Джону легкую, нежную улыбку.

— Милый, я ужасная дура, правда? Мне следовало бы держать язык за зубами. Это все из-за того, что я знала — они увидят мой вспухший глаз и спросят, в чем дело… Ну, а теперь лучше все рассказать начистоту. Кроме того, нам нечего скрывать от друзей.

Она обняла его за талию, как бы становясь в один с ним ряд против тех, кто стал бы его осуждать. И он чувствовал, как ее тело трепетало от удовольствия.

— Дорогие, позвольте мне посвятить вас в ужасную драму семейства Гамильтон. Те люди, у которых Джон служил в Нью-Йорке, писали нам, что они просят его вернуться в качестве главы художественного отдела. Двадцать пять тысяч в год, плюс премии и куча свободного времени, чтобы заниматься живописью. Вы же все меня знаете. Я ужасная материалистка. Мне так иногда надоедает экономить, вести дом, урезывая себя во всем, балансировать на грани нищеты… Видимо, я не принадлежу к артистическим натурам, и мысль, что можно вернуться в Нью-Йорк и быть в состоянии снова жить прилично, как вы все живете здесь… Эта мысль… — у нее дрогнул голос.

Все это отрепетировано, — подумал Джон. Она декламировала это, спускаясь с холма. Все продумано — до малейшего жеста, до последнего вздоха.

Ее голос зазвучал снова, преувеличенно бодро:

— Но, конечно, это моя эгоистическая точка зрения. Теперь-то я понимаю. Ведь имеет значение только жизнь Джона. Если он хочет писать свои картины, если он не обращает внимания на то, как их оценивают критики, если он не против того, чтобы жить по-свински в этом мерзком доме и… что ж, только это и имеет значение, правда ведь? И завтра он едет в Нью-Йорк, чтобы отказаться. Вот такие дела. А главное, мне не следовало бы жаловаться. Ведь у меня есть мои дорогие друзья. Жизнь не может быть такой уж ужасной, если у меня есть дорогие Вики и Брэд, дорогие Морленды и дорогие, дорогие Кэри.

Губы ее задрожали. Внезапным неуверенным жестом она протянула сигарету Гордону и неловко, с опущенной головой подбежала к миссис Кэри и обняла ее:

— О, я такое эгоистическое чудовище! Как я могла испортить вам праздник? Как я могла устроить этот ужасающий спектакль по поводу того, что уже решено, раз и навсегда… О, бедный муж! — она спрятала лицо в кружевах, украшающих объемистую грудь миссис Кэри. Оттуда донесся ее голос, сдавленный и жалкий. — Мне следовало остаться дома. Я знаю, так было бы лучше. Но когда я оказалась одна, мне стало так плохо и глаз болел, что я… выпила. — Она неожиданно хихикнула. — Вот что со мной. Я выпила большой стаканчик виски. Линда напилась! — смех сменился глубокими, мучительными рыданиями.

Великолепно, — подумал Джон. Лучше не придумаешь. Ей удалось использовать даже то, что она пьяна, и именно в тот момент, когда они могли это, наконец, заметить. И повернуть дело так, что из-за этого они еще больше станут ее жалеть. Нечего было волноваться. Она ничего не потеряет в их глазах. Наоборот, она сделала их своими союзниками и сторонниками навсегда. А он для них навсегда останется последним подонком.

Он ощущал, как нарастают негодование и враждебность. Мистер Кэри ненавидел его, миссис Кэри стала грозной, как наседка, защищающая своего цыпленка. Морленды держались с таким видом, будто не могли понять, как они вообще встречались с ним.

Неясное воспоминание о том времени, когда такие сцены ранили его и причиняли боль, как того хотела Линда, промелькнуло в голове. Давно ли это было? Три года назад? Началось там, в Нью-Йорке, когда его еще ослепляла любовь к ней. Да, тогда это ранило его. Но все кончилось давным-давно. Сейчас осталось лишь смутное отвращение и презрение к ней, презрение к самому себе, к тому, что он сам допустил до этого. Преданность.

Так, что ли, он это называет? Самоотверженно поддерживать несчастную жену, которая так нуждается в этом. Только посмотри на них теперь!

Не обращая внимания на враждебные взгляды, он устало подошел к Линде.

— Ну, будет. Ты уже произнесла свою речь. Поехали.

Миссис Кэри закудахтала, как взволнованная курица. Мистер Кэри пролаял:

— Мы не дадим вам увезти бедную девочку и снова мучить ее!

— Нет! — закричала миссис Кэри. — Нет, Линда, дорогая, вы должны поехать к нам.

Из-под опущенных ресниц Линда взглянула на него. Взгляд был мгновенный, но Джон прочел в нем все то, что неизбежно сопутствует пьяной враждебности — явный вызов и скрытую тревогу: - «Не зашла ли я на этот раз слишком далеко?»

— Пошли, — сказал он.

Он знал, теперь она пойдет. Не оттого, что он обрел контроль над ней, но потому, что она добилась, чего хотела.

Она медленно оторвалась от миссис Кэри, постояла немного, глядя на нее, печально улыбнулась. Слезы блестели на ее щеках:

— Дорогая миссис Кэри, мне ужасно неприятно. Вы все простите меня. Я выпила и испортила вам весь вечер. Конечно, я уезжаю с Джоном. Он — мой муж. И я не имею права…

Она быстро двинулась через комнату, чуть не налетев на проектор. Гордон Морленд вскочил, чтобы поддержать ее, мистер Кэри вскрикнул:

— Линда!

— Пожалуйста, не надо, — она отодвинула рукой Гордона. — Все в порядке. И простите меня. Джон, милый, я подожду в машине.

Она поднялась по ступенькам и пробежала через холл. Вики сказала:

— Брэд, проводи ее. Проследи, чтобы все было как следует.

И пока Брэд торопливо догонял ее, Джон произнес среди ледяного молчания:

— Ну что ж, желаю всем доброй ночи.

— Бедное дитя, — выговорила миссис Кэри в пространство. Морленды повернулись спиной, мистер Кэри направился было к нему с самым воинственным видом, но прежде чем он успел открыть рот, Джон поднялся по лестнице и вышел.

Вики пошла с ним. У распахнутой входной двери к ним торопливо присоединился Брэд.

— По-моему, с ней все хорошо.

Вики спросила, запинаясь:

— То, что она говорила — правда, Джон?

— Более или менее.

— И вы собираетесь отказаться от предложения? — в голосе Брэда звучало легкое недоверие.

— Собираюсь.

Неожиданно Вики сказала:

— Не обращайте внимания на папу и на всех остальных. Их это не касается. Делайте то, что вы считаете правильным.

— Конечно, — поддержал Брэд, — вы должны решать это сами.

Джон обернулся, чтобы разглядеть их в темноте. Он тоже неожиданно обрел союзников?

Вики пожала ему руку и поцеловала в щеку:

— Доброй ночи, милый Джон. И позвоните, если мы понадобимся. Мы так любим Линду — и вас тоже.

Они стояли у дверей и махали ему вслед, пока он шел к Линде и к своему старому черному «седану».

5

По дороге домой — пока поднимались на холм и потом ехали через лес, туманный и непроницаемый при свете звезд, Линда молчала, съежившись на переднем сиденье. И он ощущал непримиримую враждебность, исходившую от нее. «Как бы мне еще выпить?» Вот о чем она думает. «Когда мы приедем, он запрет все бутылки». Или она все уже предусмотрела — купила бутылку в Питсфилде и припрятала ее где-нибудь?

Впервые надежда покинула Джона Гамильтона. Раньше у него всегда было чувство: если он очень постарается, если он будет всегда при ней, жизнь постепенно станет сносной, Линда немного поправится, настолько, что согласится встретиться с врачом, или все будет плохо, так плохо, что эта тяжесть сама упадет с его плеч. Но теперь даже эта хрупкая надежда исчезла, потому что он понимал, что выбивается из сил. Усталость парализовала его волю. Жена будет воевать до последнего, чтобы заставить его вернуться на службу. Он знал это. Именно сейчас ему понадобятся все внутренние резервы для этой изнурительной борьбы. А у него ничего не осталось. Что будет думать о нем Кэри, беспокоило его не больше, чем то, что думают о нем в деревне. Ему стала безразлична даже его живопись. Живопись? К дьяволу ее! Пропади она пропадом. Пропади все пропадом!

Около дома Фишеров, на вершине холма, он повернул. Они почти добрались.

Неожиданно она заговорила:

— Завтра я поеду к ним и скажу, что солгала, будто ты меня ударил.

Не получив ответа, она продолжала в более воинственном тоне:

— Я только изложила им свою точку зрения. А что в этом плохого? Ты наверняка весь вечер старался перетянуть их на свою сторону, а ведь они — мои друзья. И почему я не могу поделиться с друзьями, когда речь идет о таких серьезных вещах, когда…

— Линда!

— И я должна была объяснить насчет глаза. Я могла бы, конечно, сказать, что упала, когда шла через лес в темноте. Но мне просто не пришло в голову. Я подумала, что мне надо как-то объяснить, а ведь известно, ссоры бывают у всех.

Впереди показался их дом. Она не оставила ни одной зажженной лампы. И дом казался покинутым, нежилым.

— Ну, я не понимаю, — не унималась она, — почему ты так по-дурацки к этому относишься. Ведь ты вечно говоришь, что они тебе не нравятся, они такие скучные. Почему мы должны идти к этим скучным Кэри? — вот что ты всегда твердишь.

Когда он поворачивал на въездную аллею, она качнулась и ударилась об него.

— Ты ставь машину, — заявила она. — А я выйду. Я лучше выйду.

Ну и черт с ней, — подумал Джон. Не спеша, как-то странно отключившись от себя и от окружающего, он поставил машину в гараж, закрыл его и постоял немного, разглядывая очертания яблонь на фоне темного леса. Из темноты донесся слабый крик, будто человек кого-то зовет. Сова?

Сквозь неосвещенную кухню он вошел в дом. В гостиной тоже было темно. Включив свет, он поглядел на бутылки, стоявшие в баре. Их содержимое не уменьшилось. Может, она долила воды в джин? Или у нее наверху есть еще бутылка? Скорее всего — бутылка наверху.

Он слушал, как она ходит там над ним. Потом уселся в кресло. Вскоре на лестнице раздались ее шаги. Она спустилась. Похоже, новая доза алкоголя отрезвила ее. Она достигала и такой стадии. Причесалась и подмазала губы. Припухлость под глазом заметно темнела, несмотря на пудру. На губах — тайная улыбка.

Аналитическая машина работала в нем уже автоматически, хотя ему было все равно. Почему она улыбается — рада, что перехитрила его, спрятав бутылку наверху? Или что-нибудь еще?

Она подошла, села на ручку кресла, любящая, непринужденная, будто ничего не случилось:

— Ты все еще сердишься на меня? Я все улажу. Обещаю. Я же сказала им, что выпила. Будет очень легко объяснить, что я и сама не помню, что я там наболтала, и что я все перепутала насчет того, что ты меня ударил. — Она погладила его по голове.

Он поднялся:

— Ради бога, Линда! Пошли спать!

Она спрыгнула с ручки кресла и поспешно ухватила его за рукав, улыбаясь ему все той же тайной, взволнованной улыбкой.

— Милый, мы скоро ляжем, но еще не сейчас. Я хочу о чем-то рассказать тебе.

Он насторожился, словно по сигналу тревоги.

— О чем-то ужасно важном. И ты должен разумно отнестись к этому. Ты должен понять, что бывают такие минуты — в браке всегда так, — минуты, когда ты находится слишком близко, чтобы все увидеть в правильных пропорциях, когда… Милый, я звонила Чарли Рейнсу.

Он, остолбенев, уставился на нее.

— Я позвонила ему домой, — продолжала она. — Сказала, что тебя ужасно взволновало его письмо, и ты просил договориться о встрече. Так вот, ты встречаешься с ним завтра в шесть часов на коктейле в баре «Барберри Рум». Вы будете вдвоем и сможете обсудить все спокойно. Если выехать двухчасовым, как раз доберешься вовремя.

«Поверь мне, — вспомнил он. — Ну, хоть раз. Это так важно, чтобы ты верил мне». Значит уже тогда, через пять минут после того, как он сообщил свою новость, она решилась. Вот почему она не поехала с ним. Эта хитрость, чудовищность этого предательства вызвали в его душе гнев, вытеснивший усталость и безразличие. Глядя, как она улыбается, уверенная в победе, он понял, чего никогда раньше не понимал. Она его презирает. Несмотря на все притворство (Милый Джон, помоги мне! Что со мной станет без тебя?) — она и в грош его не ставит, относится к нему, как к куску глины, которому может придавать любую форму. «Я устала от Нью-Йорка. Я хотела бы пожить в деревне. Заставлю его бросить фирму «Рейнс и Рейнс». Вот как это было в Нью-Йорке. А теперь: «Хочу получить эти деньги. Здесь мне надоело. Заставлю его вернуться». Если бы она не выпила, не показала бы этого так откровенно.

В гневе он решил было: позвоню Чарли сейчас же. Скажу, что моя жена была пьяна, и — к черту всю эту службу. Но тут же понял, что не сможет сделать этого по телефону. Придется ехать в Нью-Йорк, чтобы как-то все исправить.

Сильное чувство поглотило его гнев. Теперь он больше ничего ей не должен, он освободился от нее наконец.

— Думаешь, ты уж такая умная?

— Нет, только разумная, вот и все. Конечно же, я понимаю, ты скорее умрешь, чем согласишься, что критики правы. И это естественно. Но на самом деле, в самой глубине души ты знаешь, что ничего не вышло: тебе не удастся добиться успеха. И отвергнуть единственное приличное предложение…

Внезапно он потерял контроль над собой и ударил ее по щеке. Она вскрикнула и схватилась за лицо, глядя с изумлением, бешенством и страхом.

Ни разу до этого он не бил ее, но не ощутил никакого потрясения. Пожалуй — даже некоторое удовлетворение.

— Ну вот. Теперь нечего объяснять у Кэри. Теперь твое выступление там на все сто соответствует действительности.

Она отпрянула от него и бросилась в кресло, все еще держась за щеку руками.

— Ты ударил меня!

Он подошел к бару и не спеша налил себе виски.

— Джон… — донесся из-за спины ее низкий неуверенный голос. — Джон… ты все-таки… не собираешься принять их предложение?

Он круто повернулся со стаканом в руке:

— А ты как думала?

— Но ты должен! — теперь на ее лице был написан лишь страх. — Тебе придется. Я сказала Чарли Рейнсу, что ты согласен. Нам надо вернуться в Нью-Йорк. Я не могу здесь оставаться. Не могу, не могу, не могу…

— Можешь ехать. Не хочешь жить здесь — отправляйся!

Она вскочила с места, подбежала к нему, схватила его за руки и стала гладить их. Он мог бы оттолкнуть ее, но он наслаждался чувством освобождения. Пусть себе цепляется за него, какая разница?

— Джон… Может, я сделала все неверно. Может, мне не следовало звонить… Прости меня. Но понимаешь…

Она прижалась лицом к его груди. Волосы ее щекотали ему щеку. В свете настольной лампы он видел седые волосы у нее на виске — блеклые, тусклые, мертвые. Тело ее, прижавшееся к нему, было горячим и податливым. Он подумал скептически: — Ей кажется, что она еще желанна. И ощутив физическое отвращение, почувствовал вдруг, как на нею снова нахлынули жалость.

— Джон, — молила она. — Мы не можем здесь больше оставаться. Можешь не идти на эту службу. Но нужно уехать. Куда-нибудь в другое место.

Она подняла голову. Ее лицо с опухолью под глазом было совсем рядом.

— Это Стив, — прошептала она. — Стив Риттер.

— Стив? — повторил он тупо, не понимая о чем она.

— О, я давно хотела рассказать тебе. Множество раз. Джон смог бы мне помочь, говорила я себе. Но я не посмела. Мне было слишком стыдно. Я…

— Линда!

— Я не хотела этого, — в порыве отчаяния она все еще смотрела ему прямо в глаза. — Клянусь, я не хотела. Ты же знаешь. Ты знаешь, я люблю только тебя. Но все время, пока тебя не бывало дома, пока ты играл с детьми — он приезжал. Я ему говорила, что не хочу. Но это как бы сильнее меня. Он… Даже сегодня, когда я вернулась из Питсфилда, он дожидался меня. И прежде чем ты вернулся… — она снова уронила голову ему на грудь. — Это как болезнь. Это… Ты думал, я там наверху принимала душ, а он… О, Джон, увези меня отсюда. Узнает миссис Риттер. Все узнают. О, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!

Стив Риттер. Он ясно представил себе отца Бака, этого щеголя в джинсах, низко спущенных на тощие бедра, его нахальные голубые глаза, обращенные к Джону с презрительной усмешкой. Значит, Стив Риттер…

Но прежде чем он успел почувствовать гнев, унижение или отвращение — ему вспомнилось: я видел, как она проехала мимо меня, когда я был в лесу с детьми. Я тут же пошел домой. Я дошел меньше чем за десять минут. Она лжет. Это ее очередной ход. Поскольку все остальные провалились, у нее хватило ума или безумия изобрести новый.

Он начал было:

— Но, Линда…

И замолчал. А откуда золотой браслет, который был на ней днем? Браслет, которого никогда он раньше не видел и который она тут же сняла, заметив, что он в комнате? Стив подарил? А если это так… Нет, не нужно об этом. Какой смысл? Может быть, она лжет, а может быть, и нет. Все это больше не имеет никакого значения, потому что он знает, что делать. Она довела его до того, что он не чувствует больше никакой жалости. Она заставила его преодолеть нерешительность.

Он отстранил ее и усадил в кресло. Она смиренно уселась и закрыла лицо руками.

— Ну вот, я скажу тебе, что я сделаю. Завтра же отправлюсь в Нью-Йорк и поговорю с Чарли Рейнсом. От места я откажусь. А потом заеду к Биллу Мак-Аллистеру.

Она быстро подняла голову:

— Нет, Джон. Нет. Нет.

— Я все ему расскажу. А дальше — либо он порекомендует хорошего психиатра в этих краях, либо — с трудом выговорил он, — если ты не лжешь насчет Стива, — мы переедем в Нью-Йорк, и Билл сам займется тобой. Вот мои условия. Если они тебя не устраивают — можешь убираться отсюда и заботиться о себе сама.

На ее лице все еще был страх, а еще появилось недоверие, будто она не могла постигнуть, что у него, наконец, лопнуло терпение.

— Но Джон, ты же знаешь, что я не пойду к врачу. Я предупреждала тебя.

— Ты пойдешь к врачу, или между нами все кончено.

— Но я не больна. Ты в своем уме? Я совершенно здорова! Это ты каждый раз давишь на меня, все переворачиваешь, чтобы заставить… — она вскочила с места. Лицо — застывшая упрямая маска. — Если ты и дальше будешь молоть всю эту чепуху насчет доктора — я уйду навек. У меня припрятана бутылка. Тебе ее не найти. Я выпью все до дна.

Это была ее последняя карта. Раньше она никогда не признавалась в том, что тайно пьет. Даже если бы он нашел спрятанную бутылку — она бы от нее отреклась. Спрятанная бутылка всегда существовала как тайная угроза. А теперь она заговорила о ней в открытую. Она думала потрясти его и заставить поступать, как ей хочется. Жалкая попытка! Но что это теперь меняет?

— Отлично. Можешь выпить свою бутылку.

Как он и предвидел, она застыла на месте. Потом тяжело, по-старушечьи упала в кресло.

— Значит, ты не возьмешься за эту работу?

— Нет.

— И не уедешь отсюда — даже из-за Стива?

— Я не верю насчет Стива.

— Ах вот что. Это смешно, — она коротко, сухо рассмеялась. — Ты мне не веришь!

— И ты пойдешь к врачу — здесь или в Нью-Йорке.

Она начала плакать — тихо и безнадежно.

— Хорошо, я пойду. Сделаю все, что угодно. Но ты не оставишь меня. Ты не можешь меня бросить. Куда я денусь? Что я буду делать? О, ты не сможешь…

Она бубнила что-то еще, но он не прислушивался к ее причитаниям. Он ощутил, что сеть снова опутывает его. Он вовсе не освободился. Ему почудилось, будто он выскользнул. Он должен дать ей шанс — пусть полечится. Иначе ее судьба не даст ему покоя до смерти.

Во всяком случае, кое-чего он добился — гораздо большего, чем мог надеяться в самых оптимистических расчетах. Но какой она будет завтра?

Усталость снова навалилась на него. В конце концов, она примолкла и, полумертвая от утомления, откинулась в кресле. Он помог ей подняться в спальню. Она разделась и отправилась в ванную. Больше она не пила. Он был почти уверен в этом. Пока он раздевался, она легла и тут же заснула. Он решил было уйти спать в комнату для гостей. Раз уж ему все равно предстоит заботиться о ней, хотелось обрести хоть несколько часов независимости, пусть даже иллюзорной. Но ее спящее лицо было безмятежным, незащищенным. Даже опухоль под глазом выглядела смешно и невинно, как у ребенка, больного свинкой. Она так боится спать в одиночестве. А если она проснется? Что ж…

Вернувшись из ванной, он скользнул под одеяло со своей стороны кровати и погасил свет.

Стив Риттер — подумал он. Вспомнилась вдруг их первая встреча с Линдой. У Паркинсонов. Она шла сквозь толпу гостей в белом платье, волосы подхвачены сзади — лошадиным хвостом, — такая одинокая и застенчивая, но при этом свежая как весенний цветок, и такая непохожая на всех остальных.

— Привет! Вам нравится здесь?

— Не особенно.

— А вам не кажется, что эти приемы — ужасны? — и она серьезно посмотрела на него своими большими зелеными глазами. — Не понимаю, почему только сюда ходят. Все так важничают, надуваются, стараются понравиться нужным людям!..

Он повернулся набок, но долго не мог заснуть. Чтобы расслабиться, начал думать о детях.

6

Поезд миновал Шеффилд. Было уж около шести. Джон Гамильтон, сидя рядом с Брэдом Кэри, решавшим кроссворд, смотрел в окно на знакомый летний пейзаж Новой Англии. Выжженные луга, пестревшие золотистой ясгребимкой и ноготками, лесистые горы вдали, дощатые домики, рассыпанные в беспорядке. Лужайки в тени сахарных кленов, кусты пионов, узкие грядки флоксов — идиллические, скромные, слегка печальные.

Теперь недолго.

И Нью-Йорк казался уже таким далеким, если не считать, конечно, связанных с ним огорчений.

Встреча с Чарли Рейнсом забылась совершенно. Все произошло просто и легко. Чарли — хороший малый.

— Я понял, что Линда слишком увлеклась, когда говорила со мной. Конечно, Джонни, я все понимаю. Нам очень жаль. Мне не нужно вам это повторять. Но я желаю вам удачи.

Вот и все. И покончено с фирмой «Рейнс и Рейнс». Осталось легкое расстройство, да еще напряжение из-за того, что Брэд ехал с ним вместе туда и обратно. Остановились они в одном отеле, и Брэд был таким дружественным, так беспокоился из-за «такого недоразумения» с Линдой, что Джона все время тянуло открыться ему и все рассказать, хотя он и знал, что делать этого не следует.

И еще он был расстроен из-за Билла Мак-Аллисера. Оживленный голос медсестры сообщил по телефону:

— Мне очень жаль, но доктор Мак-Алистер уехал отдыхать… в Канаду… К сожалению, нет, он не оставил адреса. Да у него и нет адреса — он рыбачит где-то в лесах… О да, он вернется к концу месяца.

Вечно так бывает. Когда выпадает случай изменить все к лучшему — вмешивается другой случай и ничего не выходит. А может, ему удастся найти психиатра в Питсфилде? Просто с помощью справочника.

— Я хочу, чтобы вы помогли моей жене. Она пьет. Конечно, она этого не признает. Но это длится уже много лет.

Он слишком устал. Скоро он снова увидит ее. Какой она будет? Ведь прошло уже более тридцати шести часов с тех пор, как она осталась совсем одна в доме. Была ли она действительно испугана его решением? Может быть, она и в самом деле дошла до такого состояния, что согласилась — пусть хоть как-то попытаются помочь ей. Или все уже изменилось? И он вернется, чтобы обнаружить — она снова приготовилась воевать, придумала кучу хитростей и уловок.

Когда он уезжал — все было хорошо. Или так показалось ему, ободренному тем, что он, наконец, выработал план решительных действий. Кондуктор объявил:

— Следующая остановка — Большой Баррингтон.

Брэд оторвался от кроссворда и сказал:

— Слава богу, теперь уже скоро.

Джон в это время перебирал в памяти все, что было со вчерашнего утра до той минуты, пока он простился с нею.

Разбудила его Линда. На ней было аккуратное белое платье и передник. В руках она держала поднос и широко улыбалась:

— Я принесла тебе завтрак.

Еще не совсем проснувшись, Джон удивился — зачем она надела черные очки. Потом вспомнил про синяк под глазом.

Она поставила поднос — трогательное предложение мира — ему на колени. Делала она это очень тщательно, стараясь показать, что руки у нее не дрожат.

— Ну вот. Если тебе что-нибудь еще понадобится, позови меня.

И напевая что-то, вышла из комнаты. Чуть позже, когда он одевался, зазвонил телефон. Брэд сообщил, что мистер Кэри посылает его в Нью-Йорк как свое доверенное лицо.

— Вы едете двухчасовым, Джон? Ну и отлично. Я тоже. Бьюик я оставляю Вики. А где вы остановитесь в Нью-Йорке?

— Еще не знаю.

— Давайте остановимся вместе в каком-нибудь отеле. Это Вики пришла вчера в голову отличная идея. Мы удержим таким образом друг друга от искушений, сказала она, и, кроме того, что гораздо важнее, я смогу нее расходы включить в счет своих представительских денек. Только не говорите папе, — он заговорщически засмеялся. — А как чувствует себя Линда? Не страдает от похмелья, надеюсь?

— Как будто нет.

— Ну и прекрасно. Встретимся в поезде. Вики, конечно, передала бы привет, но она на озере, учит Лероя ловить окуней. Они встали на рассвете, — голос Брэда снова посерьезнел. — Не беспокойтесь насчет Линды, Джон. Все уладится.

Джон положил трубку. Через окно он видел, как Линда скрылась в старом коровнике, расположенном в цоколе мастерской. Там были сложены дрова, и там же, после очередного увлечения садоводством, Линда хранила свои садовые инструменты. Вскоре она появилась, таща пластиковый шланг к клумбе с цинниями, и стала их поливать.

Цветы росли на самом солнцепеке, и она вечно твердила, что поливать их можно только вечером. Конечно же, понял он, она прятала в коровнике еще одну бутылку.

Он подошел к ней. Оторвавшись от цветов, она улыбнулась ему все гон же широкой улыбкой.

— Ты уже встал! Пожалуйста, будь ангелом, посиди к мастерской. Я собираюсь затеять в доме большую уборку. — Улыбка стала еще ослепительнее. — А, может, ты предпочтешь погулять с детьми? Мне нужно было позвонить миссис Джонс насчет выкройки, я давным-давно обещала ей помочь. Трубку взяла Эмили. Она сказала, что они ждут тебя ручья. Ты ведь точно обещал пойти с ними купаться — так она сказала. Но ты, конечно, сам решай…

Значит — таким способом она сообщила о своей капитуляции? Никаких упреков. Даже никаких упоминаний о вчерашнем. Сегодня — она жизнерадостная, обремененная заботами домашняя хозяйка. Теперь он убедился, что она слегка выпила в коровнике. Но это уже не имело значения.

Она перекрыла воду и бросила шланг.

— А теперь — в гостиную. — И направляясь к дому, обернулась и спросила с нарочитой небрежностью: — А ты собираешься в Нью-Йорк?

— Да. Я еду.

— Понятно. Я только хотела узнать насчет ленча. Если отправишься с детьми — возвращайся не позже половины первого. Я покормлю тебя до поезда.

Она вошла в дом, а он отправился в мастерскую. Картины были свалены у стен. Последняя его работа стояла на мольберте. Он постоял немного, глядя на нее. Вещь показалась ему бессмысленной, и он понял, что пытаться сегодня работать — бесполезно. Дети — вспомнил он. Почему бы и нет? Все равно утро нужно занять чем-то. Линда подала ему эту мысль, чтобы убрать с дороги. Она боялась себя, боялась, что если между ними снова случайно возникнет ссора, все ее добрые намерения могут улетучиться.

Вернувшись в дом, он надел плавки, натянул брюки. Ему было слышно, как Линда орудует в гостиной пылесосом. Крикнув ей: — Я пошел купаться, — он через парадную дверь спустился вниз по дороге.

Излучина ручья, которую дети облюбовали для купания, находилась в полумиле от его дома — в сторону Стоунвиля, в том месте, где заброшенный вагон постепенно зарастал лесом.

Дойдя до конца луга, он заметил ребячьи велосипеды, прислоненные к грубой каменной ограде, и, перебравшись через нее, бредя в разросшейся по колено траве, услышал их крики, доносившиеся снизу, от ручья. Звучание этих голосов сразу сняло напряженность, жившую в нем, принесло ощущение беззаботности и покоя.

Кроме Лероя, все были в сборе, и все плескались в воде. Их тела блестели как у тюленей. И конечно, Эмили первой заметила его, когда он спускался по тропинке между диких яблонь, молодых сосенок и густо разросшихся побегов черемухи — скоро и не скажешь, что эту землю расчищали под пастбище. Эмили вылезла на берег и побежала к нему.

— Джон, вы пришли! Я знала, что вы придете.

Она схватила его за руку и потащила к ручью. Он тут же влез в воду. Несостоявшийся папаша! И если в этой колкости Линды есть доля правды, то все эти сыновья и дочки — тоже несостоявшиеся, ибо так или иначе — они были лишены родительской любви. Эмили и Энджел росли без отца, а их вечно озабоченная мать с утра до вечера занята на почте. Тимми — жертва плохо скрытого безразличия Морлендов. Бак — пешка в вечных родительских ссорах. Родители Лероя любят сына, но, будучи слугами в чужом доме, не могут уделять ему достаточно много времени.

Вот и выходит, что они нуждаются в нем так же, как он в них.

Вскоре после одиннадцати прибежал Лерой, на бегу сдирая одежду, и тоже шлепнулся в воду. Он был в полном восторге от успеха своей рыболовной экспедиции — поймал трех окуней, а Вики — только одного.

— Мы встали на рассвете. И я греб. И… вы бы видели рыбину, которую я чуть не поймал. Спорим, она была чуть не три фута длиной!

И когда все дети с широко раскрытыми глазами сгрудились вокруг него, Джон еще сильнее почувствовал, как его охватывает умиротворение.

Но перед его уходом все вдруг испортилось. Эмили и Энджел лежали и загорали рядом с ним на берегу. Вдруг Эмили объявила:

— Я знаю, что я сделаю. Я открою Джону секрет.

— Нет, — закричала Энджел, — ты не смеешь! — и она с яростью кинулась на сестру, колошматя ее кулаками. — Это мой секрет! Мой!

Другие дети вылезли из воды и напряженно столпились вокруг. Джон оторвал девочку от сестры. Но она яростно вырывалась из его рук. Круглое пухленькое лицо исказилось от злобы:

— Ты не узнаешь, мы не расскажем тебе наш секрет. Ты — гадкий низкий. Ты побил свою жену.

— Энджел! — Эмили вскочила на ноги и попыталась добраться до сестры, которую еще держал Джон. — Ты не смеешь!

— Да, — крикнула Энджел, — он лупит свою жену. Мне Тимми сказал. Она вчера вошла в гостиную с подбитым глазом и так и объявила.

Подумав мрачно — ну вот, дошло уже и до детей, Джон опустил ее на землю и взглянул на Тимми. Тот съежился в приступе замешательства, а потом отвернулся и побежал прочь по высокой траве. Эмили, верный защитник Джона, крикнула:

— Это неправда! Я их ненавижу. Ненавижу Тимми, ненавижу Энджел…

Джон пошел за Тимми. Тот лежал за сосной и плакал, уткнувшись лицом в траву. Джон опустился рядом и положил ему руку на плечо.

— Все хорошо, Тимми.

