Анатолий Уткин

Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Введение

Вся первая половина XX века была для России фактическим военным противостоянием с Центральной или (и) Западной Европой. Тяжелое время, горькая судьба разделившегося народа. Внешний раздор породил раздор внутренний. Почти треть населения России начала XX в. погибла, потеряла места своего проживания, оказалась в состоянии Гражданской войны.

Три события характеризуют главные попытки любой ценой остановить побоище, отодвинуть самого страшного всадника Армагеддона — войну. Первая — Брестский мир, посредством которого Россия, уже потерявшая почти два миллиона своих граждан, постаралась остановить реку невиданного кровопролития в войне, смысла которой не понимали девяносто процентов российского населения. Вторая, более масштабная попытка остановить кровавую гражданскую войну в Европе пришлась на ноябрь 1918-го — июнь 1919 г. Одна часть победителей хотела жесткими мерами сковать рост Германии; вторая часть постаралась купить ее благожелательность крупными уступками. Именно из последнего вызрела так называемая политика умиротворения, политика Мюнхена, исходившая из того, что есть цена, уплатив которую Запад нейтрализует германскую непримиримость и порыв Берлина возглавить Западную Евразию.

Эта книга рассказывает о редком по своей пронзительности унижении России, отчетливо для нее и для всех проявившемся в дни Бреста, Версаля и Мюнхена, где с нею поступали как с исторической жертвой. Она посвящена этим трем важнейшим эпизодам дипломатической и политической истории прошедшего века, нашей обильно политой кровью истории. Три этих эпизода пролагают весьма широкую дорогу между Первой и Второй мировыми войнами, в которых наша страна сыграла ключевую роль. Не зная о них, невозможно представить себе три роковых поворота нашей истории. После Бреста немцы стали сознательно подрывать этническое единство Большой России. После Версаля Запад продолжил усилия по расколу великой восточноевропейской страны и ее изоляции. После Мюнхена Запад попытался помириться с Центральной Европой за счет Европы Восточной, помириться с Германией за счет стран-лимитрофов и России.

Великий и горький опыт Бреста, Версаля и Мюнхена убедительно говорит о том, что дело национальной безопасности не может быть передоверено, поручено кому-либо. В вопросе о национальном выживании страны идут на все, жертвы теряют квантитативную убедительность, вперед выходит национальный инстинкт самовыживания.

В эпоху колоссального мирового неравенства, выделения стран, готовых диктовать свою волю и не исключающих для себя упреждающих ударов, разгула терроризма, разъединения прежней великой страны опыт Бреста, Версаля и Мюнхена просто кричит о преступности самоуспокоения. Если нам суждено пройти через испытания, схожие с пережитыми в XX в., то история трех миротворческих событий лишь увеличивает свою актуальность.

Попытаться договориться… Разве обстоятельства периодически не диктуют этого курса? Тем более что здесь колоссальная по объему вековая традиция. Стремление найти компромисс свойственно всем народам. Обращаясь к началу прошлого века, нужно сказать, что еще в ходе войны страны Антанты, желая добиться перелома, осуществляли тайные дипломатические контакты с противником. Англичане вели переговоры о сепаратном мире с Австрией и с Турцией. С согласия Ллойд Джорджа генерал Сметс 18 декабря 1917 г. встретился в предместье Женевы с бывшим австрийским послом в Лондоне графом Менсдорфом, предлагая в обмен на сепаратный мир сохранение Австро-Венгерской империи. Секретарь Ллойд Джорджа Филипп Керр встретился в Берне с турецким дипломатом доктором Гумбертом Пароли, прощупывая возможности турецкого сепаратизма. Но германское влияние на обе державы было столь велико, что ни Австро-Венгрия, ни Оттоманская империя не осмелились сделать решающий шаг. Британский дипломат сэр Хорэс Рамболд, беседовавший со Сметсом и Керром в Швейцарии, отметил этот страх и одновременные надежды поделить Европу и весь мир: «Переговоры с турками находятся под воздействием конференции в Брест-Литовске, которая преисполнила турок экстравагантными надеждами на будущее их империи. Они надеются сохранить не только Месопотамию, Палестину и прочее с помощью немцев, но ожидают получения части Кавказа и союза с такими государствами, как Грузия. Они верят в возможность туранизма в Центральной Азии»[1].

К жестким мерам страны прибегают, не достигнув компромисса. Не преуспев в тайных переговорах, премьер Ллойд Джордж гордо заявил 14 декабря 1917 г., что «не существует промежуточной дистанции между победой и поражением». И Франция объявила, что отказывается от дипломатии как от инструмента достижения мира. Не пройдет и года, как обе эти страны будут целиком и полностью связаны этим самым инструментом.

Русская революция изменила ход русской истории. Некоторые западные политики вначале восприняли революцию в России как своего рода бунт против «большого бизнеса» с целью обеспечения большей личной свободы. Врач президента Вильсона, Грейсон, сообщает любопытные детали отношения американского главы к большевикам. «Конечно, — сказал он, — их кампания убийств, конфискаций и полной деградации законных систем заслуживает абсолютного осуждения. Однако некоторые из их доктрин были созданы из-за давления их капиталистов, которые полностью игнорировали права рабочих повсюду, и он (президент) предупредил всех своих коллег, что если большевики отдадут дань политике закона и порядка, то они вскоре сумеют овладеть всей Европой и сокрушат все существующие правительства».

Определенная доброжелательность исчезла с выходом России из Антанты. Гнев быстро перешел в ненависть. Россия оказалась изолированной. Четырнадцать держав посягнули на ее землю, пытаясь обратить вспять поток русской истории. Трудные настали времена. Почти весь XX в. Россия шла одна на краю унижения и изоляции. И нашла в себе силы вырваться к цивилизованному развитию — победила во Второй мировой войне, перечеркнувшей Брест, Версаль и Мюнхен. Страна преуспела в науке, обзавелась индустрией, вырвалась в космос. И современные сложности она преодолеет, ведь не изменился же ее генетический код.

Глава первая

БРЕСТСКИЙ МИР

ПЕРЕГОВОРЫ

25 ноября 1917 г. союзные военные представители в Ставке выразили официальный протест главнокомандующему Духонину: нарушение союзнических обязательств может иметь самые серьезные последствия. Над Восточным фронтом воцарилась тишина. 1 декабря большевики овладели Ставкой Верховного главнокомандования в Могилеве. Последний из главнокомандующих — генерал Духонин — был убит революционными матросами. Блестящая имперская столица стала превращаться в эту зиму в покинутый город, темный, очень холодный, утопающий в снегу. (Ради исторической истины скажем, что, несмотря на все прикрасы, он уже никогда не будет прежней Северной Пальмирой, никогда уже более не богатый и не холеный.) Бандитизм развился в городе, ожесточение стало всеобщим. Ночью слышалась стрельба. Как только заболевшего министра Шингарева перевели из Петропавловской крепости в Мариинскую больницу, он был застрелен революционными матросами. Военный министр Дыбенко не выразил особых чувств — для него это был заурядный акт «политического террора». У Ленина была большая пачка телеграмм от моряков Балтийского флота, оправдывавших политический террор. Редкие лампочки отчаянно мигали. Новые наркомы находили тепло лишь у печек-буржуек Смольного и опасались интервенции. По оценке британского посла Бьюкенена, «скрытая угроза была истолкована в том смысле, что мы намерены предложить Японии напасть на Россию. Это был неудачный шаг, причинивший нам немало вреда. Троцкий по этому поводу выпустил страстное обращение к солдатам, крестьянам и рабочим, направленное против нашего вмешательства в русские дела. Он говорил им, что наше империалистическое правительство пытается загнать их кнутом обратно в окопы и превратить в пушечное мясо»[2]. Троцкий напомнил, что его правительство желает не сепаратного, а всеобщего мира. Если России придется заключить сепаратный мир, то вина падет на союзные правительства.

26 ноября новый главнокомандующий русской армии обратился к германской стороне с запросом, согласно ли германское Верховное командование на перемирие. Немцам не просто было приспособиться к новой реальности на их Восточном фронте. Характер и степень стабильности нового русского правительства были для правящего Германией класса тайной за семью печатями. Генерал Людендорф вызвал командующего Восточным фронтом генерала Гофмана и спросил, можно ли иметь дело с этими людьми. «Я, — пишет в мемуарах Гофман, — ответил утвердительно, так как Людендорфу необходимы были войска и перемирие высвободило бы наши части с Восточного фронта. Я много думал, не лучше ли было бы германскому правительству и Верховному главнокомандованию отклонить переговоры с большевистской властью. Дав большевикам возможность прекратить войну и этим удовлетворить охватившую весь русский народ жажду мира, мы помогли им удержать власть»[3].

Перед Берлином стояла альтернатива: военным путем прорвать ослабевший фронт или в ходе мирных переговоров избавиться от России как от противника. Первый путь требовал задействования значительных войск — просторы России огромны. А судьба Германии решалась на Западе — там требовались дивизии, размещенные на Востоке. Немцы руководствовались фактором времени и экономии сил — они высказались за переговоры.

Людендорф 27 ноября 1917 г. назвал дату начала официальных переговоров — 2 декабря. Обстановка в Петрограде — да и в стране в целом — не располагала к академическим размышлениям. Правительственную делегацию формировал нарком иностранных дел Л.Д. Троцкий. Во второй половине дня 2 декабря 1917 г. на участке фронта близ Двинска три человека: лейтенант киевских гусар, военный хирург и солдат-волонтер — пересекли «ничейную землю». Горнист дал сигнал, замахали белыми флагами, и маленькая русская делегация пересекла германскую линию. Немцы завязали им глаза и повели их в дивизионный штаб. Через сутки они были уже на обратном пути в Петроград: переговоры могут начаться через неделю в штаб-квартире командующего германскими войсками на Восточном фронте генерала Гофмана в Брест-Литовске.

Ленин смотрел на маленький Брест — здесь решалась судьба его режима. В случае осложнений он готов был перенести столицу в Москву, на Урал или даже во Владивосток.

Предварительные переговоры о перемирии вели генерал Гофман и представитель Министерства иностранных дел Розенберг. Кайзер поручил государственному секретарю по иностранным делам Кюльману не просто подписать мир, а постараться установить с Россией отношения долговременного характера. «Несмотря ни на что, достичь соглашения с русскими… Сейчас, как и после Русско-японской войны, это сделать легче». Ради быстрого дипломатического решения поручалось использовать как кнут, так и пряник. Показать русским, что он рассчитывает на долговременное сотрудничество. «В более отдаленном будущем император надеется установить с русскими тесные торговые отношения». Замаячили призраки континентального союза против Запада. Эти идеи поддерживались гражданскими и военными аналитиками Германии, которые вырабатывали конкретные условия соглашения.

15 декабря Троцкий заявил бывшим союзным правительствам, что, если они не согласятся вести переговоры о мире, большевики приступят к переговорам с социалистическими партиями всех стран. Но вначале большевикам нужно было объясниться с германским империализмом.

Нетрудно понять чувства германского командования при виде распада России. Предшествующая смертельная борьба исключала рыцарственность. Генерал Гофман пишет в мемуарах: «Русский колосс в течение 100 лет оказывал слишком тяжелое давление на Германию, и мы с чувством известного облегчения наблюдали за тем, как под влиянием революции и хозяйственной разрухи рушится былая мощь России»[4]. Гофман считал самым благоразумным для Германии «иметь в тылу мирную Россию, из которой мы могли бы Получать продовольствие и сырье, не предпринимать наступления на Западном фронте, а выжидать наступления Антанты. Однако у нас не было предпосылок для реализации такой тактики… Для того чтобы держаться на Западе выжидательной тактики, получая все необходимое с Востока, нужно было иметь в России необходимые для этого условия»[5].

Для реализации этих условий Гофман предлагал занять линию Смоленск — Петербург, образовать в Петербурге правительство, которое назначило бы при наследнике-цесаревиче желательного Германии регента. Россию следовало держать в орбите германского влияния, ее раздел осуществлять осторожно. К примеру, «идея отторжения от России всего Прибалтийского края неправильна. Великодержавная Россия, а таковой Русское государство останется и в будущем, никогда не примирится с отнятием у нее Риги и Ревеля — этих ключей к ее столице Петербургу». Регентом Гофман наметил великого князя Павла, с которым германский командующий Восточным фронтом вступил в сношения через зятя великого князя — полковника Дурова.

В ночь на 20 ноября 1917 г. случилось то, чего так опасались на Западе. Большевистское правительство послало Верховному главнокомандующему генералу Духонину радиотелеграмму с приказом предложить германскому командованию перемирие. Поздно вечером 21 ноября союзные посольства в Петрограде получили от наркома иностранных дел Троцкого ноту с предложением заключить перемирие с Германией и начать переговоры о мире. Бьюкенен советовал оставить ее без ответа. В палате общин он рекомендовал заявить, что правительство будет обсуждать условия мира с законно образованным русским правительством, но не с теми, кто нарушает обязательства, взятые 5 сентября 1914 г.

НОВЫЕ ВОЖДИ ГЕРМАНИИ

Наконец-то окончилась эра канцлера Бетман-Гольвега. Именно с этой стороны — в новой дипломатии — загорелись надежды немцев. В двух шагах от катастрофы Германия в ноябре 1917 г. увидела великий шанс. Большинство в Германии ожидало проявления инициативы в выборе нового канцлера от Верховного командования или от рейхстага. Неожиданно проявил инициативу несколько ушедший в тень кайзер. Он избрал главой правительства мало кому известного имперского ответственного за продовольствие — лояльного прусского чиновника Георга Михаэлиса.

Вопросы внешней политики в новом правительстве достались секретарю по внешнеполитическим делам Рихарду фон Кюльману. У Кюльмана не было иллюзий относительно возможностей военной мощности рейха. Он уже увидел ее пределы. Его «путь спасения» состоял из двух пунктов: заключение мирного договора с новым — большевистским правительством России; поощрение создания новых — «независимых» государств на территории России. Глубокой осенью 1917 г. немцы приступили к реализации обоих пунктов. В Польше создается «регентский совет». Жестко подобраны «независимые» ассамблеи в Литве, Ливонии и Эстонии. Немцы всячески поддерживали выборы на Украине в ноябре 1917 г., создавшие в Киеве Раду.

Программа большевиков относительно мира «без аннексий и контрибуций» была немедленно по-своему подхвачена Кюльманом. Основываясь на этом лозунге, он выступил с «Рождественской декларацией», обращенной к западным державам: присоединяйтесь к германо-российским переговорам, мы ждем вас в Брест-Литовске 5 января 1918 г. Германскому секретарю по внешним делам было ясно, что Запад не пойдет на мир status quo ante — мир на довоенных условиях, Берлин в данном случае ничем не рисковал. Франция не пойдет на мирные переговоры, не получив Эльзаса и Лотарингии. А Россия уже изнемогла.

Стратегия Кюльмана получила отпор в средоточении германской мощи — в Верховном военном командовании. Гинденбурга и Людендорфа не интересовали хитросплетения Кюльмана, им нужна была прямая аннексия в максимальных размерах. Когда отчаявшийся Кюльман в декабре 1917 г. на Имперском совете в Кройцнахе спросил Гинденбурга, зачем ему нужна прямая оккупация Литвы и Курляндии, тот с подкупающей откровенностью немедленно ответил: «Я нуждаюсь в них для свободы маневра моего левого фланга в следующей войне»[6].

ПОДЛИННЫЕ ХОЗЯЕВА ГЕРМАНИИ

На Западе их называли «ужасающей двойней». Нечто подобное уже было в прусской истории — пожилой респектабельный Блюхер и молодой, энергичный Гнейзенау. Здравый консерватизм в сочетании с энергией и воображением. Семидесятилетний генерал, чья квадратная голова и тяжелая фигура стали известными всей Германии, Гинденбург олицетворял собой ту прусскую военную касту, которая, собственно, вместе с Бисмарком и во главе с Мольтке-старшим породила Германию. Людендорф, консервативный политик, обладал особым талантом — никто в Европе не был более гибок в плане военной стратегии. Особенно если рядом находился пятидесятидвухлетний Людендорф, лучший стратег и тактик этой войны. Всегда опрятно подстриженные усы Людендорфа, возможно, и скрывали растущий двойной подбородок, но никто не мог соперничать с быстротой его ориентации и оценки в ходе великой мировой битвы, где долгое затишье периодически переходило в спазматическое движение. (Мемуары обоих генералов превосходно передают их характер, и трудно не оценить ясность мысли и маневра, независимость характера Людендорфа.) Это было лучшее, что могла породить германская армия, — происходившие из одних мест аристократ Гинденбург и сын торговца Людендорф. И если осажденная Германия и держалась, то во многом потому, что верила в гений этих генералов.

Их приход во главу Oberste Heeresleitung (OHL) — Верховного командования германской армии — в конце 1916 г. ознаменовался прежде всего отказом от тупого натиска на Верден, где, конечно же, гибли сотни тысяч французов, но где и германская армия теряла свою лучшую кровь.

Людендорф предупредил министерство иностранных дел, что условием мирных переговоров должно быть признание Россией ассоциации Польши с центральными державами: Финляндией, Эстонией, Ливонией, Молдавией, с Восточной Галицией и Арменией. Предполагалась реорганизация русской системы коммуникаций с германской помощью, финансовая поддержка русской реконструкции, установление тесных экономических отношений, расширение торгового товарооборота, поставки Россией на льготных условиях зерна, масла и пр. Если русские представители выразят опасение в отношении японской интервенции, Германия предоставит России необходимые гарантии. В дальнейшем Германия заключит с Россией формальный союз[7].

От переговоров Гинденбург и Людендорф ждали максимально быстрых решений. Все их мысли были уже на Западе. Несколько иначе думали австрийцы. Напряжение в двуединой монархии было таково, что каждый жесткий шаг грозил усугубить внутреннюю неустроенность. Чернин: «Удовлетворить Россию как можно скорее, а затем убедить Антанту в невозможности сокрушить нас и заключить мир, даже если придется от чего-то отказаться… Брест-Литовск дает шанс выйти из войны с меньшими потерями»[8].

ПЕРЕГОВОРЩИКИ

3 декабря 1917 г. Кюльман отправил кайзеру свои соображения: «Россия видится нам слабейшим звеном в цепи противника. Задачей является ее медленное ослабление и, по возможности, вывод из строя противостоящей коалиции. Это было целью той подрывной активности, которую мы осуществляли в России за линией фронта — в первую очередь помощь сепаратистским тенденциям и большевикам… Заключение сепаратного мира будет означать достижение нашей военной цели — достижение разрыва между Россией и союзниками. Оставленная своими союзниками, Россия будет вынуждена искать нашей поддержки». Немцы абсолютно серьезно рассуждали о грядущем «союзе двух стран».

Это пряник, но больше ощущался кнут. При непосредственном наущении немцев в период между просьбой России о перемирии и началом мирных переговоров недавно созданные национальные советы в Курляндии, Литве, Польше, части Эстонии и Ливонии выступили с декларациями о национальном самоутверждении. Задачей Кюльмана было защитить эти «подлинные выражения народного мнения». Объясняя лидерам рейхстага правительственную позицию, министр иностранных дел Кюльман 20 декабря 1917 г. утверждал, что главной целью является дезинтеграция «старой России». «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири, как только это сделает русское правительство». Множество слабых отделившихся государств, пояснял Кюльман, будет нуждаться в германском покровительстве.

Кюльман возглавил германскую делегацию. Австрийцы послали Чернина, болгары — министра юстиции, турки — главного визиря и министра иностранных дел. Во главе советской делегации стоял Адольф Иоффе. Военный эксперт делегации подполковник Фокке считал его «неприятным и относящимся к людям презрительно»[9]. Всем бросались в глаза его длинные волосы, нестриженая борода, поношенная шляпа и огромное черное пальто. Двумя «львами» делегации были Лев Каменев и Лев Карахан. Первый еще не отошел от противостояния с Лениным в Октябре, второй (по словам Фокке) «был типичным армянином, почти карикатурой на «восточный тип», переходящий от сонной инерции к бурному движению в считаные секунды». Женщин в революционной делегации представляла Анастасия Биценко, молчаливая, крестьянского происхождения, проведшая в Сибири семнадцать лет после убийства царского генерала. Казалось, делится впечатлениями Чернин, «что она ищет очередную жертву»[10].

Необычными членами делегации были представитель Балтийского флота Федор Олич — настоящий морской волк — и призванный из рабочих в солдаты Павел Обухов. По дороге на Варшавский вокзал Иоффе и Каменев вспомнили: «Мы забыли русское крестьянство! Среди нас никто не представляет миллионы сельских тружеников». В этот момент на вокзале появилась фигура в типичном крестьянском зипуне. Некоего Романа Сташкова убедили, что он более всего нужен в Бресте, на переговорах с врагом[11]. Большевики придали Иоффе лучшего своего историка М.Н. Покровского и бывшего царского генерала А. Самойло. К комиссии были прикомандированы несколько офицеров Генерального штаба и адмирал Альтфатер. Генерал Гофман довольно долго беседовал с ним о былой мощи императорской русской армии. Как могла самая большая в мире армия потерять свою боеспособность? Солдатские массы, отвечал Альтфатер, оказались исключительно восприимчивыми к большевистским идеям. Не обольщайтесь, сказал адмирал, то же самое произойдет и с германской армией. В ответ Гофман расхохотался.

Вожди в Смольном желали видеть всеобщее — а не лишь на русском фронте — перемирие. Немцы настаивали на том, что перемирие не должно длиться более 28 дней; в течение этого времени Гофман обещал не продвигать войска вперед. На всех фронтах Германия перемирия установить не может, так как западные державы отказываются участвовать в переговорах[12]. Генерал Гофман предложил прекратить боевые действия на время переговоров, а Иоффе предложил шестимесячное перемирие и эвакуацию захваченных на Балтике островов. «Собравшиеся 20 декабря в Брест-Литовске неуклюжие апостолы новой веры и элегантные защитники старого порядка приготовились к прямому столкновению большевизма с Западом»[13]. Штаб генерала Гофмана издавал для пленных газету «Русский вестник», которая на первых порах отзывалась о большевиках с трогательной симпатией. «Что за странные создания эти большевики, — пишет в дневнике министр Чернин после первого совместного ужина. — Они говорят о свободе и примирении народов всего мира, о мире и единстве, и вместе с тем это самые жестокие тираны в истории. Они просто уничтожают буржуазию, и их аргументами являются пулеметы и виселицы»[14]. Возглавляемую Иоффе делегацию фельдмаршал Леопольд Баварский принимал как своих «гостей». Банкет 20 декабря описывает английский историк Уилер-Беннет: «Картина была богата контрастами. Во главе стола располагалась бородатая несгибаемая фигура принца Баварского, по правую от него сторону сидел Иоффе, еврей, недавно выпущенный из сибирской тюрьмы. За ним сидел граф Чернин, грансеньор и дипломат старой школы, рыцарь Золотого Руна, воспитанный в традициях Кауница и Меттерниха, которому Иоффе, человек с маленькими глазами и мягким голосом, поведал: «Я надеюсь, мы сумеем поднять революцию в вашей стране тоже»[15]. Этим вечером Чернин лаконично записал в своем дневнике: «Едва ли нам понадобится помощь от доброго Иоффе для осуществления революции среди нас. Народ сам сделает все нужное, если Антанта будет настаивать на своих условиях»[16].

Гофман пишет о лояльности большевиков западным союзникам: «Русские придавали большое значение привязке к Восточному фронту германских войск, размещенных здесь, и предотвращению их транспортировки на Запад… Еще перед началом Брест-Литовских переговоров нами был получен приказ о переводе на Запад основной части нашей восточной армии. Поэтому мне не составило труда согласиться с условием русских»[17]. Это положение было включено в соглашение о перемирии от 25 декабря 1917 г.: «Договаривающиеся стороны обещают не предпринимать переводы войск до 14 января 1918 г. на фронте между Черным морем и Балтийским морем, если такие переводы не были уже начаты к моменту подписания перемирия»[18].

ПЕРЕГОВОРЫ

Кюльман начал 22 декабря 1917 г. трехдневные переговоры сладкими речами: «Наши переговоры начинаются в преддверии праздника, который на протяжении многих столетий обещал мир на земле и благоволение в человецех»[19]. Перед Германией распростерлась жертва, и немцы были близки к цели, которой они три года добивались огнем и мечом, газами и огнеметами. Переговоры представляли собой необычное зрелище. Вспоминает один из членов русской делегации: «Собранные вместе поспешно, составленные из элементов, ни в коем случае не единодушных в своих тактических взглядах и — хуже всего — не имеющих возможности прийти к взаимопониманию между собой, не имея опыта в искусстве дипломатического обмана там, где многое значило каждое слово, большевистская делегация выступила против опытного противника, который предусмотрел все свои действия заранее. Не зря перед немцами и союзными с ними дипломатами лежали отпечатанные инструкции, ремарки, меморандумы, в то время как перед нами лежали лишь чистые листы белой бумаги с аккуратной синей оберткой, приготовленные самими же немцами»[20].

На первом же заседании Иоффе выступил с обращением ко всем воюющим державам: прекратить войну и заключить общий мир. Иоффе представил русские условия мирного соглашения[21]. Шесть его пунктов исходили из отрицания аннексий и контрибуций. Он требовал права свободно распространять революционную литературу. После неловкого молчания Гофман запросил русскую делегацию, уполномочена ли она своими союзниками делать такие предложения? Иоффе должен был признать, что от стран Антанты русская делегация таких полномочий не получила. Немцы потребовали от русской делегации держаться в рамках собственных полномочий. Требование русской делегации о беспрепятственном провозе литературы и листовок в Германию Гофман отклонил, но охотно согласился на провоз подобной литературы во Францию и Англию.

Генералу Гофману были даны две главные инструкции: 1) «категорически требовать от России эвакуации Ливонии, Эстонии и Финляндии»; 2) если Запад предложит всеобщие переговоры о мире, соглашаться на них лишь при отсутствии ограничений на подводную войну. Второе условие было обязательным для Гинденбурга, он хотел свободы маневра против Запада на максимально широком фронте. Германские дипломаты присоединились к лозунгу мира без аннексий и контрибуций. Таким образом они хотели расшатать мораль Запада.

Но немцам, сидевшим за столом переговоров в Брест-Литовске, была удивительна убежденность русских в том, что аннексий можно избежать и на Восточном фронте. Гофман вынес впечатление, что в их рядах царит счастливая убежденность в возможности восстановления предвоенных границ, в том, что немецкие войска, восприняв идеи абстрактной справедливости, добровольно отступят к границам 1914 г.

Гофман полагал, что нельзя позволить русским возвратиться в Петроград с иллюзиями относительно готовности Германии повиноваться прекраснодушному порыву. Они могут внушить эти фантазии своему правительству и широким народным массам. Когда же выяснится, что германская позиция истолкована неверно, это вызовет нежелательный психологический шок, который перерастет в решимость сопротивляться немцам. Следует заранее объяснить русским фантастичность их надежд.

27 декабря немцы представили свои условия. Советская делегация выглядела так, словно она «получила удар по голове»[22]. Фокке увидел главу советской делегации «пораженным, истощенным и сокрушенным». Покровский рыдал: «Как можно говорить о мире без аннексий, если Германия отторгает от России восемнадцать губерний»[23]. По свидетельству Гофмана, Иоффе был потрясен германскими условиями и разразился протестами. Каменев впал в ярость. Возникает вопрос, какова была степень реализма лидеров большевистской России, если они не предполагали подобных требований от Германии? 28 декабря советская делегация подписала формальное перемирие и отбыла в Петроград на двенадцатидневный перерыв[24]. — Гофман хотел, чтобы Иоффе обрисовал ситуацию Ленину и Троцкому. Людендорф ликовал: «Если в Брест-Литовске все пойдет гладко, мы можем ожидать успешного наступления на Западе весной»[25].

30 декабря 1917 г., по возвращении Иоффе из Бреста, Троцкий обратился к прежним союзникам, снова приглашая их к переговорам. Он объявил, что «сепаратное перемирие не означает сепаратного мира, но оно означает угрозу сепаратного мира»[26]. Троцкий параллельно угрожал: самоопределения ждут не только Эльзас и Галиция, но и Ирландия, Египет, Индия[27]. Ленин решил отложить подписание мира настолько, насколько это возможно. Но Ленин нуждался в мире, и в Брест он послал лучшего из наличных талантов — Троцкого.

ПРЕДВКУШЕНИЯ НЕМЦЕВ

Встречая Рождество 1917 г., император Вильгельм Второй заявил, что события уходящего года неопровержимо доказали ту истину, что бог на стороне Германии. Англичане могли сказать то же самое, празднуя Рождество в только что оккупированных Вифлееме и Иерусалиме. И только Россия не могла разделить рождественской благодати. Большевики испытывали страшное напряжение, осознавая, что подписание мира с немцами может стоить им правления в стране. А вдали уже маячил грозный знак гражданской войны.

Не все благодушествовали. Тысяча девятьсот семнадцатый год был тяжел для всех участвовавших в мировой войне держав. Даже не склонный терять уверенности генерал Людендорф писал: «По мере того как наши лучшие люди падали жертвами, наша пехота по своему характеру приближалась к ополчению»[28]. Становилось ясным, что прибытие американских войск не дает Германии шанса на победу в войне на истощение. Онемение борющихся сторон стало к концу 1917 г. ощутимым. Население Германии жило, потребляя тысячу калорий в день. Принцесса Блюхер записала в дневнике: «Округлые формы представителей германской нации остались в прошлом. Мы все нынче худощавые». Знаменитый своей выдержкой Людендорф оценил британское наступление как «почти неодолимое». А возможности авиации противника — как решающие. Австро-Венгрия открыто шла к краху. Ее опередила Россия.

Выработка условий Брест-Литовского мира была для германских дипломатов захватывающей задачей. Кюльман поставил перед собой задачу прибегнуть к тактике косвенных аннексий, используя принцип права на национальное самоопределение. «Мой план состоял в том, чтобы втянуть Троцкого в академическую дискуссию о праве на национальное самоопределение, и приложении этого принципа на практике, чтобы получить посредством применения этого принципа все территориальные уступки, в которых мы абсолютно нуждались»[29]. «Союз немецких производителей стали и железа» потребовал, чтобы немцам была гарантирована свобода экономической деятельности в России. Их особенно интересовали железная руда и марганец, для того чтобы в будущей войне с англосаксами получить независимую базу производства оружия. «Россия должна быть превращена в поставщика сырьевых материалов, зависимого от Германии». Были выдвинуты требования о разрыве соглашений с Россией, Америкой, Англией и Францией для осуществления «свободной миграции рабочей силы из русских индустриальных районов»[30].

Пробным камнем грядущих переговоров была Украина. Германия следила за тем, как реализовывалось решение наркома иностранных дел Троцкого и наркома внутренних дел Церетели предоставить Украине право самоопределения. Хотя первый «Универсал» решительно провозгласил единство Украины и Великороссии, автономия Рады предоставила немцам новые возможности. 24 декабря 1917 г. Украинская Рада провозгласила свою независимость. Через два дня Берлин пригласил представителей Рады в Брест-Литовск.

Англичане считали серьезным просчетом прямолинейную дискредитацию правительства, которое все-таки выступало от лица одной из крупнейших стран мира. «Постоянные глупые атаки на большевиков в британской прессе — что Ленин является германским агентом и т. п. — сбили с толку население в Англии и привели в бешенство большевиков здесь. Получилось все по-детски. Французы ведут себя еще хуже, но янки играют более тонко. В любом случае у нас (пишет англичанин из Петрограда. — А.У. ) сложилось впечатление капитуляции в пользу Германии, что ощутимо бьет по нашему престижу… Нашим интересам соответствует избегать, настолько долго, насколько это возможно, открытого разрыва с этой сумасшедшей системой»[31]. Заведомая враждебность может дорого стоить. Долг России Британии составил к началу 1918 г. 600 млн. фунтов стерлингов.

Лондон запрашивал свою агентуру, в чем немцы более всего будут заинтересованы, получив доступ в Россию, и что британская военная миссия может скупить с целью ограничения экономических возможностей Германии. Генерал Пул рекомендовал сконцентрироваться на резине, металлах, хлопке, нефти и химикатах — действовать как можно скорее ввиду дипломатических переговоров России с Германией и учитывая исключительную активность американцев. «Если повести дело умело, то Россия благоприятно воспримет приток британского капитала».

Англичане полагали, что в случае обрыва мирных переговоров германские войска смогут быстро оккупировать и Петроград и Москву, но у них не хватит сил распространить влияние на колоссальные русские просторы. Более вероятна попытка немцев мирными средствами проникнуть в Россию. План экспертов заключался в том, чтобы разместить примерно 15 млн. фунтов стерлингов в восьми-десяти ведущих русских банках — рычаг эффективного воздействия на общую экономическую ситуацию в чрезвычайно ослабленной стране. К этой операции следует привлечь лучшие финансовые умы, имеющие опыт общения с русскими банками.

Все это говорит о том, что в Лондоне и Париже пока еще не воспринимали Октябрьскую революцию как устойчивый акт русской истории. Майор Бантинг убеждал, что специально созданный в одной из русских столиц британский комитет «должен контролировать использование в России огромных сумм, предоставленных Англией, — долги военных лет». Важно получить концессии, внедриться в русскую промышленность, овладеть русским рынком. Бантинг предупреждал, что нереально требовать от России скрупулезной и пунктуальной выплаты долгов — такой возможности у России нет. Чтобы вести кампанию против возвращающихся немцев, с его точки зрения, достаточно было бы 40 млн. фунтов стерлингов. Учитывая геополитическую значимость такого приза, как Россия, это была не столь уж большая сумма.

ЯНВАРСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Были ли большевики, поставившие все на мировую революцию, предельно наивными? Едва ли. Волна забастовок поразила в январе 1918 года Германию. Миллионы рабочих на самых крупных предприятиях выдвинули требование «мира без аннексий»[32]. В нескольких городах были созданы рабочие советы[33]. Волна социального протеста прокатилась и по Франции, где активизировались силы, которые несколько позже создадут достаточно мощную коммунистическую партию. Всеобщий социальный крах не был в то время отвлеченным социальным пугалом.

Первыми на переговоры в середине января 1918 г. в Брест явились самозваные представители Украины, которые, ссылаясь на декларацию советского правительства о праве народов на самоопределение, хотели заключить с Германией свой собственный мир. Их прибытие Кюльман и его заместитель Гофман стремились использовать в случае несговорчивости петроградской делегации[34]. Украинская делегация столовалась вместе с германской и всячески давала понять, что с ней договориться будет проще. Немцы, не намеренные воссоздавать независимую Польшу, с легкостью обещали Украинской Раде присоединение к Украине Холмщины.

Вовсе не так рады были прибытию украинской делегации австрийские представители. Свидетельствует Гофман: «Молодые представители киевской Центральной Рады были глубоко несимпатичны графу Чернину» (главе австро-венгерской делегации). Австро-Венгрия боялась «инфекции» сепаратизма и раскола в собственных рядах: если бы она согласилась на присоединение Холмщины к Украине, то рискнула бы навлечь смертельную ненависть со стороны австрийских поляков, а если бы согласилась на определенную степень автономии украинских земель в составе Австро-Венгрии, то тем самым поставила бы вопрос о праве прочих народов на самоопределение в своем многонациональном государстве.

8 января 1918 г. русская делегация во главе с Троцким возвратилась в Брест-Литовск. Она более жестко, чем прежде, отказалась принять германские условия: признать условия такого мира было для большевиков не менее опасно, чем возобновить военные действия. Троцкий вернулся из Бреста с формулировкой «ни мира, ни войны» — довольно бессмысленной, потому что преимущество очевидным образом было на стороне германской армии. Именно германскому командованию было дано решать, навязывать ли русским мир или настаивать на продолжении войны. Германская сторона достаточно хорошо была осведомлена о внутренних сложностях коалиционного правительства большевиков. Они меньше всего ожидали сверхэнергичную пропагандистскую атаку Троцкого, обратившегося через головы дипломатов и правительств к народам Центральной и Западной Европы.

Позже Троцкий вспоминал, что пребывание в Бресте было для него равнозначно «визиту в камеру пыток»[35]. Накануне пересечения границы он говорил провожающим, что «не для того мы свергали свою буржуазию, чтобы склонить голову перед иностранными империалистами и их правительствами». Но он знал, что у правительства большевиков нет средств отразить германское наступление. Первым требованием прибывшего в Брест Троцкого было перенесение переговоров в Стокгольм — в столице нейтральной Швеции наличие у России западных союзников ощущалось бы больше, а возможности революционной пропаганды в обоих воюющих лагерях увеличивались.

Немецкая сторона недооценила Троцкого. В течение нескольких недель шел словесный бой между ним и Кюльманом, и немецкий чиновник, вначале не видевший угрозы в русском эксцентрике, вынужден был все чаще оставлять поле словесной битвы. «Выглядящий внешне как Мефистофель, равно блестящий как полемист, оратор, историк, дипломат, революционный тактик и военачальник, Троцкий был для большевиков находкой. Уступая только Ленину в способности обращать неблагоприятные обстоятельства в преимущества, он был первым в обращении сердец»[36], — пишет американский историк. А другой специалист более краток: «Дьявольски интеллигентный. Дьявольски презрительный, он был одновременно и архангелом Михаилом, и Люцифером революции»[37]. Наряду с речами, предназначенными явно не для германских официальных лиц, Троцкий выпускал по радио обращения «Всем, всем, всем!», и, поскольку мир следил за брестской эпопеей, идеи русской революции распространялись самым эффективным образом.

Гофман вспоминает, как «по приказу Троцкого его зять Каменев произнес речь, от которой у всех сидевших за столом офицеров кровь ударила в голову… Русские могли бы выступать с такой речью лишь в том случае, если бы германская армия была разбита, а русские войска победоносно вступили на германскую территорию»[38]. Русская делегация потребовала подтверждения «деклараций об отделении». Кюльман отверг всякую идею о проведении на отторгаемых территориях референдумов. Обе стороны — германская и русская — пытались использовать в собственных целях принцип права наций на самоопределение. Германская сторона старалась, используя этот принцип, отторгнуть от России Прибалтику и Украину. Русская сторона была уверена, что, следуя этому принципу (не по видимости, а в реальности), Германия не получит шансов даже в Прибалтике. Различное трактование одного и того же принципа привело к тупику в переговорах. Кюльман в поисках выхода из тупика предложил провести выборы в Прибалтике (в условиях, разумеется, германской оккупации). Троцкий парировал это предложение указанием, что насилие препятствует свободному волеизъявлению.

НЕМЦЫ ПОДДЕРЖИВАЮТ СЕПАРАТИЗМ

Украинские националисты пытались сыграть свою партию, опираясь и на немцев, и на западных союзников. В Бресте представители Центральной Рады шли на все, чтобы заручиться антирусской поддержкой немцев, а в Киеве они обхаживали в декабре 1917 г. французскую военную миссию генерала Табуи. 18 декабря Табуи просит конкретизировать украинские запросы относительно военной помощи. Генерал Табуи объявил себя уполномоченным французским правительством при Украинской республике и обещал помощь, в том числе военную. С таким же заявлением выступил в Киеве и британский представитель.

Но, как признает один из лидеров украинских националистов, Винниченко, к этому времени «огромное большинство украинского населения было против нас»[39]. Армия Рады разбредалась по родным местам, и ничто не могло ее остановить.

22 января 1918 г. Центральная Рада выпустила так называемый четвертый «Универсал», провозглашавший Украинскую республику «независимым свободным и суверенным государством украинского народа». Первыми, кто (через десять дней) признал независимость Украины, были немцы. Однако, пока шел обмен ратификационными грамотами, на Украине началось социальное восстание. Советские армии окружили Киев и вступили в него 8 февраля 1918 г. Но вожди Рады искали нового союзника в деле раскола с Россией и 12 февраля обратились за помощью к Берлину.

Кульминацией германской политики раскола России было подписание в Брест-Литовске сепаратного мирного договора между Германией и Украиной. Начальник политического департамента германского Генерального штаба генерал Бертерверфер полагал, что потеря Украины будет решающим ударом по России: она будет отделена от Черного моря и проливов, отделена от балканских народов, лишена лучшей климатической зоны[40]. Вожди рейха ликовали: Польша замыкалась Украиной в германской зоне влияния, мост между германизированными Прибалтикой и Украиной делал ее стратегически неуязвимой. По вопросу об Украине Троцкий заявил, что делегаты Центральной Рады не уполномочены вести самостоятельные переговоры от имени Украины, так как еще не установлена граница между Советской Россией и Украиной.

Большевики игнорировали «самостийников», и их позиция, по сведениям немцев, все более соответствовала складывающейся на Украине действительности. Центральная Рада и временное украинское правительство бежали, а большевики возобладали на Украине. В Брест-Литовске появились новые украинцы (Медведев и Шахрай), уполномоченные вести мирные переговоры не от имени Центральной Рады, а от лица образованного в Харькове большевистского правительства Украины. Троцкий заявил представителю Рады Любинскому, что власть Центральной Рады распространяется лишь на его комнату в Брест-Литовске.