— Я не хотел. Я не хотел им говорить. А потом подумал, если я скажу Энджел, что у меня тоже есть секрет, она откроет мне свой. И я спросил, а она говорит — расскажи сперва ты… И я рассказал, а она мне нет. Но я не хотел…

— Ладно, Тимми. Забудем это. Пошли.

Но мальчик не хотел возвращаться. Погруженный в мрачные детские мысли о свершившемся предательстве, он лежал на траве, плача и лягая ногами землю.

Джон вернулся к остальным. Им всем было неловко, и лица у них пристыженные. Чары улетучились. Тень Линды нависла над ними.

Вскоре он побрел домой. Линда была все такая же, веселая и оживленная. Она уже приготовили ему ленч и, пока он ел, сидела рядом. Сама она только курила одну сигарету за другой, поглядывая на него сквозь темные очки и с какой-то лихорадочной небрежностью болтая о пустяках. Поднялась с ним в спальню и сидела там, пока он одевался и укладывался.

— Ты не против того, чтобы самому вести машину до станции? Все равно, пока тебя нет, машина мне не понадобится. И потом… — она поднесла руку к очкам, — мне бы не хотелось показываться с этим в деревне.

Это было единственное упоминание о случившемся. И лишь проводив его до машины, она вдруг заговорила:

— Джон, прошу тебя, обещай мне… Я согласна насчет Билла. Клянусь, я согласна. Я все сделаю, но только если это Билл. Не обращайся ни к кому другому, прошу тебя…

— Хорошо, — обещал он.

— И еще, Джон… Насчет Стива. Ты был прав. То, что я вчера сказала, — неправда. Не знаю, что на меня нашло.

— Ладно, Линда. Все в порядке. Ну, до завтра!

Она стояла в дверях кухни и смотрела вслед, пока он выезжал на дорогу…

Кондуктор объявил их станцию, и Брэд достал с полки чемоданы. Когда поезд остановился, и они вышли, Джон увидел, что его старая машина стоит там, где он ее оставил. Рядом, в бьюике сидела Вики. Они подошли, и она поцеловала обоих.

— Ну как, Джон, дело сделано? — она стиснула его руку. — Линда поймет, я уверена. Если вам захочется, приезжайте к нам попозже вместе. Папа ездил в Спрингфилд, а мама ночевала у меня — две осиротевшие женщины объединились. Но он уже вернулся и увез ее. Так что приезжайте.

Проезжая через деревню, Джон остановился у почты. Он ждал очередного номера «Арт Ревью» со статьями о его выставке, а Линда без машины вряд ли забирала почту.

Кое-кто из жителей отирался внутри. Проходя к своему ящику, он кивнул:

— Добрый вечер.

Никто не ответил. Его ящик был рядом с окошечком, где миссис Джонс раскладывала марки в специальной папке. Доставая свои письма, он улыбнулся ей. Но она посмотрела как бы сквозь него, затем отвернулась и снова занялась марками. Только теперь Джон почувствовал, что общая атмосфера была даже и не нейтральной, а враждебной. Значит, новости насчет того эпизода у Кэри уже разнеслись по деревне, одному богу известно, в каком искаженном виде. И для Стоунвиля он уже не был слегка забавным чужаком. Он был — кем же? Выродком, зверски избивающим жену?

Молчание, провожавшее его, когда он возвращался к машине, походило на угрозу. Все это неважно, уговаривал он себя. Он не старался подружиться с обитателями деревни, так же как и с компанией Кэри. Ему нужно только, чтобы его оставили в покое.

Но пока он садился в машину и запускал мотор, сознание того, как они отвергли его, все не отступало. Было в этом что-то леденящее и даже зловещее, будто Линда невидимкою проскользнула на свое место в машине рядом с ним — это все дело ее рук. Тот, кого они отвергли, был вовсе не он, не настоящий Джон Гамильтон. Его они не знали. А это был образ Джона Гамильтона, созданного Линдой в их воображении.

Он вел машину через лес. Дорога спускалась с холма и затем снова поднималась у поворота. Свернул, миновал деревянный мост, с внезапно нахлынувшим ужасом думая о встрече с женой, въехал на дорогу к дому и остановился у дверей кухни.

Линды в кухне не было. Он вошел в дом и позвал ее. Никто не ответил.

Шагнул в гостиную и остолбенел. В комнате царил хаос. Картины сорваны со стен, пластинки и коробки с магнитофонными лентами выброшены из шкафов на пол. Даже проигрыватель, усилитель и магнитофон, вытряхнутые со своих полок, валялись, извергнув разбитые детали.

И пока Джон стоял, разглядывая следы жестокого разора, ему показалось, что все это уже было когда-то раньше. И представив себе Линду, размахивающую ножом, Линду, топчущую пластинки, Линду с безумным, искаженным, бессмысленным лицом — лицом сумасшедшей, он почувствовал, как его охватывает ужас.

Он вдруг ощутил ее присутствие в доме или, вернее, присутствие ее безумия. Оно, казалось, висело в воздухе, отравляло его, как ядовитый газ.

Где же она? Я должен найти ее!..

И тут он заметил пишущую машинку. Обычно она хранилась у него в мастерской, но сейчас стояла на краешке стола с заложенным в нее листом бумаги. Сквозь обломки пластинок и обрывки холстов он пробрался и взял в руки записку, целиком отпечатанную на машинке — даже подпись.

«Ты никогда не верил, что я это сделаю, правда? Вот тут-то ты и ошибся. Наконец у меня хватило решимости уйти. Так что можешь поискать себе другую, которая будет так же расшибаться в лепешку ради тебя, другую, которую ты сможешь так же мучить. Найди другую, если удастся. Меня ты не найдешь — это уж точно. Желаю тебе счастья. Прощай навсегда!

Линда».

7

Она ушла. Он стоял, глядя в записку, не реагируя на злобные слова, а просто пытаясь осмыслить сам факт, что она его бросила. Но несмотря на потрясение, где-то в глубине сознания смутно продолжалась, логическая работа мысли. Почему свою записку она напечатала? Он не помнил, чтобы она когда-нибудь пользовалась машинкой. Он даже не знал, что она умеет печатать. Зачем ей понадобилось тащить машинку из мастерской и…? И снова ему представилось, как она бродит по комнате с ножом в руках — безумная, с бессмысленным искаженным лицом. И подумал: — Нет, она не ушла. Эта записка — просто очередной ее ход. Она все еще где-то здесь, в доме.

Он с трудом протиснулся через все разрушения, думая почти безлично: она уничтожила картины. Потом я буду смертельно зол. Сейчас он не чувствовал гнева — им владел страх перед тем, что где-то, возможно наверху, притаилось безумие, готовое в любую минуту развернуться как пружина.

Вошел в столовую. Никого. Поднялся по лестнице. Конечно, она в спальне — сверкнула мысль. Но и там он увидел, что ее нет, а дверь в гардеробную нараспашку. Видны ее платья и его костюмы, висящие там. В гардеробной никого. Он осмотрел остальные комнаты. Внезапно вспомнил о картинах в мастерской. Выбежал через кухонную дверь, перемахнул через лужайку, уже покрытую вечерними тенями яблонь, и влетел в мастерскую. Картины, сложенные у стен, не тронуты, цела и та, что на мольберте. Но Линды нет и тут.

Значит, она действительно ушла — без машины? Без всякой одежды? Он вернулся в спальню и стал просматривать вещи. Да, не хватает ее нового зеленого платья, серого костюма и еще нескольких платьев. И нет нового чемодана, который она хранила на верхней полке. Она ушла. Ушла из дома пешком с чемоданом в руках.

Он присел на кровать. Может, это он сошел с ума и все ему померещилось?

Она стояла у машины и, глядя ему прямо в глаза, искренне, уверенно говорила, что все будет хорошо, что она согласна лечиться. «Я сделаю все, что скажет Билл». Она махала ему вслед рукой, когда он уезжал. Как мог произойти такой скачок — к этому бешеному хаосу разрушения — там, внизу, и к этой записке, с ее злобными выпадами? Даже если бы она выпила все, что было в доме, она бы никогда…

Поднявшись с кровати, он поспешил в гостиную. Бутылки с джином и виски по-прежнему стояли в баре. Содержимое в них не убавилось. Он открутил крышки и глотнул из каждой. Нет, не разбавлены. Где-то еще наверху у нее припрятана бутылка. Он начал искать повсюду с яростной сосредоточенностью. Наконец, в одном из бельевых шкафов, под стопкой покрывал, обнаружилась бутылка джина, заполненная примерно наполовину. Значит, перед тем как уйти, она хлебнула изрядно. Но у нее, кажется, была еще одна, спрятанная в коровнике?

Он задумался, машинально глядя на бутылку, потом так же машинально нагнулся, чтобы водворить ее на то же место, и вдруг заметил — что же это такое? — открытку, спрятанную вместе с бутылкой. Поднял ее. На открытке — лесистые горы и озеро. Канада, озеро Кроули в Манитобе. Адресована ему. С трудом вникая в смысл, прочел:

«Вот это настоящая жизнь. Почему бы вам не бросить свои кисти и не прилететь, хоть на несколько дней? Привет Линде.

Билл Мак-А.»

Билл Мак-Аллистер. Не веря своим глазам, взглянул на штемпель. Отправлена пять дней назад. Уже три дня, как получена. Из-за того, что все, связанное с Биллом, вызывало у нее тайный невротический ужас, Линда, видимо, спрятала открытку. Значит, она знала, что Билли нет в Нью-Йорке. Знала, когда он думал, что ему удалось, наконец одержать победу над ней, знала, когда, провожая его, стояла у машины. «Обещай мне, Джон… Я все сделаю, но только если это Билл. Не обращайся ни к кому другому…»

Вся ее капитуляция — обман. Еще одно из ее фантастически мудреных предательств. Провожая его в Нью-Йорк, она знала, что он не сможет добиться своего. А теперь, когда он вернулся — его ожидало вот это…

Вернувшись в спальню, он закурил. Это — самый серьезный кризис за все время их брака. И он понимал, что должен иметь в запасе силы, и все же не мог преодолеть апатию.

Она ушла с чемоданом, пешком и без денег. Или они у нее были? Могла она планировать все это заранее и припрятывать деньги? Но куда она отправилась? В Нью-Йорк? Если бы он вернулся к «Рейнс и Рейнс» и получил кучу денег — тогда конечно. Но не теперь. И уж, конечно, она не собиралась возвращаться в маленький городок в Висконсине, где родилась и где пять лет назад умерли ее родители, вскоре после его женитьбы на ней… Так куда же она могла отправиться? Не куда ей идти.

Ну, а если она сошла с ума? Если напряжение, в котором она всегда находилась, в конце концов прорвалось? Уничтожить картины, разбить пластинки, кинуться наверх, побросать что-то в чемодан и выбежать из дома, чтобы пойти — куда? Некуда — только голосовать на дороге и сесть в первую проходящую машину?

Образ безумной, бродящей по округе жены придал ему энергии. Он должен сообщить в полицию.

Но «полицией» в Стоунвиле был Стив Риттер. И снова он как бы наткнулся на Линду — она все испортила и сделала это невозможным. Позвонить Стиву Риттеру и сообщить ему, а через него всей деревне, что Линда уничтожила его картины и убежала, что она сошла с ума! Потом подумал вдруг: что это со мной? Конечно же, она не исчезла таким образом. Она у кого-нибудь из своих милых, милых друзей — из этой компании Кэри. Конечно, у них. Он тут же представил себе ее театральное появление у старых Кэри или у Морлендов:

— О мои дорогие, я его бросила. Я больше не могла терпеть…

Конечно же, все это так. Она могла даже забрести к молодым Кэри, пока Вики ездила на станцию. Он так в этом уверился, что все как бы стало на свои места.

Сбежав вниз, позвонил молодым Кэри. Вики взяла трубку.

— Да, Джон. Мы вас ждем. Приезжайте сейчас же оба.

— Значит, Линда не у вас? — И сам удивился, что его голос звучит так спокойно.

— У нас? Нет. Я ее не видела с того вечера. По правде говоря, я собиралась позвонить, но так и не собралась. Ничего не случилось?

Джон вспомнил, что их могут подслушать.

— При встрече все объясню. Вики, не сможете ли вы или Брэд позвонить Морлендам и вашим родителям и узнать, не там ли она? Мне не хотелось бы делать это самому после того вечера…

— Сейчас же позвоню.

— Спасибо, Вики. Я приеду.

Он положил трубку. Если ее нет у Морлендов или у старых Кэри, ему, конечно, придется рассказать Вики и Брэду всю правду. И хотя с годами это стало привычным — покрывать Линду, он понимал, что на сей раз дело зашло слишком далеко. А Вики и Брэд поймут его правильно. Во всяком случае, они не отнесутся к этому как к непристойной сплетне, которую надо разнести побыстрее. В этом он уверен. Может быть, они смогут помочь разыскать Линду, прежде чем разразится скандал. А если ее нет ни у Морлендов, ни у старых Кэри…

Но она должна быть там, — думал он, выбегая к машине, потому что если она не у Морлендов, или не у старых Кэри и не изливает им свои горести… И снова ему представилось — пустые, мертвые глаза, оцепенелая фигура, бредущая куда-то с чемоданом. Он заставил себя прогнать это видение. Выводя машину на дорогу, подумал о Стиве Риттере. Могло ли это все-таки оказаться правдой? Мыслимо ли, что она убежала с ним? Нет, она сама признала, что это ложь — извращенное алкогольное вранье.

Но во всех случаях Стив Риттер — ее верный раб, так же, как и остальные обитатели деревни. Может быть, враждебность, которую он ощутил там, на почте, была уже связана с ее исчезновением?

Линда могла побояться, что компания Кэри не проглотит ее новую легенду. И могла «найти убежище» у кого-нибудь из жителей деревни, сделав их своими слушателями. Не слишком вероятно, учитывая снобизм Линды и желание, чтобы ее не только любили равные ей, но и уважали те, кого она почитает ниже себя…

Вместо того чтобы ехать коротким путем — мимо пустующего дома Фишеров, вниз с холма через лес, — он повернул налево, на дорогу, ведущую в Стоунвиль. Не станет он так вот сразу расспрашивать Стива — ситуация слишком деликатна. Ему нужен бензин. Надо завернуть на бензоколонку и посмотреть куда дует ветер.

Стемнело. В кафе-мороженом, расположенном в полумиле от деревни, уже зажглись неоновые светильники и слышались завывания проигрывателя-автомата. Он остановился у колонки. Из-за перегородки вынырнула миссис Риттер — худенькая, безвкусно одетая, растрепанные, седеющие волосы свесились на лоб. Бетти Риттер, обозленная и преждевременно постаревшая из-за того, что муж не обращает на нее внимания, была главной человеко ненавистницей в деревне. И Бетти — единственная в деревне, кто не станет тут же подхватывать сплетни. Она угрюмо включила помпу и накачала полный бак бензина. Но это была ее обычная угрюмость. Когда она подошла к ветровому стеклу, чтобы протереть его пыльной тряпкой, Джон спросил:

— Стив дома?

— Только что уехал по вызову. — Миссис Риттер фыркнула. — Стив Риттер — полицейский офицер Стоунвиля! Меня всегда смех берет. Если в Стоунвиле и есть кто-то, кого следует посадить под замок — так это Стив Риттер. Записать на ваш счет, мистер Гамильтон?

— Да, пожалуйста. — Джон весь напрягся. — Его вызвали как полицейского?

— Не спрашивайте меня. Если Стив расскажет мне, чем он занят, значит волк в лесу околел. Прибегал Бак и болтал что-то про свои ребячьи дела. Я занималась клиентом и не очень обращала внимание. Потом позвонили по телефону, и Стив тут же укатил. Он взял с собой Бака, так что на этот раз, надеюсь, это не какие-нибудь его шашни.

Бетти Риттер рассмеялась, а потом замолчала и внимательно поглядела на Джона сквозь стекло машины насмешливыми злыми глазами:

— Чего вы так нервничаете, мистер Гамильтон? Что стряслось? Может, у вас совесть нечиста? Что вы натворили? Жену убили, или еще что?

8

Джон ехал через деревню. В окнах магазина горел свет. Под большими кленами около почты стояло несколько машин. Парень с девушкой сидели на крыльце одного из дощатых домов. Кто-то курил сигарету у входа в зал, где должно состояться общее собрание. Когда? Завтра… Еще более обеспокоенный тем, что он услышал от миссис Риттер, Джон ожидал увидеть необычную суматоху — свидетельство несчастья. Но все было спокойно, как всегда.

Если кто-то встретил Линду на шоссе, уговаривал он себя, Стив ни за что не взял бы с собою Бака. Этот вызов не мог иметь отношения к Линде. Просто совпадение.

За церковью он свернул, въехал на холм, потом спустился. Вскоре северный берег озера Шелдон заблестел справа от него, призрачно серый в легком летнем сумраке. Квакали лягушки. Смутно виднелись мостики для ныряния. Озеро!..

«Меня ты не найдешь — это уж точно!» Эти слова из записки, казалось, были написаны на ветровом стекле перед его глазами. А что, если она утопилась? Нет, не станет она топиться с чемоданом. Что бы с ней ни случилось, как бы она ни обезумела — не станет она укладывать чемодан, чтобы покончить с собой. Или все-таки могла?.. Ведь не менее безумным было уничтожить картины, раздавить пластинки, напечатать записку на машинке — тем более что раньше она никогда не печатала. А для этого сходить за машинкой в мастерскую… Разве он в состоянии теперь судить — что она могла, а чего не могла сделать?

Чтобы успокоиться, он принялся уговаривать себя: Вики уже, конечно, удалось разыскать Линду. Она дозвонилась и нашла Линду у Морлендов или у старых Кэри, плачущую, полную раскаяния теперь, когда истерическая вспышка миновала. «О, как я могла так поступить с ним? Не знаю, что на меня нашло…»

Обогнув озеро, он въехал на покрытую гравием стоянку у дома Кэри. В нижнем этаже зажжены все лампы. Дверь отворилась. На пороге стояла Вики. Подбежав к нему, взяла его за руки.

— Джон, дорогой, она не вернулась? Я звонила папе. У них ее нет. А у Морлендов никто не отвечает. Они, верно, в кино.

Она повела Джона в дом. В холле взглянула на него, но тут же отвела взгляд, как если бы то, что она увидела, было не для посторонних глаз.

— Вам надо выпить. — Она ввела его в гостиную. — Брэд, приготовь Джону выпить.

Большие французские окна гостиной были распахнуты. Брэд, сменивший городской костюм на спортивную рубашку и брюки, стоял у бара. Он налил стакан, подал его Джону и, посмотрев на него, так же, как Вики, отвел глаза.

— Садитесь, Джон.

Джон присел на длинный диван. Их забота о нем, отсутствие острого любопытства и желание помочь были очевидны. Это вернуло Джона к реальности. Рядом с ним разумные, хорошие люди. И если он им все расскажет, этот кошмар рассеется.

— Когда я приехал, ее не было дома. Она оставила записку…

Он понимал, конечно, что через пропасть между той Линдой, которую знает он, и какой ее представляли себе Кэри, нужно перекинуть мост. Но сперва он просто выложил все: записка, изрезанные картины, разбитые пластинки, исчезнувшие платья и чемодан…

Брэд высказался первым. В его тоне не было враждебности, звучало лишь некоторое недоверие:

— Линда написала такую записку, уничтожила ваши картины? Нет, Линда не могла этого сделать!

— Она же такая нежная, — подала голос Вики. — Она и мухи не обидит. И она… она так любит вас. В вас вся ее жизнь. И ваши картины — это же просто святыни для нее. Она всегда это повторяла.

— Конечно, — вмешался Брэд, — Она была у нас в тот день, когда пришли газеты с отзывами о вашей выставке. «К черту критиков, — заявила она. — Он будет великим художником!» Она… Она просто не могла…

Он замолчал. Джон посмотрел на них. Они не обвиняли его во лжи. Они просто не могли поверить. И он вдруг представил себе Линду, ту, которая не была ему знакома, Линду, которая приезжает к Кари, когда его нет, разыгрывая из себя возмущенную сторонницу непонятого гения, а потом ее же в роли влюбленной женщины: «Джон — это вся моя жизнь».

Конечно, они должны так реагировать. И ощущение, что все это — страшный сон, не проходило, а усиливалось.

Когда-нибудь ему придется начать. И он заговорил:

— В тот вечер она не казалась такой уж влюбленной в меня, верно?

— Но вы поссорились… — Вики, не скрывая испуга, разглядывала его. — Это со всеми может случиться. Тем более что вам пришлось принять такое серьезное решение. Такая ссора не в счет. И, кроме того, она выпила. Она сама призналась в этом. Она была просто не в себе. И потом, она ужасно огорчалась, что столько наговорила. Все это заметили. — Она взглянула на мужа. — Джон, только, пожалуйста, не думайте, что мы вам не верим. Раз вы говорите, что все это случилось, значит, так оно и есть. Но, наверное, все было как-то не так.

А теперь, когда настало время все объяснить, у него возникло дурацкое чувство, что он — предатель. Так оно и выйдет. Когда он даст свои объяснения — все будет кончено между Линдой и компанией Кэри, будет покончено с надеждой на спокойную жизнь в Стоунвиле. Какая-то частица его души требовала — не делай этого. Не лишай Линду того немногого, что у нее оставалось. Даже если она добилась этого притворством. Но он понимал, что сейчас уже не имело смысла думать так. Все было кончено между ними и Стоунвилем, все было кончено между ним и Линдой. До сих пор он не отдавал себе в этом отчета. Но тут понял ясно. После того, что она сделала с картинами, — что бы потом ни выяснилось, — разрыв неизбежен.

Он глотнул из стакана, не глядя на них. И начал:

— Вы не знаете Линду. Никто кроме меня, не знает ее. Я делал все, чтобы никто ничего не узнал. В тот вечер вы могли получить лишь некоторое представление о ней. Видите ли, у меня была и другая причина для поездки в Нью-Йорк. Я должен был проконсультироваться с врачом. Она больна. Уже давно — несколько лет.

Конечно, он рассказал не все — не касался интимных, самых неприятных деталей. Он понимал, сказанное им далеко еще от полной правдивой картины, но достаточно, чтобы они могли понять. Это был рассказ о ее неустойчивости, вечном стремлении к соперничеству, рассказ о ее поражениях и о запоях, становившихся все продолжительнее, о том призрачном мире, который постепенно все больше и больше заслонял от нее реальность.

Сначала он боялся: как бы они не подумали, что он ищет у них сочувствия, жалости, что он уж слишком выставляет себя страдающей стороной — хороший преданный муж, стольким пожертвовавший. А они сидели и слушали его с вежливыми лицами. И между ними не было контакта.

Неужели так трудно понять весь сложный комплекс характера алкоголика? И постепенно он стал говорить менее уверенно, запинаясь, а затем, почувствовав, что пропасть между ними все ширится, — и вовсе замолчал. Стараясь не взглядывать друг на друга, они смотрели на него с осторожным намерением быть справедливыми. И, хотя они всеми силами старались не показать этого, он видел, что они в замешательстве, особенно Брэд. И понял, что они не верят. В лучшем случае, считают, что он постыдно преувеличивает и пытается вдолбить им свою точку зрения, потому что отношения с Линдой не сложились, и теперь он боится того, что могло произойти.

Брэд заговорил первым. Его голос чуточку изменился:

— Значит, в тот вечер, когда она была здесь, вы вовсе не ударили ее?

— Нет. Она упала и ударилась, потому что была пьяна. И именно это она изо всех сил старалась скрыть.

— Но она призналась, что выпила.

— Да, конечно, один стаканчик. Она же понимала, вы заметите, что с ней неладно. Видите, какая сложная маскировка.

— Значит, ради этого она готова была обвинить вас, что вы ударили ее?

— Именно. Это ее ни на минуту не остановило. (Осторожнее, не надо так — звучит уж очень зло. Только вызовет протест). А может быть, все было сложнее. Понимаете, когда она начинала пить, ей непременно хотелось выставить себя страдалицей, поэтому она обычно старалась представить меня негодяем. Ей нужно было, чтобы вы все меня возненавидели.

После долгого молчания Вики спросила:

— Значит, все, что мы знаем о ней, и все, что она говорила или делала, — одно притворство.

— Более или менее. Почти все, что она делает и говорит, — притворство.

— Может быть, и теперь все это притворство? Она сделала вид, будто убежала, чтобы напугать вас или наказать за что-нибудь?

В голосе Вики Джон не услышал и тени сарказма, но ее вопрос сделал бессмысленным все, что он пытался объяснить.

— Если бы она осталась здесь — это было бы притворством. Но теперь… Она никогда не доходила до такой ярости. Может быть, согласившись на консультацию с психиатром, она впала в панику. Она боялась… (Но она же знала, что Билла Мак-Аллистера не будет на месте). Может…

Усталость снова сковала его. Какое это теперь имеет значение? Он вовсе не должен убеждать Кэри. Ему нужно найти Линду.

— Но если она уехала, — заговорила Вики, — то куда?

— Насколько мне известно, ехать ей некуда.

Он не сказал им о своих страхах — что она сошла с ума и покончила с собой. Так далеко он не зашел. И сейчас был доволен этим. Брэд угрюмо выговорил:

— Следовало бы сообщить в полицию.

— А если все это разыграно? — Вики внимательно разглядывала Джона. — А если она, обезумев, испортила картины, а потом испугалась и убежала в лес… Подумай, Брэд! Какой будет скандал, и чем это обернется для нее, если это так. Может, мы сами найдем ее?

— Ночью? — возразил Брэд. — В лесу? А ты представляешь, сколько тысяч акров леса нас окружает? Даже днем нужны поисковые партии.

Он встал, закурил и зашагал по комнате. Потом снова повернулся к Джону. То простое дружеское отношение, которое Джон чувствовал с его стороны в Нью-Йорке и в поезде, исчезло. В глазах Брэда угадывалась теперь не только враждебность, но и очевидное желание побыстрее выпутаться из этой неприятной ситуации.

— Почему вы не звоните домой? А вдруг она уже вернулась?

— Да, вдруг она вернулась! — поддержала его Вики.

— Если же ее нет и если она не вернется к утру — надо вызвать полицию.

— Да, конечно, — вторила Вики, — конечно.

Позвонил телефон. Брэд чуть не бегом кинулся к нему.

— Да… Да… Нет, ее здесь нет, но Джон у нас. Хотите говорить с ним? Хорошо, минуточку, — он обернулся, прикрыв рукой трубку. — Это Гордон. Он звонил вам домой, там никто не ответил, тогда он позвонил сюда.

— А Линда?..

— Он ничего мне не сказал.

Джон подошел к телефону. Брэд, взволнованный и напряженный, остался рядом. Голос Гордона Морленд а — высокий, манерный, холодно и неприязненно спросил:

— Это Джон? Линда с вами?

— Нет.

— А где она?

Джон сжался.

— Ее сейчас здесь нет.

— Но вы знаете, где она? Вот что мы хотели бы выяснить.

— Нет, — пришлось ему признать. — Не знаю.

— Тогда приезжайте-ка сюда побыстрее и присоединяйтесь к нам. К нам и к Стиву Риттеру.

Полицейский вызов!

— А где вы находитесь?

— Я звоню из ближайшего дома, до которого добрался. А Стив и Роз на деревенской свалке. Туда и приезжайте. Знаете, где это?

— Знаю. Но в чем дело? Что случилось?

— Увидите, когда приедете. Только Стив говорит, чтобы побыстрее. Джон услышал, как повесили трубку.

Когда он все передал супругам Кэри, Вики захотела отправиться вместе с ним. Но он подумал, что это уж слишком. Хватит с него и Стива Риттера с Морлендами. Достаточно того, что Кэри полны сочувствия. Но, пожалуй, лучше бы они прямо выложили, что у них на уме. Брэд не пошел провожать его до машины — это сделала Вики.

— Сообщите, Джон, если мы будем вам нужны…

Если они будут ему нужны! Если Линда лежит там на свалке… Он отчаянно вывернул машину на дорогу. Свалка находилась примерно в миле от озера, чуть вверх и в сторону от шоссе. Все окружающее обратилось для него в страшный сон. Линда лежит на свалке. «Что вы натворили? Жену убили, или еще что?» Нет, это невозможно. Не может Линда лежать там…

Приблизившись к повороту, он увидел впереди на обочине дороги машины с зажженными габаритными огнями. Затормозил около них и выскочил из машины.

— Джон… Джон…

Он услышал странно приглушенные детские голоса, зовущие его, и две нелепые тени в тусклом свете сигнальных фар. Круглые, неуклюжие, увенчанные фантастическими пластиковыми куполами, из которых торчали антенны. Это были Тимми и Бак в своих новых скафандрах.

— Мы нашли это, Джон, — возбужденно выпалил Бак. — Мы исследовали землю…

— В наших скафандрах, — вставил Тимми.

— Мы были ученые с Марса, исследовали свалку и…

— Джон? — голос Стива Риттера, низкий и чуть угрожающий, донесся откуда-то из темноты. — Это вы, Джон?

Он зашагал по дороге, а дети вприпрыжку сопровождали его. Темнота поглотила их. Светлячки, мигающие в густой тени деревьев, усиливали ощущение фантастичности происходящего.

— Это здесь, Джон. Идите сюда.

Луч фонарика возник из темноты, высоко, под странным углом. Джон повернул влево и споткнулся о жестянки и бутылки.

— Поднимайтесь сюда. Джон.

Он стал карабкаться на кучу мусора, смутно различая стоящих наверху людей. В темноте светился кончик сигареты. Когда он поднялся, фонарик погас.

— Ребятишки нашли это, Джон, — голос Стива был угрожающе непринужденным. — Тимми рассказал Морлендам, а Бак — мне. Потом мистер Морленд позвонил мне. Решил, что надо бы это расследовать. «Судя по тому, что говорят дети, — сказал он мне, — выглядит все это неладно».

— Мы нашли это, — снова донесся сквозь пластик приглушенный голос Бака. — Это клад. И мы нашли его — я и Тимми.

— Мы совершенно уверены в том, что это такое, — продолжал Стив. — Во всяком случае, мистер Морленд уверен. Но только вы можете опознать это и объяснить, как оно сюда попало.

И неожиданно луч фонарика высветил что-то на земле.

Там, брошенный на гору мусора, лежал их новый чемодан. Он был открыт. Первое, что бросилось Джону в глаза, — зеленое платье, новое платье Линды. Юбка в аккуратно заложенных складках выпала и зацепилась за край ржавой жестянки из-под масла.

9

Джон глядел вниз с чувством обреченности. Из темноты, от тлеющего кончика сигареты прозвучал взволнованный голос Роз Морленд:

— Это новое платье Линды , никаких сомнений. Она получила его на прошлой педеле и сразу же приехала ко мне — показать. Линда была от него в восторге и ни за что на свете не выбросила бы его. И ее серый костюм — все ее лучшие вещи! Вот почему, когда Тимми стал описывать, я тут же узнала…

— Роз! — сдержанно оборвал ее Гордон. — Сейчас это уже не наша забота. Здесь Стив. Это — его обязанности. Пусть он разбирается.

— Ну, Джон, — спросил Стив, — мы ждем. Вы опознаете эти вещи и этот чемодан? Они принадлежат вашей жене?

Глаза Джона привыкли к темноте. Он мог разглядеть Стива Риттера и даже видел слабый блеск его глаз, так же, как ощущал почти истерическую враждебность Морлендов, готовых обвинить его.

Опасность… Он так остро чувствовал ее, будто она стояла рядом с ним — еще одна странная, призрачная фигура. Следует быть осторожным. Все изменилось, и изменилось к худшему.

— Да, — выговорил он. — Это все вещи Линды.

— Как-то забавно, верно? Выбросить красивые вещи, лучшие платья и все прочее? Выбросить на свалку?

— Чепуха, — начала Роз. — Ни за что на свете…

— Роз, пожалуйста, — остановил ее Гордон.

«Если чемодан здесь, значит и Линда здесь», — мысль как удар в голову поразила Джона. И теперь нельзя было избежать всего, что предстояло. И он сказал:

— Я не знаю, где сейчас моя жена.

— Не знаете? — повторил Гордон.

— Вы… — У Роз перехватило дыхание.

Стив Риттер медленно, без всякого выражения спросил:

— Что вы этим хотите сказать, Джон?

— Вчера я уехал в Нью-Йорк. Сегодня вечером вернулся домой. Ее дома не оказалось. Она оставила записку, что уходит от меня.

— Уходит? Куда? — спросил Гордон.

— Боже! Неудивительно! — воскликнула Роз.

— Роз!

— А ты что, удивлен? После той сцены? Когда он избил ее, когда он…

— Погодите немного, миссис Морленд, — резко оборвал ее Стив. — У вас с Линдой была ссора, Джон? Вы уехали в Нью-Йорк, и, пока вас не было, она ушла от вас? Так?

— Да, пожалуй что так. Пожалуй, примерно так.

— Она взяла машину?

— Нет. Машина стояла у станции. Я приехал на ней.

— Она ушла без машины? Но как? Пешком? Или голосовала на дороге?

— Не знаю. Откуда мне знать?

Все замолчали. Светлячки беспорядочно носились в темноте. Кончик сигареты Роз Морленд светился — круглый устойчивый светлячок. В воздухе стоял запах прокисшего мусора.

Внезапно Тимми испуганно заныл:

— Мама! Хочу домой.

Стив сказал:

— Ну, ладно. Миссис Морленд, может, вы возьмете ребятишек и подождете в машине?

— Я хочу остаться, — подал голос Бак.

— Ма-а, — ныл Тимми — хочу домой!

— Уведите их, миссис Морленд.

— Но, Стив… — воскликнула Роз, — вы же не думаете… Не думаете, что Линда…

— Посидите в машине, миссис Морленд. Отдохните. Уведите детей…

— Тимми, Бак, — рассеянно позвала Роз. — Пошли со мной, пошли.

Едва различимая в темноте, она спустилась с кучи мусора. Зазвенели выскользнувшие из-под ног бутылки и консервные банки. Тимми захныкал. Его тихий жалобный плач доносился снизу, от дороги.

— Вот что, — деловито сказал Стив, — у вас в машине есть фонарик, Джон?

— Нет.

— У мистера Морленда есть. А вам тогда лучше держаться рядом со мной. Вы, мистер Морленд, идите по правому краю, а мы пойдем слева.

Гордон Морленд был поражен:

— Но, Стив, дети здесь все обыскали. Так они и чемодан нашли. Если Линда… если…

— Может, они куда-нибудь не заглянули. Может, где-нибудь в бурьяне?

Гордой Морленд пошел вправо, вслед за лучом своего фонаря. Стив Риттер постоял неподвижно. Джон слышал его спокойное дыхание. Потом Стив включил фонарик и направился влево:

— Что ж, Джон, пошли.

Искали они — и Джон осознавал это — тело Линды. Они уже примирились с этим, как с возможным фактом, что она мертва. И хотя Джон был измучен и обессилен, он понимал также, какие подозрения роятся в цепком писательском воображении романиста Морленда. Это было очевидно — по возбужденности и резкости голоса Роз и по холодности Гордона. Они думают… Он заставил себя отбросить эту мысль, не дать ей оформиться, чтобы выдержать все ему предстоящее. Я помешаюсь, если позволю себе думать об этом.

Идя рядом со Стивом, он внимательно вглядывался в то, что выхватывает из темноты луч фонарика — то старую железную кровать, то чудом выросший здесь куст ириса, полусгнившие картонные коробки и разбросанные повсюду бутылки и консервные банки, будто жители Стоунвиля все двадцать четыре часа в сутки только и делают, что пьют и едят, едят и пьют…

И пока они, тщательно осматривая все, двигались вперед дюйм за дюймом, Стив не проронил ни звука. Джон никогда еще не видел его таким официальным. В роли местного представителя закона Стив стал совсем другим. С него слетела вся его обычная игривость.

Один раз, поскользнувшись, Джон чуть не упал на Стива и с отвращением ощутил тепло его твердой руки. В памяти снова всплыло Линдино признание:

— Это Стив… Я не хотела… Но это сильнее меня…

Был Стив ее любовником — или не был? Этого не узнать…

Но постепенно стало легче. Ее здесь нет, убеждался он, будто Линда, где бы она ни находилась, каким-то своим особым, безумным способом сообщила ему это. Все в порядке. Ничего мы в бурьяне не обнаружим. Самая страшная минута, когда все они оторвутся от того, что распростерлось на земле, и посмотрят на меня — еще не наступила.

И они не нашли ее. После сорока пяти минут неловких, неуклюжих поисков Стив крикнул другому фонарику, веером обшаривавшему свалку:

— Что-нибудь нашли, мистер Морленд?

— Нет, Стив.

— Ладно. Прекратим это. Похоже, здесь ничего нет.

Они вернулись к чемодану. Стив бережно сложил в него платья, застегнул замки. Гордон Морленд встретил их у входа на свалку.

Тимми уже забыл, что ему страшно. Они с Баком, как настоящие марсиане в скафандрах, крадучись, ходили по площадке, освещенной сигнальными фарами машин.

Роз Морленд вылезла из мерседеса. На ней были туфли на очень высоких каблуках. В руке — длинный черепаховый мундштук. Элегантная, городская внешность, совершенно не соответствующая обстоятельствам. Глаза ее жестко скользнули по лицу Джона.

— Ну что? — спросила она.

Муж приблизился к ней. Ее двойник. Чистенький, изысканный, холодные голубые глаза под рыжеватыми бровями и длинные, тщательно причесанные рыжеватые волосы. Эксцентричен в пределах приличия. Известный писатель.

— Мы ничего не нашли, дорогая. Да в темноте это и невозможно.

Роз повернулась к Стиву. Он стоял, большой, чуть расслабившийся, с чемоданом в руках.

— Что же теперь делать? Как узнать, что с ней случилось? Надо же что-то предпринимать.

«Но ведь Линда — моя жена, — подумал Джон. — А они обращаются со мной так, будто я не существую».

— Эй, Бак, послушай, — раздался голос Тимми. — Я больше не марсианин. Я снял шлем.

— Не можем же мы бездействовать, — продолжала Роз. — Если она исчезла из дому без машины, а чемодан оказался на свалке…

— Ладно, миссис Морленд, — Стив кивнул головой в сторону машины. — Пожалуй, вам надо отвезти Тимми домой. Ему давно пора спать. Ваш муж, я и Джон поедем ко мне и решим, что делать.

— Но ведь я тоже свидетель, — Роз обернулась, и ее серебряные сережки блеснули. — Если будет какой-нибудь разговор с полицией…

Ей хочется в этом участвовать, — подумал Джон с неожиданной горькой иронией. Она ни за что не пропустит спектакль. Стив Риттер быстро поставил ее на место:

— Для этого будет уйма времени, миссис Морленд. Отвезите Тимми домой. Я завезу вашего мужа попозже. Так что, мистер Морленд, едем? — Он двинулся к своей машине. — Езжайте за нами, Джон. Ко мне. Эй, Бак, хватит! В машину, и домой.

Машина Стива тронулась. Джон последовал за ним. Роз, обиженная, осталась около мерседеса.

Джон успел к бензоколонке следом за первой машиной и присоединился к остальным. В кафе-мороженом раздавалась мамба. Они вошли. Бетти Риттер хлопотала за стойкой. На высоких стульях восседали парень и две девицы — тянули шипучку. Пожилой человек отдыхал в одиночестве за столом, на котором стояла бутылка из-под кока-колы. Его лицо показалось Джону смутно знакомым — секретарь местной управы, что ли? Все обернулись, чтобы поглядеть на вошедших.

— Привет, мама! — Стив улыбнулся жене и посетителям. — А вот и твой бродяга-марсианин. Быстро в постель, Бак! — Он постоял с чемоданом в руке, томно покачивая бедрами в такт мамбе. Это был уже другой человек — не тот спокойный и уверенный, что на свалке, а обычный Стив Риттер, знакомый деревенский малый.

Одна из девиц, сидевших у стойки, засмеялась и спросила:

— Хелло, Стив, вы что, путешествовали?

— Конечно, Эрлин! Обычное дурацкое путешествие. — Стив обернулся к Джону и Гордону, глядя на них с обычной своей скрытой насмешкой. — Ну, что, мальчики, как насчет мороженого? Я угощаю. Нет? Ну ладно, пошли.

Вот как он отвлекает внимание деревни, подумал Джон. Он знает свой Стоунвиль. Знает, как тут расходятся сплетни — чуть ли не раньше, чем что-либо произойдет. И, не желая того, почувствовал благодарность, будто Стив делал это ради него.

Они вошли в небольшую комнату, расположенную позади кафе. Стив плотно закрыл двери. Это была контора, в которой Стив в конце месяца подбивал счета бензоколонки. В комнате — только письменный стол с деревянным стулом, старый кабинетный диванчик. На стене телефон.

— Садитесь, мальчики. Располагайтесь поудобнее.

Стив поставил чемодан на пол и плюхнулся на диван. Гордон Морленд нерешительно топтался на месте. Джон присел на стул. Стив закурил, зорко наблюдая за Джоном сквозь струйку дыма. Что было в его глазах? Враждебность? Или он знает больше, чем говорит? А может быть, не знает ничего?

— Ну что ж, Джон. Послушаем вас. Не будем пока про драку с Линдой. Расскажите, что было, когда вы вернулись из Нью-Йорка.

Джон заставил себя повторить те факты, которые даже его друзьям, молодым Кэри, показались невероятными.

Когда он упомянул об изрезанных картинах, Гордон перебил его:

— Линда уничтожила ваши картины? Но этого не может быть. Линда из всех…

— Никогда не знаешь, на что способна женщина, если ее разозлить, — перебил его Стив. — Ну, Джон, продолжайте.

Он не отводил глаз от лица Джона, но тот, рассказывая, все время ощущал жадное внимание Гордона Морленда. Ничего не упустить. Все запомнить для Роз. Использовать это в книге. Почему бы не написать раз в жизни книжку из современной жизни? Переменить манеру. Джон чувствовал, как в нем, несмотря на усталость, накапливается гнев. Какое все это имеет отношение к Гордону Морленду!

Когда он закончил, Стив Риттер, дотянувшись до пепельницы, погасил сигарету:

— О'кей, Джон. А сколько денег она взяла с собой?

— Я бы сказал, что практически ничего, если только у нее не было денег, о которых я не знал.

— А куда, по-вашему, она собиралась поехать? В Нью-Йорк? Она вечно говорила про Нью-Йорк. У нее там как будто куча друзей.

— Нет, по правде говоря, в Нью-Йорке она ни с кем не дружит.

— Но это чепуха, — взорвался Гордон. — У нее множество друзей в Нью-Йорке. Она постоянно о них рассказывала. Она всех знает. Паркинсонов, потом…

— О'кей, мистер Морленд, — снова оборвал его Стив. — Вам может казаться, что вы знаете Линду, и я тоже могу так думать. Но Джон — он ведь муж ее, верно? — Он перевел взгляд на Джона. — Если не в Нью-Йорк, Джон, то может в Висконсин? Но ее родные как будто уже умерли? Никакого смысла ехать туда.

— Конечно, — ответил Джон и подумал, что, оказывается, Стив знает о ней и это. Все-таки она бывала с ним откровенна.

— И у нее ни братьев, ни сестер. Она — единственный ребенок в семье. Вечно шутила на этот счет. — Стив присвистнул. — Выходит, она просто испарилась?

— Похоже на то, — ответил Джон.

— Может, надумала попугать вас? Не приходило в голову? Хочет выиграть сражение, таким способом?

— Возможно и это.

— А как же чемодан? — завопил Гордон Морленд. — Мы нашли его на свалке. Какое значение имеет все остальное? Раз чемодан валялся там, значит, что-то с ней случилось.

— Конечно, конечно, — Стив поджал губы. — Боюсь, что это так. Что бы она там ни затевала, похоже, что-то произошло. — С ленивым изяществом он поднялся с дивана. — Придется вызвать полицию. Мне с этим не справиться. Регулировать движение во время уикэндов, следить, чтобы церковные двери были заперты, помочь старому Биллу Дайри добраться до дому, когда он хватит лишнюю бутылочку, — вот все, что в моей власти… А может, еще окажется, что ничего серьезного? Ну как, Джон? Как вы насчет того, что я позвоню капитану Грину?

— Конечно, звоните. А что еще мы можем сделать?

— А ничего нет такого, о чем вы нам не рассказали? Если есть — сейчас самое время выложить это.

Джон встретился с ним глазами и подумал: может быть, он-то и есть мой смертельный враг?

— Ну ладно, Джон. Ладно. — С ласковой улыбочкой Стив положил руку ему на плечо и взялся за телефонную трубку.

— Когда капитан Грин появится, мы отправимся к вам домой и хорошенько все осмотрим. А может, еще лучше — договорюсь встретиться с ним прямо там. Сплетни не так быстро разнесутся. — С все еще смотрел в упор на Джона. — И не беспокойтесь, Джон, приятель, мы ее найдем. Мы ведь все друзья Линды, верно? Мы все без ума нее. И для нас все это так же тяжело, как и для вас.

10

Гордон Морленд хотел встретить полицию вместе с ними, но Стив заставил его позвонить жене, чтобы та заехала за ним. Роз появилась еще до прибытия полицейских, и Морленды, несмотря на их признания в любви к Линде и заявлений о том, как они взволнованы, отбыли восвояси.

Когда они уехали, Стив сказал:

— Джон, я так соображаю, что капитан Грин вот-вот явится. Едем.

Он подхватил чемодан и, беззаботно помахав жене, стоявшей за стойкой, уселся в машину Джона. Пока они ехали через темный, бесконечно растянувшийся лес, оба молчали. Но от Стива, сидевшего рядом, исходила, как казалось Джону, постоянная угроза. Он не переставал ломать голову, что же случилось с Линдой? Но, что бы ни случилось, ясно — произошло нечто окончательное, непоправимое, и, думай не думай, ничего теперь не изменишь.

Теперь его мучила мысль о его собственном положении. И хотя Джон не мог признаться в этом даже самому себе, он понимал, что готовы заподозрить Морленды, Стив и даже Кэри, дай он им хоть малейшую зацепку. Нет, теперь действовала уже не сама Линда. Это были сети, расставленные ею вокруг него.

Когда они подъехали к дому, Стив не вышел из машины. Он не стал объяснять почему, но причины были понятны Джону: никто не должен был входить в дом, пока капитан Грин, как представитель власти, не увидит сам, что бы там ни предстояло увидеть.

Стив закурил и протянул пачку Джону. В этот момент полицейская машина остановилась около них. Из нее вылезли трое полицейских в форме. Один из них подошел к Стиву и протянул руку:

— Привет, Стив. Что-то давно тебя не видать? Стареешь? — последовал тихий смешок и затем совсем другим тоном: — Ну что? Где этот тип? Он с тобой?

— Со мной. Мистер Гамильтон — капитан Грин.

Ни одна лампа в доме не горела. В темноте Джон смутно разглядел массивную фигуру капитана Грина, который не протянул ему руки.

— О'кей, мистер. Пошли в дом.

Все направились к двери в кухню. Джон вступил первым и зажег свет. Полицейские ввалились за ним — огромные, молчаливые, какие-то безликие из-за своей формы. Капитан Грин, румяный, моложавый, с ярко-голубыми глазами, обернулся к Джону:

— Пропала жена, да? Стив говорит, она оставила записку. Давайте, поглядим.

Джон ввел их в гостиную и зажег свет.

Весь этот хаос — изрезанные холсты и растоптанные пластинки на полу — снова вызвал у него паническое ощущение притаившегося безумия, готового схватить его за горло. Невозмутимые полицейские взирали на это без замечаний. Стив Риттер присвистнул:

— Ну и ну!

Капитан Грин спросил:

— Это сделала ваша жена, мистер?

— Да, — кивнул Джон.

— Где записка?

Джон пробрался к столу, где рядом с машинкой оставил записку, принес ее и вложил в крупную грубую руку капитана. Тот медленно и внимательно прочитал записку, затем оглядел ее и передал Стиву. Стив прочел, поднял брови и бросил быстрый взгляд на Джона, отчего у того еще усилилось нарастающее ощущение опасности.

— Ну, ладно. Вы, ребята, хорошенько осмотрите дом, — ничего не выражающим официальным голосом человека, делающего свое дело, распорядился капитан Грин. — Все осмотрите. — Он обернулся к Джону. — Где бы нам присесть, мистер, где-нибудь, где нет такого разора.

Джон привел его и Стива в столовую. Они уселись вокруг стола. Капитан Грин вынул из кармана записную книжку и огрызок карандаша.

— Опишите ее, мистер, — рост, возраст, сложение, как одета.

На какое-то мгновение Джон не смог представить себе Линду. Потом все восстановилось. Капитан Грин записал приметы и снова взял в руки записку. Неловко, словно он не привык к таким вещам, прочел вслух:

— «Можешь поискать себе другую, которая будет так же расшибаться в лепешку ради тебя, другую, которую ты сможешь мучить…». Похоже, отношения у вас были плохие. Довольно злая записка. Она считает, что вы плохо с ней обращались.

Джон слышал тяжелые шаги полицейских наверху. Он поглядел на свои руки, лежащие на столе. Кожа на косточках побелела.

— Все это преувеличено. Сильно преувеличено. Видите ли, моя жена не вполне нормальна. Она нервнобольная, алкоголичка, откровенно говоря. Она пьет много лет…

— Эй, минуточку, Джон, приятель! Постой минуточку. — Стив Риттер разглядывал его через стол с насмешливым недоверием. — Вы, по-моему, забыли кое о чем. Вы забыли, что мы с Линдой друзья. Линда — пьяница? Ну и дела! Хотя вам виднее, конечно.

Капитан Грин переводил взор с одного на другого. Джон объяснил:

— Я пытаюсь ее покрывать, Стив. Вот почему вы этого не знаете. Она старается не показываться и не выходить из дому, когда это начинается. Она…

Стив покачал головой:

— Ну и ну! Поди знай! Чудеса да и только, верно, Том? — обратился он к капитану. На лице — откровенный скепсис и еще кое-что, промелькнувшее как важный сигнал капитану.

Но Грин, флегматичный, как и раньше, только проворчал:

— Ну ладно! Она — пьяница, она — не пьяница… Но она исчезла. Ее нет. В этом все дело, не так ли? — Он посмотрел Джону прямо в глаза. — Ну, хорошо, мистер. Похоже, между вами была какая-то ссора. Из-за чего?

Джон рассказал им о письме Чарли Рейнса. И пока он говорил, а две пары глаз в упор разглядывали его, он сам слышал свои слова как бы чужими ушами и понимал, что звучало все это совершенно бессмысленно. То есть бессмысленной казалась его позиция. Человек, у которого почти нет средств, а газеты единодушно объясняют, что его живопись никуда не годится, отказывается от места, приносящего двадцать пять тысяч в год.

— Двадцать пять тысяч! — вновь присвистну. Стив Риттер. — Ничего себе!

Он посмотрел на капитана, и на этот раз капитан Грин ответил ему широкой тяжеловесной усмешкой:

— Для того чтобы раскипятиться из-за такого дела, жене вовсе не надо быть ни алкоголичкой, ни нервнобольной, а, Стив? Могу назвать женщин, способных сделать кое-что похуже, чем разрезать несколько картин и разбить пластинку-другую. Вот так, сэр. — Усмешка быстро слетела с его губ, когда он обратился к Джону. — Значит, из-за того, что вам хочется рисовать эти картинки, вы объявили жене, что откажетесь от места?

— Да, именно так.

— И она обозлилась?

— Да, она рассердилась.

— И она знала, что вы уезжаете в Нью-Йорк, чтобы отказаться от места?

— Знала. Но дело не только в этом. Она знала также, что я собираюсь проконсультироваться с психиатром относительно нее.

— С психиатром? — капитан Грин коротко засмеялся. — Миссис нужен психиатр? Она такая нервнобольная — обозлилась, что вы отказываетесь от двадцатипятитысячного места?

В душе Джона вспыхнул гнев. Но тут же он подумал: «Будь терпеливым. Не надейся, что они поймут». И вслух произнес:

— Все это гораздо сложнее. Она больна много лет. Она никогда не соглашалась обратиться к врачу. Наконец, я уговорил ее согласиться посоветоваться с моим старым нью-йоркским другом — Биллом Мак-Аллистером.

— И вы посетили этого Мак-Аллистера, когда были в Нью-Йорке?

— Нет, он уехал отдыхать.

— Вы не договорились заранее?

— Нет…

Вошли полицейские. Один из них держал в руках бутылку джина. Они стояли в дверях, пока капитан Грин не взглянул на них. Тогда полицейский с бутылкой сказал:

— Мы обнаружили ее наверху, капитан. Лежала в ящике, в бельевом шкафу. Просто лежала там. Ящик был открыт.

— Это бутылка, которую прятала жена, — пояснил Джон. — Я нашел ее, когда приехал. Когда у нее начинается запой, она всегда прячет бутылки.

Полицейский поставил бутылку на стол. Ни капитан, ни Стив не произнесли ни слова.

— А кроме того, — продолжал полицейский, — мы нашли вот это, капитан. Валялось на полу в спальне. Может быть, и не имеет никакого значения…

Он достал из кармана открытку — открытку Билла Мак-Аллистера. Капитан взял, прочитал ее и снова посмотрел на Джона:

— Этот Билл — случайно не тот доктор, Билл Мак-Аллистер?

— Да, это он, — ответил Джон.

На круглом лице капитана Грина отразилось удовольствие от собственных дедуктивных способностей:

— На штемпеле указано, что открытка отправлена пять дней назад. Так что пришла она до вашего отъезда в Нью-Йорк. Вы знали, что доктора Мак-Аллистера не будет на месте?

— Нет, — сказал Джон. Значит, и это надо вытаскивать наружу. — Я не видел этой открытки. Нашел ее, когда вернулся. Она спрятала ее там же, где прятала бутылку с джином. Ее всегда одолевает невротический страх из-за всего, что связано с Биллом, потому что он врач. Она, вероятно, получила открытку на почте и…

Он слышал свой голос и чувствовал, что у него не хватит сил пробить эту глухую стену непонимания.

— Капитан! — заговорил младший из двух полицейских, глядя на Грина полными надежд глазами. «Новичок, — подумал Джон, — и старательный!» — Капитан, могу ли я показать вам кое-что в гостиной?

Капитан Грин неуклюже поднялся и вышел из комнаты вслед за полицейским. Джон снова ощутил присутствие Стива Риттера, сидящего за столом напротив него. Невольно они встретились глазами. Лицо Стива расплылось в улыбке:

— Ну и ну! — сказал он. — Ну и ну!

Вскоре вернулся капитан Грин. Он больше не садился, а стоял у двери, заполняя собой все пространство.

— Она напечатала свою записку, так, мистер?

— Да.

— И никакой подписи. Просто напечатано, и все.

— Да, именно так.

— Она много печатала на машинке?

Осторожно, подумал Джон. Не говори им о машинке. Его снова охватил гнев. К черту их всех. Почему они заставляют его вести себя, как будто он в чем-то виноват? Скажи им правду. Только правда даст твердую позицию.

— Нет, чтобы быть точным, это моя машинка. И она обычно находится в мастерской. Жена, видимо, принесла ее оттуда.

— Значит, она пошла в мастерскую, принесла машинку и напечатала на ней записку без всякой подписи? А между тем, как мне только что показал Джим, на столе рядом с машинкой лежит ручка. Не проще ли было взять ручку и написать записку от руки? Что вы на это скажете, мистер?

Только гнев поддерживал Джона. Это была теперь единственная его опора. И вдруг, желая утвердить себя и рассеять эти подозрения, он заявил:

— Я этого не печатал. Если вы на это намекаете, почему прямо не сказать? Я не печатал этой записки.

И тут же понял, что этого говорить не следовало, что, пытаясь разорвать сеть, он сделал ошибочный шаг. Он сам это сказал. До того, как кто-либо обвинил его, он первый сказал это впрямую.

Капитан Грин, с которого слетела вся его официальная вежливость, подошел и пристально поглядел на Джона:

— О кей, мистер. Где ваша жена?

— Я не знаю.

— Это вы напечатали записку?

— Я уже сказал, что не я.

— Вы разбили эти пластинки?

— Нет, не я.

— Вы спрятали бутылку джина в ящик?

Град вопросов иссяк так же быстро, как и начался. Капитан Грин постоял, глядя на него. Затем, что-то проворчав, вернулся к столу и снова взялся за свою записную книжку.

— О'кей. Когда вы поехали в Нью-Йорк?

— Вчера, дневным поездом. Брэд Кэри поехал вместе со мной и вернулись мы тоже вместе.

— Когда вы были в Нью-Йорке, вы виделись там с этим субъектом, насчет работы?

— Да.

— Имя и адрес.

Джон назвал их. Капитан Грин записал.

— Ночевали в Нью-Йорке?

— Да. В этом же отеле, что и Брэд Кэри. Можете проверить у него, если хотите.

Джон назвал отель, и капитан Грин записал это.

— И вы вернулись сегодня вечерним поездом?

— Верно. Вместе с Брэдом.

— Вы рассказали все, что вам известно?

— Я это уже говорил.

— Ну ладно. — Капитан Грин захлопнул записную книжку и снова посмотрел на Стива. — Я сейчас же передам описание по телетайпу. Если до утра ничего не прояснится, утром пусть поисковые группы прочесывают лес. И озеро тоже. Нужно обследовать озеро. Придется вам организовать это, Стив. Соберите всех жителей деревни.

— Уж конечно… — Стив все еще глядел на Джона с загадочной лживой улыбочкой. — Недостатка в добровольцах не будет. Нет, сэр. Мы все без ума от Линды здесь, в Стоунвиле. Все как один!

— Надо раньше, Стив. Как можно раньше.

— Ладно, кэп.

Капитан Грин спрятал записную книжку в карман.

— Ну что ж, торчать тут дальше бесполезно. Нужно поскорее добраться до телетайпа.

Он двинулся к кухне. Оба полицейских за ним. Следом — Стив. Джон пошел за ними. Все столпились у дверей кухни. На Джона не смотрел никто.

Вдруг капитан Грин вплотную придвинулся к нему. Голубые глаза превратились в узкие блестящие щелочки:

— Ну, мистер, скажите нам — что вы сделали со своей женой?

— Да, Джон, приятель. — Лживая улыбка Стива превратилась в возбужденную, садистскую усмешку врага. — Признайтесь, Джон. Подумай, от скольких хлопот вы нас избавите и сколько денег нам сохраните. Что вы сделали с Линдой до того, как уехали в Нью-Йорк и устроили себе это алиби с Брэдом?

Четверо мужчин молча глядели на него. Они как бы слились в однородную глыбу настороженности, стали сворой, сплоченной предвзятой подозрительностью к чужаку. Он виноват. Он не такой как мы, значит он виноват. Уничтожить его! Гнев помог ему побороть их:

— Выметайтесь отсюда. Все. Убирайтесь вон!

— Вот те раз, Джон! — Глаза Стива раскрылись так, что обнаружились белки, окружавшие зрачок. — Что это вы так обращаетесь с нами? Со своими друзьями?

Джон двинулся на него. Но капитан Грин тут же встал между ними, величественно недоступный.

— Брось, Стив. Идем! Не доводи парня. Пошли.

Молоденький полицейский, держа в руках бутылку джина, открыл дверь. Капитан Грин вышел, схватив Стива за руку. Полицейские последовали за ними.

Стоя в дверях, Джон смотрел, как они уезжали. Когда полицейская машина тронулась, до него донесся громкий, насмешливый смех Стива Риттера.

11

После ленча в Нью-Йорке он ничего не ел. И хотя совсем не был голоден, вспомнив об этом, выпил стакан молока. Потом, из-за того, что сидеть без дела хуже всего, он пошел в гостиную — привести немного в порядок весь этот разгром. Заставил себя внимательно осматривать вещи и воздерживаться от мыслей о Линде, о злобе, о безумии. Холсты спасти невозможно, но в проигрывателе и приемнике повреждено лишь несколько деталей. Часть пластинок уцелела. Он подобрал их и поставил в шкаф. Катушками с магнитофонной пленкой он особенно дорожил. Магнитофон он купил недавно, и у него было не больше семи или восьми лент с музыкой, записанной по радио. Он выудил их из кучи битых пластинок и обрезков холста. Все были тут, кроме самой последней записи — увертюры Мендельсона «Морская тишь и счастливое плаванье» вероятно, закатилась под диван или под кресло, но это не имело значения. Они все равно уже не годились — все безнадежно спутанные и порванные. Он снова отбросил их. Затем собрал все обломки в охапку и свалил у стенки мастерской.

Жизнь его так круто повернулась за последние несколько часов, что он не мог представить себе, каким был до поездки в Нью-Йорк. Так же, как невозможно было больше размышлять о Линде. Она ушла — и, уходя, устроила ему вот это. И только это и было реальным. Она породила этот кошмар, достигший высшей точки, когда Стив и трое полицейских как призраки таращились на него.

«Что вы сделали со своей женой?»

Он стоял у двери мастерской, уставясь на стволы яблонь, смутно видневшихся в густой темноте. Крикнула сова в лесу — странный плачущий звук, похожий на крик человека. Однажды Джон его уже слышал. Он вдруг понял, что не сможет вернуться в дом. В доме подстерегала опасность, Линдино безумие.

Поднявшись в мастерскую, он стащил с себя одежду и в одном белье повалился на диван. В эту минуту телетайпы выстукивают приметы Линды, думал он. И вспомнил о Стоунвиле, ставшем врагом. Жители, конечно, не спят. Старухи шепчутся: «Вы слышали?..» Парней и девушек, разошедшихся по домам, встречают их мамы и папы. «Вы слышали про миссис Гамильтон?» И в центре всего этого Стив Риттер со своей вкрадчивой лживой улыбкой ходит из дома в дом, собирая добровольцев для завтрашних поисковых партий.

— Как насчет того, чтобы поохотиться не в сезон, приятель? Будь уверен, настоящая охота — охота на Линду Гамильтон… А вы не слыхали? Она сошла с ума, напилась и бродит где-то в лесу. По крайней мере, так уверяет ее муж… Ладно, приятель, не волнуйтесь! Джон Гамильтон убил ее? Этот тихий парень, артистическая натура — убил жену?.. Не следует говорить этого при полицейском офицере, приятель. Похоже на клевету… Раз Джон уверяет, что она сошла с ума, напилась и бродит по лесу… значит, так оно и есть…

Вскоре он заснул, и во сне Стив Риттер гнался за ним по лесу, скакал на четвереньках как охотничья собака.

Ему показалось, будто кто-то зовет его. Он открыл глаза и потянулся навстречу солнцу. Некоторое время не мог сообразить, где находится. Потом понял — это мастерская — и сразу все вспомнил.

— Эй, Джон! Джон, покажитесь, где вы? Джон, приятель!

Голос Стива Риттера, громкий, полный фальшивого юмора, голос из его сна?

— Эй, Джон! Хотите, чтобы мы пришли вас будить?

Он скатился с дивана. В мастерской всегда висели синие джинсы, в которых он работал. Но на гвозде их не оказалось. Он вернулся к дивану, надел туфли и брюки от выходного костюма и спустился на лужайку.

Группа мужчин — семь или восемь человек в джинсах и рабочих рубашках стояли спиной к нему, глядя на дом. В центре виднелась широкая спина Стива Риттера.

С ним была собака — пушистый пес, с длинным коричневым хвостом. Заметив Джона, пес стал кидаться на него и пронзительно лаять. Будто по команде мужчины повернулись и молча уставились на него.

Он еще не вполне очнулся от сна, и его вдруг охватил страх. Линду нашли. Нашли ее мертвое тело и явились, чтобы схватить его. Но тут же овладев собой, сообразил, что это просто одна из поисковых групп.

Мужчины все стояли на лужайке. Кое у кого были с собой корзинки с завтраком. Когда Джон подошел, ни один из них не шевельнулся. Стив Риттер ухмыльнулся:

— Привет, Джон. Спали в мастерской, да? В доме как-то одиноко, верно? — То же было и во сне — угроза, прикрытая вкрадчивой улыбочкой. — Так вот, Джон, думаю, весь этот народ вам известен. — Стив кивнул на стоящих рядом мужчин, среди которых мелькнули знакомые лица. — Они были столь любезны, что уделили, и нам свое время. Это лишь одна из поисковых групп. Мы зашли за вами. Джон. Решили, что вы захотите пойти с нами вместе. Вам-то, небось, совсем худо и хотелось бы поскорей отыскать Линду…

Один из мужчин сплюнул в сторону. На обветренных голубоглазых лицах не было никакого выражения — все они в упор разглядывали Джона.