Время шло, красноречие Троцкого было признано всем миром, а формальное определение отношений России и Германии откладывалось на будущее. Генерал Гофман заявил, что германская сторона не намерена вступать в длительные дискуссии. Некоторые истины для нее уже самоочевидны. Так, вопрос об окраинных областях России германская сторона считает решенным — представители этих областей высказываются за отделение от Советской России, и немцы склонны поддержать их намерения. Троцкий немедленно заговорил об аннексиях, и никто не смог оспорить убедительности его слов. Мир слушал и видел, какой мир видится Берлину справедливым. Начавшаяся как беспроигрышная для немцев, дипломатическая партия стала оборачиваться их пропагандистским поражением. Возмущенные тем, что дипломаты готовы заболтать их победу, генералы из командования германских войск потребовали, чтобы «результаты мирных переговоров соответствовали жертвам и достижениям германской нации и ее армии, чтобы результаты переговоров увеличивали нашу материальную силу»[41].

Генерал Гофман произвел на свет 18 января 1918 г. то, что стало известно в истории как «козырная карта удара кулаком». Он расстелил перед русской делегацией карту с обозначенной на ней линией, за которую большевистское правительство должно было отвести свои войска, если оно не желало возобновления боевых действий с Германией. Троцкий спросил, какими принципами руководствовался Гофман при составлении этой карты. Гофман решил, что с него хватит демагогии. «Обозначенная линия проведена в соответствии с военными соображениями»[42]. Троцкий подытожил: «Позиция противостоящей стороны прояснилась, и ее можно суммировать следующим образом. Германия и Австро-Венгрия отрывают от территории России область величиной в 150 000 квадратных километров». Людендорф приказал добиться максимально быстрого результата. Кайзер Вильгельм, прочитав очередное воззвание Троцкого, содержавшее призыв к солдатам убивать своих офицеров, если те ведут их на бойню, потребовал предъявления русской делегации ультиматума. Немцы прекратили дебаты и потребовали дать ответ в течение трех дней. Троцкий запросил отсрочки в 10 дней для отъезда делегации в Петроград с целью консультации с Лениным и Совнаркомом. Даже самоуверенные немцы понимали, что их условия могут заставить слабое большевистское правительство возобновить военные действия.

Наступил критический период для связей России с Западом. Западных союзников Россия покинула сама, теперь Центральная Европа грозила загнать ее в Приуралье. Несмотря на всю риторику, большевиков все же не покинул реализм: они неизбежно пришли к выводу, что ожидания мировой революции несколько завышены. Оставалось выбирать между выжиданием мировой революции из резко усеченного северо-восточного угла Европы и попыткой защитить основной массив российской территории. 21 января 1918 г. Ленин и десять его соратников проголосовали за подписание мира, а сорок восемь членов Центрального комитета РКП(б) — за возобновление военного сопротивления немцам, Брест-Литовский мир был для них абсолютно неприемлем. На поверхность всплыла удивительная формулировка Троцкого: «Ни мира, ни войны». С нею комиссар иностранных дел и прибыл к месту ведения переговоров с центральными державами.

Здесь тоже назревали драматические события.

СОЛИДАРНОСТЬ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ

Ленин полагал, что в его руках единственный, но решающий фактор: готовность наиболее передовой — германской социал-демократии взять власть в свои руки и изменить этот старый мир. 20 января 1918 г., сразу же после возвращения Троцкого из Бреста, Ленин пишет: «Нет сомнения, что социалистическая революция в Европе должна наступить и наступит. Все наши надежды на окончательную победу социализма основаны на этой уверенности и на этом научном предвидении. Наша пропагандистская деятельность вообще и организация братания в особенности должны быть усилены и развиты».

Заключая сепаратный мир, социалистическая Россия помогает осуществиться назревшим революциям, вдохновленным диктатурой пролетариата в России. Наша социалистическая республика станет моделью для других народов. Но эта республика не может окрепнуть, не получив нескольких месяцев мира, необходимого для того, чтобы осуществить в стране коренные преобразования. И Ленин знал, что Россия не способна вести революционную войну. Крестьянская беднота не желала воевать, военная машина развалилась, заканчивались запасы боеприпасов и продовольствия, не хватало лошадей для перевозки пушек и снарядов. Артиллерия была, по словам Ленина, в состоянии «безнадежного хаоса». Россия не могла защитить свою береговую линию от Ревеля до Риги — там не было укреплений против германских войск. «Мы расторгли тайные договоры, предложили всем народам справедливый мир, оттягивали всячески и несколько раз мирные переговоры, чтобы дать время присоединиться другим народам… Заключая сепаратный мир, мы в наибольшей, возможной для данного момента, степени освобождаемся от обеих враждующих империалистических групп, используя их вражду и войну, — затрудняющую им сделки против нас, — используем, получая известный период развязанных рук для продолжения и закрепления социалистической революции. Реорганизация России на основе диктатуры пролетариата, на основе национализации банков и крупной промышленности, при натуральном продуктообмене города с деревенскими потребительскими обществами мелких крестьян, экономически вполне возможна, при условии обеспечения нескольких месяцев мирной работы. А такая реорганизация сделает социализм непобедимым и в России и во всем мире, создавая вместе с тем прочную экономическую базу для могучей рабоче-крестьянской Красной армии»[43].

Немцы проявили «полное непонимание» миссионерского пыла большевиков. Делегация во главе с Г. Зиновьевым, задачей которого было осуществление социальной революции в Центральной Европе, была остановлена первым же немецким часовым. Тонны подрывной литературы были по немецкому требованию сожжены. Германским независимым социалистам было запрещено посещать невиданное новое государство — Советскую Россию. В то же время Россия впервые за два с половиной года приоткрылась для Германии, появилась возможность провести линию сообщения между Петроградом и Берлином. Германские коммерческие агенты стали нащупывать почву возвращения в Россию.

КЛЕМАНСО

О Клемансо говорили, что в нем есть нечто от Дон Кихота. Он был одиночкой, в нем обнаруживался философский склад ума, он готов был сражаться с любыми ветряными мельницами варварства. Превозносил он всегда то же — цивилизацию. Высокомерие немцев он считал признаком их варварства. В мирное время такое черно-белое видение мира не могло помочь в его политической карьере. В 1893 г. он пишет другу: «Я не признан в собственном доме, предан друзьями, покинут партией, игнорируем избирателями, нахожусь под подозрением всей страны… У меня ничего нет, кроме долгов»[44]. Шарль Пеги называл Клемансо «одиноким Сократом»[45].

Он называл себя «радикальным социалистом», но никогда не увлекался марксизмом, который считал «временной аберрацией», которая со временем пройдет. «Марксизм слишком рационален». Он был против широкомасштабного государственного регулирования. В 1906–1909 гг. он стал премьер-министром и заслужил прозвище «Тигр». Его подлинное восхождение к почти единоличной власти во Франции началось с избрания его членом Военного комитета сената. Кто-то сравнил этот комитет с робеспьеровским Комитетом общественной безопасности. Этот комитет стал буквально контролировать военную деятельность правительства. На фоне политиков и генералов, беспечно жертвующих жизнями тысяч молодых французов, восхищение упорным, стойким, честным и беспокоящимся председателем сенатского комитета начало расти небывалыми темпами. Жак Мейер пишет о нем в 1915 г.: «Единственным политиком, который избежал единодушного упрека солдат, был Клемансо… Его многочисленные вмешательства против всего, что «не работало», были эхом обвинений фронтовых бойцов»[46]. Комитет подозрительно относился к «Священному союзу» президента Пуанкаре, прекратившему партийную борьбу ввиду опасности поражения. Пуанкаре — радикал и социалист — не любил Пуанкаре — националиста и консерватора. Время начало дуть в его паруса. Но когда социалисты из национального правительства, в свете военных бунтов в армии, начали задумываться над идеями международных социалистических конференций, осудивших милитаризм, Клемансо вышел из засады.

Тогда дело зашло так далеко, что во французских кругах начали поговаривать о сепаратном мире. Война потребовала слишком много жертв. Франция могла заключить сепаратный мир с Германией в 1917 г., но это был бы не мир, а сдача позиций, фактическая капитуляция. Военные цели Германии не изменились по сравнению с 1914 г. ни на йоту. Заключив в этом году сепаратный мир, Франция должна была отказаться от суверенитета Бельгии, она теряла свои угольные месторождения на северо-востоке страны, она отдавала крепости Туль, Верден, Бельфор и Брийе; германская зона простиралась бы с востока до устья Соммы. Плюс к этому Франция должна была бы выплатить финансовую компенсацию Германии. Принципиально против уступок немцам выступил немыслимый еще как лидер сенатор Клемансо. В июньской статье 1917 г. он писал: «Сегодня слово пацифизм не имеет другого смысла, кроме как подчинения брутальным хозяевам».

Клемансо обвинил социалистов, так быстро становящихся демагогами. Он обвинил профессиональных политиков, таких, как министр внутренних дел Мальви, людей компромисса и преступной слабости. Мальви не арестовывал пацифистов, а беседовал с ними. Летом 1917 г. были обнаружены следы германских денег, ведущих на счета Мальви в Америке. Отвергнув помощь «слишком гибких» социалистов, он стал в ноябре 1917 г. премьер-министром. О нем можно было сказать все, что угодно, кроме владения незаконными счетами в нейтральных банках. Страна, стоящая на грани поражения, потребовала чего-то настоящего, и Клемансо был этим настоящим.

Во-первых, Клемансо никому не оставил сомнений. Представляя свое правительство 20 ноября 1917 г., он сказал: «Мы представляем себя вам (депутатам) с единственной мыслью — о тотальной войне. Вся страна становится военной зоной. Все виновные будут немедленно преданы суду военного трибунала. Солдат будет предан суду из солидарности с солдатом, воюющим на передовой. Более никаких пацифистских кампаний, никакого контакта с германскими интригами». Цель одна: «Нет измене, нет полуизмене… Страна будет знать, что ее защищают»[47].

На галерее для публики сидел Уинстон Черчилль, которого всегда восхищали человеческие доблести. По его воспоминаниям, Клемансо выглядел «как дикое животное, мечущееся взад и вперед за железной клеткой»[48]. Тяжелое это было время. Но впереди проглянул луч надежды. В 7-й французской армии численность недовольных правительственными интригами в Париже снизилась в первый месяц пребывания Клемансо у власти с 85 % до 20%3.

Клемансо надеялся на свое понимание англичан и особенно американцев: он жил в США четыре года и был женат на американке. Английский язык не был для него препятствием. Внешний облик Тигра был впечатляющим: квадратное туловище, крупная голова с пышными усами и густыми бровями над полуприкрытыми глазами. Лансингом в мемуарах дает такое его описание: «Он напоминал старого китайского мандарина: темный цвет лица, большой лоб, выпуклые брови, острый взгляд, длинные опущенные седые усы, короткая шея, широкие округлые плечи, коренастая фигура… Поразительный тип человека, в котором ощущается огромная сила интеллекта, самообладание, холодная, непреклонная воля. Серые перчатки прикрывали больную кожу рук, но живой ум подвижен. Красноречие премьера было его главным оружием»[49]. Разумеется, этот идеолог французского империализма готов был стоять насмерть как против немцев в 1917–1918 гг., так и против любого, кто хотел бы поколебать престиж Франции в Европе и посягнуть на ее империю.

Клемансо правил Францией железной рукой из небольшого кабинета в Военном министерстве на рю Доминик. Он держал в голове все основные нити событий. Британский посол писал в Лондон: «Это министерство, состоящее из одного человека. В кабинете не было ни одного телефона. Человек размышлял и принимал решения». Но неправильно было бы преуменьшать роль его министров. Это были талантливые и самостоятельные люди, в основном признанные специалисты. Им Клемансо оставлял все детали. Его ежедневной задачей была выработка стратегии. Так, во внешних сношениях Клемансо опирался прежде всего на Андре Тардье и Филиппа Вертело.

Вертело не оставил мемуаров и сжег всю свою частную переписку — как и его шеф Клемансо. Его имя практически никогда не упоминалось в официальных протоколах. Но он был мозгом французского Министерства иностранных дел. Ему было для славы достаточно того, что в историю навеки вошло имя его отца — великого физика Вертело.

Филипп Вертело был главным советником Клемансо по проблемам создания новых государств в Европе. Представители малых народов знали это и буквально боготворили его. Именно он в рассматриваемый критический период плел сеть союзов с малыми новообразованиями в Европе, чтобы создать контрольный механизм против «новой Германии». Для занятого глобальной стратегией Клемансо Филипп Вертело был просто незаменим.

Вторым ближайшим помощником французского премьера был Анри Тардье. Президент Пуанкаре полагал, что влияние Тардье на Клемансо было всеобъемлющим. «Клемансо просто говорит то, что Тардье шепчет ему на ухо»[50].

Выпускник привилегированной Эколь нормаль супериор (в которой ровно сто лет спустя работал и автор данной книги), Тардье был избран депутатом, а с началом войны ушел на фронт. Он сотрудничал с комиссией Клемансо, откуда и пошла их дружба. Тардье полагал, что Франция плохо приготовлена к первому мирному периоду. Франции может помочь только наука, только научные методы производства — в этом она просто обязана обойти Германию. Для него моделью была экономика Соединенных Штатов. Именно в США Тардье заведовал системой экономического и военного взаимодействия. Его друзьями были Бернард Барух, Уильям Макаду, Герберт Гувер. Именно Тардье познакомил Клемансо с полковником Эдуардом Хаузом — главным советником президента Вильсона. В 1918 г. Тардье возглавлял в Париже франко-американскую комиссию. Он стал руководителем Комитета исследований, бывшего мозговым центром Клемансо.

В конечном счете Клемансо при помощи своего внутреннего аппарата добился трех целей: он предотвратил все попытки немцев поколебать союзническое единство, пытаясь противопоставить Соединенные Штаты Антанте; он создал весомые предпосылки сохранения военного союза и в послевоенной Европе, где изолированная Франция была бы беззащитна; сдвинув акцент на Верховное военное командование (где у руля был маршал Фош), Клемансо получил значительный шанс диктовать перемирие и мирные переговоры с военной точки зрения, диктуя действия союзников исходя из стратегических соображений.

ЗАПАД И СЕПАРАТНЫЙ МИР

Накануне переговоров в Брест-Литовске премьер-министр Ллойд Джордж заявил в палате общин: «Лишь сама Россия будет нести ответственность в отношении условий, выдвинутых немцами в отношении ее территорий»[51]. Британский министр иностранных дел Бальфур предложил союзным послам довести до сведения русских, что, согласно решениям Парижской конференции, союзные правительства готовы на межгосударственном уровне рассмотреть вопросы о целях войны, о возможных условиях справедливого и прочного мира. Однако Россия будет приглашена на совет союзников только после появления устойчивого правительства, признанного своим народом. Бьюкенен выступил перед журналистами с общей оценкой союзнического отношения к России: «Мы питаем симпатию к русскому народу, истощенному тяжкими жертвами войны и общей дезорганизацией, являющейся неизбежным следствием всякого великого политического подъема, каким представляется ваша революция. Мы не питаем к нему никакой вражды; равным образом нет ни слова правды в слухах, будто мы намерены прибегнуть к мерам принуждения и наказания в случае, если Россия заключит сепаратный мир. Но Совет народных комиссаров, открывая переговоры с неприятелем, не посоветовался предварительно с союзниками и нарушил соглашения от 23 августа — 5 сентября 1914 г., о чем мы имеем право сожалеть»[52].

Союзные правительства выложили перед большевистским правительством свой последний козырь: до сих пор ни один германский государственный деятель не сказал ни единого слова о том, что идеалы русской демократии хотя бы в какой-то мере признаются германским императором и его правительством. Могут ли представители нового русского правительства представить себе, что император Вильгельм, узнав об исчезновении русской армии как боевой силы, согласится подписать демократический и прочный мир, желаемый русским народом? В это невозможно поверить. Мир, к которому стремится кайзер, есть германский империалистический мир. Союзники готовы оказать России военную помощь. Резонно ли ожидать более обещающих предложений?

Западные союзники знали, что условия немцев будут суровыми, и надеялись на спонтанное противодействие жертвы. Со своей стороны, большевики попытались задействовать те небольшие резервы, которыми они владели. Троцкий вступил в контакт с англичанином Брюсом Локкартом и американцем Роббинсом, желая знать, какую помощь могут предоставить Британия и Америка в случае, если немцы выдвинут неприемлемые условия и ринутся к Петрограду и Москве.

Бьюкенен, как и (ставший генералом) Нокс, были уверены, что положение России с военной точки зрения безнадежно. Правильный путь для Лондона состоит в том, чтобы возвратить России ее слово и сказать ее народу о понимании степени его истощения и дезорганизации. Бьюкенен и Нокс посоветовали своему правительству предоставить России право самой сделать выбор — либо подписать мир, предложенный Германией, либо продолжить борьбу вместе с союзниками, решившими сражаться до конца. «Моим единственным стремлением и целью всегда было удержать Россию в войне, — писал Бьюкенен, — но невозможно принудить истощенную нацию сражаться вопреки ее собственной воле. Побудить Россию сделать еще одно усилие может лишь сознание того, что она совершенно свободна действовать по собственному желанию, без всякого давления со стороны союзников»[53].

В настоящий момент требовать от России выполнения ею своего союзнического долга означает играть на руку Германии. Каждый день удержания России в войне вопреки ее собственной воле будет только ожесточать ее народ. Если же освободить ее от обязательств, то ее национальное чувство — в свете неизбежно жестоких условий мира — обратится против Германии. Поспешность может ослабить позиции Британии и Запада. В конечном счете, самое худшее, что может случиться, — это русско-германский союз после войны, вот он-то определенно будет направлен прежде всего против Великобритании. В Лондоне страшились уже не насущной угрозы, а того тектонического геополитического смещения, который мог вызвать союз двух крупнейших государств Евразии. Вопреки признанному хладнокровию бриттов, фатализму французов и нерастраченной энергии американцев западная ветвь Антанты буквально агонизировала. Лондон и Париж, с одной стороны, отказывались искать общий язык с красным Петроградом, а с другой — смертельно боялись оставлять формирование внешней политики новой России на самотек.

Второе сдерживало первое. Играла свою роль и критическая значимость момента. На этой стадии мировой войны Британия и Франция не могли слишком много внимания уделять определению возможностей сокрушения большевистского режима. Немецкие дивизии держали под прицелом Париж. Запад стоял на краю гибели, вопрос спасения был абсолютно приоритетным. Задача восстановления той или иной формы государственности в России отступила на второй план. Нужно было использовать наличное. Лучшее, что мог сделать старый Запад в собственных же интересах, — это поддержать Россию в боеспособном положении, чтобы отвлечь возможный максимум германских сил. Лорд Бальфур прямо сказал кабинету министров: «Наши интересы диктуют предотвратить, насколько это возможно, уход России в германский лагерь»[54]. Были и более горькие суждения. 19 декабря 1917 г. генерал Пул писал в Лондон: «Если бы я был художником, я бы послал вам картину будущего — германский посол сидит за столом с Лениным по правую руку и Троцким по левую, вкушая все плоды России. На заднем плане клерк из нашего посольства собирает косточки»[55].

В Париже галльская экспансивность брала верх над соображениями осторожности. Следует действовать, а не ждать покорно судьбы, диктуемой Людендорфом. 21 декабря французы предложили англичанам разделить сферы влияния в Южной России. Франция будет ответственна за Румынию и Украину, а Британия — за более близкий к британской Персии Кавказ и Дон. Не только среди французов стали выходить вперед горячие головы. Специально посланный в Россию британский майор Бантинг писал в Лондон 29 декабря 1917 г.: «Необходимо создать здесь, ценой любых усилий, совершенно новую и мощную организацию, чтобы не терять связей с Россией в условиях, когда в руках немцев находится большинство козырных карт. Создание новой организации потребует не менее шести месяцев. Большие возможности обещает сибирская торговля. Сибирь удалена от Германии, и возможности развернуться здесь огромны»[56]. Уже на подходе к Брест-Литовску мы слышим новый язык, видим новый подход, базирующийся на том, что промедление в России смерти подобно, что нужно опередить здесь немцев.

В эти переломные недели американцы действовали с основательностью и энергией людей, переделывающих мир. Как и в ряде прочих межсоюзнических вопросов, Вильсон здесь пошел своим путем. Создается впечатление, что американцы ощутили свой шанс в России. Они полагались на свою энергию и действовали с предприимчивостью неофитов. Отчасти они были удовлетворены растерянностью старых столиц Европы (как уже говорилось, из опубликованных тайных договоров они узнали, что в мире победившей Антанты не было места новой, мощной Америке). Если планировавшийся Антантой мир рухнул, то и слава богу. В отличие от ставших «неконтактными» англичан и французов, посол Френсис поручил своим людям установить связи с Троцким. Его поддерживал генеральный консул в Москве М. Саммерс, уверенный в необходимости американского присутствия на флюидной русской сцене. Следует «оказать моральную поддержку лучшим элементам России, которые в конечном счете неизбежно одержат верх; американские организации в России должны быть укреплены»[57]. Такие американские представители в России, как генерал У. Джадсон, полагали, что европейский Запад потерял моральные и материальные рычаги воздействия на Россию и только президент Вильсон еще обладает значительным авторитетом, необходимым для воздействия на массы русского народа.

Этот «вызов» президент Вильсон принимал. Он отвечал его историческому видению да и эмоциональным потребностям. История, столкнув между собой две европейские группировки, давала ему положение арбитра и лидера, а он старался соответствовать исторической задаче. И если Ллойд Джордж и Клемансо замкнулись в глухих проклятьях советскому режиму, то Вудро Вильсон старался смотреть на происходящее в стане русского союзника с более широких позиций. Он утверждал, что «ни в коей мере не потерял веры в результат происходящих в России процессов»[58]. Президент находился на пути создания полномасштабной идейной программы Америки в текущем мировом кризисе — знаменитых «14 пунктов».

Теперь немцы имели возможность перевести до 100 своих дивизий с Восточного фронта на Запад, что вызывало паническое состояние в западных столицах. Перед Западом стояли задачи, требовавшие немедленного решения, такие, как блокирование последствия выхода из войны Румынии. Напомним, что Румыния долго торговалась, прежде чем вступила в войну на стороне Антанты. Теперь, в условиях выхода России из войны, она оставалась на востоке тет-а-тет с австро-немцами. Это не обещало ей ничего хорошего. Британскому военному кабинету было доложено, что в ноябре (в отличие от марта 1917 г.) далеко не все русские части покорно подчинились новой власти в Петрограде. На Юге России генерал А. Каледин начал формировать воинские части, противостоящие большевистскому режиму. В Лондоне задавали вопросы о том, кто такой Каледин, каковы масштабы его движения, имеет ли оно будущее. Британский кабинет достаточно отчетливо осознавал щекотливость вопроса. Прямая помощь инсургентам грозила немедленно оборвать официальные связи, необратимо подтолкнуть большевиков в объятия немцев. Дело грозило решительным отчуждением России от Запада[59].

Но если прямое вмешательство Британии опасно, то не может ли функцию организатора противодействия русским пацифистам взять на себя третья сторона? Пусть румыны, нуждающиеся в помощи (они оказались одни перед лицом австро-германской угрозы), найдут общий язык с Калединым. Если же румынская армия отступит в пределы России, то и в этом случае предварительная договоренность с Калединым облегчит ее участь. Представитель Британии в Бухаресте сообщал, что румынам скорее всего понадобится «с боями пробиваться в Россию для объединения своих сил с казаками; им придется, возможно, в конечном счете, влиться в британские войска, расположенные в Месопотамии»[60].

Ллойд Джордж и Бальфур не хотели принимать роковых решений до тех пор, пока Запад в целом не определит более отчетливо свою позицию в отношении России. Первый случай для выработки общего подхода представился в конце ноября 1917 г. на союзнической конференции в Париже с участием в ней (впервые) наряду с европейским Западом американцев. Парижская конференция должна была, во-первых, определить, какой будет новая западная стратегия в отношении России, и, во-вторых, способны ли американцы одним махом оседлать мировую дипломатию. В Лондоне и Париже были готовы положить на чашу весов почти все для того, чтобы, спасаясь от германской гегемонии, не попасть в структуру, возглавляемую американцами. На конференции министр иностранных дел Бальфур задал французским, американским и итальянским коллегам принципиальный вопрос: может ли Запад позволить себе милость в отношении России — освободить ее от обязательства не заключать сепаратный мир? В концепции Бьюкенена — Бальфура доминировал следующий резон: сохранение дипломатических связей с Россией должно укрепить ее решимость сопротивляться в случае крайних германских требований. Возникала надежда, что сразу же увянет тезис большевистской пропаганды о желании Запада обескровить Россию, уже надорвавшую свои силы. Рано или поздно России придется уйти из зажигательного мира лозунгов в суровый мир реальности, где ей противостоят дивизии кайзера.

Французская делегация выразила симпатию только в отношении последнего тезиса. Клемансо и его окружению совершенно не нравилась идея Бьюкенена о фактическом разрешении России подписать сепаратный мир с немцами, они категорически отрицали возможность освобождения России от обязательства воевать до победного конца. Тигр встал на дыбы. «Если все небесные силы и господин Маклаков (посол Временного правительства во Франции. — А.У. ) попросят возвратить России ее обещание, я буду против»[61]. По словам французского министра иностранных дел Пишона, если позволить России заключить сепаратный мир, Россия просто станет протекторатом Германии. Разрешение на сепаратный мир означало легитимацию Советской России и поддержку силам социального подъема в западных странах. Большевики получили бы на Западе искомую респектабельность, а заняв нужные им позиции в западных обществах, они начнут рвать социальную ткань западной цивилизации.

Итальянский министр Соннино был еще более категоричен. Если России будет дана возможность заключения сепаратного мира, «каким будет эффект этого на Румынию, на сербов и на Италию?». Англии легко раздавать разрешения, «она не имеет врагов внутри страны, но другое дело Италия, и, возможно, завтра это будет суровой проблемой для Франции. Как только мы предоставим России право сепаратного мира, определенные партии в других странах будут стараться получить такое же право»[62]. Главенствующая идея французов и итальянцев — подождать, пока в России появится более стабильное, более понимающее нужды Запада правительство. С данным договориться практически невозможно. Англичане сочли благоразумным не раскачивать лодку западного единства.

АМЕРИКА ВИДИТ НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Вильсон дал Хаузу задачу модернизировать политику Запада. Американские представители должны отстоять от дрязг старой дипломатии, подняться выше узкого кругозора Лондона, Парижа и Рима. Дискуссии в Париже депрессивно действовали на посланца президента. Велика ли мудрость маневрирования в болоте русской политики, если она сводится к тому, чтобы ждать нового, более стабильного русского правительства? Сколько ждать? Что делать в процессе ожидания? А если новое русское правительство будет лояльно проантантовское, какой прок от этого Америке? В отличие от своих союзников, американцы опасались пока занимать однозначную, жесткую в отношении большевиков позицию. В Вашингтоне боялись, что Париж и Лондон своим категорическим неприятием нового правительства в Петрограде лишат большевиков выбора, кроме компромисса с немцами. Хауз указал Вильсону на опасность «бросить Россию в лапы Германии». Существовало еще одно обстоятельство: американцы на последнем этапе существования правительства Керенского были к нему ближе других. 18 ноября президенту передали мнение Керенского: Германия не примет предложения советского правительства, поскольку Берлину выгоднее просто распространить свой контроль над западной частью России посредством военного наступления, а не в результате подписания мирного договора.

Дж. Кеннан охарактеризовал отношение В. Вильсона к России следующим образом: «Вильсон никогда не питал никакого интереса к России, у него не было знания русских дел. Он никогда не был в России. Нет никаких сведений о том, что темная и полная насилия история этой страны когда-либо занимала его внимание. Но, как и многие другие американцы, он чувствовал отвращение и антипатию в отношении царской автократии — насколько он ее знал — и симпатию к революционному движению в России. Как раз по этой причине быстрое перерождение русской революции в новую форму авторитаризма, воодушевляемого яростной изначальной враждебностью к западному либерализму, было явлением, к которому он был слабо подготовлен интеллектуально, как и многие его соотечественники»[63].

Могла ли Вильсону понравиться западная концепция, заключавшаяся в отказе Советскому правительству в законности и в ожидании прихода в Петрограде к власти более ответственного правительства? А если жесткость Запада сразу бросит большевиков в объятия немцев? Как не понять уязвимости примитивного отрицания новых русских идей? Слепой негативизм в данном случае мог привести только к провалу. Нельзя было с порога порицать все то, что стало известно миру с практикой открытой дипломатии. Западу следовало видеть главное: Ленин предложил мир народам, а он, Запад, в ответ просто ждет того, кто сместит Ленина. Хорошая битва умов. Пожалуй, никогда Вильсон не был столь низкого мнения о европейских министрах. Президент на следующий день после начала переговоров в Брест-Литовске признал (в послании «О положении страны»), что цели войны не ясны. С одной стороны, это было дезавуирование прежних антантовских договоренностей. С другой — это была попытка нейтрализовать эффект первых действий советской дипломатии.

В особом курсе Вильсона был свой резон. В конце 1917 г. американцы увидели возможность потеснить Лондон и Париж в мировой политике. Они шли своим курсом в коалиционной стратегии, они заняли особую позицию в русском вопросе. Когда большевики опубликовали тайные договоры царской России с Лондоном и Парижем, в Вашингтоне стало ясно, что в желаемом их западными союзниками мире будущего особого места Америке не предназначалось. Можно было любить или ненавидеть большевиков, но их выход на международную арену давал новый старт мировой политике, и, согласное начать тур мировой дипломатии заново, вильсоновское руководство надеялось укрепить свои позиции в Европе.

Первые же мысли Бьюкенена после Октябрьской революции были направлены не на предотвращение русско-германского сепаратного сговора (опасность которого лежала на поверхности), а на непредсказуемые последствия сближения двух полюсов антигерманской коалиции — России и Америки. Бьюкенен пишет в Лондон не о взглядах новых властителей России, не о том, на какие деньги ведется их пропаганда, а совсем на другую тему — об особенностях американского курса в отношении России. Бьюкенен напоминает Ллойд Джорджу, что американский посол Френсис категорически отказывается от выработки обшей политики Запада в отношении правительства Керенского. Не вызывало сомнения, что он ждал случая, когда из всего Запада Россия выберет партнером не империалистов Лондона и Парижа, а носителей новых идей из заокеанской республики. 18 ноября 1917 г. Бьюкенен пишет Бальфуру, что «американцы играют в собственную игру и стремятся сделать Россию американской резервацией, из которой англичане должны быть удалены, и как можно подальше»[64].

Несмотря на предсказываемую временность большевистской власти, посол Временного правительства Б. Бахметьев настаивал на том, чтобы союзные правительства ответили на инициативу Петрограда. «Америка должна взять инициативу в свои руки, именно от нее зависит судьба войны… Главное, — писал он, — это чтобы союзники лишили большевиков возможности именно на Запад возложить ответственность за незаключение в текущий момент демократического мира». Вильсон в беседе с английским послом отметил 3 января 1918 г., что Декрет о мире в Италии несомненно, а в Англии и во Франции вероятно, оказывает свое воздействие. В Соединенных Штатах ведется активная агитация. Пока еще рано делать окончательные выводы об ее эффективности, но очевидно, что, если ничего не делать для ее нейтрализации, влияние ее будет постоянно возрастать»[65].

Вильсон вынужден был преодолевать сопротивление тех из своего окружения, кто опасался идти отличным от Лондона и Парижа курсом. Влиятельные голоса из госдепартамента высказались против ярко выраженного сепаратного курса. Президент В. Вильсон на этом этапе рассуждал о долговременной исторической перспективе: «Россия, подобно Франции в прошлом, без сомнения пройдет период испытаний, но ее великий народ займет достойное место в мире»[66]. Вильсон некоторое время характеризовал большевизм как «крайнюю форму демократического антиимпериалистического идеализма». Вильсон, в отличие от Ллойд Джорджа и Клемансо, вовсе не потерял надежды воздействовать на необычные политические силы, захватившие власть в Петрограде. Основным аргументом, при помощи которого Вильсон хотел повлиять на большевистско-левоэсеровское правительство, было указание на фактор смертельной военной угрозы для новой демократической России со стороны центральных держав.

В возникающем идейном споре России и западных союзников президент Вильсон взял на себя роль своего рода посредника. С. одной стороны, Вашингтон не последовал за планами участия в русском расколе. С другой стороны, американское правительство стало убеждать Петроград, что тот, отказываясь понять позицию Запада, действует во вред себе. В пику утверждениям Советского правительства о том, что между двумя лагерями, ведущими мировую войну, нет особой разницы, Вильсон выдвинул тезис, что нет разницы между мирными предложениями правительства Ленина и предложениями кайзеровской Германии. Оба они примерно фиксируют статус-кво, а это в условиях борьбы немцев на чужих территориях объективно санкционирует аннексии.

На этом пути «двойного подхода» президент Вильсон сделал важный поворот. Он, по существу, отмежевывался от прежней антантовской дипломатии, он выразил несогласие с тайными договорами, опубликованными большевиками. Цели Америки в этой войне гораздо больше соответствуют стандартам справедливости. Главная ее цель — не территориальные изменения, не сокрушение соперника, не укрепление союзников, не обретение мировых контрольных позиций, а гарантирование условий для реализации в мире демократической формы правления. Именно это американское отличие от союзников, именно эту американскую приверженность идеалам демократии президент Вильсон хотел донести до бушующего моря русской революции.

Итак, в русской политике Америки наметились две линии. В самой России американские дипломаты руководили пропагандистской кампанией в пользу дружбы с Америкой, которая поможет России, а в Вашингтоне уже обсуждали возможность (12 декабря 1917 г.) содействия сепаратистам в борьбе против центра, если этот центр все же откажется быть партнером. В качестве альтернативы центру Вашингтон на этом этапе видел (как и англо-французы) лишь активного на Дону генерала Каледина. Но у американцев в отличие от англо-французов в это время не было тесных контактов с небольшевистскими силами в России, не было ни связей, ни опыта, ни системы коммуникаций.

СТРАТЕГИЯ БЕРЛИНА

В свете крушения России Людендорф сделал вывод, что стратегическое положение Германии «ныне лучше, чем когда-либо». Никогда за период войны он не был столь оптимистичен: у Германии в возникающей ситуации не было даже нужды в помощи Австро-Венгрии. Фельдмаршал Гинденбург, предвкушая полнокровные наступательные операции, заявил в январе 1918 г., что целью Германии является «разбить западные державы… и таким образом обеспечить себе политические и экономические позиции в мире, в которых мы нуждаемся»[67]. Надежды вождей Германии обратились к грядущему наступлению: «Наступление является наиболее эффективной формой ведения войны. Лишь оно может принести решающие результаты. Военная история доказывает это на каждой странице… Отсрочка на руку лишь врагу, поскольку они ожидают подкреплений»[68].

1918 г. диктовал Германии выбор между двумя видами стратегии. Первый требовал перенести тяжесть имперской мощи на Восток, ассимилировать полученные от России приращения и ее саму, а на Западе занять оборонительную позицию. В духе этой стратегии в Петроград 29 декабря 1917 г. прибыли германские экономическая и военно-морская миссии во главе с графом Мирбахом и контр-адмирал Кейзерлингом. В апреле Мирбах прибыл в Москву уже в качестве полномочного посла Германии. Согласно второй стратегии активность на Востоке следовало приостановить и бросить все силы на сокрушение французского бастиона Запада, не преодолев который Германия не могла претендовать на мировую роль. Берлин вооружился второй стратегией.

Еще в октябре 1917 г. генерал-полковник Ветзель, начальник оперативного отдела Генерального штаба, представил доклад, который послужил основой принятого на совещании высшего военного руководства в Монсе 11 ноября 1917 г. решения начать весной следующего года наступление во Франции. 7 января 1918 г. канцлер Гертлинг писал Гинденбургу: «Если с Божьей благословенной помощью предполагаемое новое наступление под Его Превосходительства испытанным руководством и с героизмом и решимостью наших солдат приведет к решительному успеху, на который мы надеемся, мы окажемся в положении, позволяющем нам выставить западным странам такие условия мира, которые необходимы для нашей безопасности, обеспечения наших экономических интересов и укрепления наших международных позиций после войны»[69].

Кайзер Вильгельм начертал 7 января: «Победа немцев над Россией была предпосылкой революции, которая сама по себе явилась предпосылкой появления Ленина, который явил собой предпосылку Бреста! То же самое случится и с Западом! Вначале победа на Западе и коллапс Антанты, затем мы выставим условия, которые они будут вынуждены принять! И эти условия будут сформулированы в соответствии с нашими интересами». Кайзер желал изъятия у Британии Гибралтара, Мальты и Египта. Поражение Запада в узловых центрах — во Франции и в Египте заставит его рухнуть. Позже Гинденбург признается, что у него были сомнения, но о них мир узнал лишь спустя годы[70].

Ведущий германский военный историк Г. Дельбрюк в конце 1917 г. пришел к выводу, что сильнейшей объединительной «скобой» союза России и Запада являлось убеждение, что с Германией невозможно договориться, что она никогда не ограничится небольшими результатами. «Мы должны посмотреть правде в глаза, мы имеем перед собой союз всего мира против нас — и мы не должны скрывать от себя, что для ослабления этой мировой коалиции мы должны подорвать тот их объединительный мотив, который покоится на утверждении, что Германия стремится к мировой гегемонии»[71].

ОТЧУЖДЕНИЕ РОССИИ

Союз с Западом был уже практически невозможен не только в свете социальной революции в России. Запад и Россия, равно как и центральные державы, претерпели внутреннюю поляризацию, делавшую международные союзы зависимыми от нового расклада сил в воюющих странах. Чиновник американского государственного департамента Филипс выделил три лагеря в противоборствующих государствах: «Империалистические круги, стоящие за продолжение противоборства между государствами, выступают за возвеличение собственной страны безотносительно к благосостоянию других государств. Они враждебны всем попыткам создать такую международную организацию, как Лига Наций. Фон Тирпиц, Гертлинг, Радиславов, Соннино и Тераучи являются типичными империалистами.

Либералы-националисты настаивают на том, что каждая нация имеет право считаться конечной величиной. Они поэтому надеются установить наднациональную власть над народами. Президент Вильсон, полковник Хауз, Артур Гендерсон, Альбер Тома и Шейдеман являются ведущими либералами мира.

Социальные революционеры являются открытыми интернационалистами. Они не беспокоятся об этой войне, их внимание обращено на классовую войну, последствие первой. Их видение будущего содержит мир, в котором национальные линии стираются и где правит международный пролетариат. Типичными социальными революционерами являются Ленин, Троцкий, группа «Аванти» в Италии, группа «Спартак» в Германии, «Индустриальные рабочие мира» в Соединенных Штатах»[72].

Важно отметить, что Запад еще держался за единство России. Нигде, ни в декларациях Вильсона, ни в заявлениях Ллойд Джорджа и Клемансо не было слов о признании независимости Финляндии, балтийских государств, Украины, закавказских новообразований. Запад долго придерживался принципа, что все эти вопросы являются внутренним делом России. И если кайзеровская Германия не скрывала планов расчленения России, то Запад оставался защитником ее единства. Никогда и нигде Запад не требовал от Временного правительства и от большевиков в первый год их правления обещания независимости одной из частей России.

В декабре 1917 г. ведущие дипломаты Временного правительства — Б. Бахметьев (посол в Вашингтоне) и В. Маклаков (посол в Париже) — и старые царские дипломаты созвали т. н. Конференцию послов, задачей которых стала защита русских интересов на Западе. В январе 1918 г. Б. Бахметьев заверил госсекретаря Лансинга в «единстве взглядов различных русских фракций, от умеренных консерваторов до национальных социалистов», в отношении международного положения России. «Был создан «священный союз», имеющий прямые связи «со всеми центрами Национального движения в России»[73]. Создатели союза России с Западом — бывшие министры иностранных дел А.И. Извольский, С.Д. Сазонов и М.В. Гирс — верили, что со скорым падением большевиков Россия снова встанет на путь союза с Западом. Б.И. Бахметьеву удалось привезти в Париж первого премьера Временного правительства князя Г.Е. Львова. Князь Львов стал председателем русской конференции, а влиятельный среди кадетов Маклаков преуспел в приглашении в Париж НА. Чайковского из «северо-западного» правительства России (представлявшего лояльных Западу социал-демократов). Конференция приобрела определенную представительность, в ней мирно, руководимые патриотизмом, заседали представители старой, царской, России и новой — послефевральской. Бахметьев и его коллеги приложили немало усилий, чтобы убедить Запад в презентабельности парижского собрания.

Послы Временного правительства на конференции в Париже заявили, что являются единственными легальными представителями России за границей. Возможно, их попытка увенчалась бы определенным успехом, но борющиеся против большевиков на северо-западе, на юге и на востоке силы были слишком разобщены, и это лишило парижское совещание необходимого авторитета, никто не мог хотя бы приблизительно указать, какие силы внутри России они представляют.

Оставалось два больших вопроса: хватит ли этим политическим объединениям сил там, в России, на полях сражений свергнуть большевиков (1) и какая политическая сила окончательно воцарится в России после окончания социального эксперимента (2)? Русские вожди могли утверждать, что интересы России в любом случае будут защищаться со всем тщанием, но для Запада это звучало уже неубедительно.