Он спросил:

— Значит, пока никаких известий?

— Нет, приятель. Боюсь, что нет. Совершенно никаких, — Стив подтянул свои джинсы. — Ну что, пошли, ребята? Хотя, погодите минутку. Вы завтракали, Джон?

— Не важно.

— Как не важно? Очень важно. Не следует отправляться в путь на пустой желудок, — Стив обернулся к остальным. — Верно, ребята? Пусть выпьет чашку кофе или еще чего-нибудь.

Все усмехнулись. Кто-то громко засмеялся, но тут же замолк.

— Конечно, Стив, конечно. Пусть парень выпьет чашку кофе. Стив подошел к Джону и обнял его за плечи:

— Идите и приготовьте себе что-нибудь на скорую руку. О нас не беспокойтесь. Приведите себя в норму. В лес мы успеем. А насчет нас не волнуйтесь. Мы обождем.

Собака снова залаяла. Кто-то бросил ей веточку. Все еще держа руку на плече Джона, Стив вел его к дому. Мужчины смотрели им вслед. Когда они подошли к двери, Стив отпустил его. Мужчины улеглись на траве.

Джон сварил себе кофе и поджарил пару яиц. А почему бы и нет? Должен же он поесть. С лужайки доносились неясные голоса мужчин. Время от времени собака принималась лаять, и кто-то кричал на нее, чтобы она заткнулась. Поев, он направился к двери. Мужчины поднялись, отряхивая друг друга.

— Ну как, Джон, — спросил Стив, — заправились? Чувствуете себя получше?

— Я готов.

— Вот и молодец. Ну, а теперь ваше слово. В конце концов, вы ведь здесь главный. Линда напилась и немножко заблудилась, так ведь вы говорите. Из дому ушла с чемоданом. Куда она, по-вашему, могла пойти?

Сарказм в его голосе был скрыт, но участники поисковой партии откликнулись на него. Кто-то усмехнулся. Они сдвинулись теснее. Поиски живой Линды казались им фарсом, но они поддерживали Стива, старательно продолжая эту игру в кошки-мышки.

— Вы думаете, сюда? — И указав на лес, видневшийся за яблонями, Стив испытующе уставился голубыми глазами на Джона. — Или, может, сюда? — Он указал на дорогу. — Конечно, раз чемодан оказался на свалке близ озера, пожалуй, надо бы искать в тех краях. Но там действует другая поисковая группа. Может быть, все-таки по направлению к лесу, а? — Он обернулся, чтобы посоветоваться с остальными. — Пошли туда, как вы считаете, ребята? Прочешем лес?

— Конечно, Стив. Пошли к лесу.

— Будем искать, сколько выдержим, верно?

— Как скажешь, Стив. Ты здесь за главного.

Один из мужчин отошел и, стоя около клумбы с Линдиными пиниями, заглянул через открытую дверь в мастерскую.

— Вот это да! — сказал он. — Гляньте на эти картины! У него их тут, небось, целые дюжины свалены.

— Пошли, — скомандовал Стив. — Рассредоточьтесь. Вот так.

И они двинулись мимо яблонь, вниз по скошенному лугу с уже отросшей отавой, через ручеек в лес.

Едва начались поиски, Стив сразу же стал серьезным и умелым, как настоящий полицейский офицер. Расставил людей на расстоянии друг от друга. И следил, чтобы они, медленно двигаясь вперед, осматривали каждый дюйм.

Лес тут не рубили много лет — огромные клены, буки и тсуги [2] высились над молодым подростом, над мощными обнажениями скал и полусгнившими стволами и ветками, сваленными зимними ветрами.

Солнечный свет пробивался широкими лучами. Воздух был полон запахов леса — влажных, таинственных, тех, которые Джон так любил и которые всегда ассоциировались у него с детьми. Все молчали. Джон, шедший самым крайним, то и дело ловил на себе взгляды соседа и слышал хруст веток под ногами. Но в остальном тишина была полная, и постепенно, пока он пробирался под кустами, перелезал через упавшие стволы, в нем рос страх. Боялся он не того, что они найдут Линду распростертой на земле под скалой, около поваленного дерева в ярком пятне солнечного света. Нет, он боялся этих людей. Как будто его сон вернулся. Будто искали они не живую Линду. И даже не мертвую. Хуже — они искали тело Линды, убитой и едва забросанной землей. И еще это была охота на него — он был частью всего этою поиска, предрешенной жертвой.

«Что вы сделали со своей женой?»

Они обыскали все пространство со стороны дома — до дороги на Арчертаун, затем пересекли дорогу и свернули в новый, куда более обширный участок леса. На их пути попался лишь один дом — маленький аккуратный дощатый домик, в котором живут со своей матерью Эмили и Энджел. Все эти места хорошо знакомы Джону. Он знал эти холмы, отвесные спуски, ручьи, крутые каменные обрывы, но раньше никогда так ясно не сознавал, насколько они безлюдны и обширны.

Через несколько часов Стив Риттер объявил перерыв на завтрак. Все собрались вместе, открыли свои корзинки. Ели почти молча, обмениваясь лишь случайными обрывистыми замечаниями. А после закурили и улеглись под деревьями.

Потом Стив скомандовал:

— Подъем, ребята!

И поиски начались снова. Уже около четырех они завершили большой круг и снова вышли на дорогу в Арчертаун всего в нескольких ярдах от дома Джона. Между домом и дорогой был заросший луг, составлявший часть его собственности. Вместо того чтобы выходить на дорогу, Стив повел их сквозь узкую полоску зарослей — на луг. Когда они пересекали его, держась теперь ближе друг к другу, усталые, вспотевшие от жаркого послеполуденного солнца, Джон увидел впереди крышу дома. Как будто эта часть ночного кошмара, наконец, кончается. Но, может быть, одна из поисковых групп или те, что ищут в озере, уже… Когда они доберутся до дома, Стив позвонит, и они все узнают — если есть, что узнавать.

Собака бежала впереди, скрываясь в густых травах так, что виден был только смешной виляющий хвост. Вдруг Джон увидел, как этот хвост задрожал тревожно. Послышался лай. Все бросились туда. Джон бежал вместе со всеми. Стив Риттер пробрался вперед. Все столпились вокруг него.

Джон тоже заставил себя взглянуть. Воображение рисовало ему ужасные картины. Но увидел он лишь небольшой кусок выжженной травы. Что там обнюхивала собака. Что? Кусок ткани? Клок одежды?

Стив Риттер поднял загадочный предмет, и оказалось, что это джинсы. Обе брючины обгорели до колен. Все остальное невредимо, и хорошо различимы разноцветные пятна краски.

Секундное облегчение, испытанное Джоном, тут же исчезло, как только он увидел — это его джинсы. Синие джинсы, висевшие в мастерской. Те самые, которых он не нашел сегодня утром. Это показалось невероятным. Неужели кто-то, желая причинить ему зло, подстроил это нарочно? А вдруг все это сделала не Линда, а…

Мужчины, будто по команде, образовали круг, в центре которого был Стив Риттер. Держа в руках джинсы, он смотрел прямо в глаза Джону:

— Кто-то жег джинсы на вашей земле, Джон.

Джон молчал, борясь с ужасом, возникшим из-за этой новой мысли. Не Линда, а?.. Но кто? Стив оглядел джинсы:

— Синие джинсы, испачканные красками, которыми пользуются художники. Что вы скажете, Джон? Кто мог сжигать на вашей земле пару синих джинсов? И чьими они, по-вашему, могут быть, испачканные краской, как не джинсами художника?

Все круглые, красные, голубоглазые лица были обращены к Джону. Кольцо вокруг него становилось все уже.

— Что вы думаете об этом, Джон, приятель? — Стив поднял джинсы повыше. — Примерно ваш размер, как, по-вашему?

Он замолчал, и воцарилась зловещая тишина. Потом один из мужчин крикнул:

— Пусть примерит их, Стив!

Остальные рассмеялись одобрительно. Джон сказал:

— Это мои джинсы. Я искал их сегодня утром в мастерской. На месте их не было. Кто-то вынес их сюда.

— Но они ваши? — воскликнул Стив. — Вы признаете, что они ваши?

— Пусть примерит их, — снова закричали мужчины. — А как иначе он будет знать, что они его? Может, у нас завелся другой художник, которому захотелось сжечь свои джинсы.

Кольцо снова сжалось. Враждебность, напряжение и то чувственное возбуждение, что владело ими весь день, нарастали.

— Эй, ребята, если парень говорит, что это его вещь…

— Что такое, мистер Гамильтон? Вы такой скромник, боитесь раздеться перед кучкой парней?

Один из мужчин внезапно подскочил и схватил Джона за пояс. Джон обернулся к нему. Стив Риттер закричал. Но их возбуждение прорвалось. Задыхаясь под их твердыми, потными телами, он почувствовал, как чьи-то руки расстегивают ремень. Трое сидели на нем верхом, двое других снимали брюки и натягивали джинсы. Кто-то подтянул их до талии, и тут же все отступились. Он поднялся, застегивая джинсы.

— Годятся! — воскликнул кто-то. — В самый раз.

Все захохотали прерывистым злым смехом и снова замолчали.

С гневом и отвращением Джон взглянул на свои колени, торчавшие из обгорелых штанин. Затем при полном молчании стащил с себя джинсы и надел брюки.

Но возбуждение уже прошло. Мужчины неуклюже переминались с ноги на ногу. Кто-то кашлянул. Стив Риттер с жестким от досады лицом нагнулся и поднял джинсы. Раз мужчины не подчинились его власти, он не хотел больше иметь с ними дела.

— Ну вот что, ребята, — глаза его блеснули, и он указал на дорогу. — Баста! Поиски окончены! Можете разъезжаться по домам.

Пристыженные, они побрели через луг к дороге и дальше по ней к тому месту, где оставили свои машины.

Стив Риттер все еще держал в руках джинсы. Потом повернулся к Джону:

— Ладно, приятель. Эти джинсы я отвезу к капитану Грину. Я уж тут ни при чем, он — начальник. — Тень привычной, почти ласковой насмешки появилась в его глазах. — Сдается мне, он здорово заинтересуется, а, Джон? Как случилось, что в тот же день, когда исчезла ваша жена, тут, на лугу, каким-то образом сгорели ваши джинсы? Зачем понадобилось их сжигать? — будет он думать. — Может, на них что-то было? Что-то, что лучше сжечь? Вот что он подумает. У них там, в полиции есть лаборатория, не то в Спрингфилде, не то еще где-то. С самым новейшим оборудованием. Они найдут. Даже если на них окажутся самые крошечные пятнышки… — Он вдруг замолчал, с вызовом глядя на Джона.

Гнев жег Джона как кислота. Кто-то это ему подстроил? Стив? «Я не хотела… но он насильно… Это как болезнь…»

Выложить ему прямо в лицо. «Вы были любовником моей жены. Вы убили ее. А пытаетесь повесить это на меня». Но все это вранье. Не был Стив ее любовником. Это ложь, порожденная изощренной алкоголической злобой. И почему заводить разговор об убийстве? И вообще, откуда взялось убийство? Что это, как не предположение врага? Какое-то холодное, отчаянное спокойствие охватило его. Главное — факты, то, что было на самом деле. Держись фактов. Таково единственное оружие, которым можно победить этот кошмар.

Он выговорил:

— Я же сказал, что ничего не знаю об этих джинсах, кроме того, что они взяты из моей мастерской. И о том, что случилось с Линдой, я знаю столько же, сколько и вы.

— Столько же, сколько я? — Губы Стива раздвинулись в улыбочке. — Может быть, может быть, вы знаете об этом столько же, сколько я, или все эти парни, или капитан Грин, или весь Стоунвиль. Может быть, мы все знаем одно и то же. — Он легко тронул Джона за руку. — Вот что, Джон, приятель. Сдается мне, капитан Грин сегодня не потревожит вас. Вы же ничего такого не сделали, чтобы капитан Грин искал вас. Вы ведь не сжигали этих джинсов. Вы утверждаете это. Вы не знаете ничего, что могло бы помочь поискам. Нет, капитан Грин не будет вас беспокоить, если, конечно, какие-то вести о Линде не придут по телетайпу или до тех пор, пока лаборатория не сделает анализа. Тогда уж, конечно, имея в виду, что джинсы — ваша собственность, думаю, капитан вас известит. Приличие этого требует, верно? — Он слегка потрепал Джона по руке: — Так что вы не расстраивайтесь, побудьте дома и порисуйте свои картинки. И не очень-то ломайте себе голову, а то не успеешь оглянуться — придется к вам вызывать психиатра. Мне сдается, особенно волноваться нет причин, а вы как считаете, Джон? Линда появится, а? Когда протрезвится, когда весь газ из нее выйдет, — и вот она, тут как тут, как в сказке. «Ах, Джон, милый, — передразнил он тоненьким голосом, — как я только могла написать эту ужасную записку, уничтожить все эти прекрасные картины — в пьяном угаре. Ах, Джон, любимый, прости меня…»

Все с той же усмешкой он повернулся и зашагал через луг, помахивая обгоревшими джинсами.

12

Когда Джон вернулся в дом, телефон прозвонил трижды. Не подходи, подумал он. Кто бы ни звонил, он той же породы, что Стив Риттер и эти красномордые типы там, на лугу. Не имей с ними дела. Сделай вид, хотя бы на время, что их просто не существует.

Телефон снова зазвонил тихонько. Охваченный внезапной надеждой, он подбежал к аппарату.

Мужской голос — гулкий, педантичный, такой знакомый — а чей же это голос? — произнес:

— Алло, алло, Гамильтон, говорит Джордж Кэри. — Вот неожиданность! Уж среди всех, для кого он нынче стал парией, старый мистер Кэри должен быть первым. — Я был очень огорчен, услыхав насчет вашей жены. Все это довольно странно. — Слова зазвучали как-то напряженно, неловко, будто мистер Кэри считал необходимым из приличия что-то сказать по этому поводу, но ему это крайне неприятно. — Ее ищут, как я понимаю. Похоже, что делается все, что возможно в таких обстоятельствах.

— Да, — отозвался Джон.

— Я звоню, — продолжал мистер Кэри, — потому что, как вы помните, сегодня в восемь общее собрание. Я понимаю, у нас не очень-то легкий момент, но миссис Кэри и я надеемся, что вы, как здешний житель, хотели бы сохранить Стоунвиль в его нынешнем виде, ведь он так много значит для всех нас. Борьба будет очень серьезна. Каждый голос на счету. — Мистер Кэри откашлялся. — На днях между нами было маленькое недоразумение, Гамильтон. Но ведь ничего серьезного, надеюсь, вы с этим согласны? Мы оба, миссис Кэри и я, уверены, что вы не изменили отношение к проекту строительства отелей и уверены, что вы придете сегодня вечером и скажете свое слово. То есть мы оба надеемся, что вы явитесь и проголосуете против продажи северного берега озера. Мы оба на это рассчитываем.

Сначала Джон был просто потрясен тем, что в этом мире, который стал казаться ему совершенно безумным, мистер Кэри все еще мог беспокоится о том, построят или не построят отель. Потом, слегка оправившись от потрясения, он возмутился наглостью старика. «На днях между нами было маленькое недоразумение», — циничный способ приносить извинения. «Надо успокоить его. Может быть, то, что о нем говорят, — правда. Может быть, он и убил жену. Но голосование есть голосование».

Прежде чем он успел как-то ответить, мистер Кэри добавил:

— Конечно, Гамильтон, мы не требуем от вас никаких обещаний. Я только хочу, чтобы вы знали — мы на вас рассчитываем.

И трубка там была повешена.

Джон побрел в гостиную и сел на диван. Попытался думать о Линде. Где она? Что с ней случилось? Но даже ее лицо расплывалось в памяти. Будто она никогда не существовала, была какой-то условной фигурой, придуманной для того, чтобы создать этот отвратительный мир нереальности.

Апатия, нараставшая весь день, была даже сильнее гнева. И он отлично понимал, что главный его враг — это чувство безнадежности, даже обреченности. Психология жертвы, которая сводит на нет все попытки действовать. А что тут можно сделать? С тех пор, как он нашел записку, сеть дюйм за дюймом опутывала его. Чемодан, потом джинсы…

Известие о джинсах уже, конечно, разнеслось по деревне. «Он убил ее. Это «его» джинсы. «Он» пытался их сжечь. «Он» сам сочинил эту записку. «Он» сам разрезал свои картины. «Он» сам сложил ее вещи в чемодан, чтобы сделать вид, будто она уехала, сам выбросил их на свалку. «Он» отправился в Нью-Йорк вместе с Брэдом Кэри, которого просто одурачил, чтобы устроить себе алиби. «Он» пытался заставить полицию поверить, что она была чокнутая…»

Эти самые слова говорятся на почте, в магазине. Жители толпятся на улице, под кленами… А это сборище, которое будет сегодня в восемь. Соберется вся деревня. И внезапный ужас перед толпой, толпой, состоящей из красных морд, плотных тел, таких же, как те, на лугу, только в большем количестве, охватил его. На минуту ему показалось, что они уже окружили его…

Беги! Садись в машину и гони, что есть сил. Пусть много-много миль отделит тебя от этого кошмара. Расстояние может спасти.

И странно — на смену вспышке паники пришел гнев. Они хотели бы, чтобы он побежал? Вот тогда уж начнется охота! Но почему он должен принимать их условия? Он ничего дурного не сделал. Неужели так трудно запомнить это? Стой на своем. Не поддавайся им. Не убегай от собрания. Наоборот. Отправляйся прямо туда…

Позвонил телефон.

— Джон! Это Вики. — Ее спокойный обычный голос так подходил к обретенной им уверенности в себе. — Джон, я совершенно возмущена. Я только что узнала, что сделал папа. Правда, что он звонил вам? Он пытался заставить вас пойти сегодня голосовать? — Джон подтвердил это. — Он расстраивается из-за истории с озером и даже не задумывается, что могут чувствовать в этот момент другие. Джон, я приношу извинения ото всей нашей семьи…

— Я поеду на собрание.

Он услыхал, как она вскрикнула испуганно:

— Но вы понимаете, какие они все сейчас?

— Поэтому и поеду, — ответил Джон. — Мне нечего скрывать. Почему я должен поступать так, будто я виновен?

— Да, конечно, я понимаю. Ну хорошо. Тогда едем вместе с нами. Со мной и Брэдом. Должна же у вас быть хоть какая-то поддержка.

Недоверие, благодарность, нежность — вот что он почувствовал.

— А что скажет Брэд?

— Если вы решили идти, Брэд не захочет отпустить вас одного. Приезжайте, пообедаем и двинемся все вместе.

Он выкупался, переоделся и поехал к дому Кэри. И когда улыбающийся Алонзо Филипс провел его в большую гостиную, он как бы снова вернулся в мир с его привычными чертами. Ни Вики, ни Брэд не выказывали сочувствия, а вели себя как обычно, попросту. Брэд приготовил мартини. Они выпили на террасе, где побледневшее к вечеру солнце висело над верхушками деревьев, над мерцающим спокойствием озера.

Джон понимал, что это — идея Вики. Брэд, как человек воспитанный, просто следовал за ней. В нем слишком много от отца. Даже Вики не то, чтобы поддерживала этим жестом его, Джона. Она тоже его подозревала. Но для Вики Кэри — главное, что он в беде, нуждается в убежище. И нельзя осуждать человека, прежде чем вина его доказана.

Они пили кофе в гостиной, когда из холла послышался голос Роз Морленд:

— Не канительтесь! Что скажет старый папа Кэри, если его верная бригада опоздает и… — Она заметила Джона и тут же замолчала, глядя на него с испугом и отвращением. — О, я… Мы с Гордоном думали, что поедем все вместе. Мы думали… — И она выскочила из комнаты.

Джон поднялся:

— Извините. Если вы собирались ехать вместе с Морлендами… Брэд был явно расстроен. Вики заторопилась:

— Не глупите. Мы ничего не планировали заранее. Они заглянули случайно. Ох уж эта невозможная женщина!

Было уже больше восьми, когда Брэд отставил чашку и, стараясь не встретиться глазами с Джоном, спросил, обернувшись к Вики:

— Ты готова, дорогая? Прекрасно. Пошли.

Когда они вышли из машины и под свисающими ветвями вязов двигались в темноте к залу собраний, Джон заметил, что народ уже повалил в двери. Небольшие группки еще стояли у входа. Кое-кто курил. Ничто не напоминало о его драме. Гул голосов, случайный смешок, громкий голос, весело воскликнувший: «Здорово, Джо», — все это были привычные для летнего деревенского вечера звуки.

Даже оживление, вызванное тем, что общество собралось выполнить свои демократические обязанности, не содержало в себе оттенка угрозы. И, тем не менее, когда они выбрались из темноты поближе к свету, веером падавшему от дверей зала, напряжение стало нарастать. Будто они вместе с семьей Кэри — горящий запал, огонек которого дюйм за дюймом приближается к взрывчатке.

В центре главной улицы Джон заметил высокую фигуру регулировщика в форме. Стив Риттер. В тот же момент они поравнялись с группой мужчин. Один из них смеялся. Увидев Брэда, сказал, смеясь:

— Здорово, Брэд! Как пожи…

Заметив Джона, замолчал. Остальные тоже замолчали. И бессознательно придвинулись ближе, как бы подражая тем, на лугу. Стали полукругом, загораживая им дорогу. Их взбудораженность немедленно передалась и другим, толпившимся у дверей. Все замолчали и подошли поближе. Потом Джон услышал, как где-то сзади вскрикнула женщина и разнесся шепоток:

— Это он… Это мистер Гамильтон… Мистер Гамильтон… Гамильтон…

Все продолжалось не долее секунды. Брэд еще был впереди. Вики — рядом. Брэд шагнул навстречу стоящим, и они расступились перед ним.

— Гамильтон… Гамильтон…

Взглянув на Джона, Брэд пробормотал:

— Может, все-таки это не такая уж правильная идея?

— Порядок, — ответил Джон.

— Конечно, — поддержала Вики.

И они вошли в ярко освещенный вестибюль.

13

В первую секунду Джон увидел все как на полотне, со всеми прописанными деталями: деревянные кабины для голосования у дальней стены, длинный стол, за которым на деревянных стульчиках восседают представители властей — в костюмах и галстуках, аккуратные, полные собственной значительности. Лицом к ним столпились обитатели Стоунвиля — старики, скрюченные, как древесные корни, здоровенные фермеры, юноши, домохозяйки, девушки в ярких платьях. Они заполняли центральную часть холла вокруг массивных деревянных колонн.

Справа, вызывающе отчужденно, стоял мистер и миссис Кэри, вместе с верными союзниками Морлендами. Секретарь деревенской управы, суровый старик, сидевший вчера вечером в кафе-мороженом, стоял, шелестя бумагами, и, запинаясь и взглядывая в них сквозь очки в стальной оправе, говорил о чем-то. Мирная сценка, типичная для Новой Англии, когда искренние приверженцы и праздно любопытствующие — все собрались вместе, чтобы выполнить свои общественные обязанности. В этой умеренной обстановке, казалось, не может произойти ничего более драматичного, чем напыщенная речь мистера Кэри против нововведений.

Но те, кто остался на улице, толпились теперь позади них, подталкивая их вперед, внося с собой возбуждение.

Джона толкнули на девицу, которую он раньше не заметил. Она обернулась. Глаза сузились от страха, и она вскрикнула. Тут же все головы обернулись к ним. Возглас девицы был как бы подхвачен всеми, как таинственное, искаженное эхо. Какое-то мгновение этот странный звук трепетал в воздухе, затем наступила тишина. Не было слышно ни звука, кроме бубнящего голоса секретаря управы.

Погруженный в свои дела старик ничего не замечал. Он уткнулся в заметки, и голос его раздавался преувеличенно громко:

— Итак, я полагаю, что почти все знают, зачем мы собрались. Но прежде чем начать голосование, мы откроем собрание, чтобы те, кому есть что сказать… то есть…

Он сбился и замолк, почувствовав нечто неладное в установившейся тишине.

Подняв глаза от бумаг, он стал оглядываться, не находя причины беспорядка. Наконец, увидел Джона. Челюсть у него отвалилась, а глаза сделались такими же округленными, как у всех остальных. Джону казалось: нет ничего, кроме этих глаз — сверлящих его, жестких, угрожающих именно тем, что в них отсутствовало всякое выражение.

Неожиданно он почувствовал себя уверенней, потому что презирал их. Если бы он был «своим», одним из них, они бы никогда не отнеслись к нему так. Все из-за того, что он — он чужак, которого они отвергли. Брошенный ими вызов вернул ему самоуважение.

Какой-то ребенок, неразличимый в толпе, нарушил тишину. Тонким писклявым голосом он сказал:

— Мистер Гамильтон? — И снова будто эхо прозвучало в зале:

— Гамильтон… Гамильтон…

Оратор, придя в себя, постучал по столу председательским молотком.

— Итак, — продолжил он свою речь, — я должен, как секретарь деревенской управы, объявить собрание открытым для любого обсуждения, которое вы захотите…

Мистер Кэри с боевым и важным видом поднял руку. Но прежде чем он открыл рот, какой-то мужчина у двери завопил:

— У меня вопрос. Где миссис Гамильтон?

И немедленно рев вырвался на свободу:

— Где миссис Гамильтон?.. Где она?.. Где миссис Гамильтон?

Крик стыкался с криком, пока все звуки не потонули в неразборчивом, нечеловеческом гомоне. Секретарь управы стучал председательским молотком. Два выборных члена управы, сидевшие по обе стороны от него, вскочили и кричали, призывая к порядку. Но никто не обращал на них никакого внимания. Среди моря лиц, обращенных к Джону, мелькнуло лицо матери Эмили и Энджел. Миссис Джонс едва можно было узнать, ее глаза сверкали тем же хищным блеском, что и у всех остальных.

Какой-то человек, слева от него, рядом с Вики, что-то вопил. Джон видел, как у него открывается рот, образуя широкое «о», но не» мог различить ни звука.

Он посмотрел на Вики и Брэда. Кожа вокруг носа у Брэда стала бледно-серой. Вики встретилась глазами с Джоном и ободряюще улыбнулась. И это сразу помогло. Он справится. Он был уверен в этом. И как только рев чуть утих, Джон поднял обе руки вверх. Эффект был потрясающий. Шум немедленно улегся, и снова воцарилась тишина — та же, что и раньше, хрупкая, настороженная тишина. Секретарь снова стукнул молотком. Выборные, оглядевшись, с важным видом уселись на свои места.

— Ну так вот, — сказал Джон. — Я пришел сюда не для того, чтобы отвечать на вопросы. А потому, что это общее собрание и я имею такое же право прийти сюда, как и все остальные. Но если кто-то из вас хочет задать мне вопросы касательно моей жены, ну что ж, валяйте…

Ничего подобного они не ожидали. На какое-то время ими овладело чувство неловкости, даже смущения. Мистер Кэри гулким голосом начал:

— Это возмутительно! Мы цивилизованные люди. Мы собрались здесь…

Но стоящий у двери вожак снова закричал:

— Где миссис Гамильтон? — И эти слова, заглушив голос мистера Кэри, вновь объединили их и вернули к лихорадочной враждебности. — Где она?.. Где миссис Гамильтон? — Женщина, стоявшая рядом с Джоном, вцепилась в его руку. Он чувствовал, как ее ногти вонзаются в кожу. — Где миссис Гамильтон?

И снова тишина — тишина, полностью сконцентрированная на Джоне. Он высвободил свою руку из когтей соседки:

— Я не знаю, где она, — ответил он.

— Он не знает… Он говорит, что не знает…

Молодой человек в желтой спортивной рубашке, перекрывая шум, крикнул:

— Почему чемодан оказался на свалке?

Джон обернулся к нему:

— И этого я не знаю.

— Зачем вы сжигали джинсы на лугу? — снова закричал тот, первый мужчина. Его голос громкий, насмешливый, будто специально подстегивал общее безумие. Шум снова стал неуправляемым. Джон попытался было перекричать его:

— Я не сжигал джинсы. Кто-то…

Но его крик утонул в общем гомоне. Он смутно чувствовал, что не все были против него. Кто-то крикнул:

— Оставьте его в покое!

Слова едва можно было разобрать. Образовались две враждебные группы. Мужчины толкали друг друга. Но то, что мнения разделялись, только поднимало накал. Женский голос, тонкий и пронзительный, перекричал всех:

— Мистер Гамильтон, вы убили свою жену?

Тут все как с цепи сорвались. Мужчина, стоявший по соседству с Джоном, бросился на него. Брэд успел ударить его раньше Джона. Толпа превратилась в дерущуюся, шатающуюся, беспорядочную кучу. Вскрикнула женщина. Кто-то тяжело, всем телом ударился о колонну.

Брэд схватил его за руку:

— Надо выбираться отсюда.

Захваченный жестоким, злобным возбуждением, Джон готов был остаться и биться с ними всеми, но он понимал, что Брэд прав. Он устоял перед ними. Показал, что не боится их. И он повернул к двери. Вики была совсем рядом, ее лицо всего в нескольких дюймах от него. Со страшным усилием ей удалось повернуться. Сосед снова схватил Джона. Джон отшвырнул его. Брэд куда-то исчез. Вики пробивалась вперед к двери. Трое неизвестных стали надвигаться на Джона, и Вики моментально повернулась, обняла его и прикрыла собой.

Неуклюже держа Вики перед собой, Джон пробился к двери. И когда они проталкивались мимо разгоряченных враждебных тел, Джон заметил входящего с улицы Стива Риттера. Его глаза сверкали из-под полицейской фуражки, и он угрожающе размахивал своей дубинкой. Его появление тут же возымело свое действие. Почти сразу шум и крики позади них стали утихать, и через несколько секунд все успокоилось так же быстро, как и вспыхнуло.

Он отпустил Вики. Вместе они пробились к Стиву, и тот широко улыбнулся Джону:

— Ну что, Джон, приятель, надо было меня послушать и посидеть дома!

Вики возмутилась:

— Вы могли бы сдержать их. Почему вы не явились раньше? Вам же все было слышно. — И не дожидаясь ответа, она потянула Джона на освещенную площадку у двери. — Зверье, отвратительное зверье!

К ним подбежал Брэд. Воротник его рубашки был разорван. Здесь, среди спокойствия деревенского вечера, рваный воротник выглядел как-то неправдоподобно.

Вики предложила:

— Я отвезу вас к нам.

В этот момент к ним поспешно приблизились мистер и миссис Кэри. Мистер Кэри запыхался. Его лицо было багрово-красным. Не глядя на Джона, он сверкнул глазами в сторону Вики и Брэда.

— Что это вы оба себе позволяете? Почему не приехали к нам, как было условлено?

— Мы были с Джоном, — ответила Вики, — и он оставил у нас свою машину. Мы подвезем его к нашему дому.

— И не будете голосовать? Вы в своем уме? Сейчас же вернитесь — оба. Останьтесь на голосование, я требую!

— Требуете! Какое право вы имеете что-то требовать? — возмутилась Вики. — Это вам понадобилось, чтобы Джон приехал. Именно вы ответственны за всю эту отвратительную сцену.

Мистер Кэри уставился на нее ледяным взором и замер на секунду. Затем повернулся к сыну:

— Брэд, — загрохотал он, — вернись!

Грубая деспотическая ярость, звучавшая в его голосе, была удивительна. Джон никогда не видел, чтобы Кэри распустился до такой степени. Посмотрев на Брэда и увидев его побелевшие от волнения губы, он сказал:

— Со мной — порядок! Почему бы вам не вернуться?

— Будь я проклята, если вернусь, — заявила Вики. — К черту Стоунвиль. К черту озеро Шелдон. Пусть они построят мотели на каждом квадратном метре. — Она взяла Брэда за руку. — Едем!

Но мистер Кэри тут же схватил Брэда за другую руку:

— Брэд, я жду.

Миссис Кэри вмешалась взволнованно:

— Джордж, Джордж, пожалуйста. Не устраивай сцен. Пусть мальчик сам решает.

Минуту Брэд колебался. Затем, обернувшись к Вики, пробормотал со слабой улыбкой:

— Ну, детка, зачем уж так. Может, ты довезешь Джона… — Глаза Вики гневно блеснули. Опустив руку мужа, она повернулась к нему спиной. — Но, детка, голосование сейчас начнется… И оно так много значит для папы…

Брэд умолк. Медленно и смущенно побрел он за родителями в зал. Вики без слов зашагала к своей машине. Джон двинулся за ней. Они сели, и Вики вырулила к дому.

Сначала оба молчали. Потом она взорвалась:

— Брэд под каблуком у отца и ничего с этим не может сделать. Так он воспитан — в преклонении перед ним, так же как преклоняется перед мужем его мать. Отвратительно быть женой папенькиного сыночка. На тебе жената лишь одна половина мужа, другая — другая принадлежат папочке.

Она оторвалась от руля и взглянула на Джона. Конечно, она нарочно говорит все это, чтобы скрыть главную причину отступничества Брэда — он ведь защищал Джона не из веры в него, а чтобы поддержать жену.

— Если бы мы могли уехать! Ведь нам принадлежит половина всей этой проклятущей бумажной компании. Мы могли бы продать свою часть, бросить все это и прилично, разумно жить своей жизнью. Но Брэд никогда на это не согласится. Не можем же мы возложить это бремя на мою мать, — говорит он. Но он вовсе не считает, что его отец — бремя. Он помешан на нем и на своем грандиозном наследственном деле. Он… — Она прервала себя. — Простите, Джон, не самый подходящий момент изливать свои горести. Но вы были удивительны, по-настоящему удивительны!

— Нет. Я не смог сдержать их.

— Трусы! И этот Стив Риттер! Он хуже их всех. Он виновник этой истории — он шнырял повсюду, намекая, подстрекая, подстегивая. Почему? Почему он так против вас?

«Я не хотела, но это сильнее меня… Это как болезнь…»

— Не знаю. Думаю, они все против меня, так как не привыкли к таким, как я. Что-то во мне кажется им подозрительным. И потом Линда…

И вдруг понял, что даже с Вики Кэри не может говорить о Линде. И они ехали молча, пока не достигли дома.

Он предложил ей вернуться и все-таки проголосовать, но она заупрямилась, все еще продолжая сражение со свекром и запуганным мужем. Ему не следует возвращаться домой одному, заявила она. И настояла на том, чтобы зайти к нему и выпить по стаканчику. И только когда они сидели в гостиной, Джон начал понимать, как много значит, что после всех ужасов этого дня нашелся кто-то, кто может просто посидеть с ним, принимай его таким, каков он есть. Оставалась она недолго.

— Мне еще достанется с бедным Брэдом. Когда папа ведет себя так, это его просто убивает. Он чувствует себя сокрушенным, загнанным в ловушку, опустошенным. Я его не виню.

Она протянула Джону руку, и ее некрасивое лицо осветила застенчивая, смущенная улыбка.

— Можно мне сказать вам кое-что, Джон?.. Это звучит глупо, даже обидно. Но до этого вечера, при том, что папа и Морленды и все кругом твердят все это… Я не была уверена. Я была как Брэд. Какая-то часть моей души допускала: а может, они правы? Может, он все-таки… — Она оборвала себя и забрала руку. — Но теперь все по-другому. Теперь я вам верю.

Она подошла к двери. И обернулась:

— И насчет Линды тоже. Я верю, что она такая, как вы рассказывали. Представляю, какая кошмарная жизнь была у вас. И я восхищаюсь вами. У вас больше мужества, чем у меня. И если что-нибудь случится, я хочу сказать, что бы еще ни случилось, я с вами. И если я вам понадоблюсь… Спокойной ночи, Джон.

— Спокойной ночи, Вики.

Он смотрел ей вслед, пока она торопливо пересекала лужайку. И когда она уехала, оборвав этим последнюю связь с миром, ощущение кошмара снова начало сгущаться.

Он был один в доме, и огромная невидимая сеть полностью опутала, окружила его.

Он погасил свет и поднялся в спальню. С тех пор, как Линда исчезла, он не заходил сюда. Стоял и смотрел на знакомую кровать с мятым белым покрывалом. И тут мысль о Линде пробилась сквозь его неотступные думы о том переплете, в который он угодил. Она — та женщина, на которой о я был женат шесть лет, женщина, которую он любил. И вот она куда-то исчезла…

Снова ему явилось страшное видение — как она, обезумев, кромсает ножом картины в гостиной, топчет пластинки, бежит в мастерскую за машинкой, взбегает наверх, чтобы упаковать чемодан… А что потом? Бросает чемодан на свалке? Сделала она это? Сжигает на лугу его джинсы? Могла ли она сделать и это?

Вот чего ему никак не понять: могла Линда сделать все это? Или все было совсем иначе — это сделал какой-то таинственный немыслимый враг, причем не только его враг, но и Линды. Бросить чемодан на свалке, где его обязательно найдут? Жечь джинсы на лугу возле дома, где они неизбежно будут обнаружены? Но зачем? Потому что он, конечно же, убил ее. Линда умерла. Эта уверенность заполнила его, как если бы в комнате находился труп.

Он заглянул в ванную. Полотенце, которым он тогда, днем, вытирался после душа, все еще валялось на полу. Он машинально наклонился, чтобы поднять и повесить его на крючок. Вот тут-то он и взглянул на зубные щетку… Он же заходил сюда раньше. Как он мог этого не заметить?!

Зубные щетки Линды располагались обычно слева от зеркала, а его собственные — справа. Все ее щетки были на месте. Двух его щеток не было.

Значит, Линда не сама складывала чемодан. Кто-то другой — враг — поднялся в спальню, вытащил чемодан, упаковал платья, забежал в ванную комнату, схватил зубные щетки — все равно какие… Значит, кто-то другой — не Линда — напечатал ту записку, разрезал картины, растоптал пластинки.

Он присел на край ванны. Голова болела. Не все ли теперь ясно? Разве такая незначительная деталь, как зубная щетка, не доказывает окончательно, что Линда убита, а остальное — лишь подтасовка, хитро задуманный план, чтобы подозрение пало на него? Постепенно, несмотря на сумятицу мыслей, он почувствовал, что вот, наконец, найдена правильная линия поведения: позвонить капитану Грину. Объяснить насчет щеток. Это докажет мою невиновность. Даже капитан Грин поймет, что не спутаешь свои щетки со щетками жены.

Но проблеск надежды угас, едва родившись. Как он сможет доказать, что те щетки его, а эти Линдины? Он вспомнил об орущей, дерущейся толпе — они убеждены в его виновности. И капитан Грин настроен так же. Для капитана вся эта история со щетками — пустая болтовня.

Он не вернулся в спальню, а зашел в одну из безликих, холодных комнат, предназначенную для гостей, которых так и не было. Разделся и лег на кровать, пытаясь отделаться от новых видений — ему представлялось, как Линда убегает от кого-то, кричит, ее лицо искажено страхом…

Попытался думать о Вики. Но вспомнил о том, как Энджел Джонс вырывалась из его рук с криком: «Вы бьете свою жену». Ясно представил себе свои джинсы в полицейской лаборатории. Мужчины в бегом рассматриваю!

«Даже если на них окажутся самые крошечные пятнышки…» Снова Стив Риттер. Когда он, наконец, заснул, Стив опять охотился на него в лесу, но на этот раз уже не один. Все население Стоунвиля с шумом продиралось за ним сквозь кустарник, перекликаясь, как гончие псы.

«Что вы сделали со своей женой?»

14

Проснулся он внезапно, показалось, что его зовет Линда. Взглянул на часы. Десять минут одиннадцатого. Как он мог спать так долго? Но потом, когда все вспомнилось, им снова овладело безразличие. А что, собственно, он мог сделать? Звонить капитану Грину? Объяснять ему насчет зубных щеток? Но он уже и сам понял, что это бесполезно, — капитан Грин решит только, что это новая, еще более неуклюжая попытка виновного отвертеться.

— Джон! — Кто-то звал его, откуда-то донесся этот слабый женский голос. Все еще наполовину сонный, он подумал: Линда, и вскочил с бьющимся сердцем. — Джон… Джон…

Подбежал к окну. Около куста сирени, росшего у двери в кухню, стоял велосипед. Он прижался лицом к москитной сетке, вставленной в окно, и увидел фигурку с длинной темной косой у двери. Эмили Джонс.

С каким-то беспричинным удовольствием откликнулся:

— Иду.

Надел халат и встретил Эмили на пороге. В руках у нее была пачка писем. Вспыхнувшее лицо, блестящие глаза.

— Я привезла вам письма. Мама не знает. Я пробралась на почту, выудила их из вашего ящика и привезла.

— Спасибо, Эмили.

Джон взял почту и положил ее на крышку газового шкафа, стоящего у двери.

— И потом… я приехала предупредить вас, чтобы вы не появлялись в деревне. Вот из-за чего я приехала. — Она запыхалась. Видимо, гнала изо всех сил. — Боб Сили и Джордж Хэтч и все другие… говорят, что схватят вас, когда вы еще раз появитесь: «Надо было схватить его вчера!» Я только слышала, как они это говорили. В магазине. Они не будут дожидаться полиции. И вообще, это касается только Стоунвиля. Они говорят… — И она внезапно бросилась к нему, обняла и спрятала лицо у него на груди. — О, я их ненавижу, ненавижу…

Худенькое тело вздрагивало. Он погладил ее по голове.

— Ничего, Эмили. Это всего лишь разговоры.

— И Энджел — она такая же плохая, как и все остальные. Такая же гадкая, как мама и как все. Она говорит, что вы это сделали. Говорит, что вы убили миссис Гамильтон. Но это же неправда? Я знаю, это неправда!

— Конечно, Эмили. Я этого не делал. Я не имею представления, где она.

— А почему они так говорят? Почему они такие противные?

Обняв ее одной рукой, он открыл дверь в кухню:

— Войди и глотни чего-нибудь. Ты, верно, хочешь пить.

— Нет, нет, — отпрянула она от него, негромко всхлипнув, — не сейчас! Сейчас мне надо побыть одной. — Она подбежала к велосипеду, вытащила его из куста сирени, обернулась и взглянула на него темными, полными боли глазами: — Когда… Когда это пройдет, я… может быть… вернусь. И если вы захотите, я буду убирать и готовить и… Но не сейчас.

И она снова всхлипнула. Потом, справившись с волнением, вскочила на велосипед и умчалась, так нажимая на педали, что только темная косичка билась по спине.

Джон постоял немного, глядя ей вслед. Когда она скрылась, он опустился на ступеньки, но вспомнил о письмах.

Первое, что бросилось ему в глаза, — «Арт ревью». Наконец-то. Мнение критика из «Арт ревью» больше всего интересовало его. Разорвав обертку, апатично стал искать статью. Она оказалась большой — на целую колонку, — и, читая ее, он, к своему удивлению и удовольствию, обнаружил, что она полна энтузиазма:

«Возможно, огромный шаг вперед, который мы отмечаем на этой выставке, еще окончательно не закрепился. Но большинство полотен, увиденных критиком в этом году, в высшей степени впечатляют. И кажется неизбежным, что вскоре наша страна предстанет перед фактом — она обретет подлинно великого американского художника в лице Джона Гамильтона…»

На мгновение он забыл обо всем — так обрадовался. Но только на мгновение. До него тут же дошла вся ирония ситуации, и радость омрачилась. Какое теперь имеет значение эта похвальная статья! Он бросил журнал и стал просматривать письма.

Был конец месяца — счета, счета… Счет из магазина, из молочной, с бензоколонки Стива Риттера. Последние остатки мгновенной радости померкли. Он взглянул на конверт и подумал о Стиве Риттере — как тот, сидя в своей тесной конторе, выписывал этот счет. Когда? Вчера? После поисковой партии? Прежде чем отправился регулировать движение?

Был еще счет из магазина стройматериалов в Питсфилде. Джон не помнил, чтобы когда-нибудь был в этом магазине. Должно быть, Линда…

Разорвал конверт и вытащил счет. Сверху обозначено его имя и адрес. Далее следовало:

29 августа

три 100-фунтовых пакета

готового цемента по 1 доллару 95 центов 5.85

1 мастерок 0.79

Итого 6.64

Минуту он сидел, уставясь на листок. 29 августа. День его отъезда в Нью-Йорк. Но он не покупал никакого цемента. Или… Он почувствовал, как возвращается удушающее ощущение кошмара. Цемент! Куст сирени перед ним задрожал и расплылся. Малиновка скакала по газону. Казалось, она куда крупнее, чем на самом деле, и он, загипнотизированный, смотрел, как она что-то клюет в траве.

Вскочив с места, вбежал в дом и принялся звонить в магазин стройматериалов. Ответил скучный женский голос.

— Говорит Джон Гамильтон из Стоунвиля. Я только что получил счет на кое-какие предметы, которых не заказывал…

— Минуточку, сэр. — Изменился у нее голос? Уж конечно, она, как и все остальные, уже знала это имя — Джон Гамильтон.

Он слышал ее удалявшиеся шаги. Звук казался гулким и таким же нереальным, как малиновка на газоне.

Вот как это бывает, подумал он, когда начинаешь сходить с ума. Эта неудержимая дрожь, эта путаница… Наконец ответил мужской голос.

— Алло!

— Я получил счет на товар, который не заказывал…

Последовала долгая пауза. Потом мужчина угрюмо сказал:

— Извините, мистер Гамильтон, но счет правильный. Я сам принимал заказ по телефону. Вы позвонили утром, что-то около девяти.

— Но я вам не звонил!

— Джон Гамильтон из Стоунвиля. Вот какое имя. Джон Гамильтон сказал, что ему нужен цемент — подремонтировать плотину на ручье для детской купальни. Я предупредил, что для этого лучше обычный цемент, но он настаивал, что нужен готовый к употреблению, и просил доставить сразу же. Грузовик как раз ехал к вам по соседству. По вторникам он всегда выходит в девять, так что я сразу же погрузил мешки. И вы, то есть он, велели не останавливаться около дома, потому что дома вас не будет, а выгрузить их за домом, где ручей поворачивает, у дороги.

Сеть как бы стала видимой и висела над Джоном — темная, спутанная, смертельно опасная, как паутина, от которой не спастись. У поворота ручья. Это за домом, ближе к Фишерам — он не был там, с тех пор как вернулся с Нью-Йорка. Туда не дошла поисковая группа — из-за того, что Стив разозлился на мужчин и отослал их по домам.

Он смутно сознавал: необходимо что-то сказать — на том конце провода таится опасность. Но не мог сказать ничего, что изменило бы положение.

— Это был не я, — выговорил он. — Если кто-то и звонил, назвавшись Джоном Гамильтоном, то был кто-то другой. Я ничего не заказывал.

Все, кроме поворота ручья, теперь не имело значения. Он взбежал наверх, надел рубашку и брюки и выскочил из дома.

Клены бросали на пыльную дорогу перистые сине-серые тени. Движущиеся, изменчивые, становящиеся то темнее, то светлее, они казались ему тенями сетей. Место, где ручей изгибался у самой дороги, было ближе чем за сто ярдов от дома. До него донеслось свежее, веселое журчание ручья. Наконец показался и сам ручей, делающий крутой поворот и снова уходящий в луга. Высокая трава, росшая у дороги, была повалена. Он заметил это раньше, чем подошел.

Добравшись до места, он увидел, что трава примята там, где сбросили цемент с грузовика. Сломанные и поваленные стебли увядали под горячим солнцем. Но мешков с цементом там не было.

Ничего там не было.

Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил след. Один-единственный. След тачки. Он двинулся к нему. Тонкая белая линия тянулась параллельно с ним несколько футов, потом прекратилась. Он нагнулся и тут же понял: цемент. Цемент, высыпавшийся из разорвавшегося мешка.

Разорвавшегося? Разорванного! Он был уверен в этом. След цемента был также заметен, как след тачки — все это подстроено специально. Это была часть всего кошмара, его кульминация: отпечатанная записка, разрезанные картины, чемодан на свалке, джинсы…

Он шел по следу тачки, через заросший луг. Если след ослабевал, всегда находилось что-то еще, что направляло его: сломанная веточка вишни, раздавленный побег золотой розги или вновь полоска цемента.

Это был след, который заметил бы и ребенок, и он неумолимо уводил все дальше и дальше от ручья к дому.

Внезапно, пока он шел по следу, ему стало казаться, что он — больше уже не сам, а кто-то другой — враг, притаившийся в центре паутины, присутствие которого он смутно ощущал. Вот враг выпрыгнул и схватил его. Все было так, словно он сам звонил в магазин стройматериалов и заказывал цемент. «Не останавливайтесь около дома, меня не будет». Словно в эту минуту он сам толкал тачку, груженную мешками с цементом, старательно обозначая свой след, ломая вишневую веточку, пригибая травы, следя, чтобы струйка цемента сыпалась из прорванного мешка. Иллюзия была сильна, как само прикосновение к резиновым ручкам тачки, горячим и липким.

— Прекрати! — приказал он себе.

Задняя стена мастерской замаячила перед ним. Он так редко бывал здесь, что амбар, увиденный, с тыла, показался ему незнакомым — какое-то здание, не имеющее отношения к его жизни. Окна в задней стенке блестели на солнце. Внизу массивные деревянные двери, покосившиеся на осевших петлях, вели в старый коровник.

Предательски-четкий след слегка изгибался влево — к покосившимся дверям. Не обращая внимания на след — какой смысл дальше придерживаться его, подбежал к дверям. Ржавый замок висел на засове. Он сорвал его и, схватив одну из створок, с усилием распахнул дверь. После яркого солнечного блеска внутри было темно как в склепе. Он постоял на пороге, вдыхая влажный запах заброшенности и гниения. Увидел старый холодильник, к которому были прислонены Линдины садовые инструменты и пластиковый шланг, свернутый около водопроводного крана. За ним виднелись деревянные стойла по обеим боковым стенкам. Старое сено валялось на плотном земляном полу. Что-то светлое привлекло его внимание. Что-то торчавшее изнутри одного из стойл. Рукоятка тачки?

Он вбежал в полумрак. Да, там, в стойле стояла его старая тачка. Она была опрокинута набок и внутри вымазана цементом… И он медленно, тщательно стал осматривать стойла — одно, другое, третье…

То, что он искал, он нашел в последнем стойле справа. Пол в нем был не из затвердевшей глины, как в других, а из затертого вровень с поверхностью цемента. Почти во все стойло, сверху были навалены дрова. Он не стал и пытаться вспомнить, как тут все выглядело раньше. Несмотря на разбросанные вокруг осколки коры, одного взгляда на цемент было достаточно, чтобы увидеть — он совершенно свежий.

Он вдруг услышал нечто нарушавшее тишину — какой-то шелест, сухой, едва слышный порывистый звук, похожий на стук мышиных лапок.

Он взглянул на окно над кучей дров. Оно все было затянуто грязно-серой паутиной. На окне — множество желтых бабочек. Некоторые бились об оконную раму. Одни попались в паутину и судорожно трепыхали крылышками. Другие, мертвые, валялись на подоконнике, окутанные серым шелком паутины. От каких-то сохранились лишь остатки — кусочек желтого крылышка, черный усик, жесткие ободранные тельца с мохнатыми ножками, болтающимися в воздухе.

Его затошнило.

Он выбежал из коровника и поспешил в дом. Пересекая лужайку, услышал три коротких телефонных звоночка — его вызов.

15

Звонок телефона был так же ужасен, как то, что осталось там, в коровнике. Телефон относился к тому же миру, который неистовствовал, чтобы схватить его. То, что находилось там, в коровнике, — было окончательным, проклятым «доказательством» его вины. Концы сети соединились.

С сильно бьющимся сердцем стоил он в кухне. Телефон все еще издавал короткие настойчивые звонки. Перестанет?.. Сейчас перестанет! Потом чувство самосохранения предостерегло: если ты не откликнешься, они могут явиться сюда. А когда они явятся, они пройдут в коровник. Ответь. Ты ничего не потеряешь, если ответишь.

— Джон? — то была Вики, и путаница в мыслях кое-кто улеглась. — Это вы? Слава богу. Я звоню уже больше десяти минут. Быстрее! Они поехали, чтобы схватить вас. Не полиция. Стив — и все прочие. Вся деревня. Я звоню из магазина. Я видела в окно, как съезжались машины. Уже минут пять, как они уехали. Вот-вот появятся… Джон, вам нельзя там оставаться. Приезжайте к нам. Сейчас же! Я еду домой. Если вы будете со мной, им придется успокоиться. Они… Джон, вы меня слышите?

Он смотрел на дорогу сквозь тонкие нейлоновые занавески гостиной.

— Да, Вики, я слушаю.

— Это из-за полиции. Они позвонили Стиву. На джинсах обнаружена кровь, следы цемента, а из какого-то магазина в Питсфилде сообщили, что вы купили мешки с цементом. Вы замуровали ее в погребе — вот что они твердят. Они взяли с собой ломы и лопаты и…

Тут он услышал шум машин. Может быть, он слышал его и раньше, слабое осиное гудение, как шум в голове. Но тут сомнений уже не оставалось. Гул становился все громче. Скрипнули тормоза — они проезжают поворот около моста.

Кошмар снова надвинулся на него. Реальным оставался лишь голос Вики. Ничего не чувствуя, он сказал:

— Спасибо, Вики. Я приеду.

— Скорее!

Он положил трубку. Внизу на дороге раздался автомобильный гудок, его подхватил другой, третий, пока они не слились в сплошной рев. На мгновение им полностью овладел страх, парализовал, лишил способности действовать. Он только бессмысленно вертел головой, стараясь избавиться от рева гудков. До машины ему не добраться. Значит, ничего сделать нельзя. Придется остаться. Все было как в том сне. Первая машина блеснула на дороге за кустами. Это встряхнуло его. Бежать через лес — к Вики! Добраться до Кэри. Казалось, другой цели не было в жизни. А что потом — не имеет значения.

Когда он бежал через яблоневый сад к заросшему склону, ведущему в лес, позади него на дороге раздался пронзительный вопль. Только тогда он догадался, что, пересекая лужайку, обнаружил себя — его заметили не из первой машины, а из тех, что шли в хвосте. Берег там опускался, и не было ни кустов, ни деревьев, чтобы заслонить его.

За первым криком раздался второй. Гудки смолкли. Ему было слышно, как захлопали дверцы машин…

Он не оглядывался. Увидеть маленькие темные точки, бегущие через луг за ним, — значило вернуться к паническому страху, сделать реальным тот сон, которого он больше всего боялся, — сон об охотниках и преследуемых.

Но это и был тот самый сон. Солнечный свет казался желтее настоящего. Листья, травы, бабочки — все, что он видел, пролетая через заросший луг, было пугающе ярким, будто он никогда раньше этого не встречал, а сейчас смотрит глазами раз в десять более зоркими, чем человеческие.

Сзади кто-то залаял, подражая гончей. Или это ему почудилось, как часть сна, в котором люди скакали за ним галопом на четвереньках?

Наконец показались молодые сосенки, росшие на опушке. Он добежал и нырнул в заросли. Иголки хлестали его по щекам, как тонкие кнутики. Пробился сквозь них и оказался у ручья, журчащего в своем каменистом ложе. Прыгая с камня на камень, пересек его и оказался в лесу. Вокруг был неведомый мир — огромные стволы, кусты, поваленные деревья, проникающий солнечный свет. Сосны скрыли его. Не теряй голову! Ты же знаешь этот лес. Ты знаешь точно, где надо повернуть влево и спуститься к озеру, к Вики. Ты намного опередил их.

И тут он услышал крики сзади, из-за сосен. Может, опять игра воображения? Не могли они так быстро добежать до дальнего поворота. Потом вдруг, с ужасом догадался — те, в первых машинах, что были около дома, заметили, как все остальные кинулись через луг, и бросились в погоню от дома.

Его преимущество уменьшилось вдвое.

Впереди, между деревьями, за переплетениями кустов ежевики, виднелся ствол бука. Слепо повинуясь инстинкту, он прикинул: туда, к буку. Хотя это и слишком близко к дому Джонсов, за буком — крутой спуск вниз, в небольшой овражек, заросшей порослью тсуги. Там можно спрятаться.

Побежал вперед, огибая ежевику. Из-под самых ног вылетела куропатка, оглушительно захлопав крыльями. Добрался до бука и, сбегая со склона вниз, услышал крики, раздавшиеся неожиданно близко. А что, если у них с собой собака? Он вспомнил остроносого белого пса с пушистым коричневым хвостом.

Он достиг подножья и снова побежал, петляя влево и вправо, судорожно переводя дыхание. Впереди виднелись заросли тсуги, темная плотная стена, окаймляющая обнажения скал. Ринулся к ним, но прежде чем успел нырнуть под прикрытие перистых ветвей, услышал, как кто-то издалека сразу завопил:

— Вот он!

Ветки тсуги переплелись между собой и росли до самой земли. Он оказался как в клетке из темных перистых, гибких ветвей. Споткнувшись на бегу, упал, поднялся снова, столкнулся с решеткой из веток, такой же непроходимой, как если бы она была железной. Бросился влево, упал на колени, попытался протиснуться под низко нависшими ветвями, рванулся и только обессилел от напряжения. На какую-то долю секунды страх перед тсугой стал сильнее страха перед преследователями. Тонкие закрученные прутья сплелись вокруг него, зелень лезла в рот. В полном отчаянии он стал пробиваться вперед напролом и вдруг вывалился из зарослей в неясном просвете — прямо у отвесной скалы. Упал и даже не попытался удержаться на ногах. Лежал неподвижно вниз лицом и судорожно, с рыданием глотал воздух.

Сзади раздались крики — слева и справа. Он поднялся. Стал ощупью двигаться вперед вдоль скалы, касаясь рукой холодной поверхности камня. Каменная стена поворачивала вправо вместе с зарослями тсуги. Он тоже повернул и тут увидел перед собой какую-то неясную фигуру. Это была Эмили. Она прижала к губам палец.

Они стояли, не проронив ни звука, глядя друг на друга. Потом, оторвав палец от губ, она протянула руку. Он машинально подал ей свою, и она тихонько повела его вперед, отклоняя ветки, выбирая дорогу. Он следовал за ней, механически проделывая все то же самое. Она вела его вдоль каменной стены, и, казалось, они шли в тупик. Подойдя к кустам, Эмили опустилась на четвереньки и исчезла среди веток. Он тоже присел и снова оказался в клетке из веток тсуги. Смутно, как под водой, он увидел впереди себя Эмили. Она резко свернула вправо и исчезла — прямо в скале.

Он достиг того же места. Ее маленькая бледная рука высунулась из скалы. И тут он заметил полукруглую дыру — не больше двух фунтов в диаметре. Прижавшись к земле, он скользнул сквозь отверстие в сумрачную, тенистую мглу. Эмили потянула его вверх, показывая, что он может встать.

Он поднялся на колени, потом встал осторожно. Ее рука тащила его вперед, глубже в пещеру. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он смог оглядеться вокруг. В пещере не было полной тьмы, лишь полумрак.

Взглянув вверх, он заметил тонкую щель в каменном потолке.

— Здесь спокойно, Джон. — Слабый шепот Эмили был похож на шорох морской раковины. — Никто не знает про это местечко. Никто, кроме меня и Энджел. Это — тот самый секрет.

16

Он стоял рядом, будто в ней была его безопасность. Он дрожал, но болезненное царапанье в груди уменьшалось. Крики раздавались вокруг. Он слышал треск от пробирающихся сквозь заросли тел, словно их не каменная стена разделяла, а тончайший листок бумаги.

— Не бойтесь, — сказала Эмили. — Они нас не услышат. Мы с Энджел проверяли. Тут какой-то фокус в этой пещере. Внутри можно кричать, а снаружи не слышно ни звука. Так что все в порядке. Слышите, они уже уходят… Когда я уехала от вас, — продолжала она, — я пришла сюда, чтобы побыть одной. И я услышала крики и как люди бегут, и поняла, что это значит. И нашла вас.

Напряжение ослабевало, и нарастала усталость. Он чувствовал, что у него подгибаются ноги. Эмили тронула его за руку:

— Вам нужно лечь. Сюда… Мы называем это кроватями, но тут просто одеяла, а под ними сосновые иголки.

Он вытянулся, утонув в мягких сосновых иглах. Да, преследователи уходили вправо — спускались по оврагу.

— У нас есть тут мебель, — говорила Эмили. — Ящики из-под апельсинов, свечи и все прочее. Это наш дом. Мы приходим сюда почти каждую ночь. Мама ничего не знает. Вылезаем через окно и возвращаемся к рассвету. А Луиза живет здесь все время.

Эмили скользнула в сторону. Затем чиркнула спичкой. Он обернулся и увидел, что она стоит с горящей свечкой, вставленной в бутылку из-под кока-колы, и с большой старой куклой в соломенной шляпке.

— Это Луиза. Она…

— Погаси свечу, Эмили. Они могут вернуться.

Она постояла, серьезно глядя на него, потом задула свечу.

— Ну вот. Это — Луиза. Она королева всех кукол Энджел. Я-то считаю, что куклы — чепуха, но делаю вид. Понимаете, это Энджел нашла пещеру. — Она подошла и присела на корточки рядом с ним. — Так что, наверное, это пещера Луизы.

Весь этот мир детской пещеры казался ему таким же нереальным, как его паническое бегство через лес. Потрясение, пережитое им там, в коровнике, жгло, как свежая рана. У него не было сил строить какие-либо планы. На какое-то время он в безопасности, — казалось, только это и имеет значение. Но теперь он попытался задуматься о будущем. Итак, он бежал, а бежав, как бы признал свою вину. Они истолкуют это именно так, потому что им хочется так истолковать. Того, что там в коровнике, достаточно, чтобы погубить его. Что же ему делать? Попытаться добраться до Вики и спрятаться у них до приезда полиции? А потом отдаться в их руки?

Массивное, непреклонное лицо капитана Грина, казалось, незаметно наблюдает за ним из полумрака.

Возможно, ему надо так поступить. И не единственный ли это выход из положения? Но не теперь, когда этот сброд еще в лесу и может вернуться в любую минуту.

— Джон! — донесся до него голос Эмили.

— Да, Эмили?

— Что они хотели с вами сделать?

— Не знаю.

— И вы убежали?

— Да.

— Я их ненавижу! — воскликнула Эмили. — Ненавижу!

Придется все ей рассказать. Между ними не должно быть неясностей — ей следует знать все, прежде чем она решит, на чьей она стороне.

— Они обнаружили на джинсах цементные пятна, а кто-то, назвавшись моим именем, звонил в магазин стройматериалов в Питсфилде и заказывал цемент. И велел сгрузить его у поворота ручья, за домом. Будто бы для плотины. Я был у поворота и увидел следы тачки и цемента. Они вели к коровнику. И в коровнике…

Как говорить об этом ребенку? Внезапно вспомнилось, как он вбегает в коровник… Он замолчал.

Эмили спросила:

— И цемент был в коровнике?

— Кто-то сделал из него пол в одном из стойл — новый цементный пол.

— Значит, она там, — как нечто само собой разумеющееся заключила Эмили. — Миссис Гамильтон там. Она мертва и спрятана под цементным полом.

— Думаю, что так, Эмили.

— А кто это сделал?

— Не знаю.

— Но ведь кто-то это сделал, правда? Кто-то похоронил ее там и хотел, чтобы подумали на вас?

— Да.

Он рассказал ей, но легче не стало. Только яснее показало ему то положение, в котором он оказался. Цемент на ЕГО джинсах. ЕГО голос заказывает мешки по телефону. Линда лежит там, в ЕГО коровнике, под слоем цемента. Чудовищная иллюзия, сфабрикованная врагом. Но кто поверит этому? Капитан Грин? Прокурор? Судья? Присяжные? Присяжные — двенадцать румяных голубоглазых мужчин и женщин, сидящих в суде, смотрящих на него так же, как вся деревня смотрела на собрании, как те мужчины на лугу…

— Джон, вы же не виноваты?

— Нет.

— Мне выйти? Посмотреть, не ушли ли они?

— Не надо пока. Подожди немного.

— Джон, если вы хотите остаться здесь, — Энджел может прийти в любой момент.

Он почти не слушал, отвечая ей механически, занятый своими мыслями. Но тут насторожился:

— Энджел?