АЛЬТЕРНАТИВА БОЛЬШЕВИЗМУ

Западноевропейцы видели шаткость своих позиций — ожидать пришествия в Петроград очередной правительственной смены уже не казалось верхом мудрости. Время и обстоятельства диктовали необходимость выбора во внутрирусской борьбе, и, пожалуй, первыми этот выбор сделали англичане. Если Запад не может скоординировать единую политическую линию, если Ленин готов подписать самый жестокий мир с немцами, если в Петрограде идет консолидация новой власти — тогда пассивное ожидание теряет смысл, следует подумать об альтернативе. По возвращении из Парижа Бальфур пришел к нелегкому выводу, что пассивное ожидание на руку лишь немцам. Западу, в свете бескомпромиссности позиции большевиков, следует заняться помощью их противникам.

Прежде всего следует оказать через румын помощь Каледину. «Это не будет являться прямым вмешательством во внутренние русские дела (как это было бы в случае прямого обращения к генералу Каледину со стороны западных союзников), в то же время это позволит определить подлинную силу генерала Каледина и его намерения»[74].

Из некоторых лондонских кабинетов Каледин виделся едва ли не русским Наполеоном, возвращающим Западу его восточного союзника. Глава британской разведки заявил, что помощь в 10 млн. фунтов стерлингов способна создать вокруг Каледина армию в 2 млн. человек. Шеф британской разведки предлагал: «Каледин должен быть поддержан как глава самой большой, оставшейся лояльной по отношению к союзникам организации в России. Либо он, либо румынский король должны обратиться к Соединенным Штатам с просьбой о посылке двух дивизий в Россию, номинально для помощи в борьбе против немцев, а на самом деле для создания сборного пункта лояльных прежнему правительству элементов… Решительный человек даже с относительно небольшой армией может сделать очень многое»[75]. Еще в конце ноября 1917 г. в выступлениях членов военного кабинета присутствовала надежда, что угроза немецкого кованого сапога возродит русский патриотизм. Но уже 3 декабря 1917 г. военный кабинет принимает решение «поддержать любую разумную организацию в России, которая активно противостоит движению максималистов». Лондон ставит задачу создания блока сил, ориентированного на Запад и способного предотвратить подписание Россией сепаратного мира.

Вовсе не таким было представление о нем у западных дипломатов в Петрограде и Москве, находившихся ближе к исторической сцене. Бьюкенен встретился со сподвижниками Каледина и определил их как авантюристов. Посол говорил, что ставка на бравого генерала (но наивного политика) грозит превратить Россию в германскую колонию. В конечном счете послу Бьюкенену было поручено связаться с Калединым непосредственно. «Если ситуация даст какие-нибудь надежды, последует помощь союзников… Ваша миссия должна держаться в строжайшем секрете, и вы не должны давать обязывающих обещаний до предоставления доклада»[76]. Англичане, как бы вытесненные из русской столицы, показали себя на этом этапе все же достаточно осведомленными и осмотрительными в том, что касалось такого взрывоопасного явления, как русский сепаратизм. Британская дипломатия и разведка на довольно ранней стадии предупредили правительство об опасности открытой поддержки сепаратистских тенденций. И если уж искать в России альтернативу, то не в лице Каледина, он — не та сила, на которую должна ставить Британия. Легковесности не должно было быть места. В конце концов Британия потратила три года, чтобы заместить в России Германию, и ей было нелегко расставаться с идеей прочного русско-британского союза. Россия изменилась, но ее геополитические интересы в любом случае диктуют ей поиски противовеса Германии. При этом Ллойд Джордж всегда приветствовал нестандартный подход к сложной проблеме. Да, большевики фактически сломали старую русскую армию. Да, они не готовят ни наступательных, ни оборонительных мероприятий в отношении немцев. При желании их можно назвать предателями. Но вот жесткий факт: большевики вовсе не призывают германские войска. Их при всем желании трудно определить как германских агентов, так как они, по меньшей мере, не находят с немцами общий язык в Брест-Литовске. Более того, они начали жесточайшую пропагандистскую войну против прусского милитаризма — а это именно то, что нужно. Большевики сломали фронт, противостоящий германской армии, но они стараются взять эту армию идейным измором.

До сих пор на всех трех стадиях — царизм, Временное правительство, Советская власть — англичане поддерживали единство России, иной подход даже не возникал. И только в декабре 1917 г. Лондон как бы прощается с вековым конкурентом — союзником, страной, с которой он воевал в Крыму, враждовал в Персии, на Дальнем Востоке и с которой он крушил Наполеона и Вильгельма Второго. Лондон впервые в течение веков начинает изучать перспективу развала великой страны и выражает желание участвовать в этом расколе. Активным проводником этой политики становится в конечном счете и посол Бьюкенен. Россию начинают рвать на части. Запад обосновывает свою позицию требованиями мировой войны, социальной угрозой большевизма, геополитическими соображениями.

Стенограмма заседания военного кабинета 3 декабря 1917 г. говорит о необходимости содействия формированию т. н. южного блока, включающего в себя Кавказ, казачьи земли и Украину, которые могли бы создать «стабильное» правительство. Здесь, базируясь на старой армии, можно было бы сформировать новое государственное образование, независимое от большевистских столиц. Более того, имея нефть, уголь и хлеб, этот блок, полагали англичане, мог бы впоследствии контролировать и всю остальную Россию. Посол Бьюкенен получил соответствующие указания: «Вы должны обеспечить казаков и украинцев всеми необходимыми фондами, действуйте способами, которые посчитаете целесообразными»[77].

Ллойд Джордж не был бы гениальным политиком, если бы доверялся умозрительным схемам. Будущее не дано знать никому, а настоящее достаточно печально: британская армия не имеет резервов, воля Франции к борьбе на исходе. Италия зализывает раны после жестокого поражения у Капоретто. Сомнения хороши как условие работы духа, но пока ничто не позволяло предполагать, что большевизм уйдет с политической арены как эфир истории. А если не исключено, что большевизм в России надолго, то именно из этого факта и следовало исходить. Какова цена донесениям из Петрограда, говорящим, что Ленин и Троцкий — платные агенты Германии? Примитивных оценок следовало избегать. Обстоятельства сегодняшнего дня не должны скрывать перспективы, в которой Россия всегда будет одним из самых значительных факторов. Ллойд Джордж достаточно твердо заявил окружению, что, прежде чем помогать различным врагам большевизма, необходимо оценить сам большевизм, его способности, вероятность эволюции и определить, стоит ли борьба возможных дивидендов.

Ллойд Джордж начинает сомневаться в правильности курса на демонтаж Австро-Венгрии. 5 января 1918 г. он публично декларирует, что развал дунайской империи не является военной целью союзников. Он еще верил в возможность отсоединения Габсбургов от Гогенцоллернов. В этом взгляды британского премьера радикально отличались от воззрений американского президента.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ПУНКТОВ

Японцы начали высадку войск во Владивостоке. Представляющий жесткую линию государственный секретарь Лансинг заметил довольно благодушно: «Экономическая ситуация (в России) дает им (японцам) определенные преимущества, но это обстоятельство не может не наложить на них некоторые политические и военные обязательства»[78].

Представителей другой, более дружественной России линии сразу же начали одолевать сомнения в отношении здравости предоставления японцам карт-бланша во Владивостоке. Они напоминали, что Америка вступила в войну с золотыми словами об отсутствии интереса к территориальным приращениям и репарациям. Если Америка пойдет на поводу у союзников, то те живо обозначат зоны своих преференций в России, сделают из нее новый Китай, а Соединенным Штатам, в очередной раз оттесненным, придется опять, как и в Китае, придумывать новую доктрину «открытых дверей». Из Вашингтона было достаточно хорошо видно, что не военная конъюнктура определяет действия японцев, не экстренное желание восстановить Восточный фронт, не желание поддержать Запад в критический час.

Президент Вильсон после первоначального молчания не поддержал Лансинга. Он в данном случае не посчитал разумным помогать японцам и западноевропейцам делить Россию на зоны влияния. Его не устраивал сам подход: одно дело найти и поддержать русского генерала, который из патриотических побуждений поведет русских солдат в старые окопы, а другое — опереться на империалистическую державу, озабоченную созданием зоны влияния в максимальном объеме.

2 января 1918 г. Хауз записал в дневнике, что Соединенным Штатам следует искать сближения с большевиками и постараться «распространять нашу финансовую, промышленную и моральную поддержку по всем мыслимым направлениям»[79]. Посол Френсис телеграфировал в тот же день, что начинают выявляться каналы воздействия на большевиков, предотвращения подписания сепаратного мира с Германией. Дело в том, что глава организации американского Красного Креста в России Р. Роббинс сумел наладить связи с большевиками из высшего руководства и, по его сведениям, комиссар внешних дел Троцкий склоняется к тому, чтобы прервать русско-германские мирные переговоры. Роббинс не колеблясь заявил Троцкому, что в случае разрыва с немцами Россия не останется в одиночестве, посол Френсис будет немедленно рекомендовать своему правительству осуществить быструю и эффективную помощь России. Контакты Роббинса увеличили веру американцев, что русская ситуация может быть контролируема.

Отвечая на брошенный Октябрьской революцией вызов, Вильсон в начале 1918 г. готовил заглавную речь своей мировой дипломатии — об условиях предстоящего мира. По словам одного из наиболее известных исследователей «вильсонизма», Ч. Сеймура, «главной причиной выдвижения мирной программы США являлось положение в России»[80]. Вильсон начал интеллектуальный бой за умы современников. Никогда прежде в американской истории — да и не только в американской — не планировалось пропагандистской операции такого масштаба. Даже обычно хладнокровный Вильсон был явно увлечен ее размахом. Всю первую неделю 1918 г. Вильсон обсуждает вопрос, что должно быть сказано в его мирной программе в России. Ей и Брест-Литовскому миру он посвятил почти половину программной речи. Президент отталкивался от постулата, что этот мир непрочен. В Брест-Литовске напротив советской делегации сидят «военные лидеры, у которых нет иной мысли, кроме как удержать захваченное»[81].

В этой получившей большую огласку речи о «четырнадцати пунктах» — американской «хартии мира» — президент выступил умелым идейным вождем своей страны. В первом из четырнадцати пунктов содержалось осуждение тайной дипломатии. Это был удар как по коварным планам центральных держав, так и по тайным договоренностям союзников. Вильсон не только не стал хулить петроградские публикации, но, напротив, похвалил высокие стандарты в международных отношениях, методы открытой дипломатии, продемонстрированные Советской Россией. Желание России вести открытые переговоры отражает, мол, «подлинный дух современной демократии». Американская демократия постарается соответствовать моральным принципам, исповедуемым Россией. Вильсон осудил тайную дипломатию, скрытые от народов договоры, манипулирование судьбами народов.

При этом он назвал подлинными мастерами тайной дипломатии не смирных овечек из лагеря Антанты, а злых волков в Берлине и Вене. «В среде противостоящих центральным державам стран нет смятения, — утверждал президент. — Здесь нет неясности принципов, туманности деталей. Секретность обсуждений, отсутствие бесстрашной прямоты, неспособность определенно объявить о целях войны присуща Германии и ее союзникам… Но слышен голос, призывающий к точному установлению принципов и целей, и этот голос, как мне кажется, является самым волнующим и убедительным среди голосов, которыми наполнен охваченный беспокойством мир. Это голос русского народа. Этот народ находится в прострации и почти беззащитен перед мрачной мощью Германии, от которой до сих пор никто не видел сочувствия или жалости. Мощь русского народа, по-видимому, сокрушена. Но дух его не покорен. Русские не подчиняются ни в принципах, ни в реальных действиях. Их понимание того, что справедливо, того, что гуманно, и того, что затрагивает их честь, выражено откровенно, с широким взглядом на мир, щедростью души и всемирной человеческой симпатией, которая вызывает восхищение всех друзей человечества»[82].

Президент хотел изменить характер дипломатии так, чтобы отношения между блоками и внутри их определялись фактором вступления в войну США. При выработке новых соглашений и противникам, и союзникам Америки придется учитывать привнесенные ею в мировую политику новые моральные критерии, а кому они покажутся малоубедительными, придется учесть то обстоятельство, что половина промышленного производства мира приходится на США.

Второй пункт был направлен против морской гегемонии Британии, он требовал свободы морей. Для США, строивших военный флот, равный британскому, это (прежде немыслимое) требование равенства покоилось на уже реализованных предпосылках. В океанские просторы уже вышли сверхдредноуты под звездно-полосатым флагом — материальная опора этого пункта программы Вильсона. Предвоенный мир в этом отношении ушел в прошлое.

В третьем пункте Вильсон призывал к «снятию» экономических барьеров и установлению свободы торговых отношений между всеми нациями»[83]. Монополия всегда очень нравилась тому, кто ею обладал. Для самой мощной экономики мира не страшно было открывать свой рынок более слабым конкурентам, в то же время открывая для себя рынки конкурентов. Полагаясь на свою развитую экономику, США могли рассчитывать на мировое экономическое лидерство.

Четвертый пункт провозглашал необходимость разоружения. Окруженным океанами Штатам нечего было бояться Канады и Мексики. Кроме того, привлекательно звучавший лозунг требовал разоружения прежде всего тех, кто мог соперничать, если не в экономике, то в военной силе с США, — главных европейских государств, начиная с Германии, Франции и Англии.

Пятый пункт призывал к «свободному, открытому и абсолютно беспристрастному урегулированию всех колониальных притязаний»[84]. Нужно помнить о мире 1917 г., владеемом европейскими метрополиями, в котором страны Антанты стремились к дележу германских и турецких владений. США не желали служить гарантом этого передела. Они желали получить доступ к ресурсам колоний, наводнить колониальные рынки своими конкурентоспособными товарами.

К шестому пункту у нас особое внимание. Речь шла о России. Американский президент должен был проявить особую деликатность в этом вопросе. Ведь от состояния дел на Восточном фронте, от позиции России зависела судьба Запада. Президент так определил свою позицию: «Эвакуации иностранных войск со всей русской территории, такое решение всех вопросов, касающихся России, которое обеспечит получение ею возможности независимого определения своего собственного политического развития, проведения национальной политики; обеспечение приглашения ее в сообщество свободных наций на условиях гарантии независимого выбора своих политических институтов»[85].

Как видим, Вильсон обещал России освобождение всех ее земель и приглашение в будущую всемирную организацию. «Обращение, которому Россия подвергнется со стороны своих сестер-наций в грядущие месяцы, будет убедительным испытанием их доброй воли, их понимания ее нужд». Можно предположить, что у Вильсона, когда он писал свои «четырнадцать пунктов», было представление, что русские могут не возвратиться в Брест-Литовск, где их ожидают устрашающие условия мира. Весь язык шестого пункта говорит, собственно, об этой надежде. Президент призывал — реалистично это было или нет — к выводу германских войск из оккупационных территорий единой и неделимой России. Но тысячи копий документа, написанного президентом — профессиональным историком, не произвели ни малейшего впечатления на германских солдат, оккупировавших западную часть России.

В остальных пунктах Вильсон пообещал народам Австро-Венгрии «самые свободные возможности автономного развития»[86]. Менее щедр был президент, рассматривая вопрос об Эльзасе и Лотарингии. Он выразился вовсе не так, как того хотели в Париже, где считали обе провинции частью французской родины: «Несправедливость, содеянная в отношении Франции Пруссией в 1871 г., должна быть исправлена»[87]. Такой лаконизм едва ли обрадовал французского премьер-министра Клемансо. А ведь главным образом именно французы сдерживали Западный фронт.

Вильсон, в отличие от большинства американцев, любил число тринадцать и именно тринадцатым пунктом хотел завершить свой проект фактического пересмотра системы международных отношений. Но ради этого пересмотра он добавил четырнадцатый пункт, который в определенном смысле стал самым главным, — предложение о создании всемирной организации государств: «Должна быть создана ассоциация наций с целью обеспечения гарантий политической независимости и территориальной целостности как для великих, так и малых стран»[88]. Вильсон надеялся превратить такую организацию в механизм распространения американских идей, влияния (и даже американской конституции — как прототипа) на огромные регионы мира.

«14 пунктов» были вкладом в развитие системы международных отношений[89], важной вехой в отношениях Запада и России на этапе крутого русского поворота в сторону от буржуазной европейской цивилизации. На данном этапе американская сторона менее прочих западных государств приняла идею взаимного отчуждения, что в Петрограде оценили. В меняющемся европейском раскладе сил Соединенные Штаты сделали шаг навстречу красной России, пообещав восстановление всех русских земель и доброжелательное принятие России в семью наций. Это было важное событие в системе отношений Россия — Запад. Полковник Хауз считал часть речи президента, посвященную России, самой талантливой. Он полагал, что президент, не отступая от своих принципов, все же дает России шанс избежать отчуждения.

Американцы очень надеялись на эффект этой речи. Р. Роббинс считал, что теперь Ленин не подпишет мира с немцами. И действительно, Ленин приветствовал речь как «большой шаг в направлении достижения мира». Для Ленина «14 пунктов» были началом прорыва блокады — стены враждебности со стороны Запада. Советское правительство пошло навстречу пожеланию президента Вильсона о распространении «14 пунктов» в России. «Известия» напечатали их полностью, а в виде листовок они были расклеены на домах, отправлены на фронт и в тыл. Казалось, что в стене, отделявшей Россию от Запада, появилась брешь. Э. Сиссон, представитель Комитета по общественной информации и лично президента, выслушал громкие комплименты Ленина в адрес речи Вильсона, но отметил финальное замечание: «Все это очень хорошо, но почему нет формального признания и когда оно последует?»[90]

Особенно привлекательно с русской стороны смотрелась речь Вильсона на фоне позиции Клемансо и Ллойд Джорджа. Британский премьер в эти дни сказал: «Если нынешние власти России предпримут действия без согласования со своими союзниками, у нас не будет средств, чтобы предотвратить катастрофу, которая наверняка обрушится на их страну»[91]. Англичане как бы предупреждали, что при определенном повороте событий Германии будет позволено делать все, что она пожелает, на Востоке, если она переместит туда с Запада центр своих военных усилий.

Итак, в результате активизации американской дипломатии Запад перестал быть холодно-враждебным по отношению к России монолитом. Америка показала свою дружественность, а Британия — готовность отомстить за измену. По мере развития событий в начале 1918 г. это различие позиций Вашингтона и Лондона — Парижа начинает еще более увеличиваться. Британский кабинет позитивно решил вопрос о посылке помощи атаману Каледину.

Нет сомнений, что Вильсон понимал смелость своего шага. Он предвидел оппозицию не только со стороны противника — центральных держав, но и со стороны ближайших союзников. Западные союзники без труда увидели в этой программе моменты, которые были направлены против их мировых позиций, и поэтому, аплодируя прилюдно, Ллойд Джордж и Клемансо не разделяли эти восторги приватно. Утопия, и утопия преднамеренная, скрывающая собственные мотивы и цели Америки в мире, — таким был вердикт западноевропейских «циников»[92].

НОВАЯ РОССИЯ

Американский посол как дуайен дипломатического корпуса предложил всем дипломатам отправиться на открытие Учредительного собрания (4 января 1918 г.), но большинство дипломатов отклонили эту идею. Впоследствии некоторые из них (в частности, итальянский посол Торетти) признавали, что поступили необдуманно. На выборах в Учредительное собрание большевики собрали примерно четверть голосов. Но вдвое больше избирателей проголосовали за социал-революционеров. Присутствие дипломатического корпуса, возможно, осложнило бы воинственному меньшинству задачу роспуска избранного Россией парламента. Разумеется, возможности Запада в этом случае преувеличивать не стоит. И все же присутствие западных представителей, может быть, осложнило бы задачу матроса Железняка.

Требование большевиков признать их власть сразу же антагонизировало большинство Учредительного собрания. Первый шаг к расколу России и Гражданской войне был сделан. Именно в эти дни посол Френсис писал, что «не знает, какой будет судьба страны, в которой 80 % населения необразованны и склонны следовать ложному учению большевизма. Невежественные люди полагают, что они могут поделить всю собственность и жить при этом в безделье, если не в роскоши». 5 января 1918 г., день разгона Учредительного собрания, явился важным рубиконом для взаимоотношений Запада и России. Советское правительство заявило британскому правительству, что намерено назначить своего представителя в Лондоне. Было ясно, что если английское правительство откажет Советскому правительству, то английское представительство в России будет поставлено под вопрос. Посол Бьюкенен указал своему Министерству иностранных дел на важное, решающее значение выбора: военный кабинет должен либо прийти к деловому соглашению с большевиками, либо совершенно с ними порвать. Следовало помнить, что полный разрыв предоставил бы немцам большую свободу действий в России и лишил бы англичан возможности использовать в русской столице влияние своего посольства.

Но ситуация, когда Троцкий выехал в Брест-Литовск, толкала англичан к разрыву, и 6 января 1918 г., в последний день своего пребывания в Петрограде, посол Бьюкенен испытывал грусть. «Почему, — писал он, — Россия захватывает всякого, кто ее знает, и это непреодолимое мистическое очарование так велико, что даже тогда, когда ее своенравные дети превратили свою столицу в ад, нам грустно ее покидать?»[93] 17 января Бьюкенен прибыл вместе с руководителями военной миссии Великобритании в Лондон. В первых же беседах с министром иностранных дел Бальфуром и другими членами правительства Бьюкенен высказался против полного разрыва с большевиками, аргументируя свою позицию тем, что полный выход Британии «из игры» дал бы немцам в России желательную для них свободу действий.

Революционеры типа Ленина и Троцкого — крупные политики, но их действия направлены на разрушительные цели: низвержение старых империалистических правительств, и они никогда не пойдут на сотрудничество с Западом, в котором они видят олицетворение империализма. Философ Бертран Рассел был другого мнения. 13 января он пишет в частном письме: «Над миром царит проклятие. Ленин и Троцкий — единственные светлые пятна»[94].

Германия еще держалась, но Австро-Венгрия начала высказывать признаки слабости. Хлеба в ней осталось всего лишь на два месяца, и лишь «решение украинского вопроса» могло спасти двуединую монархию от краха. Министр иностранных дел Чернин возвратился из Вены в Брест-Литовск 28 января 1918 г. с решимостью договориться с Украиной сепаратно и как можно скорее. На следующий же день Киев был взят Красной гвардией, а в Брест-Литовск прибыли представители красного Харькова. Бегство Рады лишало ее представителей даже видимости легитимности. Но Кюльман и Чернин вовсе не собирались сбрасывать свою украинскую карту. Еще 5 января они решили заключить мир с Радой, а 9 февраля, сразу же после. возобновления переговоров, центральные державы заключили мир с уже дискредитированными представителями Украинской Рады. «Особенностью этого мира, — пишет германский историк Ф. Фишер, — было то, что он был совершенно сознательно заключен с правительством, которое на момент подписания не обладало никакой властью в собственной стране… В результате все многочисленные преимущества, которыми немцы владели лишь на бумаге, могли быть реализованы лишь в случае завоевания страны и восстановления в Киеве правительства, с которым они подписали договор»[95].

10 февраля 1918 г. Троцкий заявил следующее: «Мы отказываемся подписывать эти жесткие условия мира, но Россия воевать более не будет». Он не намерен подписывать никакого мира, но Россия выходит из состояния войны, распускает свою армию по домам и объявляет о своем решении всем народам и государствам. В напряженной тишине послышался восхищенный комментарий генерала Гофмана: «Неслыханно!»[96] По впечатлениям Фокке, декларация Троцкого «была ударом молнии с ясного неба»[97].

Переговоры были оборваны в четвертый раз. Советская делегация покинула Брест-Литовск и вернулась в Петроград. Пораженные немцы ждали. Первоначальная реакция немцев была — изумление и ступор, но уже вскоре они поняли, что в их руки пала грандиозная удача. По прошествии означенных трех дней они заявили, что начинают наступление против Петрограда и Москвы. Троцкий ответил, что тем самым они нарушают условия перемирия, требующие двенадцатидневного предварительного уведомления о возобновлении военных действий. Перемирие на Востоке оканчивалось 17 февраля 1918 г. и не восстанавливалось в том случае, если русская делегация не возвращалась в Брест-Литовск. Германская военная машина, взвалив вину на петроградское правительство, выступила во всеоружии на Восточном фронте. Немцы начали продвижение своих войск со словами: «Вы уже нарушили условия перемирия отказом подписать мирный договор».

Они быстро растеклись по Украине, Белоруссии и Прибалтике. Большевики оставили Киев 2 марта 1918 г. Но ни благодарственные молебны Петлюры, ни красноречие Грушевского (ставшего «президентом») не смогли скрыть — по признанию Винниченко — «горькой правды», состоявшей в том, что Рада была обязана своим возвращением «германским тяжелым орудиям»[98].

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

В отличие от полного ожиданий Вильсона премьеры Ллойд Джордж и Клемансо скептически относились к возможности превращения «14 пунктов» в мост сближения между Россией и Западом. В начале февраля 1918 г. контролировавшийся англо-французами Высший военный совет заявил, что инициатива Вильсона не вызвала такого ответа вражеской стороны, который позволял бы надеяться на мирные переговоры. Американское руководство посчитало категорическое суждение союзников преждевременным. Едва сдерживая чувства, Вильсон писал по этому поводу Лансингу: «Я опасаюсь любого политического жеста, исходящего от руководства объединенных союзнических сил в Париже. Ни одно из них не кажется мне имеющим черты мудрости»[99]. Президент Вильсон имел в своем запасе рычаги, действие которых немедленно ощутилось союзниками. Он сумел перевести свою очевидную ярость на язык таких дипломатических действий, которые сразу же взбудоражили их. А именно, видя их непредрасположенность слушать советы из Вашингтона, он заговорил о возможности сепаратных контактов с Берлином и Веной.

Все надежды западных союзников теперь были связаны с двенадцатью американскими дивизиями, которые Вашингтон пообещал разместить на Западном фронте в 1918 г., с приходом в европейские воды американских линейных кораблей, с бумом в американской кораблестроительной индустрии. Англичане уже готовы были призвать своих квалифицированных рабочих, замещая их рабочие места женщинами. Налог на прибыль был увеличен с 40 % до 80 %. При всем осознании грандиозного потенциала Америки имперский Лондон еще не привык к тому, чтобы его заслоняли на мировой арене. Америка еще не была всемогуща, ее вклад в военные усилия еще не был решающим, обсуждение мирового порядка было слишком важно для Британской империи, чтобы на Даунинг-стрит добровольно выразили почтительное согласие. Премьер-министр Ллойд Джордж не хотел смотреться примерным учеником американского класса, и он твердо верил в ресурсы Британской империи. Поневоле выглядящий как конкурент американской внешнеполитической программы, английский внешнеполитический манифест, зачитанный Ллойд Джорджем, значительно отличался от «14 пунктов».

Здесь был иной пафос, проистекавший из иной постановки задачи. Британия вступила в войну, чтобы предотвратить попадание всей Европы в зону влияния кайзера. И не нужно затемнять вопроса. Германия виновата, Германия заплатит, союзники заполнят оставшийся после краха Германии вакуум в Европе и в мире в целом. Такие — конкретные, а не рассчитанные на некую наднациональную справедливость — цели выдвинула дипломатия европейского Запада.

Столкнулись две линии мировой политики. Империалистический гегемон XIX в. с трудом расставался со своим положением. Англия готова была дать бой заокеанскому претенденту. Вильсон замахивался на мировое переустройство, но в мире существовали огромные самостоятельные державы, не нуждавшиеся в поучениях и отвергавшие их. Лондон и Париж полагали, что Вильсон выходит за пределы своих полномочий и берется за чужие проблемы. Антанта в этом заочном и негласном споре не осталась без аргументов. 10 января, выступая в Эдинбурге, министр иностранных дел Британии Бальфур признал тяготы войны. Но ее ужасы «ничто по сравнению с германским миром»[100].

КАЙЗЕР

Ответом Германии на «14 пунктов» Вильсона явилось письмо фельдмаршала Гинденбурга кайзеру от 7 января 1918 г.: «Для обеспечения необходимого нам мирового политического и экономического положения мы должны разбить западные державы»[101]. Именно в эти дни Германия окончательно делает ставку на дезинтеграцию России. Из Вены германский представитель Г. фон Ведель сообщает 10 февраля 1918 г.: «В отношении России существуют две возможности. Либо имперская Россия откатится назад, либо она распадется. В первом случае она будет нашим врагом, ибо постарается восстановить свою власть над незамерзающими портами Курляндии и оказывать влияние на Балканах… Империалистическая Россия может стать другом Германии, если мы не похитим у нее побережье, но она никогда не станет другом Миттельойропы. Поэтому мы должны поставить все на вторую карту, на дезинтеграцию России, что помогло бы нам отбросить ее с берегов Балтики. Если Украина, балтийские провинции, Финляндия и другие действительно отпадут от России навсегда (что не кажется мне очень реальным, особенно в отношении Украины), тогда от России останется собственно Великая Сибирь. Если Россия возродится, нашим потомкам, вероятно, придется сражаться во второй Пунической войне против второй англо-русской коалиции; таким образом, чем дальше на восток мы сейчас ее отбросим, тем лучше для нас»[102].

9 февраля 1918 г. генерал Гофман потребовал от русского правительства передать Германии побережье как Балтийского, так и Черного морей, Эстонию, Ливонию и Украину. 17 февраля генерал Гофман записал в своем дневнике: «Завтра мы начинаем боевые действия против большевиков. Другого пути нет, в противном случае эти скоты загонят бичами всех вместе — украинцев, финнов, прибалтов в новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник»[103]. Восьмой армейский корпус германской армии получил приказ наступать на Таллин. Кайзер Вильгельм указал: «Эстония и Финляндия должны быть оккупированы. Большевики и англичане должны быть быстро отброшены. Нужно установить линию Нарва— Псков — Дюнабург!»[104]

13 февраля германские военные и политики обсуждали судьбу России на конференции в Хомберге. Кюльман и Гинденбург сошлись во мнении, что Россия уже распалась на три части. Украина и Финляндия заключили мир с Германией, а военные — действия ведет лишь Великороссия. Людендорф выступал за немедленный марш на Петербург, чтобы принудить новое русское правительство заключить мир на германских условиях. Кюльман, напротив, опасался, что взятие Петербурга возбудит русское национальное чувство. Следует думать о будущем германо-русских отношений. Русские никогда не простят немцам того, что их отбросили от Балтики.

Кайзер солидаризировался с военными: если сохранить России ее силу и оставить ее в покое, англосаксы непременно организуют ее в противника, постоянно направленного против Германии. Следует максимально ослабить Россию, а поход против нее подать как «полицейскую операцию», организованную в интересах человечества. Вожди Германии требовали легализации телеграмм о помощи (т. е. подписания их некими квазигосударственно выглядящими структурами) со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля». Людендорф зачитал заготовленную «телеграмму из Риги». Необходимы такие же «просьбы» со стороны Украины и Финляндии.

МИР ВОПРЕКИ ВСЕМУ

«Они не могут продолжать свою агрессию, не показав миру свои зубы людоеда»[105], — писала «Правда». Людендоф: «Если мы будем бездействовать, то вся обстановка изменится не в нашу пользу… Мы можем нанести большевизму смертельный удар, улучшив тем самым свое внутреннее положение и укрепив отношения с лучшими элементами в России»[106]. В полдень 18 апреля истек срок перемирия немцев с Российской республикой и снова было возобновлено состояние войны. «Вся Россия, — пишет генерал Гофман, — это груда червей»[107]. Гофман обрушил на пустые окопы противостоящей стороны пятьдесят три дивизии, направляясь к Пскову, Ревелю и Петрограду на севере и Украине на юге. «Положение «ни мира, ни войны» означает войну», — заметил специальный посланник президента Вильсона[108]. Гофман определил эту операцию как «экскурсию по железной дороге и в автомобилях». Дело, однако, обстояло не настолько гладко — особенно на Украине, немцам и австрийцам пришлось «для оказания помощи» мобилизовать до тридцати дивизий, которым противостояли находящаяся в процессе создания Красная гвардия и чехословацкий легион.

Только что организованные сателлиты — союзники немцев — быстро ощутили тяжелую руку Берлина, его истинные намерения, видные, скажем, из утверждения военного министра Пруссии фон Штейна: «Участие в эксплуатации украинских железных дорог даст Германии решающее влияние над экономическим организмом Украины и обеспечит ей доступ к ресурсам этой страны». 19 февраля германские представители вручили украинским националистам два основных «счета за помощь»: доминирование в тяжелой промышленности региона и контроль над зерновыми запасами. Детализированный план финансовых и экономических требований к Украине был создан планировщиками рейха к 5 марта 1918 г.

Мир был суров — аннексия Польши, Литвы, большей части Украины и Белоруссии, а также военная контрибуция в размере трех миллиардов рублей. Но Ленин был готов принять условия мирного договора на том основании, что главным для него было при любых условиях сохранить социалистическую революцию. Дождаться подъема германской социал-демократии.

В эти дни Ленин говорит Троцкому: «Это не вопрос о Двинске, речь идет о судьбе революции. Промедление невозможно. Мы должны немедленно поставить свою подпись. Этот зверь прыгает быстро». Ленин говорит Троцкому: «В настоящий момент стоит вопрос о судьбе революции. Мы можем восстановить стабильность в партии. Но прежде всего мы должны спасти революцию, а спасти ее мы можем, только подписав условия мирного договора. Лучше раскол, чем военное подавление революции. Левые перестанут злобствовать, — если дело дойдет до раскола, — и вернутся в партию. С другой стороны, если немцы нас покорят, никто из нас никуда не вернется. Очень хорошо, предположим, что ваш план принят. Мы отказываемся подписывать мирный договор. И немцы сейчас же нас атакуют. Что мы тогда будем делать?»

«Мы подпишем мирный договор только под штыками, — ответил Троцкий. — Тогда рабочим всего мира картина будет очевидна»[109]. При всей вере в германскую социал-демократию даже Ленин в эти дни говорит, что «Германия лишь беременна революцией». Но революция в Германии «запаздывала». В Берлине и других немецких городах полиция подавила уличные выступления и забастовки, а зачинщики были арестованы. Более того. Именно в эти недели бросившаяся в отчаянную авантюру германская элита осуществила контроль над всей тяжелой промышленностью. Для Германии начинался последний бой.

10 февраля 1918 г. Троцкий, к великому изумлению немецкого командования, объявил, что прекращает состояние войны с Германией, не подписывая мирного договора. «Нами отданы приказы о полной демобилизации всех войск, противостоящих армиям Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии». В оправдание своих действий Троцкий сказал: «Русская революция не может подписаться под условиями договора, который несет угнетение, скорбь и страдание миллионам человеческих существ»[110].

18 февраля германские войска двинулись в глубину Украины на своем правом фланге и оккупировали Эстонию на своем левом фланге. 3 марта 1918 г. советская делегация подписала Брест-Литовский мир. В рейхстаге было объявлено, что этот мир превосходно олицетворяет мирную резолюцию рейхстага 1917 г., предоставляя «подлинные права самоопределения» отдельным частям России. Против Брестского мира в рейхстаге голосовали лишь независимые социалисты (воздержались еще несколько социал-демократов — что, разумеется, было вовсе не тем, на что рассчитывал Ленин). Мир увидел истинную цену мирных предложений Берлина и их подлинное видение желанного для них мира.

20 февраля немцы вошли в Минск. «Русская армия разложилась еще больше, чем я себе представлял, — записал Гофман. — В них уже нет боевого духа. Вчера один лейтенант с шестью солдатами захватил шесть сотен казаков». Гофман 22 февраля: «Самая комичная война из всех, которые я видел, малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и следует далее. По крайней мере, в этом есть очарование новизны»[111].

К последней неделе февраля германские войска захватили Житомир и Гомель, дошли в Прибалтике до Дерпта, Ревеля (где большевики утопили одиннадцать подводных лодок, чтобы они не достались немцам). Передовые части немцев дошли до Нарвы и только здесь встретили настоящее сопротивление. Воевавший полтора года вместе с немцами финский батальон высадился в Финляндии и начал движение как против белых, так и против красных. 27 февраля пала старая ставка царя — Могилев, а немецкие самолеты впервые бомбили Петроград.

Ленин потребовал заключения мира на любых условиях, в противном случае он уходит в отставку. Радек однажды закричал Ленину: «Если бы у нас нашлось пять сотен смелых людей, мы посадили бы вас в тюрьму!» На что Ленин ответил: «Скорее я вас посажу в тюрьму, чем вы меня!»

Но недели героической позы окончились, наступило время суровых решений. С одной стороны, Троцкий отправил официальное предложение о мире немцам. С другой — он спрашивал британского дипломата Ф. Линдли, смогут ли Британия и Франция оказать военную помощь, если немцы не ответят и война продолжится. Ответа не последовало ни от Антанты, ни от Америки, и Россия пошла своим путем. В Петрограде Ленин бросил весь свой политический вес ради подписания договора с Германией — ради грядущей мировой революции, ради сохранения, пусть и усеченной, ее базы — Советской России. И он, используя даже угрозу выхода из правительства, добился того, что в ночь с 23 на 24 февраля 1918 г. большинство в Центральном исполнительном комитете (116 против 85) проголосовало за подписание Брестского мира (в большевистском ЦК соотношение сил было еще более хрупким: 7 — «за» и 6 — «против»). Центральный комитет большевиков принял суровые немецкие условия мира 9 марта 1918 г. На закрытой партийной конференции Ленин охарактеризовал подписанный мир как временную передышку. А пока следовало эвакуировать столицу из обращенного к Западу Петрограда в защищенную ширью русской земли Москву. Теперь Ленин нуждался в пушках, пулеметах и снарядах; теперь он был (по его выражению) «оборонцем, потому что я стою за подготовку армии даже в самом далеком тылу, где ослабевшая армия, демобилизовавшая себя, должна быть восстановлена». Происходил поворот, пределов и масштабов которого в то время еще никто не знал. Восстанавливалась русская армия, хотя никто не мог представить, что следующие три года она будет вовлечена в братоубийственный гражданский конфликт. Теперь намеки на создание фронта по Уралу обретали реальный смысл. Троцкий говорит Роббинсу запавшие тому в память слова: «Исторический кризис не будет разрешен лишь одной войной или одним мирным договором… Мы не оканчиваем нашу борьбу».

Но все это пока были лишь слова. Реальностью была сдача немцам трети территории Европейской России. Англичанам осталось только иронизировать: «Практическим результатом русских усилий добиться мира «без аннексий» стала величайшая после крушения Римской империи аннексия в Европе». Локкарт пытался еще доказывать, что немцам дорого обойдется оккупация[112], но в Лондоне в свете дипломатического успеха Германии на Востоке стали лихорадочно искать альтернативу. Уже имелся в наличии «японский вариант». Теперь Лондон не выдвигал претензий. Пусть японцы двинутся навстречу немцам в Европу. Россия как самостоятельная величина была списана со счетов истории. Был ли у России более трагический час? Иноземцы с Запада и Востока шли навстречу друг другу, смыкаясь над ее пространством.

О чем размышляет Ленин? «Кузнецкий бассейн богат углем. Мы образуем Уральско-Кузнецкую республику на основе промышленности Урала и угля Кузнецкого бассейна, уральского пролетариата и рабочих Москвы и Петрограда, которых мы возьмем с собой. Нужда будет — пойдем и дальше на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но удержимся!»[113]

Большевики знали, что в России еще пребывают агенты Антанты, с ними в этот критический час следовало связаться. В Смольный к Ленину прибыл агент Интеллидженс сервис Брюс Локкарт. Ожидания англичанина, спешившего в штаб-квартиру большевиков, не оправдались. Локкарт ожидал увидеть супермена, а встретил, как он пишет, «человека, на первый взгляд похожего на владельца бакалейной лавки из провинциального городка, с короткой, толстой шеей, широкими плечами, круглым, красным лицом. У него был лоб интеллектуала, немного вздернутый нос, рыжеватые усики и щетинистая бородка. Глаза смотрели проницательно, с чуть насмешливой улыбкой»[114].

Ленин сказал, что большевики готовы сражаться, отступая при этом до Волги и Урала. Им нужна помощь. Ради спасения страны он готов пойти на компромисс с кем угодно. «Я готов рискнуть и пойти на сотрудничество с союзниками. Ввиду германской агрессии я бы даже охотно принял помощь». В ответ Локкарт сказал, что, если большевики заключат мир с Германией, немцы перебросят все свои силы на Западный фронт, сокрушат союзников, а затем, развернувшись на сто восемьдесят градусов, уничтожат большевиков.

Ленин ответил так: «Вы не учитываете психологических факторов… Германия уже давно вывела свои лучшие войска с Восточного фронта. В результате грабительского мира она будет вынуждена оставить на востоке больше военной силы, а не меньше. А что касается обильных поступлений продовольствия из России — на этот счет можете не беспокоиться. Пассивное сопротивление — а это понятие происходит из нашей страны — гораздо более мощное оружие, чем недееспособная армия». Американский агент Роббинс был свидетелем того, как Ленин спрашивал рабочих вожаков, готовы ли они сражаться с немцами. «Вам говорят, что я готов пойти на подписание позорного мира. Да, я заключу позорный мир. Вам говорят, что я сдам Петроград, столицу империи. Да. Я сдам Петроград, столицу империи. Вам говорят, что я сдам Москву, святой град. Я его сдам. Я отступлю до Волги и за Волгу, к Екатеринбургу; но я спасу солдат революции, и я спасу революцию».