— Да. Она должна прийти. Так она сказала. У нас пикник с Луизой. И я боюсь…

Энджел — лягающаяся и вырывающаяся из его рук: «Вы не узнаете наш секрет! Вы били свою жену!»

— Понимаете, тут все дело в секрете, — продолжала Эмили. — Она будет беситься, что вы здесь. И потом еще другое. Она говорит про вас, как мама и как все остальные. Она говорит, что вы это сделали,

В этот момент где-то высоко над ними раздался слабый таинственный крик совы. Эмили стиснула его руку. Крик повторился. Где-то он раньше слышал его. Конечно, сова кричала за яблонями по ночам.

— Это Энджел. — Губы Эмили были прижаты к его уху. — Наш сигнал. Она сейчас у окна. Она спускается. Мы всегда так делаем. Кричим по-совиному и спускаемся сюда.

Джон вскочил на ноги. Эмили тоже:

— Куда вы пойдете?

— В лес.

— Но они все еще там. Вам нельзя. И она все равно заметит, как вы уходите. Она…

Он двинулся к лазу в скале. Эмили побежала за ним и потянула его за рукав:

— Нет, Джон. Нет. Останьтесь. Я придумала. Все будет хорошо. Мы все устроим. Все устроится с Энджел.

Он остановился в нерешительности.

— Луиза! — воскликнула Эмили. — Поговорите с Луизой. Скажите Энджел, что Луиза вас пригласила.

— Но она не поверит…

— Ей придется сделать вид из-за Луизы. И скажите, что я пришла позже и не поверила вам и говорю, что Луиза просто дурацкая кукла, которая никого не может пригласить.

Эмили убежала в тень в дальний конец пещеры, зажгла свечу и поставила рядом с куклой, восседавшей на ящике из-под апельсинов. Джон сел перед ней на корточки, не отрывая глаз от входа в пещеру. Заметил, как что-то сунули в лаз. Бумажный мешок? Потом появилась маленькая темная голова и толстенькое тело. Энджел поднялась на ноги и стала старательно стряхивать пыль со своих джинсов. Увидела Джона, и круглые черные глаза засветились.

— Хелло, Энджел, — сказал Джон. — Я проходил мимо, и Луиза пригласила меня войти. Надеюсь, ты не против? Эмили вне себя. Она говорит…

— Конечно, Луиза не приглашала его, — Эмили выбежала из темноты навстречу Энджел. — Я увидела, что он здесь и делает вид, будто Луиза может кого-нибудь пригласить. Она же просто дурацкая старая кукла.

Энджел прижав к себе бумажный мешок, смотрела то на Джона, то на Эмили. Потом зажмурилась:

— В лесу много народу. Я слышала. Все эти люди — ищут Джона.

— Какое нам до этого дело, — закричала Эмили. — Главное — секрет! А он говорит, что Луиза…

— Он плохой, — строго сказала Энджел. — Он плохо обращался с миссис Гамильтон. Вот почему они его ищут.

— Но это неправда, Энджел, — ответил Джон. — Все это просто ошибка. Если ты не веришь мне, спроси Луизу.

— Не знает она ничего, — язвительно вставила Эмили. — Что может знать старая глупая кукла?

Энджел наклонилась и бережно поставила на пол бумажный мешок. Потом она повернулась к ним спиной и почтительно склонилась перед куклой:

— Доброе утро, Луиза. Хорошо ли вы провели ночь? Правда ведь, Эмили гадкая дурочка? — После маленькой паузы она торжествующе обернулась к Эмили, с раскрасневшимся от злорадства лицом. — Она говорит, что так и есть. — И снова обратилась к кукле: — Вы правда пригласили сюда Джона, Луиза? Вы пригласили его, а эти люди ошибаются. Миссис Гамильтон гадкая подлиза. Она говорила: «Дорогая Энджел, это наша тайна, не правда ли, и я подарю тебе такой же», и говорила… — Замолчала и после паузы снова обернулась к Эмили и высунула язык. — Балда ты. Ничего-то ты не знаешь. Луиза пригласила его. И Луиза говорит…

Вдруг Джон услышал, как там, снаружи, кто-то закричал. Он оцепенел. Почти тут же откликнулся второй голос. Казалось, это происходит совсем рядом, лишь в нескольких дюймах от них, и их головами, как невидимая летучая мышь.

Эмили посмотрела на Джона. Глаза ее блеснули. Она подбежала к отверстию в стене:

— Я позову мужчин. Я скажу им, что Джон здесь…

— Нет! — Энджел бросилась на сестру, схватила ее за косу, била ее кулаками. — Нет! Луиза не велит. Луиза не разрешает.

Тот же голос снаружи крикнул:

— Тут — никого, Фред! Может, он вернулся на дорогу?

Джон стоял, вонзив ногти в ладони. Он слышал каждый шаг, хруст сухих веточек под ногами, медленное, хриплое дыхание.

Притворно хныкая, Эмили опустилась на пол. Энджел уселась на нее верхом.

— Значит… значит, Джон останется здесь? — спросила Эмили.

— Да, да, да!

— Насовсем? На столько, на сколько захочет?

— Да!

— И мы будем помогать ему? Будем делать все, что ему нужно, потому что так хочет Луиза?

— Да! — заявила Энджел.

Снаружи хрустнула сухая ветка. Джон затаил дыхание, прислушиваясь, как шуршат ветки тсуги, кто-то продирается… Энджел обернулась к нему с ослепительной улыбкой:

— Здесь можно кричать, — пояснила она. — Можете орать сколько хотите, а снаружи ничего не слышно.

Она раскрыла рот в форме буквы «О» и издала пронзительный вопль, который заметался по пещере, отражаясь от стен. Джон попытался глотнуть и не смог. Энджел закрыла рот, и постепенно шум смолк. Снаружи, чуть поодаль, мужской голос позвал:

— Ладно, Фред. Вернемся на дорогу.

Джон почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он схватился за стену, чтобы удержаться. Перед ним, будто статуя святого в нише, восседала Луиза, освещенная свечой. Ее голова в тяжелой шляпке слегка склонилась вперед.

Энджел присела на пол около бумажного мешка.

— Ну, а теперь у нас будет пикник, — объявила она. — И Луиза велит, чтобы Джону дали половину твоей порции, Эмили.

Она достала еду из мешка — коробку инжира, две бутылки кока-колы, сэндвичи, шоколадный батончик. Старательно разложила все это на полу перед Луизой в три кучки — одну побольше для себя, и две поменьше — для Джона и Эмили.

— Луиза велит, чтобы Джону отдали вторую бутылку кока-колы. А Эмили ничего не будет пить.

Мужчины ушли. Невероятно, но он был спасен. Сознание, освобожденное от напряжения, работало исключительно четко. Это — случилось. Воспользуйся этим!

Эмили возилась в темноте, за кружком света от свечи. Он сел на песчаный пол рядом с Энджел и стал есть.

«Миссис Гамильтон гадкая подлиза, она говорит: «Энджел, это наша тайна…». Энджел сказала это. Возможно, ничего это и не означает, но она это сказала. Может быть… Но главное сейчас — мужчины подумали, что он вернулся из лесу на дорогу. Вот что важно. Пусть они так думают. Важно выиграть время.

Он сказал лукаво:

— Как любезно со стороны Луизы разрешить мне остаться здесь.

Энджел принялась за шоколадный батончик:

— Вы нравитесь Луизе. И мне вы тоже нравитесь. Меня только бесит, что Эмили во все вмешивается.

— Значит, Луиза хочет мне помочь? И она не против, чтобы Эмили сделала для меня кое-что?

Энджел доела батончик и вытирала губы салфеткой.

— Луиза велит, чтобы Эмили отправилась помогать вам, прежде чем съест свой завтрак.

— Но, Энджел… — начала Эмили. Джон стремительно обернулся к ней:

— Вы приехали сюда на велосипедах, верно? Где они?

— Спрятаны в кустах. Можешь ли ты?..

— Если меня заставят… — захныкала она. Ему показалось, что Эмили переигрывает, но Энджел этого не заметила. Она объявила самодовольно:

— Тебя заставят. Джон объяснил:

— Знаешь ту фунтовую дорогу, что ведет вниз от дома Фишеров? Поезжай туда на велосипеде, а оттуда спустись на шоссе и оставь велосипед там. Постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Потом вернись сюда. А когда ты будешь в деревне, расскажи им, что ехала по той дороге на велосипеде, а я подбежал и попросил одолжить велосипед. Они найдут его у шоссе и подумают, что я сел на попутную машину.

Энджел внимательно смотрела на него:

— Значит, вы хотите сделать вид, что уехали, а сами будете тут?

Джон все еще смотрел на Эмили:

— Думаешь, тебе это удастся?

Она улыбнулась радостно:

— Конечно. Я сейчас же еду.

Она подбежала к лазу, нырнула в него и скрылась.

Должно получиться, — подумал Джон. Если он кому и мог доверять, так только Эмили. И он на некоторое время окажется в безопасности. Впервые у него появилась надежда. Он не рассчитывал на это. Все произошло само собой. Но раз уж так вышло — не меньшее ли это из двух зол? Он точно знал, что было бы, отдайся он сам в руки властей. Даже если бы Вики удалось его защитить до появления полиции, его бы арестовали, и все улики беспощадно обернулись бы против него. План, придуманный его врагом, сработал бы точно, как и было задумано. Но теперь, при том, что он здесь и на свободе, нет ли возможности сразиться с врагом? Ведь кто-то из здешних все это подстроил. Кто-то… Стив Риттер?

Голос Энджел донесся до него:

— Эмили — рабыня, правда? Большая, жирная, глупая рабыня, которую топчут ногами. — Джон посмотрел на нее. Она захихикала: — Я все время говорю, что вы плохо обращались с миссис Гамильтон. Я твержу это снова и снова. Ее это бесит. Вот почему я это твержу. Просто, чтобы ее позлить.

Обуздав надежду, которая, он понимал, была слишком хрупкой, он спросил:

— Но ты сказала, что Линда тоже плохая?

Энджел стряхнула с пальцев крошки, посмотрела на сэндвич и принялась развертывать салфетку.

— Миссис Гамильтон — плохая. Она плохая и гадкая.

— Почему? Почему она гадкая?

— Она прячется, — ответила Энджел. — Прячется в доме Фишеров, когда они уехали. А это дурно. Когда люди уезжают, нельзя прятаться у них в доме. Это дурно.

При свече было видно, что ее круглое пухленькое лицо исполнено неодобрения.

— Ты видела, как она пряталась в доме Фишеров?

— Она была там, и кто-то с ней еще. Я шла по дороге, и машина отъехала, а потом она вышла из дома и заметила меня. И она подумала, что я ее не вижу, и хотела снова спрятаться в доме, и я поняла, что это дурно, и подошла к ней и громко сказала: «Хелло, миссис Гамильтон!» И она уже не стала прятаться, а вышла ко мне и начала улыбаться, улыбаться. О, она такая гадкая подлиза!

Энджел отправила остаток сэндвича в рот и поднесла к губам бутылку кока-колы. Джон смотрел на нее с бьющимся сердцем. Линда была с кем-то в пустом доме Фишеров. Можно верить этому?

— Когда это было, Энджел?

Она поглядела на него своими темными глазами:

— Две недели и два дня тому назад. Я считаю. Каждый день я говорила себе: сегодня она подарит мне это. Но она так и не подарила. Две недели и два дня тому назад.

— Что подарит?

— Золотой браслет с надписью «Энджел», каждая буковка качается на маленькой золотой цепочке. Э, и Н, и Д, и Ж, и Е, и Л.

— Но почему она должна была подарить тебе браслет?

— Потому что у нее был такой. Она стояла там и улыбалась. А я сказала: «Это дурно ходить в чужой дом, когда хозяев нету». А она ответила: «Видишь ли, они просили меня присматривать за домом, пока их нет». Но я знаю, она просто так сказала, а это неправда. А она смотрела и все улыбалась и улыбалась, чтобы я подумала, какая она хорошая. И тут я увидела браслет и сказала: «Какой славненький браслетик», — и она позволила мне взглянуть на него. Он был золотой, и на нем висели такие маленькие штучки, и на каждой штучке было Л и И и все остальные буквы, чтобы получилось «Линда». А она поцеловала меня и спросила: «Тебе нравится?» И я ответила: «Да». И она сказала: «Мы с тобой друзья, правда?». И я ответила: «Не знаю». А она говорит: «Конечно, мы друзья, и если ты не расскажешь Джону и никому другому, что ты видела, как я присматриваю за домом Фишеров, я подарю тебе такой же браслет, на котором будет твое имя». Я сказала: «Спасибо, миссис Гамильтон». И она ушла. Но она не подарила мне браслет. Я каждый день ждала, а она не подарила — и прошло две недели и два дня. А я не хочу больше ее вонючего браслета, и я теперь знаю, что она там делала в доме Фишеров. Она воровала. Она воровала еще вместе с кем-то, и тот, другой, были не вы, потому что она тогда бы не просила: «Не рассказывай Джону». Так что, все это на самом деле гадко, и вы, наверное, об этом узнали и побили ее.

Верить этому? — подумал он. Линда, вызванная из прошлого, не была для него реальной личностью — женой, которая к тому же неверна ему. Все это давно уже кончилось. Но браслет существовал. Несомненно. Это тот самый браслет, который она надела, когда вышла, чтобы принять Стива Риттера, и спрятала в карман, как только увидела, что муж в комнате. Значит, если Энджел говорит правду, браслет и тот мужчина связаны между собой. Линда надевала браслет во время своих встреч с ним в доме Фишеров — это был его подарок.

Стив Риттер, — подумал он. Значит, это все-таки правда — насчет Стива Риттера? Стив тайком встречался с ней — иногда у них в доме, а когда это бывало опасно, в доме Фишеров, который так удобно расположен поблизости и так кстати пуст.

Самодовольный донжуан, добавивший и Линду к числу своих побед и слишком поздно обнаруживший, что он ухватил за хвост тигра.

Призрачный враг принял, наконец, реальные очертание. Теперь он мог все это осознать. Человек, доведенный до того, что решился на убийство, отчаянно пытался свалить вину на другого, подставить под удар Джона. Наконец-то появилось что-то вещественное, с чем можно и повоевать.

— А ты не видела, кто был в той машине, Энджел?

— Нет. Но он тоже плохой, правда? Оба они плохие. Из-за этого она и сбежала, да? Из-за того, что она воровала в доме Фишеров и знала, что ее поймают. Вот она и сбежала, а теперь все говорят, что вы сделали с ней что-то нехорошее. Но они все дураки… — Она сняла

Луизу с ящика из-под апельсинов и стала нежно убаюкивать ее на руках.

— Ведь правда, Луиза? Луиза говорит, что миссис Гамильтон плохая!

Джон думал о браслете. Кроме как случайно у Линды на руке, Джон ни разу его не видел. Где она хранила его? Во всяком случае, не в доме. Он был уверен в этом, не только потому, что ее шкатулка с немногими драгоценностями всегда стояла открытой на туалетном столике, но еще и потому, что, хорошо зная Линду, понимал — она инстинктивно постарается спрятать подарок любовника. Она должна была прятать его, так же, как прятала бутылки с джином и открытку от Билла Мак-Аллистера. Кроме того, если есть один подарок, могли быть и другие. А может быть, еще и письма? Если были письма, если был тайник…

Энджел укачивала на руках Луизу, напевая колыбельную.

Разве это не было в духе Линды? Если Стив был ее любовником, разве она не постаралась бы устроить так, чтобы он оказался в ее власти? Несомненно, это должно быть именно так, потому он и убил ее. Он должен был убить ее, если она потребовала от него чего-то невозможного. А как она могла предъявлять такие требования, не обладая каким-то очень уж сильным оружием? Письма! Но, может быть, надежда заводит его в область пустых фантазий? Конечно, даже если письма были, Стив мог уничтожить их после убийства. Нет. Она была достаточно хитра, чтобы спрятать их понадежнее. Секретный тайник? Тайник, который, если только добраться до него, сможет помочь разорвать сеть или, что еще лучше, поймать в ловушку того, кто ее расставил? Здесь в пещере он был, в сущности, пленником. Ему понадобится помощь, но…

Звук шагов, донесшийся из-за спины, заставил его обернуться. В отверстие в стене протиснулась сначала голова Эмили, а потом и ее плечи. Она влезла внутрь, подбежала к нему и объявила энергично:

— Я все сделала. Никто меня не видел. Я доехала на велосипеде до шоссе и бросила его так, что тут же заметят.

И он вдруг подумал: «Дети! А почему бы и нет? Не только Эмили и внушающая страх, склонная к крайностям Энджел, но все дети — мои союзники». Решение было принято мгновенно. Он обратился к Эмили, которая присела на корточки и с аппетитом жевала сэндвич:

— Как ты думаешь, могла бы ты привести сюда остальных ребятишек?

Сказав это, он тут же понял свою ошибку и, посмотрев на Энджел, увидел написанное на ее лице бурное недовольство. Но прежде чем он сообразил, как выйти из положения, Эмили воскликнула в ужасе:

— Привести их сюда, в пещеру? Но Луиза ни за что, ни за что, ни за что не согласится!

— Ничего подобного! — Энджел прижала к себе Луизу. Потом она сверкнула глазами в сторону Эмили. — Луиза говорит — да! Луиза говорит, что Тимми может прийти в пещеру, и Лерой, и Бак. — Энджел подошла к ящику из-под апельсинов, бережно усадила Луизу и склонилась перед ней в поклоне. Потом повернулась к Джону: — Мы отправляемся обе. Я поеду на велосипеде, а Эмили потащится пешком.

Эмили встретилась с ним глазами и дала ему понять, что все будет в порядке.

— Я расскажу им, что вы одолжили у меня велосипед.

— Разузнайте все, что сумеете.

Энджел подняла с пола маленькую веточку и хлестнула Эмили по ногам:

— Вперед! Ты, рабыня, вылезай первой.

Эмили поспешила к отверстию в стене. Энджел перестала гоняться за ней и обратилась к Джону:

— Зачем нужно, чтобы мы привели сюда Тимми, Бака и Лероя? Будет какая-то игра?

— Да, — ответил Джон. — Будет игра.

— Тогда я играю, — заявила Энджел. — Если это игра, я играю. Но я должна быть главной, вожаком, королевой игры! Так велит Луиза.

Она захихикала. Эмили уже выскользнула из пещеры. В диком скачущем танце Энджел кинулась за ней к лазу и исчезла следом за сестрой.

Джон постоял неподвижно, потом усталость одолела его. Он упал на кровать из сосновых игл. Придется ему остаться здесь. Что бы ни случилось, единственный путь к спасению — остаться, довериться Эмили, заставить себя поверить, что с помощью детей…

И он заснул, прежде чем додумал мысль до конца.

18

Он вздрогнул и проснулся. Свеча догорела. Дневной свет все еще просачивался сквозь трещину в скале где-то высоко над ним. Сколько он спал? Скоро ли придут дети?

Подумав о детях, он вновь ощутил беспокойство. Не опрометчиво ли?

Чтобы вернуть себе равновесие, стал думать о Линдином вероятном тайнике. Если ему удастся его обнаружить — еще можно будет все выяснить. И как будто ответ был найден во сне: что-то важное, секретное она ни за что не стала бы прятать в доме. А коровник, в который он никогда не заходил, в котором она хранила свои садовые инструменты, — другое дело. Старый холодильник — единственный предмет, стоящий там. В холодильнике? А почему бы и нет? Никто никогда им не пользовался. Стоит он у самой двери. Зачем ей заботиться, искать другое место… Послать кого-нибудь из ребятишек поискать? У дома, конечно, расставлены полицейские. Но — ребенок! Когда станет темно… Да, ему нужны ребятишки. Конечно, нужны. С их помощью может получиться.

Вскоре они появились. Он услышал шорох, когда они протискивались в лаз, и смутно различил их в темноте.

— Джон! — позвал его тихий заговорщический голос Эмили.

— Свеча догорела, — отозвался он.

Она скользнула мимо него в глубь пещеры, и вскоре у него за спиной зажегся огонек. Держа свечу в руке, она прошла к другим ребятишкам, и он разглядел их. Энджел сидела на полу около Луизиного ящика. Мальчики стояли рядом — толстый краснолицый Бак, Тимми — гибкий, как ольховый прутик, Лерой — маленький, золотисто-коричневый, красивый. Совершенно разные, но с одинаково округлыми глазами и выражением благоговейного трепета на лицах.

— Мы им все рассказали, — пояснила Эмили. — И заставили дать клятву. Повторите ее снова, клянитесь перед Джоном!

Лерой сверкнул ослепительно белыми зубами:

— Клянемся… — начал он, и другие мальчики присоединились. Энджел усадила Луизу к себе на колени и хитро взглянула на Джона:

— Я заставила их вставить в клятву, что я — вожак шайки! Мальчики неловко переминались с ноги на ногу.

Лерой сказал:

— Замечательная пещера. Замечательный секрет!

Бак восхитился:

— Вот здорово! Они рыскали по всему лесу и не нашли вас.

— Папа был с ними, — выпалил Тимми Морленд и покраснел. — Папа бегал вместе со всеми по лесу, и он звонил маме и сказал, что вы удрали. Добрались до шоссе и сели в попутную машину.

Джону представился Гордон Морленд — такой аккуратный, цивилизованный, проницательный — гоняющий по лесу вместе с этим сбродом. Энджел вскочила, прижав к груди Луизу:

— Они нашли миссис Гамильтон, — объявила она. — Выкопали ее из-под цемента. — И девочка принялась изо всех сил укачивать Луизу.

Другие дети смотрели на нее, пораженные тем, что она осмелилась выговорить то, что все они, несомненно, знали.

Энджел стала кружиться тихонько с Луизой на руках, а дети уставились на нее блестящими, круглыми от ужаса глазами.

— Они выкопали ее. Они выкопали ее. И она была страшная-страшная…

— И кровь… — вставил Бак неловко, не желая отстать. — Кровь везде. Все платье в крови. Кровь…

— Нет, — крикнула Энджел в приступе страха. — Нет, нет! Не говорите таких гадких, гадких вещей! Не надо…

Она упала на пол, прижав к себе Луизу, и игра на этом закончилась — это была игра, чтобы мурашки пошли по коже. Дети выглядели испуганными, и им было не по себе.

Джон, для которого, в отличие от детей, ужас был настоящим, спросил у Эмили:

— Ее действительно нашли?

— Да. Полиция приехала сразу вслед за ними, и они искали в погребе, а потом заглянули в коровник, обнаружили там новый пол и…

Она замолчала. Джои уже много часов знал, что Линда — мертва, знал почти наверняка, — и это должно было смягчить удар, но не смягчило. Она мертва. Она действительно умерла. Он попытался вспомнить ее живой, но ничего не получилось — кроме образа, созданного детьми, — страшные открытые глаза и кровь, все платье в крови…

Мальчики сгрудились вокруг него. Эмили глядела на него заботливыми материнскими глазами. И он очнулся, вспомнил о них и о том, что теперь необходимо сделать

— Они увезли ее, Эмили?

— Не знаю.

— Да, — вмешался Тимми. — Папа сказал, что они увезли ее. Они забрали ее в специальной машине.

— Но полиция осталась в доме?

— Ну, я не знаю. Я…

Джон почувствовал, как кто-то легонько дергает его за рукав. Оглянулся: Лерой.

— Мистер Гамильтон, можно я туда схожу? Можно я подойду к дому и погляжу, есть там полицейские или нет? — Он застенчиво опустил глаза. — А потом я вернусь, расскажу вам, и вы будете знать.

— Нет, я! — возбужденно перебил его Тимми. — Можно я пойду? Можно я пойду?

Для них это была просто игра — вроде тех, что он придумывал в лесу. «Представь, что ты зверь. И вдруг видишь — идет человек. Ты задрожишь и крикнешь: «Враг!». Ну что ж, пусть игра. Руководи ею, как ты привык руководить их играми. И он посмотрел прямо в лицо возбужденному страстному Тимми:

— Нет, Тимми, Лерой первый это придумал. Он и должен идти.

— Но я хочу. Я хочу что-то делать. Я хочу…

— Обязательно, Тимми. Но это идея Лероя.

— Значит, мне можно пойти? — ослепительно улыбнулся Лерой. — Я подкрадусь туда? Прямо сейчас?

— Конечно, Лерой. Но будь осторожен. Смотри, чтобы тебя не заметили.

Лерой двинулся к отверстию в стене. Но прежде чем он достиг его, Энджел крикнула:

— Что это вы делаете? Вы не имеете права делать что-нибудь, не спросив меня! Ведь я — вожак!

Лерой заколебался, глядя на Джона. Ну что ж, играй так, как они хотят. И Джон почтительно обратился к Энджел:

— Энджел, как ты считаешь, можно послать Лероя к дому?

Энджел посмотрела на него с детским злорадством. Затем кивнула:

— Порядок. Пусть Лерой отправится к дому.

Лерой выскользнул из пещеры. Тимми и Бак закричали:

— А мне что делать? А мне?

Прежде всего, он должен был внушить им, что главное в этой игре — хранить тайну.

— Который час? — спросил он.

— Половина пятого, — ответила Эмили.

— Когда вы должны ужинать?

— Мама говорит, что я должен приходить в полшестого, — ответил Тимми. — Чтобы умыться и все такое, и еще полежать перед ужином, потому что я нервный.

Эмили сказала:

— Мы с Энджел должны быть дома в шесть. Мама возвращается с почты, и к этому времени ужин должен быть готов.

Джон спросил:

— Вы все понимаете, как важно сохранить все это в тайне?

— Конечно, — отозвалась Эмили. — Мы все это понимаем.

— Это самое важное. И если лучше всего сохранить тайну, ничего не делая, — значит, вы не должны ничего делать.

Джон переводил глаза с одного серьезного, поблескивающего при свете свечи детского лица на другое. После сообщения Лероя один из них должен будет пойти в коровник, который теперь для них окутан страхом. Может ли он ожидать, чтобы ребенок отправился туда, да еще в темноте? Но разве они не показали, что для них все ужасы существуют как бы «понарошку»?

— Кто из вас может удрать из дома после ужина, не вызывая подозрений?

— Я могу, — заявил Бак. — Никто никогда не беспокоится, где я. Мама сидит за стойкой, а папа — как сегодня, занят своим делом, и все такое…

— Мы можем прийти, — сказала Эмили. — Мама возвращается на почту между семью и восемью и считается, что я должна уложить Энджел спать в восемь часов, а потом я просто сижу и жду маму. А после десяти мы с Энджел почти каждую ночь удираем сюда и спим тут, а мама ничего не знает.

— Наверно, все-таки я не смогу, — сказал Тимми. — Раз вы говорите, что нельзя вызывать подозрений. Когда мы дома и никуда не идем в гости, мы с папой после ужина всегда слушаем пластинки, а когда я ложусь, мама читает мне книжки. Так что пусть они заводят проигрыватель, пусть читают, а я буду все время помнить, что храню тайну…

Позади них раздался шорох. Все обернулись и увидели, что в пещеру влезает Лерой. Он подбежал к ним, сияя от гордости. Его грудь под полосатой тенниской вздымалась и опускалась:

— Я прокрался туда, и никто меня не видел. Там есть полицейский с машиной — перед домом, и он в ней сидит, а потом выходит и обходит вокруг дома. Но он там один.

Значит, они скушали-таки эту историю с велосипедом. Они не думают, что он может быть где-то поблизости. Оставили для порядка лишь одного постовою. Ну что ж, тем легче будет сделать то, что он задумал.

— Спасибо, Лерой. Ты молодец!

Кого же из них послать? Тимми, с его «нервами», которые надо успокаивать перед едой, естественно, отпадает. Бака? Но Бак — сын Стива Риттера… Остается Эмили, хотя это означает, что придется отложить все до десяти часов.

Все дети, кроме Энджел, столпились вокруг и смотрели на него. Он сказал:

— О'кей. Вы все отправитесь сейчас же по домам ужинать и не будете ничего делать до завтра. Вот только мне надо хоть что-то поесть. — Он взглянул на Бака. — Ты сможешь что-нибудь стянуть из кафе?

Бак расплылся в довольной улыбке.

— Конечно, конечно. Я могу принести что угодно. Мне разрешают есть все, что захочу…

— Прекрасно, Бак. — И, обратившись к Эмили, Джон спросил: — А ты сумеешь выполнить одно очень важное поручение?

— О, конечно, конечно!

— Вернись сюда после того, как твоя мама ляжет спать. Принеси с собой фонарик… Может быть, ты побоишься. Надо пойти в коровник.

— В коровник? — лицо Эмили исказилось. — В коровник, где…

— Да. Я думаю, что там может кое-что быть. Я хотел бы, чтобы ты там это поискала.

Бак вмешался:

— Давайте я пойду. Ведь она девчонка. Позвольте мне.

— Нет, Бак. У меня есть свои причины. Я хотел, чтобы пошла Эмили. Ты пойдешь, Эмили?

— Я пойду! Я не разрешаю идти старухе Эмили. Пойду я. Я пойду в коровник! Я — главарь шайки!

Она встала перед ним, расставив ноги, дерзко сверкая глазами. Энджел! Надо все время помнить об Энджел с ее неумолимой яростью — это угроза. Глядя на нее, он вдруг почувствовал, как ускользает обретенная было уверенность в себе и то, что он собирался сделать, показалось весьма далеким от выполнения.

Дети глядели на Энджел. И вдруг Эмили захныкала:

— О, пожалуйста, Джон. Пусть пойдет Энджел. Пусть она пойдет. Я боюсь. Там в коровнике будет так страшно и темно, и там кругом кровь, на полу и везде, и там летучие мыши и призрак миссис Гамильтон…

Энджел все еще стояла перед Джоном. Ее нижняя губа стала оттопыриваться.

— Призрак… — продолжала Эмили. — Пусть Энджел пойдет к призраку. Пусть белый, страшный, притаившийся призрак…

Энджел начала вопить. Она подпрыгивала и топала толстыми ножками по полу:

— Нет, нет, нет! Не пойду в старый гадкий коровник, — вопила она. — Не хочу, не хочу! Пусть идет Эмили. Пусть Эмили идет к призраку! — Она кинулась к своей постели, упала на нее, продолжая неистово орать: — Эмили должна пойти!

На секунду Эмили встретилась глазами с Джоном и подмигнула ему. Подмигнула открыто, по-взрослому. Джон улыбнулся ей в ответ:

— Ну, хорошо. Значит, в коровник пойдет Эмили. Решено, Тимми, Лерой, Бак, вам придется сделать кое-что очень важное, но не сегодня. Приходите сюда завтра утром, пораньше. А сейчас — все по домам!

— Повторите клятву, — перебила его Эмили. — Все повторите клятву.

И мальчишеские голоса зазвучали в унисон, отражаясь от стен пещеры:

— Клянемся, и пусть нам перережут горло, и мы сдохнем…

Пока они клялись нараспев, Джон подошел к Энджел и осторожно присел на пол около нее:

— Энджел, дорогая, ты можешь сделать мне большое одолжение? Когда Эмили не будет, мы с тобой побудем вдвоем. Ты составишь мне компанию…

Лучше уж так. Нельзя, чтобы она одна дома, без Эмили… Энджел заворочалась на постели и взглянула на него искоса:

— Вы и я вдвоем?

— Ну да.

— Без этой старухи Эмили? Эмили пусть идет в коровник. И ее там сожрет призрак.

— Все возможно.

— Хорошо, я приду. И мы побудем здесь с Луизой. Ведь это меня вы любите, правда, ведь?

— Конечно.

Эмили подошла к ним. Когда она приблизилась, Энджел со злобным возбуждением взглянула в ее сторону.

— Я люблю Джона, — заявила она. — Я люблю Джона, и он любит меня. И он ненавидит Эмили. Скажите это, Джон. Скажите, что вы ненавидите Эмили!

Через ее маленькую темноволосую голову он посмотрел на Эмили и поразился. Губы ее ревниво сжались.

— Джон не ненавидит меня, — сказала она.

— Нет, ненавидит, — возразила Энджел. — Скажите это, Джон! Скажите!

— Я ненавижу Эмили, — произнес он.

Попытался встретится с Эмили глазами, но как только эти слова прозвучали, она резко отвернулась.

Мальчики на четвереньках один за другим выскользнули из пещеры. Не может же Эмили поверить, что это правда, — подумал он с беспокойством. Она так ловко сама управлялась с Энджел. Должна, должна понять столь очевидную уловку.