Брестский мир был подписан 3 марта 1918 г. Кюльман и Чернин подписывали мир с Румынией в Бухаресте, а Троцкий ушел с поста комиссара иностранных дел. Турки требовали Карс и Ардаган, потерянные в 1878 г. Немцы успели войти в Киев и находились в ста с лишним километрах от российской столицы. Ленин отдал приказ взорвать при подходе немцев мосты и дороги, ведущие в Петроград, все боеприпасы увозить в глубину страны. Весь день 2 марта их части продвигались все дальше и дальше на восток. Наконец прибыли российские представители. 3 марта мир был подписан относительно второстепенными фигурами и с германской и с русской стороны. Советскую Россию представлял Григорий Сокольников — будущий комиссар финансов и посол СССР в Великобритании. Мир вступил в силу в пять часов пятьдесят минут вечера 3 марта[115]. Россия потеряла к этому часу 2 млн. квадратных километров территории — Белоруссию, Украину, Прибалтику, Бессарабию, Польшу и Финляндию, в которых до начала войны жила треть ее населения (более 62 млн. человек), где располагалась треть пахотных земель, девять десятых угля. Она потеряла 9 тыс. заводов, треть пахотной земли, 80 % площадей сахарной свеклы, 73 % запасов железной руды. Россия обязалась демобилизовать Черноморский флот. На Балтике ей был оставлен лишь один военный порт — Кронштадт. Большевики согласились возвратить 630 тыс. военнопленных.

На этом этапе германская революция была для Ленина «неизмеримо важнее нашей»[116]. Указывая на вину главы правительства за «легкость» обращения со страной, не следует отказывать В.И. Ленину в широте кругозора и в реализме. Возможно, если бы Россия, которую он возглавил, была могучей военной силой, а западные стояли на грани краха, он не подписывал бы унизительный («похабный» — его словами) договор, а послал бы войска против германских претендентов на общеевропейскую гегемонию. И, уж во всяком случае, он отказался бы подписывать Брест-Литовский мир. Но все было наоборот. Россия потеряла силу и волю продолжать борьбу в прежнем масштабе, а Запад, ожидая американцев, надеясь преодолеть противника в будущей схватке, имел возможность сделать брест-литовский документ простой бумажкой.

Ленин верил в то, что «наши естественные ресурсы, наша людская сила и превосходный импульс, который наша революция дала творческим силам народа, являются надежным материалом для строительства могущественной и обильной России». Для строительства этой новой России ее жители должны многое воспринять у немцев — также, как они сделали это во времена Петра Великого. «Да, учиться у немцев! Вот чего требует Российская Советская Социалистическая Республика для того, чтобы перестать быть слабой и бессильной и чтобы стать могущественной и обильной на все времена»[117].

И на Чрезвычайном VII съезде РКП(б): «Учитесь дисциплине у немцев, если мы как народ не обречены жить в вечном рабстве… У нас будет лишь один лозунг. Учитесь в необходимой степени искусству войны и приведите в порядок железные дороги. Мы должны организовать порядок»[118]. 12 марта столица страны была перенесена в Москву. 6 марта большевики назвали свою партию коммунистической.

Напомним, что третий — коммунистический — Интернационал как орудие воздействия на Европу (и фактор отчуждения Запада) был создан только после поражения центральных держав. В определенном смысле свой грех перед Россией Ленин частично снял зимой 1918—19 г., когда он восстановил, воссоединил страну. А через два года, убедившись, что Центральная и Западная Европа не пойдут по пути рискованного социального эксперимента, он изменил и внутреннюю большевистскую политику, встав на путь подъема собственной страны. Этот человек удивительным образом сочетал фанатическую веру в учение с беспримерным реализмом в конкретной политике.

РАТИФИКАЦИЯ

Ратификация была намечена на IV Всероссийском съезде Советов, который открывался 14 марта в зале бывшего дворянского Благородного собрания. В эти дни Ленин перевел правительство в Москву. Он покинул Смольный в глубокой темноте и на вокзал ехал окольными путями. В полном мраке в 10 часов вечера поезд отошел от перрона. Опасались не только террористов, но и саботажа петроградских рабочих, равно как и немцев, которым уже нетрудно было захватить петровскую столицу России. В поезде не было ни радиосвязи, ни телеграфа. Огромная страна на сутки осталась без всякого руководства. Ленин потребовал максимальной скорости, но пути были забиты: демобилизованные солдаты справляли свой праздник. В купе были Крупская, сестра Мария и отобранные в путь книги.

А Ленин пишет на разбитых путях следующие примечательные строки: «История человечества проделывает в наши дни один из самых великих, самых трудных поворотов, имеющих необъятное — без малейшего преувеличения можно сказать: всемирно-освободительное — значение. От войны к миру; от войны между хищниками, посылающими на бойню миллионы эксплуатируемых трудящихся ради того, чтобы установить новый порядок раздела награбленной сильнейшими разбойниками добычи, к войне угнетенных против угнетателей, за освобождение от ига капитала; из бездны страданий, мучений, голода, одичания к светлому будущему коммунистического общества, всеобщего благосостояния и прочного мира; — неудивительно, что на самых крутых пунктах столь крутого поворота, когда кругом со страшным шумом и треском надламывается и разваливается старое, а рядом в неописуемых муках рождается новое, кое у кого кружится голова, кое-кем овладевает отчаяние… России пришлось особенно отчетливо наблюдать, особенно остро и мучительно переживать наиболее крутые изломы истории». Ленин верил, что «Русь перестанет быть убогой и бессильной, она станет могучей и обильной». России следует только преодолеть апатию. «Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберет все свои силы, если напряжет каждый нерв, натянет каждый мускул». Нужно «идти вперед, не падая духом от поражений, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, над укреплением везде и всюду организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил, всеобщего учета и контроля… — таков путь к созданию мощи военной и мощи социалистической».

После страшной, кровавой войны Ленин пишет удивительные слова: «Учись у немца! Оставайся верен братскому союзу с немецкими рабочими. Они запоздали прийти к нам на помощь. Мы выиграем время, мы дождемся их, и они придут на помощь к нам».

Когда Ленин закончил эту проникновенную статью, поезд остановился на Петроградском вокзале Москвы — перед картиной великой российской разрухи. Город был пуст и тих, как кладбище. Следы недавних боев. Питались английскими консервами из военных запасов, и Ленин, располагаясь в «Национале», позволил себе пошутить: «А что же останется фронтам?» Ему подобрали квартиру прокурора в Кремле на третьем этаже в бывшем здании судебных установлений — пять комнат, через лестничную площадку располагались рабочий кабинет и служебные помещения. Через коридор — Троцкий. Еще две недели назад здесь царил хаос, и Ленину часть времени пришлось жить в том помещении, где провел свое детство Петр Первый.

На открытии съезда Ленин спросил Роббинса, что слышно от его правительства. «Ответа нет. И Локкарт ничего не получил из Лондона». Роббинс в связи с этими задержками попросил «потянуть» работу съезда, надеясь получить реакцию Запада до российской ратификации. Но Ленин предупредил, что теперь уж точно будет выступать за ратификацию мирного договора.

Ленин сравнивал Брест с Тильзитом. Разве Тильзитский мир не был унизительным? Но он действовал недолго. «Мы начинаем тактику отступления, и мы сумеем не только героически наступать, но и героически отступать, и подождем, когда международный социалистический пролетариат придет на помощь, и начнем вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе». Ленин подводил итоги последним — он ждал сообщений от союзников, о чем спрашивал у Роббинса, сидевшего на ступеньках, ведущих на сцену. Резолюция о ратификации договора была принята 724 голосами против 276. Россия лишалась четверти принадлежавших ей земель и значительной части населения.

Это был странный мир. Официально война для России окончилась, но немцы заняли Харьков, продвигались к Одессе и готовились броситься в Крым. Белая гвардия строила бастионы в двухстах километрах от Москвы, чехословаки подходили к Волге. Эстония и Финляндия становились трамплином армий, готовых двинуться на Петроград. В апреле англичане и японцы высадились во Владивостоке. В мае 1918 г. большевики наложили запрет на все враждебные издания. Ленин предложил наказывать взяточничество «тюремным заключением сроком на десять лет с последующими десятью годами каторжных работ». Мятежи усмирялись с примерной жестокостью.

РАЗВАЛ РОССИИ

Даже германские историки признают, что после Февральской революции 1917 г. Финляндия «не собиралась абсолютно порывать с Россией и провозглашать себя полностью суверенным государством»[119]. Идея провозглашения независимости начинает вызревать в июле и окончательно побеждает после Октябрьской революции. Лишь 6 декабря 1917 г. финский парламент провозгласил независимость Финляндии, и Ленин на встрече с президентом Свинхуфвудом 4 января 1918 г. признал независимость Финляндии от России. Давление Германии было более чем ощутимым. 26 ноября 1917 г. представители финского правительства заявили Людендорфу в Кройцнахе, что их целью является создание государства, тесно связанного с Германией: «Финляндия составляет самое северное звено в цепи государств, образующих в Европе вал против Востока»[120]. Но немцы еще колебались, они боялись спровоцировать сплочение русских ввиду угрозы единству их государства. Только 30 января 1918 г. Министерство иностранных дел Германии дало окончательное согласие на перевод добровольческого финского батальона, сражавшегося в составе германской армии против русских в Курляндии, на финскую территорию.

Независимость Финляндии после России первыми признали Швеция, Франция и Германия. Во время брест-литовских переговоров Германия настаивала как на выводе с финской территории размещенных там русских войск, так и на признании Россией независимости Финляндии. Как и в случае с Украиной, германская армия выступила здесь на стороне правительства, под властью которого находилась лишь незначительная часть территории страны. Как и на Украине, германское правительство потребовало заключения мирного и торгового договора. Дополнительный секретный договор 7 марта 1918 г. предполагал введение Финляндии в сферу экономического и политического влияния Германии. Финляндии запрещалось заключать союзные договоры без согласия Берлина. Финляндия открывала себя германскому капиталу, германские товары отныне ввозились в Финляндию беспошлинно. Как и Польша, Финляндия становилась объектом открытой эксплуатации германского капитала.

Согласно секретному договору Германия получала военную базу в Финляндии и свою телеграфную станцию. Немцы признали притязания Финляндии на Карелию, что соответствовало ее цели отрезать Россию полностью от незамерзающего Баренцева моря и отбросить ее к допетровским границам. Представители буржуазного финского правительства предлагали Гинденбургу занять Петроград ударом германских войск со стороны Финляндии, что должно было довершить историческое крушение России. Финский представитель Ялмари Кастрен предложил трон Финляндии прусскому принцу, предложил заключить союз в качестве северо-восточного краеугольного основания германской Миттельойропы. Это полностью совпадало с идеями, выраженными кайзером Вильгельмом в марте 1918 г.: «Обязанностью Германии является играть роль полисмена на Украине, в Ливонии, Эстонии, Литве и Финляндии»[121].

Вооруженные силы под руководством фон дер Гольца (15 тыс. человек) пересекли границу Финляндии в конце марта 1918 г., сразу включившись в боевые операции на стороне командующего национальными силами Маннергейма. Красная гвардия потерпела в Финляндии поражение в середине мая. Финский парламент 9 октября 1918 г. избрал родственника кайзера — принца Фридриха Карла Гессенского королем Финляндии. Финская армия строилась немецкими специалистами и на немецкий манер. Людендорф заявил о «безграничной важности для нас Украины и Финляндии, краеугольных камней на Востоке, с их бесчисленными богатствами».

ЭЙФОРИЯ НЕМЦЕВ

Ликование в Германии по поводу вывода из борьбы огромного восточного противника было безмерным. У кайзера были основания открыть (во второй раз после взятия Бухареста) шампанское. Он объявил Брест-Литовский мир «одним из величайших триумфов мировой истории, значение которого в полной мере оценят лишь наши внуки»[122]. Через три дня он сообщил собравшемуся в Хомбурге Военному совету, что существует всемирный заговор против Германии, участниками которого являются большевики, поддерживаемые президентом Вильсоном, «международное еврейство» и Великая Восточная ложа фримасонов. Как справедливо заметил историк М. Гилберт, кайзеру не пришло в голову отметить, что за Германию в рядах ее армии уже погибли десять тысяч евреев и многие тысячи фримасонов. И он словно забыл, куда еще два месяца назад деньги шли из германских секретных фондов[123].

Печатный орган германских протестантов «Альгемайне евангелиш-лютерише Кирхенцайтунг» увидел в этом мире триумф германского меча: «Волки хотели избежать наказания после того, как пролили германскую кровь, сокрушили германское процветание и нанесли ей тяжелые раны… Но Божья воля оказалась иной. Он заставил хозяев России испить из кубка сумасшествия, сделав их грабителями собственного народа, который в конечном счете запросил германской помощи. И из этого самого кубка отхлебнули русские участники переговоров, которые дурачили весь мир и в конечном счете посчитали мастерским ходом прекращение переговоров. Это был божий час. Германские армии рванулись вперед, от одного города к другому, область за областью, приветствуемые везде как освободители. И Россия, которая вначале не хотела платить репараций, была вынуждена в конечном счете заплатить несметную дань: 800 локомотивов, 8 тысяч железнодорожных вагонов с богатствами самого разного сорта; Бог видит, что мы нуждались в нем… 2600 пушек, 5 тысяч пулеметов, 2 миллиона артиллерийских снарядов, ружья, самолеты, грузовики и бесчисленное множество другого… Англия и Франция предоставили припасы, но получила их Германия… Что бы ни случилось с пограничными освобожденными странами, Россия никогда не получит их обратно, защиту и помощь они найдут в Германии»[124].

Украина, Польша, Литва, Курляндия, Ливония и Эстония виделись германским руководством частью Миттельойропы, руководимой Германией. «Германия как главенствующая сила в Восточно-Центральной Европе рассматривала отделение от России этих стран, а также Финляндии и позднее Грузии как средство отбросить Россию назад и распространить германскую сферу влияния на Восток»[125]. Но немцы не остановились на этом. Россию следовало раздробить еще более. Кайзер выступил с планом еще более масштабным: после Польши, балтийских провинций и Кавказа следовало поделить Россию на четыре независимых государства: Украина, Юго-Восточная Лига (территория между Украиной и Каспийским морем), Центральная Россия и Сибирь[126].

С неослабевающим давлением добивалась Германия в Брест-Литовске максимальных территориальных приращений — возможно, эта жадность ее и погубила. Для охраны завоеванных территорий требовалось не менее миллиона солдат, тех самых солдат, которые могли решить судьбу Германии на Западе. Наступление Людендорфа в 1918 г. могло быть более внушительным. Но Германия не желала ограничивать себя на Востоке — это и стало критическим обстоятельством.

В Германии рейхстаг обсуждал Брест-Литовский мир 22 марта 1918 г. Многие полагали, что военные проявили боязливость — они предпочли бы получить для Германии гарантированный хинтерланд до побережья Тихого океана. Но ни правые, ни центр, ни левые не голосовали против договора (исключение составили немногочисленные «независимые социалисты»).

Экономические условия Брест-Литовского мира не предполагали (как того желали немцы) простого восстановления торгового договора 1904 г., но фактически даже выходили за пределы этого соглашения, едва ли сделавшего Германию экономическим опекуном России.

Однако Германия захлебнулась от своих приобретений: чтобы контролировать несказанную добычу, она, повторяем, вынуждена была держать на Востоке десятки дивизий, которые более всего необходимы были ей на Западном фронте.

РЕАКЦИЯ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Россия пала, но ее старые друзья на Западе еще стояли. И был, по крайней мере, один позитивный элемент в унизительном для России договоре: западные союзники увидели в Брест-Литовске свою возможную горькую судьбу, и они удвоили усилия. (Именно в это время прежний министр иностранных дел Британии Эдуард Грей написал о «приводящем его в депрессию явлении… Находясь на покое и посреди природы, трудно ненавидеть кого-либо; но и при этом я не вижу, как быть в мире с людьми, правящими Германией»[127].)

Если англичане и французы отреагировали на ратификацию мирного договора однозначно, то американцы попытались еще побороться. После подписания мира американский посол 16 марта 1918 г. выступил с заявлением. Если Россия будет ревностно выполнять условия Брест-Литовского мира, «у нее похитят огромные части ее богатой территории, а сама она в конечном счете станет германской провинцией». Но «я не покину Россию до тех пор, пока меня не принудят это сделать. Мое правительство и американский народ слишком серьезно заинтересованы в благополучии русского народа, чтобы оставить эту страну и ее народ на милость Германии. Америка искренне заинтересована в России и в свободе русского народа. Мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить подлинные интересы русских, сохранить и защитить целостность этой великой страны»[128].

Призыв Френсиса сохранить целостность России вызвал ярость немцев. Через 4 дня после его оглашения германский министр иностранных дел Кюльман потребовал от большевистского правительства высылки американского посла из России. Однако правительство Ленина предпочло не реагировать и не довело до американского посольства германскую угрозу. Резонно предположить, что Ленин не исключал возможности того, что при определенных обстоятельствах ему понадобится альтернатива следованию условиям Брестского мира. Нужно было думать о том, что ему придется делать, если немцы все же двинутся на Петроград и Москву. Кюльману было сказано, что в обращении Френсиса не содержится ничего принципиально нового по сравнению с идеями послания президента Вильсона съезду Советов.

Фактически западные союзники отвергли Брест-Литовский договор как навязанный силой. Так от лица Запада заявил французский министр иностранных дел Пишон. Мир при этом увидел в рукоплещущих Брестскому миру германских социал-демократах тех, кем они и были, — шовинистов, а отнюдь не ожидаемых Лениным интернационалистов. Подорванными оказались иллюзии тех, кто в солидарности трудящихся видел «скалу», твердое основание мировой истории.

Президент Вильсон, размышляя над Брестским миром, потерял всякую надежду на активизацию внутренней демократической оппозиции в Германии. Америка окончательно пришла к выводу, что силе может противостоять только сила. Началась подлинная американская мобилизация военных усилий. Американский президент выразил уверенность, что русский народ отвергнет договор и вернется в прежнюю коалицию. «Русские представители были искренними и честными. Они не могли согласиться с предположениями о завоевании и доминировании». Никто на Западе так не отзывался о жертвах Брест-Литовска, как президент Соединенных Штатов.

В той критической обстановке многомиллионная людская масса, находившаяся в окопах по обе стороны фронта, как бы выбирала из двух способов выживания. В Петрограде Ленин предлагал немедленный мир, в Вашингтоне Вильсон предлагал новые принципы завершения кровопролития мирным путем. В определенном смысле Запад раскололся: англичане и французы видели мир на основе победы, американцев финальная победа интересовала меньше, чем грядущий новый мир. И никто не мог сказать, чей выбор притягательнее. Скажем, моряки австро-венгерского флота в заливе Каттаро подняли 1 февраля восстание под красным флагом. В то же время их гимном была «Марсельеза», а не «Интернационал», и они, видимо, были ближе к «14 пунктам» Вильсона, чем к радикальным идеям Ленина. Восстание, к которому присоединились даже моряки германских подводных лодок, было подавлено тремя австрийскими линкорами, пришедшими из австрийского порта Пола. 5 февраля восстали жители городка Роанн на французской Луаре.

ЗАПАД ГОТОВИТСЯ К ХУДШЕМУ

Черчилль стоял за то, чтобы и в 1918 г. воздержаться от грандиозных наступлений. Он верил, что время работает на союзников. 1919-й — вот год броска вперед. 5 марта 1918 г. он записал в меморандуме: «Чтобы атаковать в 1919 г., мы должны создать армию, качественно отличную по своему составу и методам ведения военных действий от любой из действующих по обе стороны фронта». Речь шла об использовании аэропланов, танков, пулеметов и газа. К апрелю 1919 г. следовало выпустить четыре тысячи танков.

Два крупнейших политика Британии в XX в. — Ллойд Джордж и Черчилль — с немалым трепетом смотрели в будущее в начале весны 1918 г. Выстоять можно было лишь посредством крайних усилий. В основу войны нужно было положить программу достижения индустриального превосходства над Германией. Во исполнение тринадцатимесячной программы Британия намеревалась произвести к апрелю 1919 г. 4 тыс. танков. Ранее 1919 г. два самых гибких ума Запада не мыслили себе ничего хорошего. На лучшее можно было надеяться лишь в случае экстренной мобилизации американцев. Глобальную значимость получили взгляды человека, который еще семь лет назад был известен только академическому миру Соединенных Штатов, — на мировую арену выходил президент Вудро Вильсон.

В первой половине февраля 1918 г. первые американские пушки стреляли по германским позициям, и первое подразделение американцев вошло в траншеи немцев. Итак, спустя сорок два месяца после начала войны Америка стала физически воюющей державой и первый американец получил французский «Военный крест». Его имя было Дуглас Макар-тур. Западные газеты восторженно писали о том, что вскоре небо потемнеет от туч американских самолетов. Першинг этого вынести не смог и публично напомнил, что в небе Франции нет ни одного американского самолета.

11 февраля 1918 г. Вильсон перед объединенным заседанием конгресса разобрал ответные германские и австро-венгерские предложения об условиях начала мирных переговоров. Вильсон видел в германо-австрийских предложениях сны наяву той аристократии, которая уже теряла в Европе позиции. Прежде всего, президента не устраивала «узость», келейность предлагаемых центральными державами переговоров. Он не хотел повторения Венского конгресса. Не мир монархов, а мировое переустройство интересовало Вильсона. К прошлому нет возврата, провозглашал президент. «Мы боремся за создание нового международного порядка, основанного на широких и универсальных принципах права и справедливости, а не за жалкий мир кусочков и заплат»[129]. Президент не желал превращать окончание войны в простое перераспределение сил и территорий между европейскими соперниками. Фактически он хотел выбить из рук Европы ключи к мировой истории.

Пока еще подспудно, но дальше — больше, стала формироваться европейская оппозиция его дипломатии. На востоке Советская Россия встала на путь социального переустройства общества. И союз даже с самым либеральным капитализмом был немыслим в то время для ЦК РКП(б). На Западе союзники в Лондоне и Париже не хотели такой победы над Германией, которая означала бы их общую сдачу на милость «данайцам, дары приносящим» — американцам. Пока еще Вудро Вильсон утешался приветственными резолюциями социалистических и лейбористских партий Антанты, одобрявших его «широкий» подход к проблемам войны и мира. Но глухое молчание на Даунинг-стрит и в Матиньоне позволяло догадываться, о чем думают подлинные лидеры Англии и Франции.

10 февраля 1918 г. Советское правительство заявило об аннулировании всех долгов царского правительства. Многомиллиардные займы французов, англичан и американцев были ликвидированы одним росчерком пера. Какой будет их реакция? В американском посольстве начиная с февраля 1918 г. ежедневно начинают собираться представители США, Британии, Франции, Италии и Японии. Главное обстоятельство стало заключаться в том, что немцы приближались к Петрограду. Встал вопрос о целесообразности пребывания в городе, грозящем попасть в оккупацию. В конце февраля Френсис уведомил своих коллег, что не намеревается покидать Россию, но в свете реальной германской угрозы он переедет в Вологду — на 350 миль восточнее Петрограда. Если же немцы продолжат свое движение и Вологда окажется под прицелом, тогда американское посольство переместится в Вятку — еще на 600 миль восточнее. Дальнейшая точка — Пермь, затем Иркутск, Чита и, если понадобится, Владивосток, на рейде которого стоит американский броненосец «Бруклин».

Мнения союзников раскололись. По мере того как ситуация в России все больше склонялась к Гражданской войне, Бьюкенен начал выступать за обрыв дипломатических связей. Это мнение было поддержано европейскими союзниками Британии. Начался исход представителей европейских стран из России. Англичане, французы, итальянцы, бельгийцы, сербы, португальцы и греки двинулись из России через Финляндию на запад. Лишь англичане сумели пройти сквозь Гельсингфорс курсом на Швецию; остальные посольства были остановлены Красной гвардией, и им пришлось вернуться назад. В глубину русской территории вместе с американцами отправились лишь японцы и китайцы. В конечном счете французы, итальянцы, сербы и бельгийцы прибыли в Вологду. Здесь персонал посольств размещался вначале в вагонах, а затем в губернском городе были найдены дома для дипломатов.

23 февраля 1918 г. американский посол Френсис писал своему сыну о целях своего пребывания в России: «Я намереваюсь оставаться в России так долго, насколько это возможно… Сепаратный мир явится тяжелым ударом по союзникам, но если какая-либо часть России откажется признать право большевистского правительства заключать такой мир, я постараюсь установить контакт с нею и помочь восстанию. Если никто не восстанет, я проследую во Владивосток и постараюсь оттуда предотвратить попадание военных боеприпасов в руки немцев, а если в России за это время будет организована сила, способная бороться с Германией, я окажу ей поддержку и буду рекомендовать правительству помочь ей. Я не собираюсь возвращаться в Америку»[130].

ЗАПОЛНЕНИЕ ВАКУУМА

Первой иностранной державой, принявшей решение вмешаться в Гражданскую войну в России, была Япония, которая 30 декабря 1917 г. послала свои войска во Владивосток. Следом за японцами выступили англичане. Два батальона английских пехотинцев пришли из экваториального Гонконга в заполярный Мурманск. Еще через шесть недель англичане с помощью французов оккупировали Архангельск. Затем сюда же последовали американцы. Наступила очередь Юга. Английские воинские части, базировавшиеся в греческом порту Салоники и на персидском плацдарме, захватили железные дороги, ведущие в Батуми и Баку. Суда Британии блокировали порты Советской России на Черном и Балтийском морях.

Официальное объяснение действий стран Запада заключалось в следующем: во-первых, нужно восстановить Восточный фронт; во-вторых, союзник, который предал в решающий момент, заключив сепаратный мир, должен понести наказание. В России находятся огромные запасы амуниции, и они не должны попасть к немцам на решающей стадии войны. Нет сомнения, что при этом Япония (она фактически и не прятала своих планов) готова была аннексировать значительную часть русской территории. Американцев страшило быстрое укрепление соперника, Японии, на континенте. Но к разделу России на зоны влияния в начале 1918 г. еще не были готовы даже старые партнеры по Антанте. Стоило нетерпеливым японцам двинуться по Великой Транссибирской магистрали, как в Лондоне ощутили нежелательность оборота, который принимали события. Отдать японцам Сибирь и при этом потерять всю Россию, от чьего сопротивления зависел Западный фронт, — этого британский премьер не хотел. Он поручил Локкарту отбыть в Петроград и быть связующим звеном между Лондоном и русской столицей. Посылая Локкарта в Россию, Ллойд Джордж хотел получить в его лице не менее надежное связующее звено с русским руководством, чем был Роббинс для американцев. Чтобы придать миссии Локкарта вес, англичане не особенно скрывали, что недовольны продвижением японцев в Сибири. Японцев специально известили о выезде Локкарта в Петроград для контактов с Лениным и Троцким, чтобы дать им ясно понять, что Британия никогда не согласится с ситуацией, когда Германия будет владеть европейской территорией России, а Япония — азиатской.

Япония попыталась поторговаться с Британией, предлагая совместные мероприятия «где-нибудь во Владивостоке». Стремление Японии разорвать Россию на зоны влияния, «чтобы выделить лучшие элементы населения», вызвало в Лондоне неподдельную тревогу. Японцы были уже на марше, а Великая транссибирская магистраль вела их в необъятные русские просторы. Посол Британии в Японии сэр Конингхем Грин постарался прощупать планы императорского правительства у министра иностранных дел Мотоно. Но японский министр переадресовал вопросы: а каковы планы Британии в отношении России? Лондон поручил послу сказать, что у Британии нет политических целей на Юге России, хотя потребности ведения войны могут привести к образованию автономного грузинского государства. Лондон обещал консультироваться с Токио, если на Даунинг-стрит возникнут новые идеи в отношении России. Взамен Ллойд Джордж просил японцев координировать свои действия на Дальнем Востоке с ним ради осуществления «общих интересов»[131].

Британский посол отмечал, что в Лондоне, видимо, еще не осознали, какую силу обрела Япония в то время, когда европейские державы душили друг друга. С Японией уже нельзя обращаться, как с младшим партнером. Если она решит пойти вперед в Сибирь, дружественный голос из Лондона ее не остановит. «У нас нет средств остановить их», — вот строка из донесения посла. Если Британия не желает в грядущие решающие месяцы приобрести дополнительные военные осложнения, пусть она не касается поведения японцев на востоке России. Кое-кто в Лондоне уже начал поговаривать о Сибири как о «японской колонии к концу текущей войны»[132]. Могла ли Британия согласиться на захват Японией Сибири? Япония гарантирует уничтожение большевиков на занятых ею территориях — этот аргумент настойчиво отстаивал сэр Джордж Бьюкенен, прибывший в Лондон со свежими впечатлениями от русской революции. Бьюкенен не верил в ценность сохранения связи с большевиками, противостоя в этом отношении своему шефу — Бальфуру[133].

Но союз с японцами в России имел и могущественных противников. Бывший вице-король Индии лорд Керзон полагал, что сотрудничество с японцами «в огромной степени увеличит престиж азиатов в их противостоянии европейцам и впоследствии скажется на отношении индусов к англичанам». К тому же Сибирь — слишком большой приз как сам по себе, так и как подступ к прочим районам России.

И все же приверженцы японского плана оккупации Сибири на определенное время возобладали. Пусть японцы продвинутся по Великой Транссибирской магистрали до казачьих земель Предуралья. Трудно переоценить значимость этого решения британского кабинета. Россия становилась для Запада не только не союзником, но и не нейтралом. Она фактически теряла права субъекта мирового права. Отношения Запада и России менялись качественно. Запад не только рвал с Россией, но и шел на оккупацию ее восточной части руками своих японских союзников. Сэр Уильям Уайзмен сообщил о решении британского кабинета полковнику Хаузу, добавив от себя, что, с его точки зрения, в американских интересах направить японскую энергию в безлюдную Сибирь. Решение Британии поддержать Японию вызвало в Вашингтоне шок. Американцы вовсе не желали континентального закрепления их тихоокеанского соперника. Президент Вильсон видел во всем этом откровенный дележ русского наследства. Англичане избрали своей зоной Южную Россию, а японцы — Сибирь. Президент Вильсон прямо сказал государственному секретарю Лансингу, что «в этой схеме нет ничего умного и ничего практичного»[134].

В пику всем европейским и азиатским хищникам президент Вильсон решил осуществить дипломатическое наступление, обращаясь к центральному русскому правительству, какой бы ни была его политическая ориентация. Вильсон нашел поддержку некоторых экспертов. Так, советник Лансинга Б. Майлз критически оценил прежнюю практику игнорирования правительства Ленина. «Все наблюдатели, возвращавшиеся из России, кажутся убежденными в том, что политика непризнания производит негативный эффект; она бросает большевиков в объятия немцев»[135].

АГОНИЯ РОССИИ

В руках большевиков, сообщал германский посол Мирбах 30 апреля 1918 г., Москва, священный для России город, резиденция церковных иерархов и символ прежней царской мощи, подверглась сокрушительному уничтожению всякого вкуса и стиля, ее невозможно узнать. Кажется, что город населен одним пролетариатом, на улицах не встретишь хорошо одетых людей, буржуазия сметена с лица земли, как и духовенство. По фантастическим ценам в магазинах продают пыльные осколки прежней роскоши. Главной характеристикой возникающей картины является всеобщее нежелание работать[136]. Фабрики остановились, и не ведутся работы на полях. Россия, казалось, приготовилась к еще худшей катастрофе. Отчаяние старых правящих классов безгранично. Посол пишет в донесении: «Вопль о возможности организованных условий жизни достигает низших слоев народа, и чувство собственного бессилия заставляет их надеяться на спасение со стороны Германии». В этом месте кайзер Вильгельм написал на полях: «Со стороны Англии и Америки, либо со стороны нас (через посредничество русских генералов)»[137].

Москва была очень необычной столицей — помимо евразийского облика, она стала сценой столкновения главных мировых сил. Эти силы сражались между собой, но их главным призом была огромная распростершаяся ниц страна, испытавшая нечеловеческое напряжение и огромное унижение.

На Западе видели, что Германия движется вперед в России, захватывает ее плодородные части, размещает там свои гарнизоны, пользуясь тем, что русская армия фактически исчезла. С каждым днем увеличивалось вероятие того, что, получив все необходимое на Востоке, кайзеровская армия оборотится всею тевтонской силой на Запад, где измождение четвертого года войны уже давало себя знать. В этой обстановке Лондон не мог вручить ключи от своей судьбы кому бы то ни было, и, уж конечно, не японцам. Ожидать, что японская армия, перевалив через Урал, восстановит Восточный фронт, было уже немыслимо.

Ллойд Джордж решил взять дело в свои руки и действовать с позиций здравого смысла. Прерывая многословные обсуждения, премьер как бы постулировал новую основу своей русской политики: «С моей точки зрения, Россия является ценным союзником против Германии»[138]. Роберт Сесил предупредил, что установление формальных отношений с большевиками может иметь серьезный социальный резонанс во Франции и Италии. Необязательно, ответил премьер-министр. Для него спасти линию фронта в Северной Франции было значительно важнее всех жарких речей французских и итальянских социалистов.

Локкарт получил новые полномочия для связи с петроградским правительством. Его задачей стало убедить большевиков, что Запад не собирается вмешиваться во внутренние русские дела. Формальное дипломатическое признание не следует из-за страха отчуждения определенных дипломатических сил в России, сохранивших еще лояльность к западным союзникам. Пока двусторонние отношения будут носить «полуофициальный характер, подобный тому, каким он был у Британии в это время с Финляндией и Украиной. Важно осознать, что у двух держав есть общий интерес — избежать удар общего противника. Если требуется идеологическая подоплека, то Россию и Британию должна объединить одна благозвучная фраза: «Обе страны желают сокрушить милитаризм в Центральной Европе». Сотрудничество не только возможно и желательно, его наличие ставит обе страны перед смертельной угрозой. Является необходимой предпосылкой избежания угрозы национальному существованию для обеих стран. Все остальное второстепенно в свете возможной грядущей катастрофы и на Востоке и на Западе.

Британское правительство как бы разворачивает паруса. Министр иностранных дел Британии Бальфур сообщил Троцкому, что правительство Его Величества готово предоставить большевикам помощь в борьбе с немцами, но оно желает знать, что Советское правительство делает само в целях самообороны, кроме красноречивой пропаганды? Англичане, находясь в критических обстоятельствах, использовали и японский фактор. Лондону будет нелегко остановить японцев, настроенных на решительные действия, он «полагает, что национальные интересы японцев требуют предотвратить германское проникновение на берега Тихого океана. Мы пока не можем считать их мнение ошибочным»[139]. Локкарт развернул бурную активность, наводняя Лондон телеграммами, главный смысл которых был в том, что наступление японцев — это шаг, направленный на предотвращение движения немцев к Тихому океану. В России все воспримут карт-бланш, даваемый Западом японцам, как способ ликвидировать большевистское правительство и подвергнуть разделу русскую территорию.

Роббинс полагал, что Соединенные Штаты должны воспользоваться развернувшимися на III Всероссийском съезде Советов дебатами по поводу мира с Германией и предложить американскую помощь в случае, если мир будет отвергнут. Роббинс четко фиксировал отсутствие единства среди руководящих большевиков. 5 марта 1918 г. Троцкий призвал к себе Роббинса и задал восхитивший американца вопрос: «Хотите ли вы предотвратить ратификацию Брестского договора?» Если России будет гарантировано получение экономической и военной помощи, договор будет отвергнут, а Восточный фронт будет восстановлен хотя бы по Уральскому хребту. Роббинс пожелал письменно зафиксировать такую постановку вопроса. Троцкий оказался не готов идти так далеко. Но он все же составил список вопросов, которые можно было воспринять как пробный камень в отношении возможных действий Соединенных Штатов в случае русско-германского кризиса. Главными были следующие вопросы: какой будет позиция Америки, если Япония, тайно или явно сговорившись с Германией, захватит Владивосток?

Американское правительство в конечном счете стало оказывать сдерживающее воздействие на Японию. Процитируем американского политолога: «Не требует большого воображения увидеть, что, в случае овладения Германией контролем над экономической жизнью России в Европе, а возможно и в Западной Сибири, в то время как Япония овладеет контролем над остальной Сибирью, результатом будет возникновение угрозы всем демократически управляемым нациям мира. Сомкнув руки над распростертой в прострации Россией, две великие милитаристские державы овладеют контролем над ресурсами и судьбой около семисот миллионов людей. Конечно, союз Германии и Японии с Россией, управляемой реакционной монархией, будет еще более огромным и опасным; но если даже Россия не станет более управляемой реакционными монархистами и сохранит либеральное правительство, в ее экономической жизни на Западе будет доминировать Германия, а на востоке — Япония… Возникнут две великие лиги наций, лига демократических стран против более сильной лиги более агрессивных милитаристских наций»[140]. Что могли бы сделать американцы для предотвращения захвата японцами русского Дальнего Востока?

Ллойд Джордж не любил профессионалов и больше доверял свежему впечатлению любителей. Он ненавидел громоздкую бюрократию и хотел вести дела через личных доверенных. Локкарт, уже получивший известность как специалист по России, стал занимать такую позицию личного посланца премьера. Главной идеей Ллойд Джорджа было сыграть на страхе русского перед атакующей Германией, найти точки соприкосновения двух стран, чья судьба прямо или косвенно зависела от Берлина. Тактика британского лидера, казалось, начала оправдываться. Первые контакты обнадежили Локкарта. Троцкий согласился приостановить большевистскую агитацию в Британии в обмен на прекращение английской помощи контрреволюционным антибольшевистским силам. Локкарт писал своему высокому патрону, что прихода немецких частей больше всего ждут в России как раз оппозиционные по отношению к большевикам силы. Они способны содействовать этому приходу. И для них характерен страшный (с точки зрения Британии) фатализм: если гибнет Россия, пропади пропадом весь мир. Лондон не должен ставить на изможденных войной офицеров. Многолетние усилия Британии закрепиться в России должны дать результат сейчас или никогда. Было бы неразумно бросить дело, в которое вложено столько усилий, не капитализировать многолетнюю скрупулезную работу: «Я не могу скрыть ощущения того, что, если мы упустим эту возможность, мы отдадим Германии приз, который компенсирует все ее потери на Западе»[141]. Британия должна сохранять хладнокровие, нельзя сделать результатом войны союз Германии и России.

В Форин-офисе идеи Локкарта получили поддержку. Во-первых, здесь были еще сильны старые русофилы. Во-вторых, сказался негативный опыт общения с сепаратистами, раскалывающими Россию. Чиновник Форин-офиса Р. Грехэм, размышляя над письмом Локкарта, сделал такое заключение о самом большом сепаратистском движении: «Украинская Рада, безусловно, не та лошадка, на которую нужно ставить»[142]. В посланиях Локкарта Лондон увидел страну, экономика которой рухнула, политическая система которой находилась в переходном бессилии. Британский историк пишет, что в донесениях Локкарта этого периода содержалось «не что иное, как схема британского охвата всей русской экономики — гигантское расширение зоны влияния британского империализма, в то время как лежащая в прострации Россия могла быть низведена — или поднята — до статуса британской колонии»[143]. Наконец-то появилось настоящее дело. Чиновники Министерства иностранных дел разрабатывали механизм скупки ведущих русских банков. Была ли это преждевременная активность, должны были показать следующие события. Не все зависело от кабинетных клерков, хотя теперь, под влиянием целенаправленного патронажа премьер-министра, они работали не покладая рук.

Теперь сэр Уильям Уайзмен обсуждал в Вашингтоне с полковником Хаузом не периферийные проблемы Дальнего Востока, а перспективы снятия психологических и прочих преград на пути установления контактов с новым русским правительством[144]. Хауз пошел по этому пути значительно дальше, он твердо указал, что Вильсон считает время приспевшим для официального признания большевистского режима. При жесткой решимости военной машины Гинденбурга это оказало бы позитивное воздействие на «либеральные круги в Германии и Австрии» и ликвидировало бы представления о том, что Запад в России поддерживает лишь реакционеров.

СУДЬБА УКРАИНЫ

Германское наступление на Украине продолжалось. Германские дивизии продвинулись восточнее и севернее Киева и Харькова — вплоть до крупного железнодорожного узла, которым в то время уже являлся Белгород, и до железнодорожной линии, связывавшей Москву с Воронежем и Ростовом[145]. Взятие Ростова означало обрыв связей Центральной России с Кавказом. Германские войска вошли в Крым и тем самым предотвратили попытку Рады ввести полуостров под свою юрисдикцию. Россия оказалась отрезанной от Черного моря, равно как и от Кавказа. Украинские националисты требовали от Германии создания Украины, включающей в себя Херсон, Крым и многое другое. Москва ограничивалась лишь протестами в отношении оккупации этих мест — она видела в этой оккупации открытое нарушение Брест-Литовского мира. Но теперь границы дружественной Германии Украины, управляемой номинально Радой, определялись в Берлине. Здесь пришли к выводу, что в это государство-сателлит входят девять областей: Волынь, Подолия, Херсон, Таврида (за исключением Крыма), Киев, Полтава, Чернигов, Екатеринослав и Харьков. Гинденбург и Людендорф придавали особое значение укреплению германских позиций в Таганроге, Ростове-на Дону и Кубани как плацдармах для захвата Кавказа.

Австро-Венгрия колебалась, помогать ли Германии в оккупации Украины, — она не хотела антагонизировать поляков. Только после того, как Рада официально уступила (будущей прогерманской) Польше город Хелм, Вена выслала на Украину относительно небольшие воинские части. Главной целью австрийцев была Одесса.

Уже через две недели после подписания Брест-Литовского мира прусский военный министр фон Штейн писал Кюльману, что крепкие связи с Германией должны быть использованы для предотвращения создания таможенного союза между Украиной и Центральной Россией. Следует «отрезать Украину от Центра, привязать к Германии ту часть старой России, которая экономически более значительна и важна в деле снабжения Германии сырьевыми материалами». За Украиной при германской помощи должны быть закреплены следующие территории: «не только значительная часть черноземного пояса, но и важные железорудные залежи Кривого Рога, угольные месторождения Донецкого бассейна и табачные плантации Кубани»[146]. Генерал Тренер должен был довести эти требования до «малюток в министерских детских колясках», как генерал называл министров Рады[147]. Но немцев ждали немалые разочарования. Социалисты под руководством Петлюры выставили костюмированную армию в составе нескольких тысяч солдат, которая не представляла собой значительной боевой силы. Хаос нарастал. Обещанные националистами продовольственные припасы не попадали вовремя в германские вагоны.

Посланный для расследования ситуации на месте британский офицер Колин Росс докладывал в Форин-офис, что так называемое украинское правительство не что иное, как клуб политических авантюристов, занятых прибыльным бизнесом и держащихся на германских штыках. Рада поставила перед собой задачу не менее не более как «мирное проникновение германских сил» в управление страны. Конкретно это заключалось в прибытии фельдмаршала фон Эйхгорна для управления киевской армейской группой и генерала Тренера для организации упорядоченного железнодорожного сообщения с рейхом. Прибыл и «посол» Мумм фон Шварценштейн, имевший опыт экономических сделок с Востоком. Был создан специальный «экономический отдел», координировавший германское проникновение в экономику региона.

Под прикрытием военного щита в восемнадцать дивизий (более трех тысяч человек вместе с австрийцами) Германия начала экономическую эксплуатацию Южной России. Банк Макса Варбурга в Гамбурге подготовил план полного привязывания украинского рынка к германскому. Гельферих писал в конце февраля 1918 г., что Южная Россия будет для Германии более важным рынком, чем Северная Россия, которая «оказалась экономически ослабленной из-за потери производящего зерно региона и в будущем станет относительно маловажной по сравнению с Украиной как потребитель германских товаров»[148]. Согласно Гельфериху и его единомышленникам, следовало изолировать Украину от северной части страны посредством контроля над ее жизненными дорогами. Украинские железные дороги предназначалось инкорпорировать в центральноевропейскую сеть дорог, поставить под контроль германских производителей угля и стали. Объектом особого вожделения немцев стал Кривой Рог с его месторождениями железной руды. С Радой были согласованы планы эксплуатации этих природных богатств.

С подписанием 25 апреля германо-украинского договора, по которому сбор урожая на Украине должен был проводиться под надзором германской комиссии, Рада потеряла свое значение для Германии. 28 апреля она была окружена германскими войсками и сдалась на милость преобладающей стороны. На следующий день, снова под германским наблюдением, произошло провозглашение избранного немцами прежнего царского генерала Скоропадского гетманом Украины. Гетман в течение двух дней согласовывал список своих министров с немцами. Все предприятия, владельцами которых были прежде представители Антанты, становились германской собственностью. Началась работа по переводу южных железнодорожных путей на немецкую колею и включение их в систему Миттельойропы. В конце апреля Тренер нашел подходящую фигуру в лице генерала Скоропадского, бывшего офицера царской гвардии, — он должен был обеспечить обязательную трудовую повинность украинских крестьян на полях. Украинский хлеб должен был спасти Германию, намеревавшуюся после России сокрушить Запад. Как пишет германский источник Ф. Фишер, «Германия сделала целью своей политики то, что прежде было требованием лишь отдельных индивидуумов: оторвать Украину от Великороссии и от любой другой третьей страны, с тем чтобы привязать ее экономическую систему к Германии»[149]. Пропаганда националистов на украинское село концентрировалась на том, что теперь Украина прямо и непосредственно связана с Европой. Это пропаганда немедленно потеряла притягательность, как только украинские крестьяне осознали, что германские представители Европы рассматривают их как источник продовольственного снабжения Миттельойропы.

Кайзер Вильгельм поставил задачу создания украинской армии под германским командованием. Солидные землевладельцы типа Скоропадского должны были помочь в этом деле более эффективно, чем потерявшая престиж Рада. Кайзер наметил пути полной интеграции Украины в германскую зону влияния.

И все же, повторяем, почти миллион германских солдат должен был оставаться на Востоке, в России, — немцев губила их собственная жадность. В решающие дни мартовского наступления 1918 г. германские дивизии, исполнявшие полицейские функции на Украине, возможно, решили бы кампанию на Западе.

АМЕРИКАНЦЫ В НОВОЙ РОССИИ

Среди американцев, находившихся в России, обозначились две задачи. Роббинс убеждал, что Троцкий серьезен, что он отдал Мурманскому Совету приказ оборонять город от немцев и принимать любую помощь от западных союзников. Вторую линию олицетворял посол Френсис. С его точки зрения, Троцкий пытался играть на противоречиях союзников и ставил перед собой цель при помощи Америки заблокировать японские инициативы на Дальнем Востоке. Но обе линии, если можно так сказать, сближала одна фраза из обращения Троцкого к американцам: «Ни мое правительство, ни русский народ не будут возражать против контроля со стороны американцев над всеми грузами, направляемыми из Владивостока в Центральную Россию, и против фактического американского контроля над работой Сибирской железной дороги»[150].

Это был почти исторический шанс. Америке фактически позволяли контролировать главную транспортную артерию России, оставшийся у нее единственный путь выхода из блокады. О том, что в Вашингтоне осознали обозначившуюся уникальную возможность, говорит по крайней мере то, с каким тщанием готовил президент Вильсон послание Всероссийскому съезду Советов. На фоне звучавших последние месяцы проклятий Запада в адрес изменившего союзника, после всех предостережений невиданным социальным экспериментаторам документ, созданный Вильсоном в середине марта 1918 г., буквально проникнут сочувствием к попавшему в беду государству. В нем выражалась «искренняя симпатия народов Соединенных Штатов к русскому народу в момент, когда германская мощь направлена на то, чтобы прервать и обратить вспять борьбу за свободу и заменить желаниями Германии цели народов России».

Появлялось убеждение, что Америка, осознавая уязвимость России, преградит путь любому вмешательству в русские дела. «Я заверяю через этот съезд народ России, что использую любую возможность обеспечить России снова полный суверенитет и независимость в ее собственных делах, полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного мира… Сердце народов Соединенных Штатов бьется вместе с сердцем народа России в его стремлении навечно освободиться от автократического правительства и стать хозяином своей собственной жизни»[151]. По мнению полковника Хауза, это был «один из наиболее тщательно и умно написанных» документов президента[152].

Возможно, Ленин ждал большего — конкретного предложения о военной помощи против немцев. Советское правительство готово было при определенных условиях стать военным союзником США. Фактом является, что В.И. Ленин 5 марта 1918 г. запросил американское руководство, готово ли оно оказать помощь Советской России в случае возобновления войны с Германией, а также в случае, если Япония, сама или по договоренности с Германией, попытается захватить Владивосток и Военно-Сибирскую железную дорогу. При этом В.И. Ленин оговаривал: «Все эти вопросы обусловлены само собой разумеющимся предложением, что внутренняя и внешняя политика советского правительства будет, как и раньше, направляться в соответствии с принципами интернационального социализма и что советское правительство сохранит свою полную независимость ото всех несоциалистических правительств»[153].

Ленин запросил у американского правительства содействия в расширении сети железных дорог и водных путей — как часть процесса взаимного улучшения отношений, развития экономического сотрудничества и сближения. Контакт с президентом Вильсоном Ленин постарался наладить через посредничество руководителя службы американского Красного Креста — Р. Роббинса. На Вильсона послание Ленина произвело сильное впечатление. Госсекретарю Лансингу Вильсон охарактеризовал это впечатление так: «Предложения затрагивают чувствительные струны более сильным образом, чем я ожидал от автора. Различия наши лишь в конкретных деталях»[154]. Наступил короткий период, когда даже скептики поверили в возможность сближения двух стран.

5 марта 1918 г. американское правительство уведомило Японию, что не может одобрить ведения ею военных действий в России. Выступая как единственный друг покинутой богом страны, президент Вильсон изъявлял симпатию к этой стране и ее революции, «несмотря на все несчастья и превратности фортуны, которые в текущее время обрушились на нее»[155]. Но время надежд длилось недолго. Роббинс позже высказывал мнение, что Ленину нужно было продлить время работы съезда Советов. В ночь голосования о ратификации Брестского мира Ленин сделал драматическую паузу, чтобы узнать, не пришли ли известия о возможной помощи из внешнего мира. Сдерживая Японию, Вильсон все же не сделал конкретных предложений о помощи собственно России. И Роббинс всегда утверждал, что «была упущена возможность неизмеримых исторических пропорций».

Трудно судить об утерянных возможностях. Ленин, даже если он ждал от Вильсона предложения о помощи, все же строил свою политику на изоляции от эксплуататорских классов капиталистического Запада (ради радикализации рабочих масс центральных и западных стран), а Вильсон, разумеется, не испытывал к российскому социальному эксперименту личных симпатий. Не закрывая глаза на очевидную противоположность взглядов, отметим все же факт, что в дни обсуждения Брестского мира вся международная ситуация была в своего рода «подвешенном состоянии», мир был флюидным, большие повороты были возможны. В условиях, когда немцы наступали с запада, японцы готовились к аннексии Сибири, англичане и французы направлялись на север и юг растерзанной страны, любое правительство, в том числе и правительство Ленина, оценило бы дружественную помощь, откуда бы она ни пришла. Возможно, Америка и Россия упустили свой первый шанс в текущем столетии. Как пишет американский историк Л. Гарднер: «В любом случае, если бы последовало предложение помощи, Ленин не смог бы его утаить. И если даже прибытие американского предложения ничего не изменило бы в этот вечер — или в следующее десятилетие, — изменились бы советские отношения с Западом»[156]. Обе стороны, и Россия и Запад, проявили своего рода фатализм, который дорого обошелся им обоим.

Как у русских, так и западных наблюдателей складывалось впечатление, что торжествующая Германия готова на все. То было время, когда германский офицер среди бела дня застрелил двух русских солдат в петроградском «Гранд-отеле» за то, что те «были грубы с ним». В русские города прибывают германские представители. Они становятся еще одним щитом, заслоняющим Россию от Запада.

В Вологде посол Френсис обустроился и вел обычную посольскую работу с 4 марта 1918 г., принимая местных чиновников и стремясь оценить складывающуюся в России ситуацию. Советское правительство послало для связей с посольством своего представителя Вознесенского, чьей задачей было определить политическую линию союзников. В совершенно смятенном мире того времени атмосфера была полна самого разного сорта слухами. Важнейшие из сведений, передаваемых из Вологды американцами: Мурманский Совет благожелательно относится к союзникам, а Архангельский, напротив, резко отрицательно. Американский посол именно в эти дни теряет веру в возможности США влиять на большевистское правительство России. Френсис начал докладывать, что большевистское правительство, переехавшее из Петрограда в Москву, все более входит в зону влияния Германии. Впервые глава американских дипломатов в России встает на сторону силовых решений. Он посылает в Вашингтон рекомендацию: базируясь в Харбине, совместно с японцами и китайцами захватить Транссибирскую магистраль, а в случае дальнейшего продвижения немцев создать линию обороны за Уральским хребтом. В этом случае здесь понадобится создать «временное правительство» России, которое возьмет на себя задачу отражения германского вторжения.

Но полковник Хауз отверг эти схемы. Их презумпцией был союз с Японией. Продвижение японских контингентов в глубину Сибири сделает Америку младшим партнером в сомнительном предприятии. В то же время жажда контроля над необитаемыми просторами Сибири подвергнет риску дискредитации репутацию Вильсона. Разменять лидерскую позицию таким недостойным образом было бы просто глупостью. Хауз писал Вильсону: «Вся структура, которую Вы так осмотрительно создавали, может быть разрушена в течение одной ночи. И наше положение будет не лучше, чем у немцев»[157].

А англичане? Локкарт пытался сохранять надежду до последнего: оккупация огромных русских просторов требует многочисленных гарнизонов, Германия подавится своей жадностью, немцы будут вынуждены «содержать на Востоке не меньше, а больше войск». Пассивное сопротивление хорошо знакомо русским. О нем знает Европа по наполеоновской эпопее в России. Это сопротивление свяжет немцев. В данном случае так же, как Локкарт, думал Троцкий, который накануне вероятного военного поражения и оккупации вынашивал идею организации в уральском и волжском регионах массового движения сопротивления.

УНИЖЕНИЕ РОССИИ

Тяжела была доля России, с каждым днем ее историческое пространство уменьшалось. Это был, возможно, самый тяжелый период в русской истории. В Брест-Литовске Россия лишилась Польши, балтийских провинций, Финляндии. 28 января 1918 г. Украинская Рада объявила о своей независимости. В апреле и мае декларации независимости последовали от Грузии, Азербайджана и Армении. Все эти территории так или иначе находились под опекой Германии. Канцлер Гертлинг утверждал, что Германия реализует на Востоке принцип самоопределения наций, что Германия «установила хорошие отношения с этими народами (живущими на западе и юге России. — А.У.) и с остальной Россией», настаивая на оборонительном характере германских операций в России, которые якобы следуют за «призывами о помощи», звучащими на Украине, в Ливонии и Эстонии, что якобы делало германское военное вмешательство «морально неизбежным».

В последующие месяцы 1918 г. под вопрос было поставлено само историческое бытие России. На месте величайшей державы мира лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, теряющих связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Уже треть европейской части страны оккупировали немцы — Прибалтику, Белоруссию, Украину. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Великая страна пала ниц. Падение не могло быть более грубым, унизительным, мучительным. Великий внутренний раздор принес и величайшее насилие. Сто семьдесят миллионов жителей России вступили в полосу гражданской войны, включающей в себя все зверства, до которых способен пасть человек.

Россия уже не смотрела на Европу. Та сама пришла к ней серыми дивизиями кайзера, дымными крейсерами Антанты. Запад самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Страна погрузилась во мрак. Да, были беды и прежде. Поляки владели Москвой, и Наполеон владел древней столицей. Но впервые со Смутного времени внешнее поражение наложилось на неукротимый внутренний хаос, и впервые за пятьсот лет у русского государства не было союзников. Окружающие страны вожделенно смотрели на русское наследство.

А социалисты смотрели на происходящее в другой плоскости. В марте 1918 г. В.И. Ленин назвал государство, главой правительства которого он являлся, лишь передовым отрядом мирового революционного пролетариата, существующим сепаратно «лишь ограниченный, возможно очень короткий период… Нашим спасением от возникших трудностей является революция во всей Европе». Однако случилось так, что западные коммунистические партии стали не авангардом, а арьергардом мирового коммунизма. Теоретически большевики не беспокоились о границах государства как «временного наследия прошлого». Член французской военной миссии Антонелли разъяснял Западу, что для большевиков «не важно, например, отдана Литва Германии или нет. Что действительно важно, так это будет ли литовский пролетариат участвовать в борьбе против литовского капитализма»[158]. Ленин твердо стоял на этой точке зрения — как сказал он в письме американским рабочим от 20 августа 1918 г., «тот не социалист, кто не пожертвует своим отечеством ради триумфа социальной революции».

Прозападные по своей учености, большевики оказались самыми большими изоляционистами, обусловив связи с Центральной и Западной Европой немыслимым — победой там братской социал-демократии. Поскольку политические миражи рано или поздно рассеиваются, фантом мирового восстания стал уходить за горизонт, а на первый план неизбежно вышла главная функция каждого организма — забота о самосохранении. Постепенно порыв разжигателей мировой революции отодвигается на второй план конкретными задачами выживания. Вперед с неизбежностью жизненного потока стала выходить та российская «самобытность», о которой не мечтали даже славянофилы. Россия действительно обернулась на Запад, словами А. Блока, «своею азиатской рожей». Западная модель развития была отвергнута установлением небывалой формы правления, связи с Западом надолго были «опорочены» публикацией секретных договоров, отказом платить заграничные долги, созданием революционного Третьего Интернационала.

Психологически это был отрыв от петровской парадигмы. Можно согласиться с Т. фон Лауэ, что «большевистская революция… представляла собой, по крайней мере частично, прорыв в глубинных амбициях русского эго. Не согласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще. признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества»[159]. Петровская прозападная ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Старое противоречие послепетровского периода русской истории между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней (периодически менее дружественной Западу) практически исчезло.

Мнение о свободе рук у большевиков едва ли справедливо. Уже на самой ранней стадии они ощутили, что при всем желании расстаться с царистским прошлым Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, что вокруг революционного Петрограда не политический вакуум, а подверженная колоссальной инерции совокупность обстоятельств. Европоцентризм не мог уйти как чуждый дым на русском пепелище. Система образования, содержимое библиотек — да и само российское мировосприятие не позволяло сделать разрыв животворным и мгновенным. Да и следовало ли их так целеустремленно обрывать? Не помощь братьям по классу, а собственное выживание объективно стало главным пунктом повестки дня Советской России уже в 1918 г. Ленину и его соратникам пришлось столкнуться прежде всего с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме.

Исторический опыт России, ее многовековая направленность развития не могли быть изменены никаким декретом. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может осуществить полный обрыв связей с прошлым, проигнорировать мудрость всех государственных деятелей прошлого. Главная задача оставалась прежней: выйти из круга отсталости, войти в круг мировых лидеров. Хотя цели новых вождей России были универсальными, они сразу же оказались в положении, когда обстоятельства продиктовали им необходимость безотлагательных действий в национальных рамках. Даже с точки зрения мировой революции следовало сохранить плацдарм этой революции. И уже в Брест-Литовске им приходилось решать задачи не только интернациональные, но и сугубо национальные.

Советское правительство, имея на руках не так много карт, пыталось использовать по-своему бывших западных союзников. Троцкий начал довольно тонкую игру относительно возможности посылки на прежний русский Восточный фронт войск антигерманской коалиции. Он был даже не против приглашения сюда японцев, но такой поворот дел следовало обставить должным дипломатическим образом. В качестве обязательного условия Запад должен будет в какой-то форме признать московское правительство. Лишь тогда можно будет приступить к составлению военно-мобилизационного расписания — когда, где и сколько воинских частей японцев можно будет разместить в Европе, перевозя их через Урал. Москва при этом явно пыталась использовать страх Запада перед грядущими ударами Людендорфа.

Глава вторая

ШАНС ЛЮДЕНДОРФА

БЕРЛИН

Кошмар войны на два фронта для Берлина окончился и появился шанс выиграть войну. Оставив на Востоке сорок второстепенных пехотных и три кавалерийские дивизии, немцы повернулись к Западу. На Восточном фронте они собрали обильную «жатву» в виде огромного числа артиллерийских орудий, снарядов, пулеметов, патронов. Еще более усовершенствованная за годы войны германская система железных дорог позволяла концентрировать войска на избранном направлении. Теперь Людендорф собрал 192 дивизии против 178 дивизий западных союзников[160]. «Весной 1918 г. солдатам кайзера было обещано, что грядущие наступления достойно завершат список их военных триумфов»[161]. Через неделю после ратификации Советской Россией Брестского мира немцы пошли на решительный приступ Запада, чтобы успеть до боевого крещения американской армии.

Время решало все. Это понимали и в западных столицах. Для западных союзников самое суровое время наступило в марте 1918 г. 76-летний французский премьер-министр Клемансо, возможно, более других понимал, что решается судьба войны, судьба Франции. И британский премьер Ллойд Джордж впервые говорит не о наступательных операциях, а о стратегической обороне: дождаться американцев, полностью военизировать экономику, мобилизовать общество и ждать, когда ослабнут силы у этого титана — Германии. Из-за нехватки боевой силы англичане и французы сократили численность своих дивизий с двенадцати до девяти батальонов. Но у западных союзников превосходство в основных видах техники — 4500 самолетов против 3670 германских; 18 500 пушек против 14 000 у Германии; 800 танков против 10 германских танков.

Германские людские ресурсы были на пределе. Генералы ждали призыв 1900 г., но на него можно было рассчитывать только осенью. Немцы представляли себе угрозу прибытия американцев. Их проблемой было пройти между нехваткой ресурсов всех видов и пришествием Нового Света. Выбор места удара был тоже невелик: войска стояли примерно там же, где они остановились осенью 1914 г. Позже французы пытались пробиться через Артуа и в Шампани в 1915 г. и снова через Шампань в 1917 г. Англичане направляли свои попытки прорыва на Сомме в 1916 г. и через Фландрию в 1917 г. На счету у немцев был лишь Верден в 1916 г. Наступал момент, когда следовало бросать в бой все силы, благо у немцев они освободились на Восточном фронте. В частности, перевод германских сил с Востока на Запад обеспечил удвоение германской полевой артиллерии.

Выбор направления удара на Западе состоялся в Монсе 11 ноября 1917 г. Главную идею высказал полковник фон дер Шуленбург, начальник штаба группы армий кронпринца: если нанести удар по англичанам, то поражение их армий не будет еще означать поражения их страны. Следует ударить по французам — тогда им не помогут ни высаживающиеся американцы, ни британский союзник. Эту идею поддержал полковник Ветцель, начальник оперативного отдела генерального штаба. Местом удара должен быть Верден, победа здесь сокрушит мораль французов и лишит ее малейших шансов.

Людендорф был нехарактерно осторожен. Германских ресурсов хватит лишь на одно крупномасштабное наступление. Обязательны три условия. Первое. Наступление должно начаться как можно раньше, «прежде чем Америка сможет бросить свои силы на весы борьбы». Не позже конца февраля или самого начала марта. Второе. Удар следует нанести по англичанам. Третье. Местом нанесения удара должна быть Фландрия, где-то в районе Сен-Кантена[162].

Именно из этих мест было совершено стратегическое отступление к «линии Гинденбурга» годом ранее. Здесь много оставленных окопов, а река Сомма сама зовет выйти к морю, сбросить туда англичан. Названная «Операцией Михель», эта операция была окончательно утверждена Людендорфом 21 января 1918 г, Людендорф лично инспектировал армии, которым предназначалось осуществить «Михель». Гинденбург начертал: «Атака должна начаться 21 марта. Прорыв первой линии противника в 9 часов 40 минут утра»[163]. Необходимо было пробить оборону и идти вперед, не размышляя о флангах. Постоянной артиллерийской поддержки ожидать не следовало. В движении вперед ориентироваться на самого быстрого, а не на самого медленного[164].

ЛЮДЕНДОРФ

Вожди Германии начали готовить удар на Западном фронте сразу же после огромных по значению событий в Петрограде. В Германии царило настроение нежданного «чуда». На Запад с огромной скоростью мчались поезда, перевозившие солдат и технику Восточного фронта. Ожидание чуда было разлито в воздухе. Составы с Украины везли германскому населению долгожданное продовольствие. Глаза немцев горели, теперь они действительно верили, что Gott mit uns. Никогда с сентября 1914 г. ожидание не таило столько восторга. Фортуна повернулась к стойкой Германии, и дело ее великого командования не упустить случай. Да никто и не сомневался, что величавый Гинденбург и быстрый Людендорф упустят птицу удачи.

Сам Наполеон одобрил бы планирование Людендорфа. Тот не тратил ни дня в подготовке страшного удара по западным союзникам. Там, где цепкие британцы и отчаянные французы не преуспели в четырехлетнем штурме, там, без сомнения, пробьется великая германская армия, успешно сдерживавшая натиск всего мира долгие годы войны. Даже на штабных картах атаки поражали своей молниеносностью и неукротимой силой. Людендорф был неподражаем. Фланги менялись местами, авангард бросался то на одного противника, то на другого. Так Наполеон вел себя под Ваграмом, при Аустерлице, Маренго.

У германского генералитета было то же чутье. Людендорф интуитивно чувствовал слабые места противника, и, когда наступила роковая дата — 21 марта, он без промаха ударил в месте соединения англичан и французов. Нет, теперь его никто не остановит. Он дожмет упрямых англичан до Ла-Манша. Почти так и случилось, когда 11 апреля 1918 г. генерал Хейг отдал неподражаемый приказ «прижаться спиной к стене» и стоять до последнего. Людендорф играл во всемогущество: если нужно, он месяцами поддерживал статичную оборону. Если же он решал иначе, то рождалась великая свобода маневра. Один из помощников Людендорфа — лейтенант-артиллерист Герберт Сульцбах — записал в дневнике: «Переход от статичной обороны к мобильному ведению боевых действий требует невероятной точности в расчетах и великой предусмотрительности. Но все это невероятно волнующее занятие». В истории еще не было таких масс перемещаемых войск. Пораженный немецкий офицер Альберт Загевиц пишет родственникам: «Мой бог, откуда пришли все эти люди? Это словно великое перемещение народов».

Только с началом этого наступления западные союзники реально посерьезнели. Общий страх погасил препирательства. 26 марта 1918 г. французский премьер Клемансо, президент Пуанкаре, британский военный министр Милнер и командующий британским экспедиционным корпусом фельдмаршал Хейг собрались в муниципалитете маленького французского городка Дулан. Из окон хорошо видны были колонны войск в хаки, отступающие, марширующие на запад. Это если смотреть на запад. А при взгляде на восток были видны танки, идущие навстречу войскам Людендорфа.

Роскошь сомнений была уже недопустима, и уже до обеда все присутствующие стороны подписали документ, согласно которому генералу Фердинанду Фошу было поручено «координировать действия союзных армий на Западном фронте». Но для делегирования Фошу всех необходимых полномочий потребовалось еще несколько страшных дней. 9 апреля 1918 г. армии Людендорфа обрушились на Фландрию, и пятью днями позже Фош был официально назначен «главнокомандующим союзных армий во Франции».

Клемансо уединился с Фошем в Дулане для ленча вдвоем, намеренно не приглашая англичан. Клемансо: «Ну вот вы и получили то, чего желали». Фош: «Вы сделали мне прекрасный подарок, вы дали мне проигранное сражение и поручили выиграть его»[165]. Фош, как и весь французский генералитет, в начале великой войны был приверженцем атакующей школы, школы крайнего напряжения, a outrance. Но четыре года войны столкнули приверженцев атаки с колючей проволокой и пулеметом. Теперь он был осторожен и авантюризм считал дорогой в катастрофу.

Это была счастливая для западных союзников находка. Характер Фоша излучал уверенность, он всегда был в добром расположении духа. Он обладал талантом убеждать собеседников, он не терялся, находясь в «оке тайфуна». В своем синем мундире и коричневых сапогах, Фош сидел, пыхтя сигарой, в офисе в Бове или Шато-Бонбон, периодически бросая взгляды на огромную карту, висящую на стене. Он заговаривал любого посетителя, энергично жестикулируя руками. Еще со времен своего преподавания в Военной академии он привык размышлять вслух, и это производило впечатление[166]. В распоряжении Фоша никогда не было больше двадцати подчиненных, и многие из них посылались на многочисленные фронты. Эта сравнительно небольшая команда владела высшей 'властью над огромными массами людей.

Главным предметом ежедневных обсуждений были цифры. Пять весенних наступательных операций германской армии стоили ей потери 963 тыс. человек. Французская армия теряла 112 тыс. человек в месяц; британская — 70 тыс. человек в месяц. В Англии начали брать в армию мужчин старше пятидесяти лет. Англичане с грустью отмечали опустошение мужского резервуара страны. Британский генерал с печалью отмечает низкие физические качества новобранцев: «Британская армия уменьшается быстрее, чем прибывают американские части… В результате ослабевают общие силы коалиции. Эти последствия особенно тревожны: они могут означать поражение в войне»[167].

На карте Людендорфа, где в центре была Сомма, не было прямых линий, рычащая масса неудержимого германского войска смещалась то влево, то вправо, постоянно удивляя и ставя противника в тупик. Непосредственные действия авангарда он видел такими: пехота овладевала инициативой; группы хорошо натренированных солдат несли с собой только легкие пулеметы; они проникали в глубину обороны противника, обходили гнезда обороны, неудержимо продвигались вперед. В этом их движении не было нужды даже в классической артиллерийской подготовке. «Штурмовые отряды» — вот ключ к успеху.

Пять раз отряды умелых и отчаянных немцев между мартом и июлем 1918 г. делали то, что четыре года не удавалось западным союзникам — пробивали линию обороны противника и выходили на оперативный простор. Ужас последующего неизменно охватывал французов и англичан, но небо было милостиво. Людендорф отличался от Наполеона и от Гитлера в данном случае тем, что у первого в прорыв вводилась конница Мюрата, а во втором — танки Гудериана. Дивизии кайзера были пехотными, их наступление после прорыва не могло быть стремительным. «Сколько раз, — пишет английский свидетель Сидни Роджерсон, — мы благодарили небо за бескрайность полей! Нашим благословением было то, что у немцев не было кавалерии». В марте, мае, июне и июле штурмовые отряды германской армии шли вперед, но пространство было против них.

Они уставали, теряли цель, обращались к грабежу лежащих перед ними деревень — и неизбежно замедляли бег. Интуиция Людендорфа продиктовала ему правильный диагноз: «Отсутствие определенного ограничителя». Он же определяет и неизбежное: «Катастрофически падающая дисциплина». В лагерях мирного времени ученики Мольтке и Шлиффена полагались в подобной ситуации на «бич» неукротимого прусского офицерства. Но к весне 1918 г. лейтенанты и капитаны 1914 г., о которых Людендорф в мемуарах говорит как об «источнике моральной силы»[168], в огромной своей массе уже нашли свое последнее успокоение.

Германскому командованию удалось дезориентировать западных союзников, имитируя удар на южном участке Западного фронта. Как мы знаем, подлинный удар готовился севернее — против англичан, в том месте, где они соприкасаются с французским участком фронта. Следовало сокрушить британский фронт на реке Сомме, расправиться с английским экспедиционным корпусом, сокрушить французский фронт на реке Эн и совершить бросок к Парижу. Главной жертвой была избрана самая слабая — пятая армия Хейга, более других пострадавшая во время наступления при Пашендейле и еще не восстановившая свои силы. Напомним, что экспедиционный корпус англичан во Франции насчитывал в 1918 г. 615 тыс. человек, и больше Хейгу не давали («чтобы не увеличивать потери»). В Англии в качестве резервов было всего 100 тыс. человек[169]. При этом китайцы и прочие призванные рабочие еще не завершили создание линии глубоких окопов для ожидающих своей судьбы англичан.

Март 1918 г. на Западе начался активизацией войны в воздухе. Австрийские самолеты бомбили прекрасные итальянские города, а новые немецкие бомбардировщики «Гигант» обрушили смертоносный груз на Лондон, Париж и Неаполь. В воздухе работала не только бомбардировочная авиация. Радиоволны несли активный пропагандистский заряд. Немецкое коротковолновое радио передало отчет о допросе пленных американцев. «Это крепкие молодые люди без особого желания сражаться. Они полагают, что все происходящее инициировано нью-йоркскими финансистами. Они ненавидят англичан, но испытывают по отношению к ним своего рода уважение. С французами они в хороших отношениях. У них нет ни малейшего представления о том, как должны проводиться военные операции, кажутся недалекими и фаталистически настроенными по сравнению с привыкшими к боевым действиям французами. Они были рады избежать дальнейших боев»[170].

Сообщения с Востока радовали германский слух. 11 марта германские войска оккупировали Одессу. Даже Наполеон, пишет английский историк М. Гилберт, не владел контролем от Балтийского до Черного моря. В Николаеве немцы захватили российский линейный корабль и нетронутые, готовые к любому строительству доки. Гогенцоллернам предоставилась лестная миссия поисков правителей новых владений. Кайзер решил не делать Латвию германским герцогством, а превратить Курляндию, некогда принадлежавшую тевтонскому ордену, в германский протекторат. Но все приятности в конечном счете зависели от умения Людендорфа быстро и эффективно перебросить войска с Восточного фронта и нанести решающий удар на Западном фронте до того, как Америка в военном смысле станет своего рода заменой России. Контуры своей судьбы Запад увидел в начале марта, когда германская штаб-квартира сочла момент подходящим.

Все прежние наступательные операции в условиях траншейной войны вели западные союзники — Сомма, Пашендейль, Камбре — и не имели решающего успеха. Могут ли добиться его немцы? Это великое неизвестное царило на ощетинившемся фронте. 8 марта 1918 г. германская артиллерия начала массированную пристрелку к позициям противника. Между Ипром и Сен-Кантеном встала завеса мощного артиллерийского огня — немцы начали с горчичного газа и фосгена. Но не это было главным в планах Людендорфа. Свое подлинное наступление немцы начали позже.

Ранним утром в день весеннего равноденствия — 21 марта 1918 г. — фронт заревел шестью тысячами тяжелых орудий — артподготовка немцев длилась жестокие пять часов. Британский генерал Хьюберт Гоуг (фаворит Хейга и тоже кавалерийский генерал; только заступничество Хейга сохранило Гоуга во главе армии, когда Ллойд Джордж пытался отправить его в отставку) «проснулся в своей комнате в Несле от звука канонады — такого устойчивого и ровного, что придавало ему характер всесокрушающей и буйной силы»[171]. Западных союзников ожидали два миллиона снарядов с газовой начинкой. В небе 326 германских истребителей встретили 261 самолет союзников.

Людендорф бросил в решающее наступление 76 первоклассных германских дивизий против 28 британских на фронте в 70 километров. Густой туман смешался с хлорином, фосгеном и слезоточивым газом. Дозы были смертельные. Слезоточивый газ должен был заставить англичан снять маски противогазов. Газы перемежались со снарядами между 4.40 и 9.40 утра. Затем немецкие штурмовые войска бросились в специально созданные ниши и, преодолев ничейную полосу, появились в британских окопах.

На пути немецкой пехоты лежали сокрушенные артиллерийским огнем остатки деревень и отдельные острова сопротивления Пятой армии Хейга, имевшей некомплект личного состава до 50 % — 6 тыс. солдат в дивизиях вместо положенных 12 тыс. Склонные к теоретизированию англичане уже пришли к выводу, что человек способен вынести три часа артиллерийского огня — не более. Затем люди деревенеют, становятся пассивными и безразличными ко всему. В течение часового броска вперед германская пехота завладела всей зоной британской обороны. Следующей ее задачей было преодоление «красной» линии обороны, ее немцы захватили после полудня.

Черчилль был на фронте и видел, как Людендорф в течение нескольких дней сделал то, что англичане и французы не могли сделать в течение нескольких лет, — значительно продвинуться вперед, беря десятки тысяч военнопленных и огромные военные склады. Уже в первый же день немцы прошли семь километров, захватив в плен 20 тыс. англичан. Англичане потеряли семь тысяч человек убитыми, потерпевшие первое столь очевидное поражение в окопной войне пытались контратаковать — вперед на верную смерть пошел 21 танк, уничтоженные почти мгновенно. То была несомненная германская победа — хотя число погибших с германской стороны было еще большим — 19 тыс. человек. С небес упали 30 союзных самолетов. 23 марта три особых крупповских орудия начали обстрел Парижа с расстояния чуть более ста километров гигантскими снарядами, летевшими к цели примерно четыре минуты. Двадцать снарядов убили 256 парижан. Легковозбудимый кайзер после всего этого возвратился в Берлин со словами: «Битва выиграна, англичане полностью разбиты»[172].

Худшими для западных союзников были третий, четвертый и пятый дни германского наступления (24–26 марта). Пришедшие на помощь 5 французских дивизий были смяты и отброшены. Возникло вероятие рассоединения британских и французских войск. 24 марта Черчилль вместе с Ллойд Джорджем и новым начальником имперского штаба сэром Генри Уилсоном ужинали в прежнем парижском особняке Грея. «За все время войны я не видел большего беспокойства на лицах, чем в тот вечер». Все островные резервы следовало бросить на континент, британские запасы предоставлялись в качестве компенсации потерянного. Наконец-то Запад избрал единого военного распорядителя — генералиссимуса Фоша.

Ллойд Джордж в этот день попросил своего посла в Вашингтоне лорда Ридинга объяснить президенту Вильсону, что при нынешнем состоянии дел с резервами «мы не можем поддерживать наши дивизии живой силой… и не сможем поддержать наших союзников, когда очередь дойдет до них… Вы должны призвать президента отбросить все вопросы интерпретации прежних соглашений и послать пехотные части настолько быстро, насколько это возможно. Ситуация, без сомнения, критическая и, если Америка замешкается, то она может опоздать»[173].

Посол Ридинг, без промедления принятый Вильсоном, просил передать американские войска во Франции в состав французских и британских соединений, не откладывая участия в боях до формирования боеспособных частей под собственным командованием. «Президент секунду молчал. Затем он ответил, что, согласно конституции, у него есть полномочия принимать необходимые решения и он полон решимости отдать нужные приказы. Вопрос был исчерпан»[174]. В эти несколько минут, возможно, решилась мировая история.

Германские войска 24 марта перешли Сомму, вбивая клин между французским и британским секторами. Они захватили Бапом и Нуайон, взяв 45 тыс. военнопленных. Витавшая в воздухе нервозность выводила из себя даже сдержанных англичан. Произошел спор между Хейгом, остро нуждавшимся в помощи, и Петэном, боявшимся за свои позиции в Шампани. 24 марта Петэн лично предупредил Хейга, что у него, возможно, не будет шансов помочь союзнику. Хейг спросил, означает ли это разделение двух армий, и Петэн молча кивнул[175].

Хладнокровные британцы готовились к худшему, в Лондоне обсуждали возможность отхода к Ла-Маншу. Надежда в эти часы заключалась в предположении, что «резервы у бошей не бездонные». Да и судьба ведь строптива. Выражая невысказанную надежду, один британский генерал, чья дивизия превратилась в батальон, едва живой, неожиданно сказал: «Мы победили», — имея в виду даже не мужество своих солдат, а трудности немцев с подкреплениями и новую черту боев — наступающие немцы, в случае контратак против них, стали сдаваться. Несомненный и хороший признак. Готовая победить армия в плен не идет.

Благословением для союзников была достигнутая сплоченность, которая позволила Фошу осуществить общую координацию. Произошло это так. В Дулансе, около Амьена, прямо напротив приближающихся немцев 26 марта состоялось одно из важнейших совещаний войны. Председательствовал президент Франции Пуанкаре, за столом сидели премьер Клемансо, британский военный министр лорд Милнер и все ведущие военачальники. Начало было далеко не многообещающим. Хейг рассказал о неудачах 5-й армии. Довольно бестактно Петэн сравнил англичан с итальянцами у Капоретто. Атмосфера накалилась, нервное напряжение стало сказываться, эмоции били через край.

Союзническое единство спас генерал Фош, сумевший перевести всеобщее внимание к конкретным вопросам. По его предложению одна французская армия перемещалась от Сен-Мийеля к Амьену, где Фош приказал «защищать каждый сантиметр территории». Собеседники разошлись по углам, чтобы продолжить дебаты внутри национальных делегаций. В конечном счете ради общего спасения было решено, что Хейг подчинится Фошу и единое командование централизует общие усилия. (Фош стал генералиссимусом — командующим всеми союзными войсками на Западном фронте.) Любое эгоистическое самоутверждение в критической ситуации было нетерпимо — решалась судьба войны.

Немцы 27 марта были всего в восемнадцати километрах от Амьена, взяв в плен 90 тыс. человек и 1300 орудий. Союзники возвращали в бой даже раненых. И все же немецкая военная машина казалась неукротимой. К. пятому апреля они продвинулись на фронте в семьдесят километров почти до Амьена. До Парижа оставалось шестьдесят километров. В авангарде наступающих армий стояли войска, снятые с Восточного фронта. Расширение клина между французами и англичанами грозило крахом всего фронта. Приказ Фоша звучал как заклинание: «Не отступить ни на метр!»

Кайзер с его всегдашней поразительной бестактностью распустил школьников на «каникулы победы» и вручил Гинденбургу Великий крест с золотыми лучами, в последний предшествующий раз врученный Блюхеру за Ватерлоо. Но немцы, как и в 1914 г., погнались за открывшимися возможностями, а не следовали принципу «одного кулака, одного удара». Сказались и привходящие обстоятельства. Германская армия после четырех лет блокады впервые увидела склады продовольствия и вина[176]. И это тоже повлияло на их прежнюю смертельную решимость нанести как можно более быстрый и жестокий удар. Немцам так и не удалось коснуться нервного узла оборонительной линии союзников, их поразительная энергия постепенно начала показывать признаки утомления. 4 апреля Людендорф вопреки всей своей воле признал: «Преодолеть сопротивление противника вне наших возможностей». Немецкие потери в ходе текущего наступления уже составили четверть миллиона — примерно столько, сколько у англичан и французов, вместе взятых. Девяносто процентов ударных немецких дивизий были истощены, и часть из них деморализована[177]. Если союзники теряли просто представителей всех армейских профессий, то немцы теряли невосполнимую элиту.

Меняя стратегию на ходу, Людендорф отказался от амбициозного «Михеля» в пользу более осуществимой операции «Георг», направленной на вытеснение британцев из Фландрии. Цель — выйти к Ла-Маншу. Туман снова помог атакующей стороне, когда 9 апреля артиллерия Брухмюллера нанесла свой традиционно страшный удар[178]. После четырехчасовой артподготовки Людендорф бросил вперед 14 немецких дивизий на фронте шириной в пятнадцать километров. Именно тогда — 11 апреля — генерал Хейг издал свой знаменитый приказ по британским войскам, ощутившим всю мощь германского напора. «У нас нет другого пути, кроме как сражаться. Каждую позицию нужно защищать до последнего человека: иного выхода нет. Прислонившись спиной к стене и веря в справедливость нашего дела, каждый из нас должен сражаться до конца»[179].