— Эмили… — начал он.

Но и она опустилась на четвереньки и выползла из пещеры. Энджел вприпрыжку подбежала к лазу, и, прежде чем вылезти, помахала ему своей толстенькой ручкой:

— До свиданья, Джон. До свиданья, милый, дорогой Джон.

И тоже исчезла.

19

Была уже половина седьмого, когда Бак принес еду. Вскоре после того, как дети ушли, Джон почувствовал, что пещера невыносимо давит его. Он выскользнул наружу и, раздвинув кусты тсуги, осторожно исследовал окружающую территорию. Прохладный вечерний воздух, низкий солнечный свет, пробивающийся сквозь деревья, освещающий скалы и папоротники, подбодрили его. Он лег на землю рядом со стеною кустарника. Одинокий дрозд пел где-то высоко над ним в ветвях бука.

Внезапно он услышал тревожный крик бурундука, и сухая веточка треснула под чьей-то ногой. Он нырнул в заросли, выглянул и увидел бегущего к нему Бака, нагруженного пакетами и картонками.

— Привет, Джон. Привет!

— Тише, Бак. Они могут услышать там, у дома.

— Верно. Простите. — Бак понизил голос до шепота. — Я спросил, можно, мы с Лероем устроим пикник, Лерой и я? И сказал, что родители Лероя разрешили, а мама говорит: ладно, возьми, чего хочешь.

Он уселся на игольнике рядом с Джоном и начал раскрывать пакеты.

— Я принес мороженое — земляничное и фисташковое, и кофе для вас, и молоко, и пару шоколадных батончиков, и мы можем поужинать вместе. У нас будет пикник…

— Конечно, — ответил Джон.

— Про это написано в газете. — Бак начал картонной ложкой черпать из коробочки земляничное мороженое. — Прямо на первой странице «Игл». Вам бы на это поглядеть. «Женщина из Стоунвиля найдена мертвой в коровнике. Муж-художник сбежал». И ваши приметы и все такое, и еще это передают по всем каналам: «Каждый, кто подвезет мужчину с такими-то приметами…». И все это — насчет общего собрания и насчет отеля, который хотят строить на берегу озера, — и только маленький кусочек про то, как старый мистер Кэри хотел, чтобы голосовали против, а они все-таки проголосовали за. А все остальное про вас. «Неожиданное появление Джона Гамильтона на общем собрании». Здорово! Папа — просто с ума сходит! Вы бы на него поглядели! Они все прямо взбесились в Стоунвиле — бегают, болтают. Какой-то сумасшедший дом!

Он взглянул на Джона из-за полной ложки мороженого, и его добродушное широкое лицо расплылось в улыбке:

— Если бы они знали, что вы тут! Ух, что было бы!

— А полицейский все еще около дома?

— Папа говорит, что они обязаны держать его там. Такой закон. Понимаете, они считают, что вы куда-то уехали. «Каждый, кто подвезет мужчину с такими-то приметами…» — Он бросил пустую коробку из-под мороженого и наклонился к Джону. — Джон, если нужно найти что-то в коровнике, я схожу. Я легко прокрадусь туда, а если меня даже заметят, я ведь знаю всех этих полицейских. Я могу запросто подойти к любому и сказать: «Привет, Билл, как делишки? Ты не против, чтобы парень обследовал этот дом ужасов?» Ну, это же верное дело!

Слушая, Джон спрашивал себя — а почему бы и нет? Хотя, конечно, понимал, что особенно заманчивым предложение Бака казалось из-за собственного нетерпения и нервного напряжения. Но, может быть, все-таки в этом есть смысл? Бак, как сын Стива, в привилегированном положении. И верно, он может пройти туда под самым носом у полицейского… И почему он должен церемониться со Стивом Риттером! И хотя он предназначил это задание для Эмили, ей же будет легче, если не придется идти одной в этот страшный поиск — да еще в темноте.

И он спросил:

— Ты знаешь, где коровник — позади мастерской, внизу?

— Конечно, знаю. Значит, можно?

— Если ты уверен, что можешь все проделать незаметно.

— Коровник! О нем было в газетах. «Женщина из Стоунвиля найдена мертвой в коровнике».

— Послушай, Бак. Мне нужно вот что. Около двери есть старый холодильник…

Он объяснил мальчугану, что нужно искать. Скорее всего, какую-нибудь коробку, а если не коробку, то сверток — словом, все, что там могло быть спрятано. Но он объяснил ему про браслет — золотой браслет с брелочками, на котором выбито «Линда».

— Возможно, это спрятано и не в холодильнике, Бак. Но мне кажется, что все-таки там. Сначала посмотри в холодильнике, а если не найдешь и у тебя будет время — обыщи все кругом. Ну что, думаешь, тебе удастся?

— Конечно, — Бак вскочил на ноги. — Не беспокойтесь. Считайте, что дело сделано. Я с полицейскими накоротке. До скорого, босс!

Сначала, после того как он ушел, к Джону вернулось хорошее настроение. Бак найдет то, что там спрятано. Но, сидя около зарослей тсуги, слушая, как поет дрозд и журчит ручей, он почувствовал, как его стало одолевать беспокойство. Ну, не дурень ли он — поверить сыну Стива Риттера! И что он, в сущности, знает о Баке? А если тот уже все рассказал отцу, и это всего лишь еще одна западня?..

И он вспомнил, как за ним гнались через лес. Появилось непреодолимое желание убежать, бросить эту бессмысленную, рискованную затею — скрыться в пещере. Ему нужно связаться с Вики. Это самое разумное, что следует сделать. И почему он до сих пор…

И когда мучительная нерешительность достигла предела — появился Бак, беспечно шествующий между деревьями. Невероятно, но он широко улыбался своей обычной простоватой улыбкой и — так же невероятно — нес под мышкой плоскую коробку из красной кожи.

Мальчик подошел и протянул ему коробку с небрежностью комического героя.

— Это то, что вам нужно? Было в холодильнике. Я сначала не заметил. Всюду смотрел и ничего не заметил, кроме бутылки джина. Потом увидел сверху какую-то металлическую полоску, а за нею щель. Я сунул туда руку и нащупал это. Браслет здесь, будьте покойны, браслет и еще куча всяких штучек. Ну, это было совсем нетрудно. Полицейский сидел в машине. Это был Джордж, мой приятель, старина Джорджи-Порджи. Он ужинал и меня даже не заметил. Я прошмыгнул сзади и прямехонько в коровник. И эта штука была в холодильнике, как вы и сказали. — Он провел рукой по своим колючим, стриженным ежиком волосам. — Раз, два и готово. Да, сэр!

Джон взял коробку в руки. От нетерпения пальцы плохо слушались. Щелкнул золотой застежкой и приподнял крышку. Первое, что он увидел, — браслет. Точно такой, каким его описала Энджел — широкая золотая лента и пять маленьких золотых пластинок, свисающих с нее. Некоторые были повернуты лицевой стороной вверх. Видны буквы: И… Д… А.. В коробке лежали и другие драгоценности: серьги, ожерелье, золотое кольцо с большим сверкающим камнем. Бриллиант? Но он едва взглянул на них. Другая вещь привлекла его внимание — катушка с магнитной лентой. Он вынул ее и перевернул. К катушке приклеена бумажка, и на ней его собственным четким почерком выведено: Мендельсон — «Морская тишь и счастливое плаванье».

Какое-то время он смотрел на катушку, раздумывая: это та пленка, которую я не нашел в гостиной. Потом, постепенно, им овладело возбуждение. Это последняя пленка, которую он записал. Рассчитана она на полчаса звучания. Мендельсон продолжается минут десять. Значит, в конце катушки оставалось почти двадцать минут свободной пленки.

Зная Линду, он угадал почти точно. Не любовные письма, а магнитофонная запись. Запись чего? Какого-то компрометирующего разговора? Вероятно. Даже наверняка… Когда он записал Мендельсона? Примерно неделю назад. Выходит, где-то в течение прошлой недели, после того как пришли отчеты о его выставке…

— Вот так номер! — донесся до него голос Бака. — А это что за штуковина? Лента от пишущей машинки, или что?

Не все ли теперь разъяснилось? У Линды — любовник. Кто? Стив Риттер? Считай пока, что Стив. После провала выставки Линда решает: «Джон не годится мне в мужья. Я нашла другого. Он подходит мне больше, но мне надо суметь это устроить». И Линда — будучи Линдой — подстраивает в гостиной компрометирующую сцену и украдкой включает магнитофон.

Успех достался ему так легко, что он прямо-таки обалдел от нахлынувших мыслей. Вынул кольцо и стал рассматривать. Камень — настоящий бриллиант? А жемчуг ожерелья, если не природный, то культивированный. Мог ли Стив Риттер позволить себе делать такие подарки? И если он был прав насчет Линды — разве это мог быть Стив, в любом случае? Разве Линда могла так глупо обманывать себя, считая, что дорога к лучшей жизни откроется перед ней с помощью Стива Риттера?

Нет, конечно же ее любовником был не Стив Риттер. Теперь он ясно это понял. Если бы и вправду Стив, она никогда бы не призналась. Признание было ложью — или полуложью. Подразумевалось, что любовник у нее есть, но этот любовник вовсе не Стив.

В таком случае — кто же? Кто-то из компании Кэри? Должно быть так. Брэд? Нет, это не Брэд. Брэд был в Нью-Йорке в то время, когда произошло убийство. Мистер Кэри? Но как это может быть, если в те месяцы, когда роман должен был развиваться, мистер Кэри лежал в больнице. Значит, Гордон Морленд?

Гордон Морленд — бегавший по лесу вместе с фермерами! Гордон Морленд, непримиримо враждебный, все больше и больше укреплявший Стива Риттера в его подозрениях!

Возбуждение почти опьянило Джона. Пленка была в его руках. Все, что нужно сделать, — достать магнитофон и прокрутить пленку. Тогда он все узнает. Где же можно прослушать ее? У Фишеров? А почему бы и нет? Магнитофон испорчен, но его можно починить. Да, утром он пошлет одного из ребятишек в Питсфилд. И когда проиграет пленку, когда узнает…

Все опасности, подстерегавшие его, внезапно показались ему мнимыми, ерундовыми — даже полицейские около дома.

— Послушай, Бак, ты сможешь уговорить полицейского пустить тебя в дом?

Лицо мальчика засияло от удовольствия:

— Вы, правда, хотите, чтобы я снова пошел туда — прямо в дом?

— Думаешь, тебе удастся его уговорить?

— Шутите! Я могу уговорить старину Джорджи-Порджи купить мне космический скафандр за двадцать пять долларов…

— Тогда слушай. Сделай так, чтобы он пустил тебя в дом. Увидишь магнитофон в гостиной, рядом с проигрывателем. Похож на переносной проигрыватель в кожаном футляре. Открой окно в гостиной, то, что обращено к лесу, выброси магнитофон на клумбу, и снова выходи через парадную дверь. Потом улучи минутку, забери магнитофон и принеси сюда.

— Здорово, — восхитился Бак. — Просто здорово! Вы только посидите и подождите. Вот и все. А Малыш Супер-Бак Риттер в момент выполнит свою миссию.

Он улыбнулся, ударил себя в грудь и скрылся между деревьями.

20

Гордон Морленд? Ожидая Бака, Джон сидел на солнце около кустов тсуги, раздумывая о своем возможном противнике. Гордон Морленд всегда производил на Линду сильное впечатление. Он был знаменитостью — тем, чем Джон должен был стать и не стал. И, кроме того, он был связан с Роз двойной связью — как с женой и как с сотрудницей. Идеальные условия для состязания. Линда, вероятно, была удовлетворена тем, что ей удалось увести мужа из этой шикарной пары, проводящей целые зимы в фешенебельных уголках Европы. Это снова было повторением той ситуации — с Паркинсонами и Рейнсами: разъедающее душу стремление соперничать с людьми другого, более аристократического круга. Линда, поймавшая в свои сети Гордона Морленда и выманивающая у него подарки; Линда, для которой этот роман был той изощренной тайной, которая укрепляла ее веру в себя, после провала своих надежд на быстрый успех Джона решила: «Надо заставить Гордона жениться на мне».

Теперь он сумел восстановить события. На днях, как раз перед тем, как пришло письмо от Чарли Рейнса, Линда пригрозила Гордону магнитофонной записью. «Разведись с Роз и женись на мне, а иначе…» Это могло бы повлиять на кого-то другого, например, на Брэда, но с Гордоном Морлендом не вышло. Гордон Морленд — вроде старого мистера Кэри, он сработан из гранита. Нет, Линде не удалось принудить его, ради нее, психопатичной, не имеющей гроша за душой женщины, бросить жену, чья поддержка была его куском хлеба с маслом и обеспечивала ему уютное, респектабельное существование в качестве кумира компании Кэри. На этом они столкнулись. И он попросил отсрочки? Вероятно. А потом… Конечно же! Эффектное появление Линды на дне рождения Вики было задумано не только для того, чтобы унизить его, Джона. Давно уже следовало понять, что с его женой все обстоит куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Этим продуманным спектаклем Линда скрывала окончательную угрозу. И пока она рассказывала всей компании Кэри о его решении отказаться от места — она обращалась прямо к Гордону Морленду: «Видите? Джон окончательно доказал, что он мне не подходит. Ну и прекрасно. Если мне не удастся заставить его переменить свое решение, то это конец. Так что будьте готовы! »

И он приготовился. Линда во всеуслышание объявила о том, что у них была ужасная ссора, в которой Джон ее ударил, и что на следующий день он уезжает в Нью-Йорк… Все это было выложено Гордону Морленду и представляло удобный случай. Он мог убить ее и свалить вину на Джона. Он мог заказать цемент утром, когда Джон еще был в Стоунвиле и, следовательно, имел физическую возможность совершить преступление, а потом, после того как он отправился в Нью-Йорк…

Вот как это было. Все, что ему теперь нужно — достать и починить магнитофон, и тогда все будет позади.

Меньше чем через полчаса, весело посвистывая, появился Бак с магнитофоном. Спохватившись, он зашептал с виноватым видом

— Ну и ловкач же я! Правда, правда! Старина Джорджи-Порджи — он просто дуралей. Он там сидит себе в машине и покуривает сигаретку. И я сказал: значит, вам приходится охранять дом ужасов. А он говорит: придется здесь торчать до полуночи — только тогда меня сменят. А я сказал: «Да ну, подумать только! А вы не боитесь — ее ведь здесь убили и все такое». А он говорит: «Что я младенец, что ли?» А я сказал: «Младенец-то не побоится». А он: «Ну и болтун же ты». А я сказал: «Хотите пари — я войду в дом и обойду все комнаты и не испугаюсь. Спорим на десять центов, старина Джорджи-Порджи». А он засмеялся и бросил мне ключ: «Окей, ставлю десять центов, что ты выскочишь оттуда меньше чем через шестьдесят секунд». И я взял ключ…

Джон открыл магнитофон. И пока Бак, захлебываясь, тараторил, внимательно осмотрел его. Не хватает трех ламп. Когда он убежал из дома, бумажник лежал у него в кармане. Так что на лампы хватит. Завтра один из мальчиков отправится в Питсфилд и купит их. Интересно, отключено ли электричество от дома Фишеров? Не должно бы — ведь они уехали в Калифорнию всего месяца на два. Дети смогут проверить и это. Да, если повезет, завтра он сможет прослушать пленку у Фишеров и тогда узнает все. А когда он будет знать…

— Хотите, чтобы я снова туда пошел, Джон? Я могу. Спорим, могу! — Красное толстое лицо Бака расплылось в торжествующей улыбке.

— Нет, Бак. Это все. — Джон взглянул на часы, было около восьми. — Наверное, тебе пора домой. Не стоит рисковать. Огромнейшее спасибо. Ты здорово все сделал. Потрясающе! Но сейчас пора домой. Завтра утром увидимся. Принеси, если сможешь, чего-нибудь поесть.

Попросить Бака забежать к Джонсам и сказать, чтобы девочки не приходили? Нет. Пусть лучше придут. Гораздо безопаснее, чтобы Энджел была на глазах. Тут он вспомнил, как Эмили неожиданно убежала из пещеры. Нужно все уладить с Эмили.

После того, как Бак ушел, Джон занес магнитофон и Линдину шкатулку в пещеру. Свеча снова догорела. Он поставил магнитофон в дальний угол, положил туда коробку и улегся, в темноте.

Мысль о том, что придется ждать до завтра, пока он наладит магнитофон, казалась невыносимой. Но ничего не поделаешь. А когда он будет налажен… Но так ли все это? Первое возбуждение прошло, и он рассуждал гораздо трезвее. Сможет ли он оправдать себя, предоставив полиции эту магнитофонную запись, при том, что все улики против него? И что запись докажет? Что у Линды был роман с Гордоном? Но не будет ли это, как и все остальное, повернуто против него? Что помешает капитану Грину расценить это, как еще один довод в пользу того, что Джон убил Линду? Он почувствовал, как к нему снова возвращается тревога. Нет, дело совсем не так близко подошло к концу, как ему показалось. Нужно придумать еще что-то, гораздо более доказательное…

Должен же быть выход. Но ничего не приходило в голову, и мысли все еще крутились бесполезно, когда он услышал где-то наверху слабый крик совы.

Через несколько минут у отверстия в стене раздался шорох, и голос Энджел проворковал:

— Джон? Вы здесь, милый наш Джон?

Было уже совсем темно, и он не видел девочек.

— Эмили! — Голос Энджел был нелепо высокомерным. — Зажги свечу! Ты слышишь меня? Джон, и Луиза, и Мики, и корова, и я — мы все хотим свечу! Ты, рабыня, зажги свечу!

Эмили так и не ответила, но Джон слышал, как она ощупью прошла мимо него в конец пещеры. Вскоре он услышал чирканье спички, и огонек свечи затеплился позади него. Энджел, моргая, стояла у входа. Под мышкой она держала потрепанного Мики Мауса, а к груди прижала большую игрушечную корову — коричневую с белым. Она улыбнулась Джону и, повернувшись к ящику из-под апельсинов, присела перед Луизой и посадила Мики Мауса и корову рядом с нею.

— Мы пришли, чтобы провести ночь с вами и Луизой — Мики, корова и я. Мы здесь проведем ночь, а Эмили пойдет, и ее съест призрак. — Она подбежала к Джону и порывисто обняла его. — О, я так вас люблю. Я люблю вас, я люблю вас.

Подошла Эмили со свечой в бутылке из-под кока-колы. Она нагнулась и поставила бутылку на пол. Джон с беспокойством посмотрел на нее. Лицо — неподвижная, холодная маска. Она старательно избегала его взгляда.

— Вы хотите, чтобы я сейчас пошла в коровник? — спросила она. — Я захватила с собой фонарик.

— Да, отправляйся, — отозвалась Энджел, — отправляйся сейчас же!

Джон сказал:

— Все уладилось, Эмили. Не нужно туда ходить. Бак принес мне поесть, и, оказалось, он знает полицейского. Я послал его, и все устроилось.

Все еще не глядя на него, Эмили выговорила:

— Но вы сказали, что пойду я?

— Я знаю. Ты уж прости меня, если тебе хотелось пойти. Но я подумал, что тебе приятнее будет не ходить.

— Но вы сказали, что я должна пойти. Вы меня выбрали.

— Эмили, милая, — начал он.

— Не называйте ее милой, — закричала Энджел. — Не смейте, не смейте, не смейте!

— Эмили…

— Она не милая. Мы ее ненавидим. Мы все ее ненавидим. И она не может пойти посмотреть на призрак, потому что она слишком глупа. Она все сделает не так, правда, Джон?

Внезапно застывшее лицо Эмили исказилось, из глаз брызнули слезы.

— Не могу больше терпеть! — вырвалось у нее. — Я стараюсь, стараюсь, но это уже слишком! — Она зажала руками рот и ринулась к отверстию в стене, только косичка подпрыгнула.

— Эмили…

Джон кинулся за ней. Но прежде чем он добежал, она мгновенно выскользнула из пещеры. Энджел приплясывала:

— Она смылась! Старуха Эмили смылась!

Он опустился на пол около лаза. За спиной Энджел угрожающе подняла голос:

— А вы не уходите. Вы не должны идти к Эмили. Если вы пойдете к Эмили, я всем расскажу.

Не обращая на нее внимания, он полез наружу.

— Я расскажу. Я пойду к ним. Я скажу, что знаю, где прячется злой гадкий Джон Гамильтон. Я закричу. Около дома полицейский. Я закричу, и он услышит. Я закричу, заору. Я…

Ее голос оборвался, как только он вылез. В густых зарослях было так же темно, как в пещере до того, как зажгли свечу. Вытянув перед собой руки, он стал пробираться между ветвей. Впереди слышалось слабое позвякивание металла. Велосипед?

— Эмили! — позвал шепотом. — Эмили! Подожди…

Неожиданно он выбрался из кустов. Впереди расстилался лес, испещренный серебряными пятнами лунного света. Он заметил тусклый металлический отблеск. Да, велосипед. Он побежал вперед и ясно разглядел Эмили. Догнал ее и взял за руку. Она резко шарахнулась от него:

— Не трогайте меня.

Он легонько оторвал ее руки от велосипеда, уронил его наземь.

— Эмили, ты же знаешь, что этому нельзя верить. Ты же знаешь, что я люблю тебя. Ты же знаешь, что я послал Бака только потому, что так было проще. Зачем ты обращаешь внимание на нее?

— Вы ненавидите меня, — безутешно рыдала Эмили. — Вы сами это сказали. А я хотела помочь. Я старалась все уладить…

Он крепче прижал ее к себе:

— Ты же знаешь, почему я так сказал. Это из-за Энджел. Приходится делать то, что она хочет. Разве ты не понимаешь? Она же еще совсем маленькая и может выдать меня.

— Наверное, я все-таки люблю ее, — Эмили прижалась лицом к его груди. — Я знаю, что люблю ее, но я и ненавижу ее тоже. Она все время пристает ко мне.

— Ну, пожалуйста, Эмили! Ведь все зависит от тебя. Пусть делает, что хочет. Завтра все кончится.

Он замолчал и обернулся, услышав, что сзади хрустнула ветка. Он смутно разглядел маленькую фигурку, крадущуюся к ним, и, когда он отскочил от Эмили, раздался оглушительный пронзительный вопль, многократно повторенный эхом среди окружающих их деревьев.

Джон почувствовал, как от испуга у него на лбу выступила испарина. Он бросился вперед, схватил Энджел и услышал, что она глубоко вздохнула, собираясь снова закричать. Как раз вовремя он прикрыл ей рот ладонью. Она стала вырываться.

— Скорее, Эмили, — скомандовал он. — Назад в пещеру.

— Полицейский! Он же слышал!

— Знаю. Но пещера…

Когда он поднял на руки отбивающуюся Энджел, раздался новый крик — долгий печальный крик совы, настолько похожий на настоящий, что Джон не сразу понял — это кричала Эмили.

— Ну вот, Джон. Теперь он услышит совиный крик и подумает, что это кролик и сова. Все в порядке. Идите за мной — в пещеру.

У нее был радостный, возбужденный голос — ведь она спасла его. Эмили снова стала такой, как всегда. Он так был доволен этим, что даже неистово вырывающаяся из рук Энджел стала меньше страшить его. Эмили скрылась в зарослях. Он последовал за ней. Она пролезла в лаз, потом высунула руку, освещенную слабым светом свечи, горевшей сзади и прошептала:

— Давайте сюда ее ноги. Закройте ей рот рукой. Я потащу ее. А когда она окажется внутри, все будет в порядке.

Они втащили Энджел в пещеру. Джон полез следом за ней. Энджел бросилась на Эмили с кулаками. Он оторвал ее от сестры, и она, обернувшись, осыпала его градом ударов.

— Я все слышала, — неистово колошматила она кулаками. — Я слышала, что вы про меня говорили! — Она бросилась ничком на постель, в ярости пиная землю ногами. — Ну, погодите, завтра я все расскажу. Вы меня не остановите! Я расскажу, что Эмили прячет Джона Гамильтона в пещере.

Конечно, она это сделает, — думал Джон. — Никаких сомнений в неумолимости этой детской ярости. Он навсегда восстановил Энджел против себя. И он не может помешать ей выдать его. Удержать ее силой они не могут. Какую бы историю ни сочинила Эмили, нельзя уговорить миссис Джонс примириться с исчезновением семилетней дочери. Нет, вся эта затея с детьми была безнадежна. Завтра Энджел явится в деревню — и все будет кончено. Эмили шла рядом с ним. Вдруг она взглянула на него и с важным видом шагнула к Энджел:

— Ты ничего не расскажешь, — заявила она. — Ты думаешь, что ты очень умная, но ты ничего не расскажешь!

— Расскажу, расскажу! — обратила к ней Энджел опухшее, заплаканное лицо. — И тебя посадят в тюрьму. Вас обоих.

Эмили засмеялась и подбежала к ящику из-под апельсинов. Схватила Луизу, Мики Мауса и корову и сунула их в руки Джону:

— Держите их при себе. Не давайте их ей.

— Луиза! — вскочила на ноги Энджел.

Эмили кинулась к ней и вывернула ей руку за спину:

— Завтра, когда станет светло, мы вернемся домой, но ты ничего никому не расскажешь, потому что Луиза, Мики и корова останутся у Джона. И если ты проговоришься, если ты вымолвишь хоть словечко, Джон их казнит. Он разорвет их на мелкие кусочки, раздавит их, вырвет им глаза. Он их казнит!

— Нет! — Энджел пыталась вырваться, глаза ее были полны ужаса. — Нет, нет! Отдайте мне Луизу! Отдайте Луизу!

— Клянись! Клянись Луизой. Перекрестись и скажи: чтоб мне сдохнуть.

Энджел сделала последний отчаянный рывок, пытаясь освободить руку, и захныкала, поняв, что проиграла:

— Клянусь! Чтоб мне сдохнуть, клянусь Луизой, что… что я не расскажу.

— И ты оставишь Луизу, Мики и корову у Джона. И будешь помнить! Все время будешь помнить, что если ты нарушишь клятву…

— Буду помнить! Буду помнить! — отчаянно всхлипывала Энджел. Эмили выпустила ее руку. Девочка кинулась на свою постель и спрятала лицо в одеяле.

— Ну вот! — Эмили обернулась к Джону. — Это удержит ее. А теперь надо спать. Вы ложитесь около выхода — поперек. Тогда она не сможет удрать.

Но Джон облегчения не чувствовал. И только посмотрев на Эмили, ощутил, что напряжение отпускает его. Поразительно, но Эмили удалось это! Он получит передышку. Починит магнитофон и, может быть, что-нибудь и придумает. Если бы устроить какую-нибудь ловушку…

— Все хорошо? Теперь можно спать?

— Конечно, Эмили.

Девочка подбежала к Энджел:

— Пусть Джон ляжет на моей постели, а мы с тобой можем спать вместе.

Энджел взглянула на сестру полными слез глазами, порывисто обняла ее и спрятала лицо у нее на плече:

— Эмили, Эмили, он не причинит зла Луизе, как ты считаешь?

— Конечно, нет, детка, ведь ты никому не расскажешь.

— Не расскажу, не расскажу. О, я так не хочу быть гадкой и плохой!

— Ну хорошо, Энджел. Ложись. Я устрою постель Джону и приду к тебе.

Энджел улеглась. Эмили сказала Джону:

— Вы все-таки придерживайте Луизу, Мики и корову. Сейчас она старается быть хорошей, но ведь с ней никогда не знаешь, что будет дальше.

Она приготовила постель и взяла свечу.

— Порядок, Джон? Можно гасить?

— Порядок.

В темноте Джон прилег на сосновые иглы. Куклы были втиснуты между ним и стеной. Все будет хорошо. Он что-нибудь придумает. Ловушку! Вот что нужно! Он придумает, как устроить ловушку. Он почувствовал, что Эмили тихонько стоит около него. Он не видел ее, но чувствовал ее присутствие.

— Джон, — прошептала она.

— Да, Эмили?

Она присела рядом и нащупала его руку.

— Простите меня, Джон. Я не хотела вести себя, как маленькая. Но я не могла. Мне было так плохо!

Он сжал ее руку:

— Ты хорошая девочка!

21

Его разбудила Эмили.

— Уже светло. Выпустите нас, Джон, и держите кукол. Не отдавайте их ей. Мы вернемся, как только сможем.

И долго еще, после того как девочки ушли, он лежал думая, думая и не находя выхода.

Наконец, он отложил кукол и выбрался из пещеры. В лесу все еще было холодно и серо, но уже чувствовалось приближение рассвета, и воздух бодрил. Он пробрался сквозь заросли и, осмелев, подошел к ручью умыться.

И тут его осенило. Для ловушки нужна приманка, а приманка у него есть. Конечно, Гордон Морленд мог считать, что он уничтожил ту запись вместе со всеми остальными, там, в гостиной. Но, вероятнее всего, он боялся, что она где-то существует. Если ему намекнуть, где она находится, он уж постарается добраться до нее. Значит, он должен узнать, что пленка существует. Каким-то образом… Но как?

Собственное отражение глянуло на него из спокойной воды. Лицо казалось изможденным и незнакомым. Следовало послать Бака за бритвой. Бак — дети! Конечно же. Пусть Гордон узнает от детей. Пусть Тимми выболтает, что дети нашли коробку с драгоценностями и с чем-то еще, похожим на ленту от пишущей машинки. Тимми? Снова отец и сын? Считаться с этим? Да, но…

За ручьем он вдруг заметил что-то белое, мелькнувшее между соснами. Он упал ничком среди папоротника. Выглянув через листву, увидел Бака, бегущего к ручью в джинсах и тенниске, с руками, полными свертков. Джон приподнялся и тихонько окликнул мальчика. Тот подбежал, запыхавшись.

— Привет, Джон. Я принес наш завтрак.

— Что слышно?

— Ну, это просто сумасшедший дом. Папа совсем сбесился! А мистер Морленд! Он звонил весь вечер: «Что нового? Почему вы ничего не предпринимаете?» По-моему, их надо всех связать. Если бы они только знали!

Джон обнаружил вдруг, что он страшно голоден, и принялся хватать что-то из пакетов.

Тимми расскажет, как дети нашли коробку? Но где? Может быть, в доме Фишеров? Где-нибудь в гараже или под крыльцом? Гордон и Линда встречались в доме Фишеров. Гордон должен поверить — это было в ее характере устроить тайник не у себя… Да, если Тимми скажет, что они нашли коробку, поняли, что там ценные вещи, и не решились ее трогать — Гордон бросится к дому Фишеров, и, если Джон будет там, и не один, а со свидетелем, ловушка захлопнется.

Свидетелем должна быть Вики. А почему бы и нет? Вики же сама заявила, что она на его стороне. Он может послать к ней кого-нибудь из мальчиков с запиской. Коробку надо спрятать в заранее условленном месте — как приманку. Конечно, не с той пленкой, а…

Он обратился к Баку:

— Ты помнишь эту пленку в коробке? У стенки мастерской свалена куча всякого мусора — разбитые пластинки, куски холстов. Среди прочего хлама там валяется шесть или семь таких пленок. Можешь сбегать и принести одну, так, чтобы тебя не заметили?

Бак засмеялся, подпрыгнул и кинулся по камешкам через ручей.

Нужно только тщательно рассчитать время. Раз самому придется пойти в дом Фишеров — не безопаснее ли отложить до ночи, или хотя бы до вечера? Как раз и магнитофон будет в порядке. Он сможет сначала вместе с Вики прослушать пленку, они все узнают, а потом, когда Гордон явится за пленкой, это будет разоблачено вдвойне. Ему придется только подготовить Тимми, и вечером, попозже, мальчик должен будет рассказать Гордону. Но можно ли довериться Тимми с его нервами?

За соснами резко хрустнула ветка. Бак? Нет, еще не мог вернуться. Джон снова бросился наземь и, глядя сквозь папоротники, увидел Лероя, спешащего к ручью со свертком в руке. Джон поднялся и Лерой, заметив его, ослепительно улыбнулся и запрыгал через ручей.