25 апреля немцы взяли высоту Кеммель, 29 апреля — высоту Шерпенберг, но это был уже предел. Вот запись официальной германской истории за этот же день: «Наступление не дошло до критически важных высот Кассель и Мон-де-Кат, только обладание которыми заставило бы англичан эвакуироваться из выступа Ипр и позиций на Изере. Крупное стратегическое продвижение оказалось невозможным, и порты пролива недостижимыми. Второе великое наступление не дало желаемых результатов»[180]. 21 апреля в бою погиб лучший ас Германии фон Рихтгофен, одержавший до этого восемьдесят воздушных побед.

В марте — апреле 1918 г. немцы в своих страшных наступательных порывах потеряли до полумиллиона солдат. Таких потерь Германия позволить себе безнаказанно уже не могла. Поворачиваясь с севера снова на юг, Людендорф обратился к французам. Он спешил, и ничто, кроме Парижа, уже не казалось ему достойной целью. С полученного в марте плацдарма он начал бить страшным германским молотом по укреплениям, ведущим к французской столице. Подвезенная из глубины Германии «большая Берта» начала обстреливать Париж, сея панику.

Но ощущение германского всемогущества уже не реяло в воздухе, оно постепенно начало увядать. Как пишет лорд Биркенхед: «После двухнедельной битвы фронт все еще стоял, и последний порыв Людендорфа увял. Амьен был спасен; равно как и Париж; спасены были порты Ла-Манша, спасена была Франция, спасена была Англия»[181]. В порты Франции начали прибывать по 120 тыс. американских солдат ежемесячно. И хотя немцы, напрягаясь из последних сил, перевели еще 8 дивизий с востока на запад, общее соотношение сил стало необратимо меняться в пользу западных союзников. Вот впечатления британской медсестры, внезапно увидевшей колонну солдат: «Необычная раскованность, вид смелой энергии заставляли смотреть на них с интересом. Они выглядели выше обычных людей; их высокие, статные фигуры являли собой заметный контраст с обычными солдатами… Ритм, такое достоинство, такое безмятежное выражение самоуважения. Это были американцы»[182].

ЗАПАД ПОСЛЕ БРЕСТА

2 апреля 1918 г. генерал Першинг передал американские войска малыми частями в состав французских и британских соединений. Обескураживала недостаточная скорость подготовки американских войск и, прежде всего, осознание факта, что Германия тоже понимает, что это ее последний шанс, и готова предпринять крайние усилия. Как писал Черчилль Ллойд Джорджу, «немцы пойдут в этой борьбе до конца, они будут биться за конечное решение все лето, и их ресурсы в настоящее время больше наших»[183].

Ощущая смертельную опасность, которая нависла над Францией в марте — апреле 1918 г., генерал Лавернь, сменивший на посту главы французской миссии Нисселя, начал в осторожной форме давать наркомвоену Троцкому благожелательные «советы». Как вспоминает Троцкий, «по его словам, французское правительство считается теперь с фактом заключения Брестского мира и хочет лишь оказать нам вполне бескорыстную поддержку при строительстве армии. Он предлагал предоставить в мое распоряжение офицеров многочисленной французской миссии, возвращавшейся из Румынии. Два из них, полковник и капитан, поселились напротив здания военного комиссариата, чтобы быть всегда у меня под рукой»[184].

Англичанин Локкарт в мартовские дни 1918 г. видел свою миссию в создании впечатления о наличии жизни у павшего русского гиганта — ведь одно его шевеление могло заставить немцев насторожиться, лишить ощущения свободы на Востоке. Он пишет в Лондон задиристые телеграммы: «Вы не можете ожидать от большевиков теплых слов в отношении британских капиталистов. Они и без того еще удивительно вежливы с нами»[185]. Но в Лондоне больше слушали уже не Локкарта, а своего бывшего военного представителя в России генерала Нокса, который советовал перестать заниматься самоутешением и флиртовать с большевиками — такая политика и безнравственна, и ошибочна. Снова в узком кругу, определяющем британскую политику, обозначились два подхода, противостоящие друг другу. Если для Локкарта начало процесса создания Красной армии было знаком надежды, то для Нокса обещание Троцкого сформировать в кратчайший срок полумиллионную армию было знаком беды. Эту новую армию он видел стоящей только на противоположной стороне. И мнение Нокса возобладало в Лондоне.

На протяжении бурных месяцев 1918 г. Бьюкенен, все более перемещаясь на позиции безоговорочного противодействия русскому коммунизму и поддержки вооруженной интервенции в России, убеждал правительство, что русский вопрос является самоценным и будет доминирующим фактором международного положения, пока не будет найдено какой-либо формы его решения. Без этого решения не может быть устойчивого мира в Европе, даже если центральные державы и их противники выяснят свои отношения. Опасности существуют и при активной, и при пассивной позиции Запада. С одной стороны, если предоставить Россию ее участи, то в один роковой для Британской империи день Германия может получить в свое распоряжение огромную людскую силу России и ее беспредельные богатства ископаемых. С другой стороны, оказать России помощь и позволить большевикам упрочить свое положение означает предоставить их агентам возможность распространять разрушительные коммунистические доктрины в Европе и Азии.

Бьюкенен не одобрял идеи массированной военной экспедиции, так сказать, «завоевания России». Он выступал за укрепление собственно белых добровольческих частей, за посылку небольших отрядов добровольцев, которые следует сформировать, обратившись с призывом к британским и колониальным частям. Прямо-таки «горсть» британских войск, вооруженная танками и аэропланами, без особого труда окажет решающую помощь белому генералу Юденичу в овладении Петроградом. Сравнительно небольшой отряд англичан, по мнению Бьюкенена, мог бы контролировать штаб Деникина и не позволил бы ему обратиться к губительной антикрестьянской политике. Участие в русской Гражданской войне могло обойтись Британии недешево, но дело стоило того. Речь шла о судьбе величайшей страны, о балансе сил в будущем мире. «Если цель этого предприятия будет достигнута, то потраченные средства окажутся помещенными в хорошее дело. Мы могли бы спасти важные британские интересы в России»[186].

Черчилль в секретном послании военному кабинету от 7 апреля предлагал уговорить Россию возвратиться в строй воюющих держав, послав видного представителя союзников (скажем, экс-президента США Т. Рузвельта) с предложением помощи в восстановлении Восточного фронта. Предложив сохранить «плоды революции», можно восстановить страшащую немцев войну на два фронта. «Давайте не забывать, что Ленин и Троцкий сражаются с веревками вокруг шеи. Альтернативой пребывания власти для них является лишь могила. Дадим им шанс консолидировать их власть, немного защитим их от мести контрреволюции, и они не отвергнут такую помощь»[187]..

ЗА ОКЕАНОМ

Роббинс по телеграфу передал в качестве высшего символа надежды предложение Троцкого принять западных военных специалистов для помощи в создании новой русской армии. Роль Нокса (исключавшего сотрудничество с Советами) при Роббинcе исполнял посол Френсис, отказывавшийся верить в немыслимый союз. Он видел в новой русской армии четко и ясно выраженную угрозу социальному строю Запада. Но Френсис был не «абсолютным Ноксом» и не исключал для себя сотрудничества с Советской Россией полностью, поручая военному атташе начать переговоры с центральным русским правительством. В любом случае, размышлял переехавший в Вологду Френсис, новая русская армия будет единственным для России инструментом самозащиты от немцев. (У посла были и более потаенные мысли: «Моим подлинным и строго тайным намерением является так организовать эту армию, чтобы ее можно было изъять из-под большевистского контроля, использовать ее против немцев и даже против ее создателей»)[188].

Радовали ли японские планы Троцкого американцев? Президент Вильсон сказал британскому послу Ридингу, что предложения Троцкого подают поиски русскими новой ориентации в несколько новом свете. Но не следует обольщаться, большевики в поисках собственного спасения могут быстро переменить фронт и тем самым завлечь Запад в западню. Президент не был уверен, что японские генералы будут рады видеть рядом американских коллег. Постепенно терял свой энтузиазм и посол Френсис, он все больше отзывался о Роббинсе (персоне грата для большевиков) с раздражением. Все эти «приглашения к интервенции» — блеф, маневры большевиков направлены лишь на консолидацию их власти, большевики просто раскалывают фронт союзников. Грядущие битвы на Западном фронте и растущее неверие Френсиса в увертюры Советского правительства повлияли на президента. Он начинает задумываться о фрагментаризации России, просит Лансинга изучить возможность создания самоуправляемого «ядра», вокруг которого объединилась бы основная часть Сибири.

Вильсон старался использовать полную ориентированность экономической машины европейского Запада на войну. Совместить помощь, альтруизм и распространение влияния могла лишь экономика Америки. Президент поручил энергичному бизнесмену Г. Гуверу оказать пострадавшим от экономической разрухи районам России материальную помощь. Главная задача: способствовать возникновению «структурно оформленного правительства, независимого от Германии». Побочная задача — не позволить нетерпеливым союзникам воспользоваться возникшим в России политическим и экономическим вакуумом.

Хауз считал, что миссия Г. Гувера позволит Америке вторгнуться в самый центр русских событий; желательно приглашение комиссии большевистским правительством, но если такового не последует, миссия двинется вперед под охраной американских войск. А когда Гувер со своими людьми внедрится в Россию, президенту не удастся уйти от ответственности и он вынужден будет предоставлять миссии всю запрашиваемую ею военную помощь. То был один из поворотных моментов во взаимоотношениях России и Запада. Теперь Россию «открывали» миру, даже если она того не желала. Если Россия не идет на Запад, то Запад приходит к России. Гувер не был пешкой в этой игре, он понимал, что происходит, и боялся, что «господа Ленин и Троцкий могут воспринять миссию как троянского коня союзников». Американская миссия в России, сопровождаемая американскими войсками, может быть дурным примером. Завтра такие же миссии пришлют англичане и японцы.

Президент-кальвинист не верил в искренность западных восстановителей Восточного фронта и, отличаясь безупречным реализмом, стремился предотвратить доминирование в России как западных (англо-французов), так и восточных (Япония) претендентов на доминирование. Если бы Россия попала под чужеродную опеку, то главный замысел Вильсона — создание Лиги Наций — будет безнадежно искажен. Россия слишком велика. Владея контролем над нею, Германия, Британия или Япония — любой претендент на исключительное положение в мире — становился глобально неуязвимым. Изменение путем создания Лиги Наций всей системы международных отношений ставит задачу предотвращения колонизации крупнейшей континентальной страны. Весной 1918 г. американский президент встал на ту точку зрения, что, даже не признавая ее дипломатически, Россию нужно поддержать, закрыв пока глаза на правящую в ней идеологию. Важно не бросить ее в объятия немцам, важно не допустить в Россию очередного благодетеля-злодея. А после окончания мировой войны с русским вопросом можно будет разобраться спокойнее, учитывая общее ослабление союзников и нужду России в помощи.

К концу апреля 1918 г. послу Френсису стало ясно, что «Советское правительство не выступит против Германии, не имея союзнической поддержки. В то же время Советское правительство согласится не противодействовать интервенции союзников, когда убедится в ее неизбежности. Разумеется, есть вероятие того, что Советское правительство будет вынуждено реагировать на союзническое вмешательство и запросит совета немцев; мы должны пренебречь этим риском… Россия проходит сквозь оргию, от которой она однажды пробудится, но чем дальше будет длиться этот кошмар, тем более прочные позиции получит Германия»[189].

После последней поездки в Петроград в мае 1918 г. Френсис пишет о тягостном впечатлении от покинутого города, некогда «великой столицы всей России и самого веселого города Европы». Он посылает в государственный департамент анализ американских усилий: «Пришло время для союзнической интервенции. Я надеялся, что Советское правительство само запросит о помощи, и действовал в соответствующем направлении. Во-первых, я оставался в России в то время, когда другие союзные миссии покинули страну. Во-вторых, развивал деловые отношения с большевиками… В-третьих, выступал против одностороннего японского вмешательства. В-четвертых, предложил союзническую помощь для создания новой русской армии… В-пятых, добился посылки специалистов железнодорожного дела… В-шестых, поощрил торговые контакты между Америкой и русскими купцами. Но все оказалось напрасным. Германский посол Мирбах занял позицию, более близкую Советскому правительству, чем у любого из представителей противоположной коалиции. Теперь едва ли следует ожидать советского приглашения, теперь следует действовать по собственной инициативе».

Мы видим, что в период осени 1917 г, — начала весны 1918 г. линии Антанты и Америки в русском вопросе значительно расходятся между собой. Но поздней весной 1918 г. начинается их сближение. Объединили их два самых актуальных фактора: немецкое давление на Западном фронте и потеря иллюзий в отношении большевиков. Планы европейского Запада в отношении России подтолкнули японцы. Британский посол в Токио сэр Конингхем Грин 15 мая 1918 г. сообщил, что у Японии возникает ощущение шанса, который бывает раз в тысячу лет. Японцы непременно двинутся на русский Дальний Восток, дойдут до Иркутска и закрепятся на новых территориях. Оглядываясь на Вашингтон, можно упустить исторические возможности. Оставалось узнать, как поладят японцы и чехи, столкнувшись на одной колее. Чехи не противились контактам с японцами, пусть союзники лишь признают независимость их страны. У Японии тоже не было возражений. Вопрос о перемещении по самой длинной из русских железных дорог теперь решался в Лондоне и Токио.

DRANG NACH WESTEN UND OSTEN

Между 24 и 29 апреля немцы на Западном фронте предприняли отчаянные усилия сокрушить франко-британскую оборону. Состоялось первое сражение между танковыми колоннами; сконцентрированная на узком участке германская артиллерия нанесла страшные разрушения.

Иллюзий о быстротечности боевых действий не было уже ни у кого: англичане, американцы и французы готовились к боям в 1919 г. Специалист по танкам британский подполковник Фуллер подготовил «План 1919», предусматривавший создание 5 тыс. танков к 1919 г.

На высшем военном совете союзников в Аббевиле 1 мая 1918 г. Клемансо, Ллойд Джордж и Фош стимулировали Першинга ускорить подготовку американской армии. В словах Ллойд Джорджа прозвучали угрожающие ноты: «Если мы проиграем решающую битву войны, то нам флот понадобится для того, чтобы перевезти домой оставшееся от британской и американской армий… Если Франция и Великобритания уступят в войне, их поражение будет почетным, поскольку они сражались до последнего человека — и это в то время, когда Соединенные Штаты выставили солдат не больше, чем маленькая Бельгия»[190].

Находясь в тупике на Западе, немцы 7 мая вынудили румын в Бухаресте подписать мир с центральными державами. Болгария получила часть побережья Черного моря — Добруджу, а в качестве компенсации Румынии предложили российскую Бессарабию. Серия последовательных ударов была нанесена в Карелии, на Украине, в Крыму, на Дону, на Кубани, на Кавказе. 5 апреля германские войска заняли Харьков. 13 апреля они вошли в Хельсинки, 24-го в Симферополь, 30-го — в Севастополь. Генералу Тренеру было поручено создание военной администрации на Украине. 12 мая два императора — Вильгельм Второй и Карл Австрийский — подписали соглашение о совместной экономической эксплуатации Украины. Немцы контролировали две наиболее развитые провинции России — Украину и Прибалтику. 27 мая они стимулировали провозглашение грузинской независимости. На Кавказе Турция оккупировала Карc и начала движение в глубину армянских земель. Турецкие части дошли до Каспийского моря.

Решая главную проблему — что делать с Центральной Россией, — немцы действовали по максимуму, стремясь превратить ее целиком в зону германского контроля, базируя максималистские планы на том, что Брестский договор предполагал экономическое сближение Германии и России. Дополнительные соглашения на этот счет вырабатывались под председательством министра иностранных дел Кюльмана[191].

Лидеры тяжелой промышленности Германии Тиссен, Стиннес, Кирдорф, Геренберг и другие встретились в Штальхофе с директором крупповских заводов Брюком, чтобы «рассмотреть ведение дел с Россией, Украиной, Балканами и так называемыми приграничными государствами». Стратегическая ситуация после окончания войны (которое для фатерланда едва ли будет триумфальным) потребует от Германии потесниться на мировых рынках, и компенсировать свои потери она сможет лишь «овладением континентального рынка» России и оторванных от нее территорий. Необходима минимальная развитость местной промышленности, максимальная потребность в импорте и главенствующие позиции Германии. 16 мая 1918 г. участники совещания предложили две меры перекрытия путей в Россию англичанам и американцам: во-первых, предоставить России кредиты в пределах двух миллиардов германских марок, инвестировать такой капитал, да еще собранный с помощью общенациональных займов, можно было, лишь «гарантировав длительное германское преобладание на Востоке»; во-вторых, поставить под германский контроль транспортные пути России — это предполагало «постоянную военную оккупацию Германией и ее союзниками европейских путей к северу от России». Речь шла о контроле над Мурманском, Рижским заливом, островами Финляндии и подступами к Петрограду.

В ходе майского наступления на Западном фронте генерал Людендорф нашел время запросить посла Мирбаха о внутренней политической ситуации в России. Людендорф считал необходимым приложить все силы, чтобы нейтрализовать антигерманские элементы в русской столице. С прочным восточным тылом он надеялся добиться благоприятного для Германии решения на Западе.

13 мая 1918 г. первый посол кайзеровской Германии в Советской России граф Мирбах суммировал первые российские впечатления: «Реализация наших интересов требует продолжения поддержки большевистского правительства. Если оно падет, то его наследники будут более благосклонны к Антанте. Следует продолжить снабжение большевиков минимумом важнейших товаров, чтобы поддержать их пребывание у власти. Несмотря на все их декреты, с ними в настоящее время можно иметь дело, они сейчас более расположены к экономическому сотрудничеству, и должны быть предприняты меры в направлении будущего экономического проникновения»[192].

ГЕРМАНИЯ ОРГАНИЗУЕТ ВОСТОК

15 мая 1918 г. правительство Ленина предложило германскому посольству начать обсуждение обширной программы экономического сотрудничества с Россией. Посол продолжительно беседовал с Лениным, оптимизм которого поразил Мирбаха. Ленин исходил из того, что только большевики имеют в своих руках организованную силу. (Напротив этого сообщения посла кайзер Вильгельм написал под вопросительным знаком: «А японцы, китайцы, англичане?! Против него выступит вся армия казаков!»[193]) Но Берлин, развивал свою мысль Ленин, поступает неразумно — по мере того как все новые русские территории оккупируются немцами, растет оппозиция против него не только справа, но и слева. Ленин выразил надежду, что сумеет добиться мирного соглашения с Хельсинки и Киевом, на что кайзер (на полях донесения Мирбаха) заметил: «Он не сможет реализовать эти пожелания, как и те, что были выражены в Бресте. У него нет ни правительства, ни персонала исполнительной власти».

18 мая 1918 г. министр иностранных дел Кюльман наставлял посла в Москве: «Расходуйте больше денег, поскольку в наших интересах, чтобы большевики выстояли. Фонды Ризлера в Вашем распоряжении. Если нужно больше средств, телеграфируйте». Германский министр иностранных дел анализировал расстановку сил в России: «Левые эсеры, если оказать на них давление, пойдут вслед за большевиками, эти две партии — единственные, кто поддерживает Брестский мир; кадеты — явно антигерманская партия; монархисты будут стремиться к пересмотру Брестского мира. У нас нет никакого интереса поддерживать монархические идеи, которые могут воссоединить Россию… в наших интересах поддерживать крайне левые партии»[194]. Мирбах отвечает в начале июня, что, ввиду активного соперничества в России стран Антанты, ему требуется 3 млн. марок в месяц. В Берлине 11 июня 1918 г. был создан фонд в 40 млн. марок.

1 июня экономический советник доктор Брюн предложил генеральному штабу германской армии создать синдикат с целью экономического проникновения в Россию. 4 июня экономическое управление рейха предложило частным компаниям собрать по 50 млн. марок, еще 1,9 млрд. марок предполагалось получить за счет общенационального займа и прямых субсидий правительства. При синдикате были два дочерних отделения — одно для Центральной России, другое для Украины. В Москве создавался «экономический штаб», обязанностью которого являлась координация экономической деятельности Германии в России. Создание синдиката производилось с удивительной для военного времени скоростью. Его директором стал имперский советник баварской короны фон Риппель.

На пике своего всемогущества на Востоке историческая судьба поставила Германию перед дилеммой: довести Россию до положения германского сателлита или постараться приблизить ее на основе хотя бы формального равенства.

Первая возможность представлялась реальной. Брест-Литовск расколол коалицию большевиков с левыми эсерами, расколол саму большевистскую партию, подтолкнул антибольшевистскую оппозицию к консолидации и обращению к Антанте. Теперь уже не только монархисты и либералы, но и меньшевики, правые и левые эсеры готовы были к борьбе с большевистским режимом. Запад использовал последнее обстоятельство, последовала высадка западных вооруженных сил сначала в Мурманске и Архангельске, а затем во Владивостоке и Баку. Локкарт, Садуль и Сиссон стали распределителями антибольшевистской помощи.

6 мая 1918 г. разведка немцев доложила, что с помощью союзников оппозиционные большевикам силы готовят восстание. Новое правительство возглавят Чернов, генерал Кривошеий и Савенко. Новые войска, численностью от 30 до 50 тыс. выступят против немцев в Финляндии и Эстонии. Советник германского посольства в Москве Ризлер пишет 4 июня 1918 г.: «Ситуация быстро приближается к финалу. Голод встает на повестку дня, и его обволакивает террор. Давление, оказываемое большевиками, огромно. Людей тихо убивают сотнями. Все это само по себе не так уж и плохо, но нет уже более сомнений в том, что физические средства, при помощи которых большевики поддерживают свою власть, подходят к концу. Истощаются запасы бензина для автомобилей, и даже латвийские солдаты, сидящие в этих автомобилях, не являются более абсолютно надежными — не говоря уже о крестьянах и рабочих. Большевики находятся в чрезвычайно нервном состоянии, они, возможно, чувствуют приближение своего конца; все крысы первыми бегут с тонущего корабля. Никто не может сказать, как они встретят свой конец, их агония может продолжаться несколько недель. Возможно, они постараются бежать через Нижний Новгород или Екатеринбург. Возможно, они готовы потонуть в собственной крови или, чего нельзя исключить, попросят нас отсюда, чтобы избавиться от Брестского мира — «передышки», как они его называют — и вместе с ним компромисс с типичным империализмом, спасая таким образом революционное сознание в момент своей гибели»[195].

В глубинах германской дипломатии готовился план внедриться в ряды кадетов. 21 июня лидер кадетов П.Н. Милюков встречается с главой германской разведки на Украине майором Хассе, стремясь выработать приемлемые немцам способы реинтеграции России, помочь генералу Краснову, не исключить для себя ревизии некоторых положений Брест-Литовска. Ризлер пишет, что «идея независимой Украины — фантазия, в то время как жизненная сила объединенного русского духа огромна»[196]. Милюков соглашался на польский суверенитет, на некоторую автономию Украины, но главная его идея заключалась в следующем: если Германия желает иметь дружественную Россию, она должна помочь ей восстановить свои прежние пределы[197]. Немцы приняли во внимание взгляды лидера крупнейшей буржуазной партии России. Планы в отношении европейского Востока детально обсуждались в Берлине в конце августа 1918 г. заместившим Кюльмана адмиралом фон Гинце.

ПОСЛЕДНИЕ БИТВЫ НА ЗАПАДЕ

27 мая Людендорф снова ринулся на Париж. Шесть тысяч орудий ранним утром стали двумя миллионами снарядов «расчищать» тридцатикилометровую полосу фронта. Перед ними располагались 16 союзных дивизий. Ударным острием германского наступления являлись 15 дивизий 6-й германской армии. Во втором эшелоне шли еще 25 дивизий. На пути наступления немцев почти сразу же исчезли 4 французские дивизии. Между Суассоном и Реймсом немецкая военная машина разбила еще 4 французские и 4 британские дивизии. Городок Эн был занят немцами после четырех часов наступления, им снова удалось вбить клин между англичанами и французами. Кайзер Вильгельм выехал на позицию «Калифорния» — наблюдательный пункт близ Кроанна, где Наполеон в 1814 г. видел одну из своих последних побед.

29 мая немцы вошли в Суассон. К концу третьего дня наступления они взяли в плен 50 тыс. французских солдат, 650 орудий, 2 тыс. пулеметов. Велико было напряжение тех, кто справедливо полагал, что, возможно, сейчас решается судьба войны[198]. Союзники боялись решающей битвы и по возможности медленно вводили в бой свои небесконечные резервы: 3 дивизии 28 мая, 5 — 29 мая, 8 — 30 мая, 4 — 31 мая, 5–1 июня, 2–2 июня. Германская военная машина молола их безжалостно.

1 июня 1918 г. германская армия подошла на расстояние менее семидесяти километров от Парижа (ближе к французской столице, чем в апреле). Верховный совет западных союзников собрался в Версале, речь зашла об эвакуации Парижа. В городе началась паника. Ситуация за столом союзных переговоров повторилась: французы и англичане наседали на Першинга, пытаясь ускорить процесс вливания американских солдат в ряды французской и английской армий. Союзники просили у Першинга 250 тыс. солдат в июне и столько же в июле, но американский генерал поведал, что в Штатах имеется всего четверть миллиона обученных солдат, только они и прибудут во Францию в июне и июле. Реакция Клемансо: «Это великое разочарование»[199].

С фронта в Салониках на помощь Парижу были сняты 20 тыс, солдат. На шестой день наступления германская армия приблизилась к пределу своих сил — сказалась оторванность войск от баз снабжения и общая усталость ударных частей. 3 июня германские войска пересекли Марну, используя шесть гигантских складных лестниц. Ширина каждой лестницы позволяла проползти двум солдатам. Высадившись на западном берегу Марны, немцы немедленно установили пулеметные гнезда. Париж был в пределах немецкой досягаемости. 4 июня 1918 г. премьер-министр Клемансо опроверг слухи об уходе: «Я буду сражаться перед Парижем, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться за Парижем»[200]. Даже природное хладнокровие англичан начало изменять им. Секретарь британского военного кабинета сэр Морис Хэнки записал в тот же день в дневнике: «Мне не нравится происходящее. Немцы сражаются лучше, чем союзники, и я не могу исключить возможности поражения»[201].

Союзники не знали о том, что германская военная машина тонула в самоубийственной бойне — еще 100 тыс. ее солдат легли на французских полях. Уже 3 июня Людендорф остановил свой теряющий силы авангард. Германия уже не могла жертвовать своими лучшими дивизиями. Их осталось слишком мало.

НА ВОСТОКЕ

3 июня германские войска высадились в Поти, на черноморском побережье Кавказа. В тот же день герцог Вюртембергский согласился на корону Литвы. Но не вся германская аристократия бросилась собирать гербы и регалии. Наследник престола Баварии принц Рупрехт оказывал давление на германского канцлера графа Гертлинга с целью начать переговоры с западными странами в момент, когда фортуна явно перестала благоволить.

Испытывая холод близкого поражения, противоположная сторона — Антанта — также постаралась включить фактор национализма. Используя последние политические возможности, Британия, Франция и Италия объявили о своей поддержке создания независимых польского, чешского и югославского государств.

Но решение всех этих проблем зависело от степени военного могущества рейха. 9 июня 1918 г. Людендорф пишет канцлеру о невозможности снятия войск с восточных плацдармов. Они необходимы ради сохранения феноменальной по площади оккупационной зоны. Оставшиеся на Востоке войска необходимо держать достаточно сильными, «на случай, если обстановка на Востоке ухудшится». Следует укрепить прогерманские силы. «Если Грузия станет нашей выдвинутой вперед базой, появится надежда на умиротворение всей кавказской территории и у нас появится возможность вывоза оттуда сырьевых материалов, в которых мы так сильно нуждаемся». Баку не следует отдавать туркам, нужно воспользоваться ситуацией в Армении и других частях Кавказа. Людендорф полагал, что следует обратиться к северокавказским казакам и вооружить их. «От Советского правительства не следует ждать ничего хорошего, хотя существует оно по нашей милости… Опасная для нас обстановка будет сохраняться до тех пор, пока Советское правительство не признает нас безо всяких оговорок Высшей Державой и не начнет действовать, исходя из страха перед Германией и беспокойства за свое существование. С этим правительством следует обращаться с силой и безжалостно»[202]. Людендорф стоял за установление контактов с монархическими группами.

В июне 1918 г. Германия владела беспрецедентным «европейским состоянием» на Востоке. Взгляд на карту исполнял немцев гордости. 12 июня германские войска вошли в Тбилиси. Вильгельм Второй пытался теоретизировать насчет причины германских побед. На банкете для военных вождей страны в честь тридцатилетия своего правления кайзер заявил, что «война представила собой битву двух мировых философий. Либо прусско-германо-тевтонская мировая философия — справедливость, свобода, честь, мораль — возобладает в славе, либо англосаксонская философия заставит всех поклоняться золотому тельцу. В этой борьбе одна из них должна уступить место другой. Мы сражаемся за победу германской философии».

В Москве германская политика стала претерпевать важные изменения, германские дипломаты испытывали сильнейшее разочарование. Посол Мирбах пришел к выводу, что далее поддерживать большевиков нет никакого смысла. Как выразился он в письме министру иностранных дел 25 июня, «мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека». Большевизм скоро падет в результате своей дезинтеграции. В час крушения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов. Этот блок мог бы быть укреплен привлечением сибиряков. Препятствием Германии является карта, созданная в Брест-Литовске — с отторжением от России Украины, «ампутацией» Эстонии, отвержением Латвии.

Пока вырабатывалась стратегия на случай возможного краха большевиков, следовало максимально использовать оккупацию богатейших частей России. 14 июня 1918 г. глава отдела торговли германского МИДа фон дем Бусше-Хаденхойзег обозначил основные темы германской политики на Украине: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции», сохранить контроль и над большевиками, и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения ее возрождения. Непосредственные цели: «Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преуспеть в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов»[203].

Германия делила добычу. Австрия получила Мариуполь, а Германии достались Николаев, Херсон, Севастополь, Таганрог, Ростов и Новороссийск. Созданное немцами в Киеве т. н. «экономическое управление» отвечало за главные функции «независимой Украины» — таможню, тарифы, займы, внешнюю торговлю. Гетман Скоропадский подписал с Германией соглашение, отдававшее ей все основные рычаги власти. Союз с Украиной становился краеугольным камнем политики Германии в отношении России.

Захват немцами Крыма вызвал протесты как Москвы (которая никак не могла считать Крым частью союзной с Германией Украины), так и Турции, имевшей свои виды на Крым. Гинденбург и Людендорф посчитали нецелесообразным пользоваться при оккупации Крыма украинской и турецкой помощью, не желая делиться полуостровом. Кюльман не исключал возможности передать Крым в будущем сателлиту — Украине Скоропадского, но только в качестве «награды за хорошее поведение».

В меморандуме фон дем Бусше императору от 26 апреля задачей Германии назывался контроль над территорией между Турцией и Ираном. Следовало привлечь на свою сторону грузин, татар и горные народы Северного Кавказа. Главным союзником становилось грузинское государство, оно «должно быть взято под максимально плотную опеку в экономическом и политическом смысле». Речь пошла о создании германо-турецкой Транскавказской компании для эксплуатации кавказских недр. Западноевропейские предприятия переходили к Германии. Турок следовало переориентировать в сторону Тегерана и Багдада — таково было мнение всемогущего Людендорфа.

Прогерманские представители Грузии уведомили фон Лоссова 15 мая 1918 г.: «При определенных обстоятельствах Грузия обратится к германскому правительству с просьбой инкорпорировать ее в германский рейх в качестве либо федерального государства, управляемого германским принцем, либо на условиях, подобных управлению британских доминионов, которые контролируются германским вице-королем»[204]. Кюльман и император Вильгельм считали, что Грузия должна стать «германской точкой опоры» на Кавказе. 22 мая 1918 г. Грузия провозгласила свою независимость и обратилась к Германии с просьбой об опеке. Для официального признания разрыва России с Грузией от большевистского правительства Кюльман на совещании в Берлине 4 июня 1918 г. потребовал установления контроля над Кавказом безотносительно позиции России. Кайзер подчеркнул, что «Грузия должна быть включена в рейх в той или иной форме».

Лоссов рекомендовал также признать независимость Северо-Кавказского государства, с представителем которого Гайдаром Бамматовым он начал переговоры. Ни при каких обстоятельствах, считал Лоссов, нельзя позволить Северному Кавказу воссоединиться с Россией. Но Северный Кавказ можно было оторвать от России (считали Лоссов и Бамматов) только посредством тесного межгосударственного союза с Германией, «единства управления на высшем уровне, внешней политики, единой валюты, таможенного пространства, армии и флота». Здесь, писал Лоссов, «возникает возможность, которая может не повториться еще целые столетия». Чтобы ею воспользоваться, следовало послать две германские дивизии в Новороссийск и Туапсе.

В апреле, мае, июне 1918 г. в Берлине побывали делегации сепаратистов: калмыцкий принц Тундутов, вице-президент военного совета русских мусульман Осман Токубет, грузинские и армянские представители, крымский граф Тадичев[205]. Людендорф не видел смысла возиться с амбициями мелких политиков — следовало править железной рукой. В Крым (германская колония «Крым-Таврида») должны были съехаться колонисты с берегов Волги, с Волыни, Бессарабии, Кавказа и даже Сибири. Людендорф нуждался в пополнении армии и настаивал на предоставлении германского гражданства германским колонистам, разбросанным по России. Но Кюльман считал, что германские колонисты будут лучше служить германскому делу, «будучи рассредоточенными по России, действуя повсюду как политический и экономический фактор в нашу пользу».

Гинденбург поддержал Людендорфа, увлеченного созданием антиславянского блока на юго-востоке, и одобрил посылку им денег и оружия атаману Краснову, в ставке которого находился и генерал Алексеев. «Федерация Юго-Востока» казалась ему полностью служащей германским интересам. Австрийский представитель Арц писал в июне 1918 г.: «Немцы преследуют вполне определенные экономические интересы на Украине. Они хотят держать в своих руках самую надежную дорогу в Месопотамию, Аравию, Баку и Персию. С этой целью они будут оккупировать земли под своим контролем как протекторат, колонию или иное образование… Главные интересы Германии ведут ее в Индию через Украину и Крым». Одесса рассматривалась отправной точкой авиационного пути из Европы в Индию, на Кавказ, в Египет, Константинополь.

Меморандум германского министерства иностранных дел: «До войны мы приложили огромные силы, преодолевая сопротивление России, чтобы создать транскавказскую дорогу в Персию, и мы израсходовали миллионы на создание прогерманского Кавказского государства, дающего нам мост к Центральной Азии»[206]. В критическое лето 1918 г. немцы удвоили усилия по укреплению своего влияния в Грузии. «Независимая» Грузия должна была гарантировать Германии Батумский порт и ввести германское право во всех торговых центрах, предоставить Германии управление всеми железными дорогами, свободный от налогов транзит. Когда Турция привлекла на свою сторону Азербайджан, грузины запросили Берлин стать гарантом в споре с Турцией (апрель 1918 г.). Железная дорога Батуми — Баку нужна была Берлину, он опирался на 600 тыс. немцев, живших неподалеку от Тбилиси.

Часть германских генералов полагала, что, если бы в мае-июне 1918 г. Германия навязала России новое правительство, заключила с этим правительством союз и приступила к оборонительной тактике на Западном фронте, то она не только не потерпела бы поражения в войне, но обрела бы гегемонию в Европе. И тогда, в тот решающий момент, с новой силой столкнулись две линии: «за» и «против» союза с Россией. Новый военный атташе Германии в Москве майор Шуберт выступал за выступление против большевиков: для создания временного правительства достаточно разместить в Москве два батальона германских войск. Гофман считал идеи Шуберта слишком оптимистичными, но и с его точки зрения наличных войск для наступления на Москву германскому командованию хватило бы — он подчеркнул, что у Ленина еще нет своей армии. Однако в генеральном штабе генерал Людендорф пренебрег возможностью заключения союза с навязанным России правительством и выжидательной тактики на Западном фронте. Людендорф избрал «западный вариант» — он решил добиться развязки путем еще одного (на этот раз последнего) решительного наступления на Западном фронте.

БРАТЬЯ СЛАВЯНЕ

Довольно неожиданно к лету 1918 г. в России появился инструмент, который мог служить и средством привязки страны к Западу, и средством частичного западного контроля над Россией. Этим инструментом явился чехословацкий корпус, состоявший из славян — чехов и словаков, не пожелавших сражаться против славянской России и перешедших на ее сторону для борьбы с австро-венграми. После заключения мира между Россией и центральными державами корпусу чехословацких добровольцев было позволено переместиться на Запад — через Великую Транссибирскую магистраль и два океана — во Францию. На этом пути к чехам и словакам стали примыкать и русские сторонники продолжения борьбы с немцами. Эшелоны с чехами растянулись на сотни километров по Транссибирской магистрали. В этой удивительной одиссее на Западный фронт чехи застряли на русских полустанках. Сто тысяч дисциплинированных солдат явились значительной силой в безумном русском раздоре.

Чехи и словаки твердо стояли на стороне Британии и Франции. Президент Вильсон в «14 пунктах» обещал создание Чехословакии, он стал едва ли не главнокомандующим армии, готовой в боях обрести независимое государство чехов и словаков. Запад увидел эффективный военный и политический инструмент, который можно было использовать в русской драме. На столе у президента Вильсона в июне 1918 г. оказалась телеграмма посла в Китае Райниша: было бы огромной ошибкой позволить чехословацким войскам уйти из России, где, получив минимальную поддержку, «они могут овладеть контролем над всей Сибирью… Если бы их не было в Сибири, их нужно было бы послать туда из самого дальнего далека»[207]. Идея использовать чехословаков в июне 1918 г. медленно, но верно захватила президента. Теперь он требовал от Лансинга более конкретного плана использования чехословаков в России, «ведь они двоюродные братья русских»[208].

Вариант с использованием чехословацких войск решал для США проблему их соперничества с тихоокеанским союзником. Разумеется, Вильсон не хотел отдавать на откуп Японии самый большой приз Евразии. Если чехи укрепятся на русском Дальнем Востоке, то они убьют для Америки двух зайцев — будут контролировать Россию и сдерживать Японию. Если же в дальнейшем американские войска высадятся на русском Дальнем Востоке, то произойдет решающий перелом в мировом соотношении сил — произойдет закрепление американцев на Евразийском континенте с двух сторон: на западе это сделает миллионная армия Першинга, на востоке — американский контингент в Приморье. Всего лишь четыре года назад США были региональной силой в своем полушарии. Сейчас им давался шанс завладеть ключевыми позициями во всем Восточном полушарии.

Англичане шли своим путем. 24 июня 1918 г. Ллойд Джордж беседовал с А.Ф. Керенским. Премьер был скептиком, но проигравший в огромной игре русский политик произвел на него впечатление. Свидетельством перемены видения Ллойд Джорджем русской ситуации стало решение тоже опереться на чехов. Он оповестил французов о своей просьбе к чехам (столь ожидаемым в Северо-Восточной Франции) не покидать пока России. Пусть чехословацкие части «формируют ядро возможной контрреволюции в Сибири»[209]. И почему бы не предложить Троцкому взять на службу чехословацкий легион, а заодно и ограниченные контингенты английских и французских сил? Если Москва действительно боится германского нашествия, то вот средства защиты. Шла мировая война, и в ней кто-то должен был победить. Выбор между победой и поражением был важнее нюансов моральности контактов с большевиками. Богом посланные чехи должны решить союзническую задачу в России. Они останутся в Сибири, чтобы, с одной стороны, блокировать большевизм, а с другой — «чтобы потеснить японцев как часть союзных интервенционистских сил в России»[210]. Англичане выдвинули 21 июня 1918 г. благовидный предлог устами министра иностранных дел Бальфура: «Большевики, которые предали румынскую армию, очевидным образом сейчас настроились на уничтожение чешской армии. Положение чехов требует немедленных союзных действий, диктуемых крайней экстренностью ситуации»[211].

Падение судеб России в глазах Запада как в малой капле отражает изменение тона дружественного прежде Локкарта. Примерно в июне 1918 г. и он теряет надежду на восстановление каких-либо нитей между Россией и Западом. Жестокие слова: «Единственная помощь, которую мы можем получить от России, это та, которую мы выбьем из нее силой при помощи наших войск». Для англичан в начале лета 1918 г. переговоры с Россией потеряли привлекательность. Настало время ультиматумов[212]. Вчерашний адвокат договоренности с большевиками стал летом 1918 г. апологетом интервенции: «Союзная интервенция будет иметь своим результатом контрреволюцию, имеющую большие шансы на успех… Определенные партии готовы поддержать нас в том случае, если мы будем действовать быстро. Если же мы не выступим немедленно, они неизбежно обратятся к Германии»[213].

Лорд Роберт Сесил напомнил, что если ожидать американцев в России, то немцы вскоре появятся на границах Британской Индии. Встревоженный кабинет поручил лорду Мильнеру изучить возможность восстановления Восточного фронта. Что же произвели лучшие военные умы Британии? «Будучи даже вытесненными из Франции, Бельгии и Италии, центральные державы не будут разбиты. Если Россия не восстановит свой потенциал как военная сила на Востоке, ничто не сможет предотвратить полное поглощение ее ресурсов центральными державами в качестве основания мирового доминирования Германии»[214].

Анализ британских экспертов был показан 21 июня 1918 г. полковнику Хаузу, и тот сообщил об этом «паническом», как он выразился, документе президенту Вильсону. Хауз сопроводил его важным умозаключением: «Я полагаю, что-то должно быть сделано с Россией, в противном случае она станет жертвой Германии. Сейчас это вопрос скорее дней, чем месяцев». Следует поторопить посылку в Россию Гувера с миссией помощи. Хауз еще верил, что успех американской экономической помощи «поставит русскую ситуацию под наш контроль»[215].

Все лица обратились к президенту Вильсону, который в условиях июньского наступления Людендорфа на Западном фронте мог быть либо спасителем, либо губителем Запада. Но Вильсон, выступая пока «непорочным ангелом мира» в достигшей своего апогея империалистической войне, предпочел на данном этапе не раскрывать карт своей русской политики. Он по преимуществу хранил молчание. Но не молчали молодые и горячие его помощники, в частности, Уильям Буллит (которому шестнадцать лет спустя предстояло быть первым американским послом в СССР). Вторжение в русские дела казалось ему шагом в политическую трясину, где принципиально невозможно найти верной дороги. 24 июня 1918 г. Буллит написал своему патрону Хаузу: «Я испытываю дурные предчувствия, потому что мы готовы совершить одну из самых трагических ошибок в истории человечества. В пользу интервенции выступают русские «идеалисты-либералы», лично заинтересованные инвесторы, которые желали выхода американской экономики из Западного полушария. Единственными, кто в России наживется на этой авантюре, будут земельные собственники, банкиры и торговцы»[216]. Эти люди «в России пойдут ради защиты своих интересов. А при этом возникает вопрос, сколько понадобится лет и американских жизней, чтобы восстановить демократию в России?».

В минуты сомнений гордиев узел развязал бравый американский адмирал Найт в телеграмме президенту 28 июня 1918 г. Пока мы рассуждаем о судьбах чехов, писал Найт, организованные большевиками австро-германские военнопленные начинают выбивать их из опорных пунктов Транссибирской железной дороги. В госдепартаменте отреагировали утверждением, что эта телеграмма послана самим богом. «Это именно то, в чем мы нуждаемся, — возбужденно говорил госсекретарь Лансинг, — теперь давайте сконцентрируем на этом вопросе все наши силы»[217]. Чехов следует снабдить американскими винтовками и амуницией. Они сумеют защитить любой американский широкомасштабный план для России. Американская миссия начнет движение по Транссибирской магистрали так далеко, как то позволят обстоятельства. «Конечный пункт ее продвижения будет определен приемом, оказанным ей русскими».

Жребий был брошен. Америка вступила в общий лагерь Запада, избравший своим курсом в России интервенцию. 6 июля 1918 г. президент прочел в Белом доме своим советникам написанный от руки меморандум, в котором содержались основные параметры и правила интервенции в Россию: «Я надеюсь достичь прогресса, действуя двояко — предоставляя экономическую помощь и оказывая содействие чехословакам»[218]. Контингент интервентов ограничивался 14 тыс., половина из них американцы, половина — японцы (президент как бы сразу блокировал японскую угрозу (по крайней мере, он так думал).

Решение было объявлено высшим военным чинам в лицо. Вильсон стоял перед ними, «как школьный учитель» (отметил скептичный П. Марч). «Почему вы качаете головой, генерал, — обратился Вильсон к Марчу. — Вы полагаете, что японцы не ограничатся 7000 человек и сумеют сделать территориальные приращения?» — «Именно так», — отвечал Марч»[219]. Военная оппозиция была преодолена, и машина интервенции заработала. В середине июля 1918 г. президент Вильсон указал, что в отношениях с Россией приоритет должен быть отдан не комиссии Гувера, как это предполагалось ранее, не созданию сети двусторонних экономических и прочих отношений, а задаче формирования нового Восточного фронта против немцев.

С американской деловитостью инструкции были посланы во Владивосток адмиралу Найту в полдень того же дня. К высадке войск следует приступить немедленно, не терпит отлагательства и оказание материальной помощи чехам. Всех сопротивляющихся американскому вторжению адмирал Найт назвал «германо-большевиками». Новый лидер Запада — Соединенные Штаты — вторгался в пределы России нежданным, не будучи приглашенным ее правительством. Вне всякого сомнения, эти события оставили свой шрам на двусторонних отношениях[220].

На Дальнем Востоке американцы постарались по мере возможности отложить ссору с Японией. Полковник Хауз встретился с послом графом Исии и обещал ему в ходе общей операции «оказать содействие в расширении японской сферы влияния». Даже этот продиктованный тактическими соображениями намек буквально воспламенил обычно хладнокровного японца. В Токио шаг американцев также расценили как своего рода карт-бланш в России. В предлогах для вмешательства японцы недостатка не испытывали. Почему Россия запрещает японцам селиться в Сибири, позволяя это корейцам и другим азиатам? Дискриминация Японии нетерпима. Исии поделился этими соображениями с советником президента, и Хауз выразил понимание японской проблемы в России.

4 июля 1918 г. посол Френсис обратился к русскому народу по случаю национального американского праздника: «Мы никогда не согласимся на то, чтобы Россия превратилась в германскую провинцию; мы не будем безучастно наблюдать, как немцы эксплуатируют русский народ, как они будут стремиться обратить к своей выгоде огромные ресурсы России»[221]. Когда это заявление достигло Берлина, германское Министерство иностранных дел потребовало депортации Френсиса.

НА ПУТИ К ПАРИЖУ

3 июня французский дешифровщик Жорж Панвен прочитал сверхсекретный германский радиосигнал, сообщающий детали операции, намеченной на 7 июня в районе между Мондидье и Компьеном. За десять минут до назначенного срока французская артиллерия предвосхитила неприятеля — осуществила массированный барраж переднего края изготовившегося противника. И все же ответная германская артподготовка оказалась устрашающей. 750 тыс. снарядов окутали французские окопы горчичным газом, фосгеном и дифенил-хлорарсином, приведя в состояние небоеспособности 4 тыс. французских солдат. Утром 8 июня германская пехота отчаянно ринулась вперед. Клемансо наблюдал бой, стоя рядом с Першингом, и спросил генерала его мнение. «Что же, сейчас это впечатляет, но мы наверняка победим в конце». Тронутый премьер взял генерала за руку: «Вы действительно думаете так? Я рад, что вы это сказали».

10 июня немцы были в семи километрах от Компьена. Но лучшие умы с обеих сторон думали уже не о текущих событиях, а о кампаниях следующего года. Людендорф приказал увеличить производство самолетов до трехсот в месяц между июлем 1918 и апрелем 1919 г. Черчилль координировал союзное производство вооружений на период до весны 1919 г. До 12 июня немцы спорадически наступали, но в этот день Людендорф отдал приказ остановиться: танковые контратаки были слишком дорогостоящими для немецкого авангарда. Давал о себе знать и горчичный газ, впервые использованный французами в массовом объеме.

Для судеб России важными были две правительственные конференции немцев между четвертым наступлением немцев на Западе, приостановленным 14 июня 1918 г., и последним, пятым, которое началось 15 июля. На конференции в Спа под председательствованием императора, трех прежних глав кабинета министров и канцлера уверенность в конечной победе была всеобщей. Цели на Востоке достигнуты, польская проблема решена, Россия изолирована и экономически «открыта».

Точку зрения скептиков выразил 24 июня министр иностранных дел Рихард фон Кюльман полному составу рейхстага: не следует ожидать «какого-либо определенного окончания войны посредством чисто военного решения»[222]. Националистически настроенные депутаты потребовали его головы и получили ее. Новым канцлером стал адмирал Пауль фон Гинце.

ШЕСТОЕ ИЮЛЯ

Участвующие в правительственной коалиции совместно с большевиками левые эсеры летом 1918 г. стали приходить к пониманию опасности дальнейшего сближения с немцами. Следовало решить задачу ликвидации Ленина и германского посла в России. Убийство Ленина означало бы уход с политической арены самого большого приверженца мира с Германией. Убийство германского посла обязано было вызвать репрессии Берлина. В этом случае Россия обязана была бы возвратиться в строй Антанты. 6 июля 1918 г. в Москве был убит посол Мирбах, а 29 июля в Киеве эсеры застрелили германского фельдмаршала фон Эйхгорна. Большевики расценили действия эсеров как прелюдию к мятежу. Они видели близость своего исторического краха и решили подавить мятеж военной силой.

Посол Мирбах не питал иллюзий относительно режима, при котором он был послом: «Людей убивают сотнями. Все это не так уж плохо, но нет сомнений в том, что физические меры, помогающие большевикам удерживать власть, не могут служить постоянной опорой их правления». Немцы были удовлетворены состоянием двусторонних отношений — они оторвали от России громадные куски ее территории, вели выгодные экономические дела и, главное, могли не беспокоиться за Советскую Россию. Занятая Гражданской войной, она была просто не в состоянии начать войну против Германии с Востока, когда Людендорф готовился нанести удар по Западу. Мир на Восточном фронте был непременным условием глобальной стратегии немцев. Потому-то посол Мирбах и писал Диего Бергену, что ему нужны минимум три миллиона рублей в месяц для поддержания «приличных» отношений с большевиками. И он боялся, что германская «золотая» река может иссякнуть — Германия сама была не в блестящем состоянии.

Впрочем, Мирбах церемонился только в официальных контактах с Советским правительством; своим он давал понять, что (письмо Диего Бергену 25 июня 1918 г.) «нам даже не нужно будет прилагать слишком больших усилий, до самого последнего момента сохраняя видимость приличных отношений с большевиками. Постоянные ошибки в руководстве страной и акты грубого попрания наших интересов должны послужить подходящим поводом для развязывания военных действий в любое удобное для нас время».

Несложно предположить, что германские телефоны и практически все виды связи с послом Мирбахом большевиками контролировались, и у большевиков едва ли были иллюзии относительно дружественности германского посла.

Состоявший при главе ВЧК Дзержинском Яков Блюмкин, рослый и крепкий брюнет, явился исполнителем заговора. В три часа пополудни 6 июля 1918 г. Блюмкин и его сообщник, также сотрудник ВЧК Андреев, подъехали к германскому посольству в Денежном переулке. Охрана пропустила их, увидев пропуск, подписанный Дзержинским. Они просили об аудиенции у посла Мирбаха по якобы неотложному делу. Посол вышел к высоким чинам тайной полиции большевиков, дело было неясное. Оказалось, что речь идет о некоем графе Роберте Мирбахе, попавшем в плен к русским и удерживаемом в Чрезвычайной комиссии. Роберт Мирбах принадлежал к австро-венгерской ветви семьи Мирбахов, родство с послом было очень отдаленным. Беседа за круглым столом, где собеседники сидели друг против друга, продолжалась примерно десять минут, когда Блюмкин опустил руку в портфель, вытащил револьвер и несколько раз в упор выстрелил в посла Мирбаха и двух его помощников. Ни один из выстрелов не достиг цели; помощники посла упали на пол, а сам Мирбах постарался скрыться в соседней комнате. Блюмкин догнал его и выстрелил в затылок — это был смертельный выстрел. Но для верности Блюмкин бросил в посла еще и гранату. Взрыв большой силы сотряс здание. Воспользовавшись переполохом, Блюмкин и Андреев выпрыгнули из окна в сад, а затем перемахнули через чугунную ограду посольства. Их уже ожидал автомобиль с заведенным мотором, умчавший их в неизвестном направлении — несколько месяцев о них ничего не было известно.

Согласно воспоминаниям Троцкого, Ленин в узком кругу обсуждал происшедшее в германском посольстве. В Кремле несомненно знали об определенной недружественности Мирбаха (равно как и об искусственном характере коалиции большевиков с левыми эсерами). Троцкий заметил: «Кажется, левые эсеры могут оказаться той самой вишневой косточкой, на которой нам суждено поскользнуться». Ленин ответил так: «Судьба колеблющейся буржуазии в точности это подтверждает. Они оказались вишневой косточкой для белогвардейцев. Нам надо во что бы то ни стало повлиять на характер доклада германского посольства в Берлин».

Когда происходили эти события, в Большом театре проходил V Всероссийский съезд Советов. Явно по данному сигналу большевики покинули здание театра, его окружили верные большевикам войска, и члены фракции левых эсеров были арестованы. Казармы верных эсерам частей были обстреляны из орудий, остальных левых эсеров оттеснили к Курскому вокзалу.

МОСКВА СТРЕМИТСЯ СОХРАНИТЬ СВЯЗИ С НЕМЦАМИ

С тех пор большевики в России никогда не входили в политические коалиции. Западные послы читали заявление теперь уже однопартийного большевистского правительства: «Двое негодяев, агенты русско-англо-французского империализма, подделали подпись Дзержинского, проникли к германскому послу графу Мирбаху при помощи фальшивых документов и, бросив бомбу, убили графа Мирбаха». Ленин посетил германское посольство с выражением соболезнований.

Германское правительство приступило к обсуждению возможностей пересмотра своей политики в России. Был ли смысл в том, чтобы иметь дело с шатким правительством? Берлин видел трудности большевиков и ждал их падения буквально с часу на час. Такая ситуация не благоприятствовала долговременному сотрудничеству. Не лучше ли передоверить решение «русской задачи» военным? К этой точке зрения склонялись кайзер Вильгельм, его наследник принц Генрих, генерал Людендорф и новый министр иностранных дел Гельферих: бросить против большевизма германские дивизии и поставить у власти в России прогерманских монархистов. К такому же выводу вели правящую верхушку Германии представители белой эмиграции, прибалтийские немцы, представители казачьих формирований на Юге России: германский кайзер не должен пятнать себя сотрудничеством с убийцами царя. Чиновники и генералы начали опасаться воздействия красной пропаганды на германский рабочий класс и армию. Более и важнее всего: у Германии появился шанс осуществить если не союз, то мир Центральной Европы с Западом, используя в качестве предлога необходимость противостоять разлагающему социальному влиянию России. Люди вокруг Людендорфа считали в июле 1918 г., что последнему наступлению Германии на Западе должна предшествовать попытка нащупать шанс примирения с Антантой и американцами. Но Запад держался жестко, и это было решающим обстоятельством. Теперь точно предстояла битва на Западе, и в этой обстановке русский тыл следовало не ожесточить, а замирить.

Смирив гордость, немцы после убийства Мирбаха назначили нового посла — Гельфериха, яростного сторонника диктата в отношении большевиков. 1 августа он требовал: достаточно небольшого удара, чтобы призрачный большевистский режим рассыпался на части: «Продолжать ожидать для нас нет никакой возможности. Все, что необходимо, мы можем получить участием в свержении большевистского режима… Следующий русский строй и общественное мнение будут настроены против нас из-за того, что станут рассматривать нас как друзей и защитников большевиков». На полях этого донесения кайзер начертал: «Совершенно верно! Я говорил это Кюльману еще месяц назад»[223].

Не желая прекращать процесса улучшения отношений с Германией, Ленин все же начал испытывать опасения в отношении пока еще победоносной повсюду Германии. Через несколько дней после покушения на Мирбаха нарком иностранных дел Чичерин прислал с пометкой «срочно» письмо послу Френсису как дуайену дипломатического корпуса: посольства стран Антанты будут в Москве в большей безопасности, чем в Вологде. «Мы надеемся, что высокочтимый американский посол оценит это предложение в дружественном духе. Для выяснения деталей в Вологду посылается товарищ Радек». Френсис ответил, что «мы не боимся русского народа, с которым мы всегда были в дружеских отношениях… Наши опасения связаны с силами центральных держав, с которыми мы находимся в состоянии войны и которые, по моему мнению, скорее могут захватить Москву, чем Вологду»[224].

К. Радек потребовал переезда посольств в Москву. Френсис, выступая как дуайен дипломатического корпуса, отказался их выполнить. В конечном счете было принято решение о выставлении Красной гвардией патрулей для защиты посольств. Чичерин заверял, что Москва безопасна[225]. Бывшие союзные дипломаты оказались как бы между двух огней. И непослушание большевикам, и добровольный переезд в Москву грозили превратить их в заложников в случае начала союзной интервенции в России. Сомнения разрешил капитан британской армии Макграт, прибывший в Вологду из Архангельска 17 июля 1918 г. с планами оккупировать Архангельск. Английское командование опасалось, что с продвижением союзников к Архангельску Советское правительство захватит вологодских дипломатов как заложников, и предложило им переместиться из Вологды в Архангельск. Было решено двигаться к Архангельску. В качестве прикрытия переезда последовала довольно многословная переписка Френсиса с Чичериным: «Союзники никогда не признавали Брест-Литовского мира, и этот мир становится все более тяжелым для русского народа. Недалеко то время, когда этот народ выступит против Германии и изгонит захватчиков из русских пределов»[226].

АМЕРИКА ПРИХОДИТ В РОССИЮ

Посылая американские войска в Россию, президент Вильсон верил в то, что массы русского народа встретят американские батальоны как спасителей и друзей. Прибытие американских войск, полагал президент, «вызовет такую мощную и дружественную реакцию среди населения, что выступающие за союзников власти, опираясь на спонтанное демократическое движение, возобладают повсюду в Сибири и в Северной России»[227]. Вильсон одновременно с исключительной подозрительностью следил за аналогичными действиями конкурентов. Он писал своему послу в Токио Моррису, что, если японское правительство не ограничит свой экспедиционный корпус условленными семью тысячами человек, то встретит противодействие американской стороны. Токио на этом (довольно коротком) этапе не желал раздражать могущественную Америку и подчеркивал согласие ограничить свои силы.

С этого времени Вильсон стал игнорировать советы своих «более либеральных» друзей, призывавших, исходя из военной целесообразности, признать Советское правительство. Президент сближается с госсекретарем, более внимательно, чем прежде, читает донесения своего посла из России. 30 июля 1918 г. посол Френсис так оценивал ситуацию: «Русский народ оказался разделенным, одни верят в монархию, другие — в социалистическую республику… Их национальная гордость, кажется, сейчас просыпается, и они настолько недовольны большевистским правлением, что готовы пойти на союз с Германией, если мы не вмешаемся… Американская морская пехота уже высадилась в Мурманске, и я надеюсь, что американские войска направляются к Архангельску. Россия — огромная страна с безграничными ресурсами, ее населяют 200 млн. человек, которые необразованны, но преданно любят свою страну. Я несколько раз выступал с заявлениями, стараясь поднять русских против Германии, но число воспринявших этот призыв лиц очень ограничено». Френсис полагал, что «к американцам в России относятся лучше, чем к другим иностранцам. Здесь ощутимо предубеждение относительно других союзных правительств. Русские считают, что Англия, Франция и Япония намерены подчинить себе ресурсы и людскую мощь России, а большевики делают все возможное, чтобы усилить эти подозрения… Наши цели пока не рассматриваются как эгоистичные». Интервенция все же сыграла свою роль, и в конце августа (19-го) Френсис докладывает в Вашингтон, что Ленин и Троцкий все чаще «называют американское правительство империалистическим и капиталистическим. Большевистские ораторы, поступая таким образом, находят тысячи слушателей, которые верят им»[228].

Американцы еще верили, что русские, возможно, «выкарабкаются» из постигшего их несчастья. Европейские союзники США не разделяли подобных надежд. Летом 1918 г. англичане и французы практически потеряли веру в способность русских к самоуправлению. Со своей стороны многие русские (не обязательно большевики) стали все более подозрительно относиться к намерениям западноевропейцев, прежде всего англичан. Скажем, экс-министр иностранных дел Терещенко, направлявшийся к Колчаку в Омск, «как и большинство русских, полон подозрений в отношении намерений Британии. Но американскую политику поддерживает полностью… русские считают американского посла своим лучшим другом среди дипломатического корпуса»[229]. Сказалось подозрительное отношение американцев к японцам (а англичане с ними дружили), легкость поворота англичан от России после Брест-Литовска, в отличие от американцев, столь дружественных в «14 пунктах».

Посол Ридинг не желал быть свидетелем перехвата британского влияния в Европе американцами и японцами. Его правительство не поймет, почему в акции не участвуют все союзники, почему предприятие не принимает характер всеобщего. Иронией истории было то, что англичан учили правилам нового международного поведения не кто иные, как американцы — авторы доктрины «открытых дверей», принципиальные противники раздела мировых регионов на зоны влияния.

МАНЕВРЫ АНГЛИЧАН

Великобритании никто еще не диктовал правил поведения в мире. Если американцы претендуют на особое положение, они должны знать, что и британская дипломатия не будет пассивной. Лондон воспринимал крах России серьезно, чувствовалась паника в рядах британских министров. Когда коммунизм в России рухнет, в гигантский вакуум войдут Соединенные Штаты, ассистируемые Японией. Плоды победы над Германией станут горькими. История сделает неверный поворот. Британия бросила все свои ресурсы, чтобы сокрушить гегемонию Германии в Европе, а получит в качестве итога мирового конфликта гегемонию Америки на двух континентах. Ситуацию нельзя оставлять на самотек, следует вторгнуться в российскую бездну. 10 июля 1918 г. батальон британских войск отбыл из Гонконга во Владивосток. Активизировалась британская разведка. Локкарт получил разрешение израсходовать миллион рублей в целях расширения британской пропаганды[230]. Готовилась присылка в Москву дипломатов с особыми полномочиями.

Ллойд Джордж размышлял о способности Вудро Вильсона отличить «военное воздействие» от «военной интервенции». Одной рукой Вильсон посылал свои войска в Россию, а другой требовал от союзников невмешательства. Посрамленными оказались и пуритане, и иезуиты. Но какие бы аргументы ни выдвигал, находясь в плену собственных представлений, Вильсон, теперь он уже не имел морального права остановить англичан и французов, пожелай они отправиться в Россию. Яблоко было надкушено.

Американцы приложили немалые усилия, чтобы объяснить свое «грехопадение». Они намерены играть особую роль в послевоенной России, они готовы идти на жертвы, они предоставили свои ресурсы и руководствуются идеалами. Но то, что звучало хорошо по одну сторону Атлантического океана, звучало плохо по другую. Как раз чрезмерной активности и конечного американского доминирования в России и боялся европейский Запад. Ллойд Джордж и Бальфур пришли к мнению, что американцы заинтересованы в слабом правительстве в России, нуждающемся в зарубежной помощи. Никоим образом нельзя позволить им монополизировать связи Запада с Россией, следует торпедировать американские сепаратные схемы в России предложением о формировании межсоюзнической комиссии по России.

В конце июля 1918 г. министр иностранных дел Бальфур обратился к американцам с предложением позволить японцам (буквально рвущимся на континент) увеличить свой контингент в России. Ллойд Джордж назначил сэра Чарльза Элиота британским верховным комиссаром в Сибири. Самостоятельные действия англичан вывели президента из себя. США не намерены обсуждать, кто и с какими функциями должен быть послан в Россию, они не намерены вырабатывать совместные финансовые акции, они не в ответе за империалистические грехи Антанты, они строят свое, и лучшее, будущее.

На предложение о союзной координации действий он ответил 23 августа 1918 г.: «У нас нет намерения сотрудничать в политических действиях, необходимых или желательных в Восточной Европе»[231]. Возможно, Вильсон полагал, что старые западные союзники уже дискредитированы в России и никакие их усилия не подправят их имиджа думающих лишь о собственных интересах. Президент верил, что американцы будут восприняты исстрадавшимся населением благожелательно.

Англичане полагали, что подобная американская вера — чистейшей воды идеализм. У Запада не должно быть иллюзий. Россия уже насытилась контактами с Западом. Регион, к сближению с которым она стремилась несколько столетий, проявил по отношению к ней невиданное по эффективности насилие. В огне мировой войны западный гуманизм потерял свое лицо, а энергия и хватка Запада свелась к эффективности убивать. При этом русским все труднее становилось ощущать отличие американцев от прочих представителей Запада. Опыт войны вызвал в России невиданное по отношению ко всем иностранцам ожесточение. И трудно сейчас убедить кого бы то ни было, что эта ксенофобия не была естественной реакцией ожесточившегося народа.

ПОСЛЕДНИЙ ПОРЫВ ГЕРМАНИИ

11 июля 1918 г. Людендорф и его окружение подвели черту под последним планом победного наступления на Западном фронте. Мешал массовый грипп, но генералы пришли к выводу, что откладывать дело далее невозможно. Ударная сила — 52 дивизии, цель — французский сектор (Париж почти рядом), назначенный срок — полночь 14 июля[232]. Огромное наступление нельзя было скрыть от многих глаз, и несколько эльзасцев предупредили французов — их артиллерия открыла огонь по скоплению изготовившихся немцев за полчаса до германского выступления. Это ненамного ослабило страшную силу германского удара, опрокинувшего на противостоящие окопы 35 тонн динамита и почти 20 тыс. снарядов с газом. Но настоящие траншеи, как убедились немцы, не были тронуты немецкой артподготовкой. Когда немцы дошли до подлинных траншей, они были уже утомлены, дезорганизованы, не способны идти вперед без новых координирующих усилий и пополнений.

И все же немцы перешли Марну. Кайзер следил за битвой с наблюдательного поста в Мениль-Лепинуаз, в двадцати километрах к северо-востоку от Реймса. В течение двух дней немцы верили в успех. 17 июля немцы достигли Нантей-Пурси. Здесь они встретили свежих американцев. Это пятое германское наступление было названо французами «второй Марной». Дальнейшие наступательные действия можно было предпринять только в безумной отрешенности, только закрыв глаза на будущее. За шесть месяцев наступательных боев численность германской армии сократилась с 5,1 млн. солдат до 4,2 млн.[233] Ударная сила этих войск была уже невосстановима.

А Фош на следующий день начал контрнаступление артподготовкой 2 тыс. пушек на 35-километровом фронте. Идущие на острие наступающих колонн 200 танков возвратили потерянное на «своем» берегу Марны. Немцы сражались, мобилизуя все ресурсы личного мужества и технической выучки. Очевидец «наткнулся на мертвого немецкого пулеметчика, сидящего за своим пулеметом, рука на спусковом крючке. Он наклонился: отверстие от пули во лбу и рана от штыка на горле. Пулемет имел прекрасное поле обзора, и много американцев полегло здесь»[234].

К вечеру 18 июля германская угроза Парижу миновала. Французы шаг за шагом отбирали потерянное за четыре предшествующих месяца, англичане делали то же во Фландрии. И в самом Берлине начали уже терять веру в еще одно победоносное наступление. Германии следовало отойти от ставки на прорыв Западного фронта и приготовиться к оборонительным усилиям, консолидировать имеющиеся немалые резервы. Ведь «крепость Германия» летом 1918 г. стояла на грандиозном пространстве от Северного до Черного моря, от Грузии до Бельгии.

Миттельойропа в форме экономического установления, нацеленная на совмещение эффективности таможенного союза, лишенного институционализированной суперструктуры, была целью Германии в войне вплоть до лета 1918 г.[235] После немецких завоеваний 1918 г. значительная часть российских земель силою германского оружия вошла в Миттельойропу. В свете этой угрозы большевики встали перед возможностью угодить в мусорную корзину истории. Отсюда надвигалась смертельная опасность, и начал действовать инстинкт самосохранения. Большевики готовы были обратиться даже к немкам. В то самое время, когда Гельферих предложил своему правительству поручить дело нескольким надежным германским дивизиям, новый комиссар иностранных дел Чичерин предложил германскому посольству (1 августа 1918 г.) совместную советско-германскую экспедицию с целью освобождения двух регионов на противоположных краях необъятной России — Мурманской железнодорожной магистрали и Донской области. Гельферих передал предложение Ленина в Берлин с комментарием: большевиков следует водить за нос возможностью сотрудничества, а подготовленные германские войска использовать для их свержения[236].

Гельферих представил план из трех частей: 1) дистанцироваться от большевиков переведением своего посольства из Москвы в один из городов неподалеку от германской армии; 2) Брестский мир должен быть модифицирован в том отношении, что Украина должна быть восстановлена как часть России, — это требование всех внутренних политических групп в России; 3) Германия должна оказать конкретную «эффективную экономическую помощь» антибольшевистским силам, что восстановит престиж и влияние Германии в России.

Гинденбург и Людендорф после некоторых размышлений отвергли идею совместной советско-германской экспедиции на север и юг России, соглашаясь на военную операцию в Восточной Карелии — это привело бы к германской оккупации Петрограда. (Останавливала задача обеспечить питание двухмиллионного города.) Людендорф при этом никак не хотел воспользоваться поддержкой белых против красных. Он именно в белых видел реальную угрозу будущему Германии и приказал командованию Восточного фронта сконцентрировать значительные силы против формируемых на юге России белых частей генерала Алексеева. Большевикам он «позволял» воевать с Алексеевым на Царицынском фронте, не приближаясь к железнодорожной линии Воронеж — Ростов, используемой германской армией. Идеальным, считал Людендорф, было бы взаимное ослабление белых и красных. Могучий дуэт, управлявший Германией, отверг план Гельфериха, исходя из «знакомых» соображений. Троцкий был для Гинденбурга и Людендорфа неведомой силой, а Алексеев — очень хорошо известной, эффективной и враждебной силой, с которой они три года сражались на Восточном фронте.

На конференции в Спа 2 июля 1918 г. Германия еще ощущала свое всемогущество, и Людендорф выдвинул программу не только активной обороны, но и экспансии на Востоке. Борьба белых и красных будет решена в ходе германского наступления. Цель: поддержка донских и кубанских казаков, инкорпорирование расширенных Эстонии и Ливонии в рейх, заселение их германскими поселенцами, превращение Таллина в базу германских подводных лодок. Подвешенность вопроса о независимости Украины сделает Москву сговорчивее. «Хороший солдатский материал» из Грузии укрепит Западный фронт Германии. Император Вильгельм считал Тифлис центром германского влияния на Кавказе. 6 августа 1918 г. (пик военных усилий немцев на Западе) Людендорф телеграфирует канцлеру Гинце, что может дать для наступления на севере России группировку в 6–7 дивизий, добавить к ним несколько дивизий на юге России и с двух сторон нанести удар по русской столице.

В среде германской элиты не было единства относительно того, как, каким образом обеспечить ослабление России и превращение ее в прочный тыл Германской империи. Позиция Гельфериха значительно отличалась от линии Людендорфа. Но еще больше с линией Людендорфа стала разниться политика нового главы германского внешнеполитического ведомства Гинце. Советское правительство, находясь не только в изоляции, но и в кольце фронтов, призвало Берлин к установлению более тесных отношений, вплоть до формального союза. Эта решимость подействовала на одного из участников двусторонних переговоров — Густава Штреземана, превратившегося в поборника советско-германского союза[237]. Он беседовал с Милюковым в Киеве, с Иоффе и Красиным в Москве, убедивших его, что русский большевизм — просто плохая копия германской экономики военного времени. Если дать Москве передышку, то большевики могут оказаться лучшими союзниками Германии. С июля 1918 г. Штреземан становится сторонником соглашения с большевиками и определяет курс нового министра иностранных дел Гинце.

Иоффе и Красин убедили Штреземана, что безостановочное наступление германских войск, выход их к Дону и Кубани ожесточает русское население больше, чем вся антигерманская пропаганда царя. Штреземан, усматривая в союзе с Советской Россией единственный шанс на спасение Германии, докладывал в Берлин, что союз с единственной благожелательной к Германии российской партией (к тому же правящей) и расширение программы, обозначенной в Брест-Литовске, «предоставят экономические ресурсы России в наше распоряжение в такой степени, что сделает нас неуязвимыми… Если наши враги ощутят эти плоды нашего сотрудничества с Россией, они оставят надежду победить нас экономически так же, как они отчаялись победить нас на поле боя»[238]. Мир с огромной Россией, концентрация сил на Западном фронте — вот стратегия победы для Германии.

Стояла середина июля 1918 г. Западный фронт гремел орудийной канонадой. Представлявший Совнарком Литвинов пообещал восстановить линию связи между Северной Россией, Кубанью и Кавказом по линии Белгород — Ростов — Владикавказ, передать немцам долю полученного с Юга зерна. Для Советского правительства это была линия спасения — приостановка германского наступления и поток продовольствия с Юга. Советский представитель 8 августа 1918 г. пытался убедить немцев, что их благожелательность в критический для выживания России момент переломит неприязнь русского населения и подготовит почву для действительного союза с Германией.

В германском руководстве сложилось два лагеря. Людендорф и Гельферих считали, что наиболее удобными союзниками Германии являются белые — они верили в возможность реорганизации России по удобной для Германии модели. Гинце и Штреземан полагали, что новые социальные силы в России приведут к более желаемым результатам. Они были более скептичны и не верили в абсолютный контроль над огромной страной: максимум возможного — продление периода слабости России.

Адмирал Гинце отказывался подвергать сомнению ценность Брест-Литовска, который дал Германии такие возможности на Востоке, не одобрил подрывные действия против партнера по Брест-Литовскому мирному договору. «У нас нет оснований желать быстрого конца большевизма. Большевики не вызывают симпатии и олицетворяют собой зло, но это не помешало нам подписать с ними мирный договор в Брест-Литовске, а после этого последовательно отнять у них значительные населенные территории. Мы добились от них всего, чего могли, и наше стремление к победе требует, чтобы мы следовали этой практике до тех пор, пока они находятся у власти. История убеждает, что привносить в политику эмоции — опасная роскошь. В нашем положении было бы безответственно позволить себе такую роскошь… Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики обеспечивают его лучше и более тщательно, чем любая другая русская партия без единой марки или единого человека в качестве помощи с нашей стороны. Давайте удовлетворимся бессилием России»[239].

Людендорф и Гельферих не смогли опровергнуть его аргументов: Красная гвардия поддерживала правительство Ленина, а русская деревня была удовлетворена Декретом о земле. Будет ли другое русское правительство придерживаться договоренности с Германией? На кого могла положиться Германия в своей русской политике? Полностью только на монархистов, готовых на все ради восстановления династии и реставрации самодержавия. Но они не могли претендовать на массовую поддержку — они вовлекли страну в губительную войну и их патриотический кредит подорван в среде русского народа. И потом — если в России будет создано правительство, пользующееся поддержкой всей страны, то меньше всего это правительство будет нуждаться в помощи Германии. Стоит ли желать победы противнику большевиков Алексееву, который открыто поддерживается Западом и стремится к восстановлению Восточного фронта? Если навязать России новое и непопулярное правительство, то для этого потребуется гораздо больше войск, чем мог предоставить Людендорф в момент критического напряжения сил Германии.

Германия должна воспрепятствовать приходу к власти в России оппозиционных сил, ориентирующихся на Запад. Важнейшим для Гинце обстоятельством было то, что «социал-революционеры, кадеты, октябристы, казаки, жандармы, чиновники и монархисты написали на своих знаменах: «Война против Германии, отказ от Брест-Литовского мира». Казацкую республику Алексеева на Дону следовало не поддерживать, а свергнуть: «Алексеев является оплотом Антанты. Ведя войну с ним, мы воюем с Антантой. И меня не беспокоит то обстоятельство, что большевики сражаются с ним тоже». Политика Гинце в критической обстановке отчуждения России от Запада сводилась к следующему: «Использовать большевиков до тех пор, пока они приносят пользу. Если они падут, мы должны спокойно исследовать хаос, который, возможно, последует, и ждать того момента, когда мы сможем восстановить порядок без особых жертв. Если после прихода другой политической партии к власти хаоса не последует, мы должны выступить с лозунгом защиты порядка и защиты слабых от наших противников»[240].

Важно, что «большевики являются единственной русской партией, которая вступила в конфликт с Антантой… Наша обязанность — разжигать этот конфликт. Большевики — единственные в России защитники Брестского мира. Сотрудничество с другими партиями возможно только при условии модификации Брестского мира; прежде всего, Украина должна быть восстановлена в составе Великороссии… реставрация России в предвоенных границах. Готовы ли мы отдать плоды четырехлетних битв только ради того, чтобы избавиться от дурной репутации сообщников большевиков? Но мы не сотрудничаем с ними, мы используем их. Это хорошая политика». Линия Гинце победила в фатальном августе последнего года мировой войны. Людендорф отдал приказ войскам, находившимся вблизи Петрограда, не крушить большевиков, а в случае необходимости помочь им. Он начал подготовку посылки германских войск в район Мурманска, чтобы сдержать англичан. Кайзер пришел к выводу, что правительству Ленина следует помочь финансовым образом. Только Гельферих не согласился с данной логикой, он запросил отставки и возвратился в Берлин[241].

Германская дипломатия прилагает значительные усилия для того, чтобы привязать Россию к колеснице Германии, какой бы ни была ее судьба. Гинце желал видеть серию дополнительных договоров, которые укрепляли бы экономические и политические позиции Германии в России. Стремление большевиков расширить контакты достаточно понятно — они были изолированы, и их ждал голод в городах. Ленин хотел получить часть урожая из Украины. Германская сторона при начале переговоров руководствовалась необходимостью противостоять Антанте и Америке, начавшим высадку своих войск в северных русских портах. Для России счастливым обстоятельством было то, что немцы в своем самоослеплении не удовлетворились гегемонией на Востоке и жаждали повторить свой успех на Западе.

ВОЕННЫЙ ФИНАЛ

Через три дня ожесточеннейших боев, в которые Людендорф бросил все наличные силы, ситуация изменилась весьма радикально. Канцлер Георг фон Гертлинг. «18 июля даже самые большие оптимисты среди нас знали, что все потеряно. Мировая история была сыграна в три дня»[242]. 20 июля Людендорф театрально предложил свою отставку — он знал, что ее в текущей ситуации никто не примет, и сам отозвал ее, когда увидел, что французы не воспользовались «второй Марной». Офицеры Генерального штаба подняли критические голоса. Лоссберг выступил с идеей отхода на «линию Зигфрида». Майор Науман 20 июля выступил с меморандумом, требующим начала переговоров с западными державами[243]. Людендорф восстановил внутренний эквилибр и отверг идеи Лоссберга и Наумана[244]. 22 июля кайзер впал в депрессию. «Я — потерпевший поражение военный вождь». 26 июля германская армия начала отступление из тех мест, которые недавно завоевала такой кровью.

Увидев потерю последнего шанса, «экономический царь» Германии, Вальтер Ратенау, написал в конце июля 1918 г. нечто вроде имитации фихтевских «Писем к германскому народу» — «Письма к германской молодежи». Без прочтения этих писем трудно понять феномен национал-социализма, явление Гитлера и многое другое в последовавшей германской истории. «Каждую ночь мое сердце тревожится об убитых и тех, кто обречен умереть, ну а прежде всего о тех, кто в отчаянии, кем овладел страх». Ратенау приходит к выводу, что «наступают похороны нынешней социальной структуры Европы, которая уже никогда не поднимется из пепла». Но ныне опускающаяся на более низкий уровень, на механическую стадию жизнь неизбежно воспрянет к более совершенной, духовной сфере, к «обиталищу духа» (das Reich der Seele), где «все явления и категории интеллектуального мира перестанут существовать, включая самонадеянный индивидуализм и интеллектуальную науку». Он взывал: «Где настоящие люди?» Сразу после этой войны «грядущий мир будет не чем иным, как перемирием, а будущее станет продолжением войн; величайшие нации обречены на упадок, и мир будет жалок, если поставленные здесь вопросы не найдут ответа»[245].

Далекие от триумфальных мысли воцарились в головах германских вождей. Надежда на крушение Запада стала исчезать окончательно. Но Восток, Россия должны остаться под немецким влиянием при любом повороте судьбы Германии на Западе. Критическое ослабление России стало условием господства Германии на Востоке.

В Берлине 27 августа были подписаны дополнительные договоры с Советской Россией. По существу это была договоренность о том, что большевистское правительство будет сражаться против Антанты на севере европейской части России. Германии передавался контроль над остатками Черноморского флота и портовым оборудованием на Черном море. Было условлено, что если Баку будет возвращен России, то треть добычи нефти пойдет Германии. Договоры имели политические и экономические статьи, а также секретные дополнения. Ливония и Эстония переставали быть русскими. Провозглашалась независимость Грузии, и Россия обязывалась выплатить немцам шесть миллиардов рублей золотом. Германии была обещана треть бакинской нефти. Германия обещала в статье четвертой договора не продвигаться за границы, обозначенные в Брест-Литовске, эвакуировать территории, оккупированные ею за пределами новой демаркационной линии (прежде всего Белоруссию и области, прилегающие к Черному морю).

Согласно секретным статьям Советское правительство обещало вытеснить с территории страны войска Запада с помощью германских и финских войск. Используя очевидное желание Москвы избежать полной изоляции, Германия навязала все, что она могла бы продиктовать даже в случае прямой оккупации России. Экономические статьи давали Германии абсолютное преобладание в России. Иоффе и Красин жаловались, что Германия «рассекает Россию на две части и при этом желает, чтобы она функционировала как единое целое». Экономические статьи могли вызвать «полный паралич русской экономической жизни». Требование контрибуции в шесть миллиардов марок оценено как «абсолютно чудовищное». Большевики предупредили Германию, что подобный договор «поднимет всех русских против нее». И если большевики падут, «объединенная и единая Великая Россия, которая снова будет включать Украину, снова восстанет против Германии».