— Я опоздал, — объявил он. — Хотя знаю, что опаздывать нехорошо. Но я зашел за Тимми, а он не смог пойти сюда. Его мама сказала, что он останется дома, потому что он вчера перевозбудился. Так что он в постели. — Лерой опустил длинные ресницы. — И она сказала, чтобы я зашел повидать его около пяти, ему к тому времени станет лучше, и я его развлеку. — Он протянул Джону пакет. — А это для вас. Сэндвичи с арахисовым маслом и с желе, и с творогом!

Так, пожалуй, и лучше. Неустойчивость Тимми и все этические проблемы, которые связаны с ним, — таким образом исключаются.

Лерой все сделает, когда в пять часов пойдет к Тимми в гости. Он сможет рассказать приятелю эту историю насчет коробки с драгоценностями и лентой в присутствии Гордона. Или нет, лучше так…

Возбуждение снова охватило его. Маленькие пластинки на браслете! Надо сказать так: дети не трогали драгоценностей, но по ошибке сломали браслет и взяли себе пластинки поиграть. И Лерой может принести Тимми его пластинку. Если Гордон заметит, что Лерой дает Тимми пластинку с предательскими буквами Л, или И, или Д, он тут же постарается узнать, где Лерой это взял. Можно устроить так, что Тимми и не должен присутствовать. Это то, что надо. Коробка с подмененной пленкой, Лерой отнесет приманки, а Вики…

— Лерой, сегодня утром ты видел миссис Кэри?

— Да, она уже встала и зашла на кухню. Она видела, как я делал сэндвичи.

— Не собиралась ли она сегодня куда-нибудь?

— Она спросила, что я делаю, и я ответил, что иду в лес, а она сказала: «Сколько энергии, Лерой! А я не в силах и пошевелиться. Буду весь день сидеть и читать». Вот что она сказала…

Решено. Свидетельницей станет Вики. Ловушка!

Вскоре вернулся Бак с пленкой и сообщил, что на посту у дома новый полицейский, но он Бака не заметил. Они двинулись к пещере, и через несколько минут явились Эмили и Энджел, каждая со свертком провизии, завернутым в коричневую бумагу. Энджел, молчаливая и подавленная, сразу кинулась к куклам, отряхнула Луизину юбку, усадила всех кукол в ряд на ящике из-под апельсинов и сама уселась рядом.

Теперь, когда Джон точно знал, что предстояло сделать, нетрудно было сорганизовать детей. Он записал на клочке бумаги номер магнитофонных ламп, дал Баку денег и отправил их с Лероем в Питсфилд.

— Просто отдай бумажку и скажи, что тебя послал отец.

Когда мальчики ушли, он вынул пленку из красной коробки и спрятал ее в карман. Эмили внимательно наблюдала за ним. Потом он перемотал как можно аккуратнее спутанную пленку, принесенную Баком, положил ее в коробку вместе той, с Мендельсоном, оторвал пять пластиночек от браслета и тоже сунул в карман. Поддельный Линдин тайник должен быть расположен снаружи дома Фишеров — так будет убедительнее. Например, под ступеньками заднего крыльца. Годится!

Устроить ловушку должна была Эмили, и он подробно объяснил, что она должна сделать — спрятать коробку под ступеньками заднего крыльца, а потом каким-то образом проникнуть в дом и выяснить, не отключено ли электричество.

Торжественно повторив его инструкции, она взяла коробку и выскользнула из пещеры.

Пока другие дети были тут, Энджел не обращала на него внимания. Но стоило им остаться вдвоем, она бочком подкралась к нему.

— Вы не сердитесь на меня, правда?

— Нет, Энджел, не сержусь. Ты можешь составить мне компанию. Посиди со мной у ручья. Мы подождем, когда вернутся остальные.

Они вышли вместе и сели на камень. Солнце широкими лучами проникало сквозь деревья. Энджел прижалась к нему:

— Я люблю вас, правда, правда.

— Мне это приятно.

— И я ничего никому не сказала.

Окрыленный новым ощущением успеха, он готов был чувствовать нежность даже к Энджел. Он улыбнулся ей, ее маленькой рожице, которая даже сейчас, в самую лучшую минуту, все-таки не была искренней.

— Джон, милый! А можно я принесу сюда Луизу, Мики и корову? Пусть и они посидят на солнышке.

Она вскочила на ноги и побежала в пещеру. Малышки вернутся к полудню, подумал он. Проинструктировать Лероя, а потом… Когда? В четыре он пошлет Эмили с поручением к Вики, прося ее встретиться с ним у дома Фишеров. Он проберется туда через лес с магнитофоном и будет ждать ее. Затем Лерой отправится к Морлендам, чтобы сработала приманка. Жаль, что еще будет светло, но с детьми невозможно оттягивать все допоздна.

Мысли его внезапно прервались — он сообразил, что Энджел не вернулась. Кинулся к пещере. Влез внутрь. Энджел не было, кукол тоже.

Беспокойство обратилось в страх. Он вылез из пещеры и, пробравшись сквозь заросли, побежал обратно к ручью. И тут заметил Энджел, с куклами в руках бегущую в соснах, за ручьем.

С бьющимся сердцем он перемахнул через ручей и бросился за ней. Там, от полицейского, дежурящего у дома, его отделял лишь заросший склон. Он пробежал сквозь сосны, не пытаясь прятаться. Энджел была в нескольких ярдах впереди него и мчалась вверх по склону к дому.

Через несколько секунд Джон поймал ее, но прежде, чем он ее схватил, она пронзительно вскрикнула. Он поднял ее на руки и зажал ей рот. Куклы упали. Она вырывалась, но он побежал обратно и вскоре, запыхавшийся и взмокший, оказался в пещере вместе с ней.

Через несколько минут, когда он все еще пытался справиться с ней, вернулась Эмили.

— Порядок. Свет горит. Я оставила окно открытым и все сделала…

— Эмили! Энджел пыталась удрать с куклами. Я поймал, ее уже на склоне около дома, но она закричала. Полицейский, наверное, слышал, и куклы остались там.

— И вы ее отпустили! Но я же предупреждала!

— Скорее, Эмили. Забери кукол и, если полицейский там, наплети ему что-нибудь, все равно, что…

Она исчезла и минут через десять вернулась с куклами.

— Порядок. Я забрала их. — Она презрительно швырнула их на пол, и Энджел вскрикнула. - Полицейский был там. Он стоял и смотрел на кукол, и спросил: «Что это значит?» А я сказала, то мы с Энджел подрались из-за кукол. Он поверил.

В половине первого мальчики привезли лампы. Джон вставил их в магнитофон. Все еще будет в порядке несмотря ни на что, уговаривал он себя. Даже Энджел, угрюмо сидевшая в углу — открытый враг в их лагере, — больше ничего не значила. Ее можно задержать тут, пока все не кончится.

Они позавтракали, И потом он подробно проинструктировал Лероя. Ситуация такова, что все зависело от того насколько Лерой будет точен в деталях. Так что он особенно настойчиво внушал Лерою, как они важны.

Эмили настояла — она должна остаться и сторожить Энджел. Значит, к Вики нужно послать Бака. Джон все ему объяснил и отправил его ровно в четыре часа.

Через несколько минут Джон взял магнитофон:

— Ну вот, Эмили. Не спускай газ с Энджел. И ты, Лерой, знаешь, что должен делать. Отправляйся точно в четыре тридцать — и к пяти ты как раз попадешь к Морлендам. А если тебе откроет миссис Морленд, а не мистер Морленд — скажи, что у тебя к мистеру Морленду специальное поручение от мистера и миссис Кэри.

— Пригласить их завтра на рыбную ловлю.

— Правильно. И когда он выйдет, и ты передашь приглашение — тут-то и нужно вынуть пластинку и поиграть ею. Постарайся, чтобы он заметил. Держи ее в правой руке…

— Порядок! — Лерой улыбнулся застенчиво и гордо, глядя на маленькую блестящую пластинку у себя на ладони. — Это же самое главное, правда?

— Да, да, Лерой.

Джон постоял, глядя на детей. Все в порядке? Не забыл ли он о чем-нибудь? Не поручил ли он им что-либо, что выше их возможностей?

Толкая перед собой магнитофон, он вылез из пещеры.

Когда он двинулся через лес, им овладели сомнения. Не слишком ли точно он распределил время? Кэри жили ближе к Фишерам, чем Морленды. Вики должна быть примерно на полчаса раньше Гордона, даже если Гордон отправится сразу же… Нет, со временем все в порядке. Он сможет заранее прослушать пленку вместе с Вики. Уже одного этого будет почти достаточно, а уж когда они поймают Гордона на месте…

На то, чтобы добраться лесом до Фишеров, ушло больше времени, чем он рассчитывал. Когда он подошел, некошеный газон и стоящий за ним дом показались ему такими заброшенными, будто Фишеры уехали несколько лет назад. Он подошел к крыльцу и заглянул под ступеньки. Коробка была там. Эмили оставила открытым окно справа от гостиной, выходящее на заднее крыльцо. Оно было открыто почти на треть и легко поддалось. Когда он влез в гостиную, его возбуждение достигло предела. Вики еще нет, но он все-таки прослушает пленку. Окна фасада выходили на грунтовую дорогу. Рискованно. Он мог обнаружить себя. Любой прохожий услышит музыку. Но надо рискнуть.

Он поставил магнитофон на рояль и воткнул вилку в штепсель. Вынул из кармана пленку, вставил ее и щелкнул выключателем. Лампы засветились, пленка зашелестела.

Но звука не было.

Он чертыхнулся про себя. С лампами, видимо, порядок Топа - в чем дело? Усилитель? Он вытащил пилку, спустил аппарат на пол и стал напряженно осматривать ею. Видимо при падении где-то нарушился контакт. Понадобится отвертка.

Он поспешил в кухню, стараясь справиться с волнением. Где они хранят инструменты? Вытащил ящики, открыл шкафы. Ничего. Спустился в погреб. В конце концов, в угловом шкафу обнаружил ящик с инструментами. Схватил отвертку, плоскогубцы и бегом кинулся в гостиную.

Взглянул на часы. Пять пятнадцать. Вики вот-вот появится. Ну, ничего не поделаешь. Если он не успеет вовремя… Лихорадочно взялся за работу. От волнения пальцы не слушались. Развинчивая магнитофон, он то и дело поглядывал на часы. Пять двадцать пять. Пять тридцать. Лерой уже полчаса, как расставил ловушку у Морлендов. А что случилось с Вики и Баком? И что, если после разговора с Лероем Вики передумала и все-таки ушла куда-то?

Крупные капли пота выступили у него на лбу. Почему он заранее не условился с Вики? Без свидетелей ловушка не сработает.

А если Гордон явится раньше?

Без двадцати шесть он, наконец, обнаружил повреждение. Ловко восстановил контакт и стал собирать аппарат. Теперь его собственный план казался ему бессмысленным. А что, если Вики перестала ему верить и тоже стала врагом? А потом, если даже она явится, где они должны спрятаться, чтобы видеть Гордона, а он — не заметил бы их? Впрочем, ясно. За шторами, у окна, выходящего на задний двор. Оттуда видно крыльцо. Но…

Без четверти шесть. С Вики что-то неладно. Теперь в этом нет никакого сомнения.

Что-то случилось…

Далеко в лесу послышался какой-то звук. Вот — он донесся снова. Мужчина кричит? Он подбежал к окну. Да, теперь яснее слышно. Где-то около дома кричит какой-то мужчина. Ему отвечает другой.

Снова вся деревня? Стив и фермеры? Снова проклятый сон?

— Мистер Гамильтон, мистер Гамильтон!

Раздался топот бегущих ног и как раз в тот момент, когда он нырнул за шторы, показался выбежавший из-за дома Лерой.

— Мистер Гамильтон!

Джон выглянул из окна. Лерой кинулся к нему, запыхавшийся, с расстроенным лицом.

— Мистер Гамильтон, мистер Гамильтон, все пошло не так как надо.

Он стал карабкаться в окно. Джон взял его за руку и втянул в комнату.

Лерой с трудом переводил дыхание.

— Я пошел, как вы велели. Дверь открыла миссис Морленд. Прежде чем я начал, она говорит: «Входи, входи. Мы все в сборе, у нас гости». Повела меня в гостиную. Тимми был там, и они все тоже. Мистер Кэри и миссис Кэри, и папа, и мама мистера Кэри. Они все пили чай. И маленькая золотая штучка была у меня в руке, как вы велели. И я не знал, что мне делать. А потом решил, что нужно сказать, как мы условились. Я подошел к Тимми, и мистер Морленд был рядом. Я отдал Тимми эту штучку и сказал: это для него и что мы нашли коробку под крыльцом у Фишеров. И что там драгоценности и какая-то лента. Они все слушали, а Тимми взял эту золотую штучку, ужасно взволновался и спросил: «Вы ее, и правда, нашли, или это входит в игру?» И потом вдруг выпалил: «Я выполнил свою роль в игре. Я был дома и ничего никому не сказал. Я все делал, как приказал Джон…» А мистер Морленд сразу обернулся и спросил: «Джон? Что это значит?» И Тимми испугался… — Лерой не сводил с Джона глаз, полных мучительного стыда. — Я не виноват. Я делал все, как вы велели. Честное слово. Но Тимми испугался. Они все столпились вокруг него: «Джон? Что это значит — Джон?» И он заплакал. А они все не отставали, и тогда он сказал: «Джон в пещере. В пещере Энджел». И они все стали бегать по комнате, а старый мистер Кэри позвонил папе Бака. Я слышал. Тимми плакал, а мистер Кэри сказал по телефону: «Собирайте народ, немедленно. Джон Гамильтон в лесу…» И я не стал ждать. Я сразу убежал. Они про меня забыли, и я убежал, сел на велосипед и приехал…

В лесу снова раздались крики. Да, ночной кошмар вернулся. На Вики нечего рассчитывать. Стив и вся деревня были на пути к пещере, там они найдут Энджел, а она — враг. Энджел направит их прямо сюда — к дому Фишеров.

Но Гордон все слышал. И конечно, в этой суматохе он постарается ускользнуть и приедет сюда. А теперь есть и свидетель. Лерой будет свидетелем.

Да, если Гордон явится, все еще может…

Крики раздавались в лесу. Он опустился на пол и завинтил последние винты в магнитофоне.

— Мистер Гамильтон, я все сделал правильно?

— Конечно, Лерой. Это не твоя вина.

Он снова поставил магнитофон на рояль, наклонился, чтобы воткнуть вилку в штепсель и вдруг застыл на месте.

Приближалась машина.

22

Джон подбежал к окну вместе с Лероем и спрятал мальчика за шторой.

— Внимательно смотри, что он будет делать, Лерой. Это страшно важно!

Шум приближавшегося автомобиля стал громче. Потом и сама машина выехала из-за кленов. Это был старый кабриолет Кэри. Из него выскочили Викки и Бак. У Джона отлегло от сердца, к он выбежал навстречу через парадную дверь.

— Я разыскал ее, — заявил Бак. — Она была у Морлендов, но я разыскал ее!

— Джон! — с мучительным беспокойством воскликнула Вики.

— Скорее, — крикнул он. — Поставьте машину подальше, чтобы ее не заметили. И тут же возвращайтесь.

Она вопросительно поглядела на него, потом поспешила к машине и уехала. Джон вместе с мальчиками вернулся в дом. Вскоре прибежала Вики, закрыв за собой парадную дверь.

— Я спрятала машину за деревьями. Джон, они кинулись к пещере.

— Знаю. Лерой мне все рассказал.

— И вы были там с детьми все время!

Он торопливо выложил ей все. Она не сводила с него глаз, а шум облавы, разносившийся по лесу, приближался. Уже добрались до пещеры? И Энджел направила их сюда?

— …Так что он придет за коробкой, Вики. И если вы будете свидетельницей…

Гордон!

— Я думал, что Гордон. И когда мы его засечем…

— Слышите? — резко перебила она. — Машина!

Он тоже слышал.

— Быстрее. Лерой, Бак! Спрячьтесь у окна, что выходит на дорогу. Старайтесь, чтобы он вас не заметил. Скорее!

Они с Вики поспешили к окну, выходящему на заднее крыльцо. Вики пришла. И едет Гордон. Это помогло побороть панический ужас перед облавой.

Еще несколько минут они слышали шум мотора. Потом он смолк. Значит, Гордон не подъедет на машине к самому дому? Нет, конечно же, нет. Он оставит машину на дороге, будто приехал, чтобы присоединиться к облаве, а потом незаметно ускользнет.

Они ждали, застыв у стены. Из-за тишины в доме шум в лесу казался невыносимым.

— Бак, — прошептал Джон. — Ты что-нибудь видишь?

— Нет. Машина остановилась.

— Вижу, — донесся высокий вибрирующий голос Лероя. — Он там. Он подходит через лес, слева. О, больше я его не вижу. Он завернул за угол.

Джон отошел от Вики к другому окну, тоже выходящему во двор, и выглянул из-за занавески. Он ясно различал теперь этого человека, подбегающего к дому через лужайку.

Но это был не Гордон. Это был Брэд.

Джону стало не по себе. Он снова подошел к Вики и обнял ее за талию. Она улыбнулась ему. У него пересохло во рту. Он обнял ее крепче. В этот момент Брэд показался перед окном — всего в нескольких футах от них… Джон почувствовал, как Вики напряглась. Брэд какое-то мгновение поколебался, украдкой оглянувшись вправо и влево, потом решительно направился к крыльцу, нагнулся и стал шарить под ступеньками. Достал коробку. Стоя на виду, на солнце, открыл коробку, достал подложную пленку, сунул ее в карман и, нагнувшись, снова положил коробку на место.

Пока Джон в замешательстве наблюдал, как он все это проделывает, Брэд кинулся бегом через лужайку в направлении раздававшихся в лесу голосов.

Брэд! — думал Джон. Конечно же, все, что он предполагал относительно Линды и Гордона, вполне подходит — и даже лучше, к Линде и Брэду. Но Брэд ведь был все время с ним в Нью-Йорке. Нет, это не Брэд. Это…

Он обернулся к Вики, подавленный и смущенный тем, что он с нею сделал. Она была потрясена. Казалась постаревшей и раздавленной. Мальчики подбежали к ним серьезные, растерянные.

Неожиданно Вики жестко сказала:

— Включите пленку.

— Но, Вики…

— Включите пленку. И мы все узнаем.

Он подошел к магнитофону, воткнул вилку в розетку и щелкнул выключателем. Лампы зажглись, пленка зашуршала, и первые ясные такты увертюры Мендельсона поплыли по комнате. Мгновение он стоял, глядя Вики прямо в глаза, и вдруг Бак крикнул, глядя в окно:

— Они идут. Они все подходят к лужайке. Папа, мистер Кэри, Джордж Хэтч… Вот это да! У них ружья. Они…

Джон хотел выключить магнитофон.

— Нет, — остановила его Вики. — Пусть играет…

Она схватила его за руку, и они бросились к окну, где стояли дети. Пятнадцать или двадцать мужчин выбежало из леса на лужайку. В этой группе Джон узнал Стива Риттера, старого мистера Кэри и одного из фермеров. У всех троих были ружья. За ними он заметил Гордона Морленда, Брэда и бегущую меж ними Эмили. Но все это больше не имело для него никакого значения. Имела значения только его новая боль за Вики. Теперь все мужчины высыпали на лужайку и выстроились фалангой позади Стива Риттера и мистера Кэри.

— Джон Гамильтон! — выкрикнул Стив Риттер и остальные подхватили эхом, напоминая о ночном кошмаре. — Джон Гамильтон… Джон Гамильтон…

Он сказал:

— Я выйду.

— Вы что, спятили? Они будут стрелять. Я пойду. Да, Джон, вы оставайтесь здесь. А я выйду.

Пальцы Вики вцепились в его руку. Потом он увидел, как распахнулась дверь, и она подбежала к мужчинам. Сзади него зазвучало соло флейты, ведущее оркестр к шумной центральной части увертюры. Вики подошла прямо к Стиву и к своему свекру. К ним торопливо присоединился Гордон Морленд, и небрежно, не спеша, подошел Брэд.

— Ой, Джон, — подал голос Бак. — Они вас схватят? Что нам делать, Джон?

— Все будет хорошо, Бак.

Вики торопливо говорила Стиву что-то. Тема «Счастливого плаванья» плыла из магнитофона. Наконец, глянув через плечо, Вики снова направилась к дому. Стив, мистер Кэри, Гордон Морленд, Брэд и несколько фермеров двинулись за ней. Джон заметил Эмили, которая тревожно подбежала ближе к дому. Кинулась было следом за всеми, но кто-то схватил ее и оттащил назад.

Вики и мужчины ввалились в комнату, наполненную музыкой. Гордон Морленд, полный любопытства, старый мистер Кэри с мрачным неодобрительным видом, Брэд, с опущенными глазами. Стив Риттер, все с той же своей лживой насмешливой улыбочкой стоял, глядя на Джона.

— Так вы нас одурачили — вы вместе с ребятишками! Поди знай! — Он кивнул в сторону магнитофона. — Это та пленка, о которой говорила Вики?

— Да.

— А что это даст? Вики говорит, она доказывает, что не вы убили Линду. Не понимаю. Какая-то музыка. Что музыка может доказать?

Загремели барабаны. Увертюра шла к финалу. Теперь в любой момент… Джон взглянул на Вики. Сказала она насчет Брэда? Или он слишком многого захотел? Она ответила ему твердым сосредоточенным взглядом.

— Подождем, — сказала она. — Пусть играет, Стив. И мы все узнаем.

Вступил весь оркестр и перекрыл барабаны, потом все умолкло, и снова возникла часть темы «Счастливого плаванья». Джон стоял, сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Но он ничего не замечал, кроме музыки и ярких настороженных глаз, устремленных на него.

Музыка кончилась. Зашуршала пустая пленка. Джон обернулся к Брэду. Тот стоял у окна, его лицо было пепельно-белым.

На какое-то мгновение установилась полная тишина, слышалось лишь шуршание пленки. И вдруг раздался тихий смех. Он прозвучал так реально, будто кто-то рассмеялся в комнате — это был смех Линды и потом Линдин мягкий, ласковый голос произнес:

— …Успокойся, любимый. Он не скоро вернется. Когда он гуляет с детьми — он уходит надолго. Есть свои преимущества и в том, когда муж вечно где-то застревает. О любимый, кольцо просто замечательное. Но тебе не следовало… Разве можно тратить такие деньги. Ты просто с ума сошел!..

Легкое потрескивание поцарапанной пленки и голос Брэда:

— Ну это же пустяки, ты же знаешь, Линда. Если это тебя хоть чуточку радует… Боже, как подумаю, с чем тебе приходится мириться!

— Все не так плохо. Правда! Особенно теперь, когда у меня есть ты. Брэд, если бы ты знал, как ты нужен мне.

— Не так сильно, как ты нужна мне.

— Любимый, ты правда так думаешь? Это правда?

— Конечно, я так думаю…

Линда снова засмеялась. Этот мошеннический смех был ужасен. Джон, стараясь не встретиться глазами с Вики, смотрел на Брэда.

— …Но у тебя все по-другому. У тебя есть Вики…

— Не говори о Вики.

— Но как я могу удержаться — ты ведь женат на ней!

— Линда, ну, пожалуйста! Я же объяснял тебе всю эту сделку с Вики.

— Ой, я знаю, я ужасно глупая. Но расскажи снова. Мне сразу становится легче, когда ты рассказываешь, дорогой. Это прибавляет мне сил. Как, ты говоришь, все было на самом деле? Ты ее не любишь?

— Люблю ли я ее? И я еще должен объяснять тебе это! Я никогда не любил ее. С самого начала — совсем не любил, ни капельки. Это все из-за папы. Фабрика была в отчаянном положении, вся в долгах, и бог знает что еще. Папа делал, все возможное и невозможное. Я думаю, он шел на любой обман. И тут подвернулась Вики со всеми этими деньгами. Папа сказал, что она просто подарок небес. Если я женюсь на ней, мы спасем фабрику. А если нет — мы, вероятно, оба попадем за решетку. Линда, ты должна верить мне. Я ничего не имею против нее. Она совершенно безобидна, и это было так важно….

Внезапно Вики кинулась к магнитофону и выключила его. Круто обернулась. Глаза блестели на мертвенно бледном лице. Она взглянула на Брэда, потом обратилась к Стиву Риттеру:

— Вы слышали! И теперь вы знаете. Джон устроил ловушку. Подменил пленку, и он в эту ловушку попался. Я его видела. Джон его видел. Он вытащил пленку из коробки.

Она подбежала, сунула руку в карман пиджака Брэда и вынула подложную пленку.

— Вот она, — и швырнула катушку Стиву Риттеру. — Теперь вы знаете.

Глядя на них, Джон все время думал о Линде. Линда — этот людоед, проглотивший несчастного Брэда, как она пыталась проглотить его самого. Без колебаний она осуществила свой коварный план — включила магнитофон и выманила у Брэда признание в нечестном ведении дел компании и еще более нечестной женитьбе.

Все стояли ошеломленные и молчали, глядя то на Вики, то на Брэда. Наконец, Стив Риттер облизал губы:

— Значит, вы утверждаете, что все обстоит так, Вики: Брэд немножко крутил с Линдой, потом совсем запутался, и когда все зашло слишком далеко…

И тут вмешался мистер Кэри. До этого он молчал. Теперь же с грозным видом обратился к Стиву:

— Вы слышали, она тут пыталась обвинять, но вы же понимаете, что это чепуха. Каким образом мой сын мог убить миссис Гамильтон и спрятать труп под цементным полом? Утром? Когда Гамильтон еще был дома? Абсурд. А после этого он уехал в Нью-Йорк. Я сам послал его туда по делу. Он находился там все время, и Гамильтон может это засвидетельствовать. — Он посмотрел на Джона. — Правда ли это? Был Брэд с вами все время?

Джон смотрел на Брэда, стоящего у окна, — сгорбившегося, с опущенными глазами…

— Да, мистер Кэри, он был со мной в Нью-Йорке.

— Но он вынул пленку! — вырвалось у Вики.

— И вы можете нам всем объяснить почему, — с ужасающей злобой повернулся к ней мистер Кэри. — Так как, Вики? Сами расскажете? Или хотите, чтобы это сделал я?

Они стояли, враждебно глядя друг на друга. Потом Вики спокойно сказала:

— Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Конечно, конечно, вы же не знаете, что у Морлендов я все слышал. Я слышал, как вы отвели Брэда в сторону и приказали: «Поезжай к Фишерам и забери коробку». — Мистер Кэри обвиняюще указал на нее пальцем. — Вам, наверное, было приятно. Должно быть, давало удовлетворение — не только убить женщину, вставшую между вами и вашим мужем, но также, в конце концов, когда рухнул ваш первый план, свалить обвинение в убийстве на моего сына…

Среди шума, который последовал за этим, Джон ощущал как, нарастая, пульсирует волнение. Значит, все будет правильно.

Стив Риттер уставился на Вики. Она стояла неподвижно. На лице ее испуг и гнев.

— Стив! — когда Стив обернулся к нему, Джон сказал: — Нам бы следовало с этим покончить.

— Покончить? При том, что Вики…

— Убийца — тот, кто звонил в магазин стройматериалов и заказал цемент от моего имени, верно?

— Конечно, конечно. Сдается, что так.

— Он звонил в девять часов утра. Хозяин магазина отчетливо помнит это. Даже если вы верите, что Вики удалось бы подделаться под мужской голос, она никак не могла сделать этого заказа. В тот день они с Лероем с самого рассвета были на озере — удили рыбу. Вернулись домой после десяти. — Он поискал Лероя и увидел его и Бака, стоящими в нерешительности за спиной поджарого, настороженного Гордона Морленда. — Так ли это, Лерой?

— Да, — ответил тот. — Мы рыбачили.

— Ну и хватит об этом фантастическом обвинении против Вики. Но вы теперь знаете, верно? Все знают. Теперь уже нет никаких сомнений!

Неторопливо, наслаждаясь минутой, которая, несмотря ни на что, все-таки пришла, Джон обратился к Брэду:

— Неужели вы до такой степени у него под каблуком? Неужели вы так и будете молча слушать, как он обвиняет Вики? Линда решила выйти за вас замуж, так? Вот зачем она сделала эту запись. Она пригрозила вам, и вы испугались. Слишком испугались, чтобы самому выпутаться из беды. Но как всегда на помощь пришел папочка. Папочка устроил вашу женитьбу на богатой — для вас и для себя, а теперь папочка должен был вырвать вас из лап Линды. Вы кинулись к нему, верно? После того, как Линда в последний раз пригрозила вам тогда, на дне рождения Вики, у вас было долгое «деловое совещание» с папочкой. Вы признались в том, что запутались. «Я попал в ужасную историю. Это касается не только моих семейных дел. Это касается компании. Я объяснил ей, что дела компании велись нечестно, и мы воспользовались деньгами Вики, чтобы вылезти из долгов…» Вы были в ужасе, не так ли? Но папочка не испугался. «Положись на меня, Брэд. Поезжай в Нью-Йорк, чтобы не стоять на дороге, а когда ты вернешься…»

Гнев и презрение примешались к возбуждению.

— А потом — вы ничего не знали, верно? После того, как вернулись, вы не могли быть уверены. Может быть, все-таки я сделал это для вас? Может, каким-то чудом, я сделал то, что вам хотелось, и как раз в тот момент, когда вам это было нужно. Папочка так вам все объяснил, не так ли? О, конечно же, он ничего не знал. Он понятия не имел, что стало с Линдой. Но вы не были уверены. Мог папочка действительно ликвидировать ее — безжалостно стереть с лица земли эту угрозу вашей семье и вашему семейному бизнесу? Мог папочка это сделать? А разве он не способен на это? А как насчет того звонка ко мне — чтобы заставить меня прийти на голосование? Может, он надеялся, что меня линчуют на этом собрании, и все будет кончено раньше, чем начнется следствие? И вот сегодня у Морлендов, вы, наконец, поняли — правда? Вы должны были понять.

Он шагнул через комнату и схватил Брэда за руку.

— Скажите им. Говорите же! Если вы это не сделаете, одному богу известно, что может с вами случиться. Но вы же невиновны. В суде вы сможете доказать, что не имели к этому отношения. Вот так! Говорите! Скажите им — кто послал вас от Морлендов забрать пленку из коробки?

Брэд поднял глаза. Его лицо было жалким и растерянным. Он облизал верхнюю губу:

— Я не знал, Джон. Честное слово, я не…

— Брэд! — в хриплом голосе мистера Кэри еще была попытка сохранить власть. — Брэд, не позволяй им…

— Кто послал вас за коробкой?

Секунду глаза Брэда метались между отцом и Джоном. Потом он опустил голову и прошептал:

— Это папа. Он меня послал. Ему нужно было дожидаться Стива Риттера. Он сказал, что я должен пойти. Но я не знал… Он не объяснил, зачем. Пойди и возьми эту коробку — так он сказал. Я…

Стив Риттер и фермеры окружили мистера Кэри. Брэд обернулся к жене и попытался протянуть ей руку.

— Вики…

Но она отшатнулась от него, убежала к окну и повернулась спиной ко всем.

Все кончилось, — подумал Джон. После того, как в суде Брэд даст свидетельские показания, мистер Кэри будет так же обречен, как если бы сам во всем признался.

Мужчины возбужденно толклись вокруг, но Джон был далек от них. Он подошел к Вики. Она все еще стояла у окна, глядя на лес, не замечая ни толпящихся мужчин, ни нестриженого газона. Он нежно положил ей руку на плечо и, когда она обернулась к нему, почувствовал, как в нем зарождаются, нарастают жалость и нежность, превращаясь в ощущение близости. Линда… Мистер Кэри… Он был жертвой чудовища. И Вики — тоже. Это было одинаково у обоих. А теперь…

— Джон!

Чья-то рука дернула его за рубашку. Он оглянулся и увидел Эмили, смотрящую на него темными, измученными глазами.

— Энджел рассказала им. Я пыталась, но мне не удалось остановить ее. Когда они пришли, Энджел все рассказала. О Джон, неужели все уладилось?

Его рука все еще лежала у Вики на плече. Другой рукой он притянул к себе Эмили.

— Да, Эмили, — сказал он. — Все уладилось.

Примечания

1

Алгонкины — группа индийских племен.

2

Тсуга — хвойное дерево, растущее в Сев. Америке

Content

ПАТРИК КВЕНТИН
ЛОВУШКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

18

19

20

21

22

Примечания