Германская сторона немедленно ратифицировала их, объясняя такую поспешность тем, что «если мы отложим принятие этих договоров, возникнет опасность того, что нынешнее русское правительство падет». Но император Вильгельм уже не воспринимал угроз: «Мир с Россией может поддерживаться лишь страхом перед нами. Славяне всегда будут ненавидеть нас и всегда будут оставаться нашими врагами! Они уважают только тех, кто наносит им удары! Вспомните Японию! Так же будет и с нами! Антанта, при глупости моей дипломатии, может делать все, что ей заблагорассудится с Россией, — она втащила ее в войну; но наше преобладание в зоне германских интересов необходимо для того, чтобы отрезать Россию подальше от наших восточных границ раз и навсегда». Людендорф и его окружение думали о будущем как о подготовке к новой войне. Они хотели расчленить Россию и укрепить сепаратистские силы на ее границах: «Необходимо укрепить, насколько это возможно, силы сопротивления живущих на границах народов, поскольку война с восстановившим свои силы русским колоссом начнется рано или поздно»[246].

Ошибка русской политики Германии заключалась в том, что она не сумела найти подхода, который был бы привлекательным для России, ее патриотов, ее экономически влиятельного класса, даже для ее монархистов. За эту ошибку Германия заплатила в XX в. страшную цену дважды. Она так и не сумела стать настоящей альтернативой Западу, она не смогла предложить такую альтернативу России даже после Брест-Литовского договора. Более того, миром в Брест-Литовске и Берлине Германия практически гарантировала крах германской альтернативы Западу в попытках России приобщиться к источникам технического прогресса и социального обновления.

САМООСЛЕПЛЕНИЕ ГЕРМАНИИ

Комиссия рейхстага, работавшая уже после поражения кайзеровской Германии, сделала вывод: «Вплоть до 15 июля 1918 г. германское политическое и военное командование если и не считало победу на Западе обеспеченной, то пат, ничейное положение рассматривало как гарантированное». Планы на послевоенные годы говорят об ослеплении Германии. Даже на второй день после «черного» дня — 8 августа 1918 г., когда лидеры Германии пришли к выводу, что победить Антанту они уже никак не могут, — на имперской конференции было решено, что «нефтяные поля Месопотамии должны в любом случае быть в сфере влияния Германии», поскольку румынские месторождения недостаточны для германской промышленности. Эта историческая слепота погубила Германию и в известном смысле спасла Россию, поскольку проявилась в тот самый момент, когда Германия приступила к германизации восточного пространства — в августе 1918 г. Германия пришла к выводу, что наступило время Германии организовывать новую Европу на базе германского господства в ее центре.

Под прямым давлением Людендорфа эстонская Национальная ассамблея в Ревеле 9 апреля, а Ливонская — 10 апреля 1918 г., следуя прямым инструкциям Людендорфа, объявили о своей сецессии. 12 апреля Объединенный совет Курляндии, Ливонии и Эстонии обратился к германскому императору с просьбой взять их «под постоянную германскую опеку». Предполагался династический союз с Гогенцоллернами. На севере вассальными государствами становились Швеция и Финляндия. Швеция должна была стать надежным поставщиком железной руды. В Германскую империю должны были войти Курляндия, Ливония, Эстония, Литва, значительная часть Польши. На юго-востоке Австро-Венгрия должна была опираться на Германию как на краеугольный камень своей мировой политики. В «Большую Германию» входили Украина, Крым и Грузия. Украина и Кавказ обязаны были стопроцентно обеспечить экономическую и военную неуязвимость Германии. Нефть Галиции и Кавказа, сельскохозяйственная продукция Украины делали Германию в Европе и мире всемогущей. В сферу германского влияния входили Румыния и Болгария. Но самым же большим призом Германии в войне становилась ее гегемония в России. Господство над Россией опрокидывало вес Запада. Судьба Запада в такой комбинации выглядела незавидной. Именно понимание этого заставило Британию, Францию и Америку напрячь все силы. Это понимание в конечном счете спасло и Россию.

СОПЕРНИКИ В ИНТЕРВЕНЦИИ

Вашингтон довольно быстро заполнил свою дальневосточную квоту — 7,5 тыс. солдат. Англичане, французы и итальянцы выставили меньше позволенного, но японцы в сравнительно короткое время в десять раз превзошли свою квоту: японцы явно вознамерились укрепиться в Сибири. Каждый город и более или менее приметный поселок к востоку от Байкала оказался под контролем японских войск — от Владивостока до Читы. В гавани Владивостока стоял японский флот. Военные корабли японцев двинулись по рекам Дальнего Востока и Сибири.

В Вашингтоне стали задумываться над будущим сибирской части Евразии. 2 ноября 1918 г. государственный секретарь Лансинг заявил виконту Исии, что Япония зашла слишком далеко и что американское правительство желает соблюдения соглашения о квотах. 15 сентября 1919 г. военный министр Бейкер сообщил военному комитету палаты представителей, что в Сибири находится 8477 американцев, 1429 англичан, 1400 итальянцев, 1076 французов и 60 тыс. японцев[247].

Со своей стороны, англичане не желали быть под крылом у американского орла. В начале августа 1918 г. британские агенты начали осуществлять материальную помощь прозападным социалистам, захватившим власть в Архангельске. Английский экспедиционный корпус генерала Ф. Пула начал свои действия на русской земле с приказа снять все красные флаги. Британский генерал грубо начал восстанавливать «ансьен режим». Пул начал движение на Вологду, но ощутил русские масштабы — 600 километров до ближайшего с Архангельском (по размерам) города. Стратегически англичане руководствовались грандиозной идеей — сомкнуться в районе Северного Урала с чехословаками и обеспечить контроль над двумя единственными незамерзающими портами России, расположенными на разных краях земли, — Мурманском и Владивостоком. В качестве ближайшей цели Пул наметил овладение железнодорожной линией Архангельск — Вятка, в конце которой он надеялся увидеть долгожданных чехов.

Посол Френсис сразу же отметил слабые стороны подготовки британских солдат и дефекты стратегии их командиров. «Британские солдаты долгое время были колонизаторами, и они не знают, как относиться с уважением к чувствам социалистов»[248]. У Френсиса не было сомнений, что на данном этапе следует поддерживать весь спектр противостоящих Ленину сил. Не следовало терять чувства перспективы. Россия слаба, но, объединившись под лозунгом социальной революции, она может быстро умножить свои силы и при определенном повороте событий стать главной угрозой Западу. «Руководящим импульсом большевиков является классовая ненависть, и они с презрением смотрят на святость семьи, равно как на неприкасаемость личности и ее собственности… Успех большевиков в России представляет собой угрозу всем упорядочение созданным правительствам, не исключая наше, угрозу самим основаниям общественного устройства».

Пока Вильсон в Вашингтоне и Френсис в Вологде думали об оптимальном пути развития России, уравновешенные бритты выделили для себя «северный треугольник» между Архангельском, Вологдой и Вяткой и определили его в качестве сферы своего влияния в России. Стратегическая ценность этого треугольника была очевидна. Архангельск открывал доступ морской торговле; Вологда занимала стратегически важное положение на полпути к Петрограду и Москве; Вятка являлась превосходным плацдармом для выхода к индустриальному Уралу и Великой Транссибирской магистрали.

Президент Вильсон во внутреннем кругу обвинял англичан в обращении к примитивной силовой политике. Его возмутило предложение англичан ввести в своем треугольнике собственную валюту. Стоило президенту ответить положительно — и политика раздела России на сферы влияния стала бы базовым принципом, она опрокинула бы все прочие подходы. Вильсон отказался даже обсуждать это предложение. Поздно. Американцы могли не одобрять действий англичан, но воспрепятствовать им уже не могли. В Лондоне уже печатали рубли, которыми британские солдаты стали расплачиваться с местным населением. (Блестящие имитаторы, японцы, немедленно начали печатать иены для своей оккупационной зоны.)

Посол Френсис оценил британские планы следующим образом: «Поведение британских военных и гражданских представителей в Архангельске и Мурманске указывает на желание закрепить за собой исключительные привилегии в этих портах. Каждый их шаг говорит о желании получить твердый плацдарм»[249]. Они стремятся действовать быстро и обойти нерасторопных союзников. Американские представители разного уровня докладывали послу, что «англичане спешат заключить с русскими соглашения исключительного характера, дающие им преимущества». Хватка профессиональных колонизаторов рождала у союзников чувство протеста. Даже связанные с англичанами общей военной судьбой французские офицеры говорили, что не желают сражаться за британские интересы в России.

Президент Вильсон жестко дрался за свои идеи. Полгода назад существовала опасность, что Восточная Европа и Россия станут зоной германского доминирования — это сделало бы Берлин непобедимым и, потенциально, столицей мира. Но Западный фронт выдержал мартовское и июньское наступления Людендорфа. Теперь американским планам препятствовало то, что в случае победы над центральными державами европейский Запад становился хозяином Восточной Европы. На мирной конференции англо-французы скажут Америке спасибо, отдадут Японии Восточную Сибирь и установят свой мир, в котором Америка будет отброшена в Западное полушарие. Не для этого повел Вильсон американцев в мировую войну, и он приложил усилия, чтобы воспрепятствовать Британии и Франции реализовать планы гегемонии в Евразии. Если итогом мирового конфликта будет вытеснение из силового центра мира Америки, пусть русские выбирают большевизм и, объединенные, вытесняют со своей земли тех, кто уже приступил к переделу зон влияния. Военный министр Бейкер рассуждал в унисон: «Если русским нравится большевизм, не наше дело убеждать всех, что только десять процентов русского населения являются большевиками, что в свете этого мы должны помочь остальным девяноста процентам»[250].

Тем временем американские войска, закрепившись во Владивостоке, начали прибывать и в Архангельск. 5 сентября 1918 г. американский посол Френсис устроил смотр высадившихся американских батальонов. Стараясь найти более здравую и эффективную линию поведения, американское руководство в сентябре 1918 г. встало перед вопросом, нужно ли санкционировать публикацию переписки между Генеральным штабом Германии и большевиками, известной в историографии как «документы Сиссона», Помощники давали Вильсону противоречивые советы. Лансинг утверждал, что с помощью этих материалов следует доказать, что Ленин и Троцкий — платные агенты немцев. Главный советник президента, полковник Хауз, на этом этапе (сентябрь 1918 г.) не одобрял публикации сомнительных документов. Вильсон (уже после публикации «документов Сиссона») в частной беседе согласился с Хаузом; он сожалел, что публикация указанных материалов явилась фактическим объявлением войны Советскому правительству[251]. Но Хауз постарался облегчить совесть президента: России так или иначе придется быть разделенной. Очень важен дальнейший ход рассуждений Хауза: остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны (запись полковника Хауза в дневнике от 19 сентября 1918 г.).

Для Вильсона дело было, собственно, уже не в России. Осевой идеей его мировой политики было создание мирового сообщества государств — Лиги Наций как альтернативы сепаратным группированиям. Только в свободном от тарифных барьеров, либеральном мире огромная мощь Америки (в то время на нее приходилось едва ли не 40 % мирового промышленного производства) могла обеспечить ей безусловное лидерство. Если же устроить из Евразии новую Африку и поделить ее между всеми желающими, эта модель поведения немедленно будет перенесена в Лигу Наций. Стоило ли менять возможность возглавить мировое сообщество на жалкий территориальный дележ совместно с японцами и англичанами пустынных территорий в забытых богом концах земли?

ФИНАЛ ВОЙНЫ

Нация промышленных чемпионов допустила несколько крупных ошибок. Прежде всего немцы не сумели по достоинству оценить значимость танков как нового инструмента ведения войны. Их настоящий серийный танк («A7V») был своего рода динозавром — его команда состояла из двенадцати человек, этот танк был вооружен огромной пушкой. Немцам удалось произвести лишь несколько десятков таких танков. Основную долю германских танковых войск составляли трофейные танки, их было 170 единиц[252]. А западные союзники напротив Амьена сконцентрировали 530 британских и 70 французских танков.

7 августа 1918 г. полковник Мерц фон Квирнхайм нашел генерала Людендорфа «в совершенно инертном состоянии духа. Горе нам, если союзники обнаружат наше падение. Мы потерпим поражение в войне, если не сможем собраться с духом». 8 августа кайзер сказал Людендорфу: «Мы достигли пределов своих возможностей. Войну следует заканчивать». 8 августа танковые колонны западных союзников направились на неосновательно укрепленные передовые позиции германской армии. В течение нескольких дней старые союзные позиции на Сомме были взяты назад. 9 августа Людендорф, фактический диктатор Германии, сказал: «Мы более не можем победить в этой войне, но мы должны сделать так, чтобы не потерпеть поражение»[253].

11 августа Гинденбург и Людендорф обратились к начальнику штаба военно-морского флота адмиралу Шееру со словами, что только активизация действий подводного флота Германии может позволить ей выиграть войну. Отныне не следует более возлагать надежды на наступательные действия армии, а сдерживать неприятеля мерами стратегической обороны. На совещании германского Коронного совета кайзер рекомендовал немедленно приступить к мирным переговорам и нашел в данном случае единомышленника в лице австрийского императора Карла. Австрия способна продержаться только до декабря. 15 августа принц Рупрехт Баварский написал новому германскому канцлеру — Максу Баденскому из Фландрии: «Наше военное положение ухудшается так быстро, что я более не могу рассчитывать на то, что мы продержимся до зимы; катастрофа, возможно, наступит раньше»[254].

Западные же вожди настолько не верили в свою удачу, что уносились мыслями в 1919-й и даже 1920 г. Ллойд Джордж в меморандуме доминионам от 16 августа 1918 г. предлагал отложить решающее наступление на Западном фронте до 1920 г. Его министр вооружений Черчилль требовал 100 тыс. солдат для подготовки танковых корпусов к июню 1919 г. Планы на 1919 г. разрабатывал наконец-то созданный единый Межсоюзный совет по вооружениям. Во французском городе Шатору строился гигантский танковый завод. Американцы планировали в 1919 г. оснащать свою растущую армию. Черчилль вспоминал цитату из Метерлинка о том, что «богом пчел является будущее», несколько ее переиначивая: «В Министерстве вооружений мы являемся пчелами ада, и мы складываем в наши улья орудия убийства».

Но тень мрачной реальности уже упала на Германию. Западный фронт антигерманской коалиции постоянно укреплялся американской армией (во Франции находилась уже 31 американская дивизия), а бездонные ресурсы США все больше ставились на службу союзников. Соотношение сил необратимо менялось в пользу антигерманской коалиции.

Только 2 сентября 1918 г. император Вильгельм признал поражение: «Битва проиграна. Наши войска отступают без остановки начиная с 18 июля. Фактом является, что мы истощены… Наши армии просто больше ничего не могут сделать»[255]. Каким же виделся выход? Согласно докладу представителя генерального штаба А. Нимана, задачей становилось «создание экономического пространства, включающего в себя нейтралов; блокирование с Японией; компромисс с Британией; создание «колониального пояса» в Африке, включающего в себя Конго и Нигерию; окончательное урегулирование вопроса об ассоциированных территориях на Востоке и Западе». Британию следовало убедить, что «мы определяем условия нашего будущего не в водных просторах, а на суше, формируя Германию как мировую континентальную державу». Для России это означало, что Германия в мировой политике решила опираться на ее абсорбцию, на полный отрыв ее от Запада. «Нашими целями должны быть экономическая эксплуатация Украины, Кавказа, Великороссии, Туркестана». Именно туда должна быть брошена энергия Миттельойропы. Ниман 3 августа 1918 г. был назначен связным офицером между ставкой Гинденбурга — Людендорфа и императором Вильгельмом.

Спасение стало видеться в том, что «на Востоке мир лежит снова открытым для нас. Оккупированные территории Румынии и огромные части бывшей России открыты для извлечения ресурсов». Мир в Европе можно восстановить на основе закрепления статус-кво везде, «за исключением нашего Востока». Вице-канцлер Ф. фон Пайер указал: «Мы не позволим никому вторгаться в договоры, заключенные между нами и Украиной, Россией и Румынией. Мы добились мира на Востоке и будем продолжать сохранять его, нравится он нашим западным противникам или нет». Ощущая холод поражения на Западе, будущий канцлер Г. Штреземан писал в эти дни: «Наша политика нацелена на то, чтобы сохранить все, что мы получили на Востоке, поскольку сомнительно, чтобы мы преуспели в реализаций наших целей на Западе… Хороня свои надежды на Западе, мы должны сохранить наши позиции на Востоке. Возможно, в будущем Германия должна будет целиком обернуться на Восток»[256]. Но восточные планы Германии все больше ставились под сомнение западной интервенцией. 16 августа американские войска высадились во Владивостоке, а 17 августа англичане вошли в Баку. Генерал Гофман записал в дневнике уже 22 августа 1918 г.: «Если Антанта восстановит монархию в России, то она окажется закрытой для нас»[257].

ФИНАЛ ВОЙНЫ

17 августа 1918 г. генералиссимус Фош написал премьер-министру Клемансо, что может обеспечить победу в 1919 г. 21 августа генерал Хейг заявил, что победы можно добиться в текущем 1918 г. Старавшийся достичь тайно согласия на переговоры сэр Хорэс Рамболд сообщал из Швейцарии, что «немцы готовы отдать многое, чтобы заключить мир, но они еще не в том психологическом состоянии, чтобы принять все наши условия»[258]. В самом конце августа Людендорф решил эвакуировать Фландрию, отойти к заранее подготовленной «линии Гинденбурга» и отныне на Западе придерживаться строго оборонительной стратегии. Его советник Лоссберг рекомендовал отойти еще дальше на восток, к линии реки Маас[259].

30 августа генерал Першинг сформировал первую американскую армию. Она немедленно была расположена к югу от Вердена. Людендорф признал, что в германской армии ощущают рост численности американских войск. В тот же день — 30 августа — вожди Запада получили сигнал от австрийского канцлера графа Буриана, что Австрия готова начать переговоры. Фронт Центральных держав начал поддаваться, что придало западным союзникам силы. 30 августа французы отбросили немцев за реку Эн. 2 сентября канадские войска нанесли удар по «линии Гинденбурга» в районе Дрокур-Кеана и пробили ее. Осмелевший Фош приказал активизировать боевые действия на всем протяжении Западного фронта. А Людендорф в этот же день издал приказ эвакуировать выступ Сан-Миэль. На протяжении августа западные союзники взяли в плен 150 тыс. германских солдат, они захватили 2 тыс. пушек и 13 тыс. пулеметов. Для Запада началась война быстрых перемещений войск — то, от чего они за четыре года отвыкли.

14 сентября 1918 г. австрийцы запросили западных союзников о «конфиденциальном и ни к чему не обязывающем обмене мнениями». США, Британия и Франция по очереди отвергли это предложение. В боях возникает новое понятие — Югославия. «По мере того как в Македонии на протяжении 15 сентября продолжались бои, новой чертой войны стало появление Югославской дивизии — искреннее выражение решимости южных славян — словенцев, хорватов, сербов, боснийцев, черногорцев и македонцев объединиться территориально, когда австрийцев выбьют из Лайбаха, Аграма, Белграда, Сараево, Четинье и Скопье. Перейдя прежнюю греко-сербскую границу, солдаты этой дивизии немедленно бросили все дела и начали обнимать друг друга»[260].

25 сентября австралийская и новозеландская кавалерия пересекла реку Иордан и вошла в Амман, перерезав тем самым железную дорогу Берлин — Багдад. Но более важное союзное наступление началось незадолго до полуночи этого дня: тридцать семь французских и американских дивизий начали наступление вдоль реки Маас и Аргоннского леса. Звучали 4 тыс. орудий, союзники использовали газы и взяли в плен 10 тыс. немцев[261]. 28 сентября Хейг начал британское наступление против Ипрского выступа. В воздухе были пятьсот самолетов. Пашендель — яблоко такого раздора год назад — на этот раз довольно быстро был взят бельгийскими войсками.

Вести о начале конца пришли с юга. Болгарские союзники 28 сентября начали переговоры с англичанами и французами в Салониках. В Греции германские и болгарские войска отступили, обнажив «мягкое подбрюшье коалиции» — Австро-Венгрию. 30 сентября бои на болгарском фронте прекратились. Гинденбург и Людендорф, обобщив сведения о положении на фронтах, пришли к выводу, что время работает против Германии и не остается ничего другого, как обратиться к противнику с просьбой о перемирии. Мемуары Гинденбурга: «Чем хуже были вести с далекого Востока, тем быстрее таяли наши ресурсы. Кто заполнит брешь, если Болгария выйдет из строя? Мы могли бы еще многое сделать, но у нас уже не было возможностей сформировать новый фронт… Поражение в Сирии вызвало неизбежное разложение среди наших лояльных турецких союзников, которые снова оказались под ударом в Европе. Как поступят Румыния и могущественные фрагменты прежней России? Все эти мысли овладели мной и заставляли искать выход. Никто не скажет, что я занялся этим слишком рано. Мой первый генерал-квартирмейстер, уже приняв решение, пришел ко мне во второй половине дня 28 сентября. Людендорфом владели те же мысли. Я увидел по его лицу, с чем он пришел»[262]. На Западе позиции не защищены, армия не желает сражаться, гражданское население упало духом, политики хотят мира. Гинденбург молча взял его правую руку в обе свои, и они расстались, «как люди, похоронившие свои самые дорогие надежды»[263].

Нужно сказать, что далеко не все в Германии восхищались Людендорфом. Германский канцлер Бетман-Гольвег говорил окружению кайзера: «Вы не знаете Людендорфа. Он велик только в час победы. Но если дела идут плохо, он не справляется со своими нервами»[264].

29 сентября дуэт Гинденбург и Людендорф, два года правивший Германией, отправился к кайзеру с определенным выводом: война далее продолжаться не может. «Германия не может сражаться со всем миром». Но даже когда 29 сентября 1918 г., после выхода из войны Болгарии, Гинденбург и Людендорф потребовали от императора заключить перемирие, они вовсе не имели в виду сдавать германские позиции на европейском Востоке, они еще надеялись компенсировать потери на Западе приобретениями в России.

Глава третья

ПЕРЕМИРИЕ

НОВЫЙ СВЕТ В СТАРОМ

Среди воюющих лишь американцы демонстрировали бодрость духа. Их было уже четверть миллиона, и на данном этапе они были рассредоточены по французским учебным лагерям. Лозунг «Жди Америки!» приобрел характер горькой шутки. Но натиск Людендорфа напугал и президента Вудро Вильсона. Европа под кайзером загонит Америку в угол изоляции, и он пообещал послать в Европу 80 дивизий, то есть более трех миллионов военнослужащих. Выступая в апреле в Балтиморе, он пообещал противопоставить немцам «силу, крайнюю силу, беспредельную силу». Клемансо писал командующему американскими войсками генералу Першингу: «История ждет вас, не разочаруйте ее»[265].

Ускорение американских усилий привело к тому, что к концу мая в Европе было уже 600 тыс. солдат, а к июлю — 750 тыс. Президент Вильсон не собирался подчинять эти силы кому-либо. Инструкции Першингу: «Главенствующей должна быть та идея, что вооруженные силы Соединенных Штатов являются самостоятельным контингентом и их особый статус должен быть сохранен».

Вид крепких и высоких американских солдат, весело певших (сидя в грузовиках) свои песни, взбудоражил всю Францию. Энтузиазм бил через край. У молодых американцев были свои основания для удивления. Их поражало, что «дома во Франции — каменные, а обувь — деревянная». Шелковые чулки на женщинах вызывали большое удивление американских солдат из глубинных штагов. Воду французы используют (писали американские солдаты домой) «только для стирки белья». Солдат из-за океана поражала дешевизна еды. Популярностью пользовалась «картошка по-французски».

Американский устав четко предписывал атаковать цепью и выигрывать битву за счет меткой стрельбы и пешего броска. Словно в Штатах ничего не слышали о пулеметах. 2 мая 1918 г. американские военно-морские пехотинцы у леса Белло поразили немцев этой «волновой» атакой. Американцы довольно метко стреляли, но были настолько превосходной мишенью для пулеметного огня, что равнина вскоре же была усеяна трупами. Так британцы в последний раз наступали на Сомме в 1916 г.

Организованная по собственному образцу, 1-я американская дивизия, поддерживаемая французской артиллерией, авиацией и танками, 27 мая 1918 г. вступила в бой несколько южнее реки Соммы и продвинулась на несколько сот метров[266]. 13 августа было объявлено о создании 1-й американской армии.

КАЙЗЕР МАНЕВРИРУЕТ

Что бы это ни было — нервный спад, трезвый анализ или желание найти «козла отпущения» в германской социал-демократии, но Людендорф впервые склонился к поискам немедленного перемирия. Главный аргумент Людендорфа был таков: «Я хочу видеть мою армию нетронутой, а армия безусловно нуждается в передышке»[267].

Признание Людендорфом поражения в войне произошло утром в субботу, 28 сентября 1918 г. В разговоре со своим представителем в Берлине, генералом фон Винтерфельдом (половина одиннадцатого утра), Людендорф приказал проинформировать канцлера, что военное положение требует немедленной просьбы о мире. Получив это известие, адмирал Гинце немедленно отправился в Спа. За несколько минут до посадки в поезд Гинце пришел к заключению, что просьбу о мире следует связать с «14 пунктами» президента Вильсона. В Спа в 6 часов вечера Людендорф зашел в кабинет Гинденбурга со словами, что одной просьбы о мире будет недостаточно. Чтобы убедить американцев и западноевропейцев в серьезности германских намерений, следовало потребовать немедленного перемирия. С согласия Гинденбурга это предложение было официально зафиксировано в протоколе Генерального штаба через двадцать минут.

Природа словно смилостивилась, то был чудесный день бабьего лета, окрестные холмы безмятежно купались в багрянце и золоте на фоне уходящей зелени. Кайзер Вильгельм Второй проводил несколько дней в своей осенней резиденции — замке Вильгельмшене около Касселя. Он не знал о буре вокруг тонущей Германии. Он долго беседовал с императрицей, которую в тот день украшали бриллианты и жемчуга. Только на следующий день Верховное командование потребовало его прибытия — и опять же без малейшего намека на грянувшую катастрофу. Настроение кайзера переменилось только тогда, когда он увидел лицо министра иностранных дел Гинце в отеле «Британик».

Заседание снова началось с обзора мирового горизонта, который сделал Гинце. Людендорф уже не мог оценить чьего бы то ни было красноречия, он перебил говорящего словами, что необходимо «немедленное перемирие». Гинце сказал, что это равнозначно безоговорочной капитуляции и может повести к революции в Германии и исчезновению династии. (Первый случай, когда анализ германской верхушки совпал с ленинским.) Гинце сказал, что Германия должна сделать выбор между «демократизацией правительства» и обращением к диктатуре, которая подавит революцию. На что кайзер отреагировал односложно: «Чепуха».

Людендорф дал ясно понять, что не желает быть германским диктатором, а других претендентов пока не было. В такой ситуации следовало провести «революцию сверху». Пусть перемирие подписывает парламентское правительство. На следующий день было решено информировать австрийцев, болгар и турок о германском решении обратиться к президенту Вильсону о «немедленном прекращении боевых действий на основе обращения к «14 пунктам». Майор Бусше был уже в пути. В Берлине его задачей было объяснить лидерам парламентских групп причины поворота военной фортуны.

В качестве уступки осмелевшей оппозиции кайзер Вильгельм 30 сентября 1918 г. «даровал» своему народу парламентское правление. Он поручил министру иностранных дел Гинце собрать совещание руководителей основных политических партий, определить кандидатуру нового канцлера и сформировать новое правительство. При этом так называемая «революция сверху» — превращение Германской империи в республику, приход к власти правительства Эберта — вовсе не изменила германского намерения полностью пожать плоды Брест-Литовска. Вчерашние мировые геополитики в Германии хором заговорили о значении Германии как фактора стабильности в Европе.

В ставке Гинденбурга обратились именно к президенту Вильсону с просьбой о заключении мира на основе его «14 пунктов». Предполагалось созвать мирную конференцию в американской столице. Ставка гарантировала сохранение военного статус-кво на фронтах империи лишь на двое суток вперед. Решающими были слова, сказанные фельдмаршалом Гинденбургом: «Армия не может ждать более сорока восьми часов». У кайзера не было выхода. 2 октября канцлером Германии стал племянник императора Вильгельма Второго князь Макс Баденский. Он согласился возглавить государственное руководство только после того, как кайзер пообещал выполнить два условия. Первое — только рейхстаг получал право начинать и заканчивать войну; второе — кайзер отказывается от командования армией и флотом.

Канцлер Макс Баденский «надеялся, что сумею заглушить пессимизм и возродить уверенность. Я был твердо уверен, что, несмотря на ослабление наших сил, мы сможем защищать границы отечества в течение многих месяцев»[268]. Но для надежд было мало времени. Вечером 2 октября 1918 г. ему вручили письмо, подписанное Людендорфом и Гинденбургом: коллапс салоникского фронта «ослабил необходимые для Западного фронта резервы», невозможно воспользоваться «очень большими потерями противника за предшествующие дни»; все это делает заключение перемирия необходимым «для того, чтобы избежать дальнейших ненужных жертв германского народа и его союзников… Каждый день стоит жизни тысячам смелых солдатских жизней»[269].

Канцлер 3 октября предупредил Гинденбурга, что слишком быстрое заключение перемирия могло бы означать потерю Эльзаса и Лотарингии, а также населенных преимущественно поляками районов Восточной Пруссии. Людендорф ответил, что потеря Эльзаса и Лотарингии приемлема, а утрата части Восточной Пруссии — нет. Английский историк Уилер-Беннет комментирует: «Становилось все более очевидно, что канцлер читал «14 пунктов», а Верховное военное командование — нет»[270]. Получив представление о ходе мыслей военных, Макс Баденский пригласил в правительство социал-демократов. Один из них, будущий душитель спартаковцев Филипп Шейдеман, оценил обстановку таким образом: «Лучше конец террора, чем террор без конца». Канцлер заставил Гинденбурга пообещать, что армия уже не будет стараться «найти военное решение»[271].

4 октября принц Макс Баденский послал в Вашингтон ноту следующего содержания: «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов Америки взять в свои руки дело восстановления мира, ознакомить все воюющие государства с этим нашим обращением и пригласить их послать своих полномочных представителей для переговоров»[272].

У председателя Совнаркома В.И. Ленина, выздоравливающего в Горках после ранения, в начале октября 1918 г. было прекрасное настроение. Огромные окна усадьбы в Горках смотрели на печальную и прекрасную в своих осенних красках русскую природу. С фронтов после поворотных событий под Казанью шли хорошие для вождя пролетарской революции новости. А главное — мировая война явно подходила к концу — финалом ее было великое ослабление мировых держав, за исключением Америки. «Не за горами было время, когда Европу охватит пламя коммунизма. Ленин гордился, что всегда был реалистом и никогда не предавался иллюзиям… Все европейские страны, одна за другой, будут вынуждены последовать примеру России… Солдаты побратаются, провозгласят всеобщее братство, преисполнятся братской любовью и доверием друг к другу, — вот тогда-то они повернут штыки против своих хозяев-капиталистов и установят повсюду социализм… Подождите, пройдет месяц-другой (говорил Ленин А. Балабановой, секретарю социалистического Интернационала), и красное знамя социализма будет реять повсюду, от Петрограда до Пиренеев!»[273]

Ленин пишет в октябре 1918 г. Свердлову и Троцкому примечательную записку: мир стоит на пороге германской революции, и не слишком уже много времени требуется, чтобы Россия образовала братский союз с революционной Германией. Он был готов послать в Германию хлеб и военную помощь, чтобы поддержать там революцию. «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим… Армия в 3 миллиона должна быть у нас к весне для помощи международной рабочей революции»[274]. Это свое послание Ленин приказывает передать по телеграфу «всем, всем, всем».

ЗАПАД НА ПОРОГЕ ПОБЕДЫ

Президент Вильсон, видя ежедневное ослабление германского фронта, 8 октября 1918 г. отверг германское мирное предложение. Первое условие перемирия — освобождение оккупированных территорий на Западе. Война не закончится до тех пор, пока немецкие войска не уйдут из Франции, Бельгии. 13 октября премьер Ллойд Джордж выразил свои опасения относительно того, что немцы воспользуются перемирием, перегруппируют свои силы и восстановят их. «Не лучше ли нанести немцам поражение и дать немецкому народу возможность почувствовать подлинный вкус войны, что не менее важно с точки зрения мира на земле и лучше, чем их сдача в настоящий момент, когда германские армии находятся на чужой территории». В таком же духе писал 14 октября британский дипломат сэр Хорэс Рамболд из Швейцарии: «Было бы тысячекратно обидно, если бы мы прекратили битву до того, как разобьем их полностью на Западном фронте. Мы обязаны загнать их в их звериную страну, ибо это единственная возможность показать их населению, что на самом деле представляет собой война»[275].

Французы 14 октября официально признали Чехословацкий национальный совет во главе с Томашем Масариком правительством будущей Чехословакии. В Вене ощутили опасность своим владениям, и император Карл пообещал свободу федерального политического устройства шести главным национальностям Австро-Венгерской империи: чехам, словакам, полякам, хорватам, словенцам, сербам и румынам. Историк Элизабет Вискеманн назвала это обещание «голосом из могилы». Президент Вильсон не любил, когда его обходят в реализации его собственного политического кредо, и через четыре дня он потребовал придания этим национальностям не права федерального устройства, а выполнения права полного национального самоопределения. Теперь он говорил, что США связаны обязательством обеспечения этим национальностям права на самоопределение.

Немцы начали ощущать уходящую из-под ног почву. Гросс-адмирал Тирпиц 17 октября потребовал от Макса Баденского обеспечить «решительные подкрепления» на Западном фронте и «безжалостное проведение подводной войны». Каждый немец должен понять, что, если он не будет сражаться из последних сил, «мы попадем в положение наемных рабов наших врагов». Людендорф призвал готовиться к битвам весны 1919 г. Военный министр генерал Шойх пообещал к этому времени подготовить 600 тыс. новых солдат, но он настаивал на сохранении притока жизненно важной для Германии румынской нефти, без которой германская военная машина остановится через шесть недель.

Главным было понимание необходимости начать мирные переговоры до перехода войны на германскую землю и пока у Германии огромные владения на европейском Востоке. 18 октября германские войска покинули территорию Болгарии. Более тысячи германских советников начали уходить из Месопотамии. Адмирал Шеер приказал всем германским подводным лодкам возвратиться на базы. Кайзер объявил общую амнистию политическим заключенным. Ленин воскликнул: «А три месяца назад над нами смеялись, когда мы предсказывали революцию в Германии».

ФИНАЛ ВОЙНЫ

Каждый месяц на европейский материк прибывали 300 тыс. американских солдат. Вашингтон превратился в центр обсуждения проблем, связанных с общим европейским переустройством. Получив сообщение о том, что Германия прекратила подводную войну, Вильсон предложил Клемансо и Ллойд Джорджу 23 октября приготовить их условия перемирия. Обсуждению этих условий была посвящена встреча Фоша, Хейга, Петэна и Першинга 25 октября в Санлисе. Все настаивали на сдаче немцами артиллерии, железнодорожного состава и подводных лодок.

Лучший стратег Германии генерал Людендорф подал прошение об отставке. «Доведя Германию до предела истощения ресурсов, он предоставил гражданскому руководству, чье влияние он систематически ослаблял, тяжелую задачу спасения того, что можно еще было вынести из руин»[276]. Его наследник — генерал Тренер — достаточно ясно ощущал, что Германия лишилась возможности вести войну. Прибывший в Берлин генерал Людендорф заявил, что «через две недели у нас не будет ни империи, ни императора — вы увидите это»[277]. Этот прогноз оказался точным — день в день.

Тем временем Турция прислала своих представителей на остров Мудроc в Эгейском море для выработки условий перемирия (26 октября). На следующий день император Карл прислал телеграмму императору Вильгельму: «Мой народ не может и не желает более продолжать войну. Я принял решение начать поиски возможностей подписания сепаратного мира Я немедленного перемирия»[278].

28 октября Австро-Венгрия запросила перемирия. Образованный тремя месяцами ранее Национальный совет Чехословакии взял на себя функции правительства. Союз Австрии с Венгрией распался. Император Карл отдал флот южным славянам, а Дунайскую флотилию венграм. Австрийская делегация прибыла на виллу «Джусти» близ Падуи для ведения переговоров о перемирии. На линкоре «Агамемнон» турецкие представители подписали условия продиктованного им британским адмиралом перемирия. На германском фронте Першинг предлагал продолжать военные действия, пока противник не сдастся на милость победителя. Но Ллойд Джордж и Клемансо были уверены, что легких условий мира немцы не получат.

Грозной опасностью для Запада стало решение вождей германского флота вовлечь британский флот в последний бой. Адмирал Шеер убеждал германских моряков: «Битва чести для флота — даже если это будет битва до смертного конца — посеет семена, которые возродят германский флот в будущем». Но немецкие моряки видели перед собой живой пример русского флота, пропаганда левых социал-демократов пользовалась на флоте значительной популярностью. Моряки огромных линкоров пели хором: «Мы не выйдем в море, война для нас закончилась». Приказ выйти в море был повторен пять раз, и пять раз немецкие моряки (немыслимо!) отказались подчиниться приказу. Тирпиц горестно писал: «Немецкий народ не понимает моря. В час, когда их позвала судьба, они не использовали свой флот… Смогут ли наши внуки заново взяться за эту задачу — спрятано в тумане будущего»[279].

Пользуясь поддержкой Гинденбурга, кайзер отказался отречься от трона. Представителю канцлера уединившийся в бельгийском курортном местечке кайзер сказал: «Я отказываюсь отрекаться от трона как от просьбы, исходящей от нескольких сот евреев и тысячи рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине»[280]. Но канцлер уже информировал президента США, что германское правительство ожидает от него условий перемирия. Может быть, последним камнем послужило то, что переведенные с Восточного фронта войска подняли мятеж, отказавшись идти в бой. Средства, потраченные на поддержку активных пацифистов на Востоке, ударили бумерангом по их дарителям.

РОССИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ

Осенью 1918 г. на территории урезанной после Бреста России находилось примерно 100 тыс. иностранных солдат, 70 тыс. из них составлял контингент чехословаков. Половину остальных представляли собой воинские подразделения англичан. Начало октября 1918 г. — волнующий период для большевистского правительства России. 6 октября на съезде в Готе немецкие социал-демократы — спартаковцы потребовали установить в Германии советскую власть. Волнения в Германии нарастают, а вместе с ними и надежды русских революционеров на радикальный переворот в мировой конфигурации. Людендорф говорит своему штабу о «глубокой зараженности германской армии спартаковско-социалистическими идеями». Лидеры прообраза германской компартии — организации «Спартак» — Карл Либкнехт и Роза Люксембург требовали немедленного заключения мира и перехода от монархии к республике.

Губернатор Киля попытался подавить восстание германских военных моряков силой, но пожар погасить было уже невозможно. Генералу Гофману можно было вспомнить предостережение русского адмирала Альтфатера, по поводу пророчеств которого он так весело смеялся в Бресте. 4 ноября к 3 тыс. восставших матросов присоединились 20 тыс. солдат гарнизона Киля и многие тысячи моряков. Через два дня восстание охватило Гамбург, Бремен, Любек, Вильгельмсхафен. Ленин 6 ноября: «Германия охвачена пламенем, и Австрия выходит из-под контроля!» Лидер германских социалистов Фридрих Эберт предложил, чтобы кайзер, находящийся в Спа, «отрекся сегодня или, в крайнем случае, завтра».

На определенный период В.И. Ленин безоговорочно поверил в неизбежность германской революции, о чем очень ярко говорят написанные в октябре — ноябре письма, адресованные Я.М. Свердлову и Л.Д. Троцкому (см. выше). Поражение в войне вызовет социальный взрыв и обеспечит приход к власти в германских городах советов, распространение революции на всю Европу и взаимопомощь новых республик. 3 ноября 1918 г. Ленин объявил на массовом митинге в Москве, что Россия готова поддержать восставших австрийских революционеров. Ленин считал, что России следует предложить Германии пшеницу и военную помощь, несмотря на то что Россия сама находилась в глубокой нужде. Большевики перестали быть пораженцами, выдвинув идею создания трехмиллионной армии.

Создание такой армии не было простым делом. Германская революция лежала где-то впереди в исторической дымке. Германия не была единой. Одна ее часть быстро революционизировалась, а другая готовилась к долгой и мощной осаде, в которой одним из главных козырей Берлина будет владение огромными территориями в Восточной Европе. В Пскове кайзеровские офицеры создавали из русских военнопленных и бывших царских офицеров вооруженные части, направленные против социального строя коммунистов-ленинцев. На Черном море немцы взяли под свое командование линейный корабль «Воля» и четыре эсминца. Но эти военные успехи немцев обесценивались социальным обвалом дома в самой Германии. В Берлине большинство депутатов-социалистов потребовало отречения императора. Не получив поддержки большинства, они вышли из рейхстага и призвали трудящихся страны ко всеобщей стачке. В Баварии была провозглашена советская республика. Кельн был захвачен революционными матросами, и над городом взвился красный флаг, как и над десятью другими крупными немецкими городами. Когда кайзер спросил генерала Тренера, согласится ли армия подавить выступление революционных сил, тот ответил отрицательно. Утром 9 ноября пришла телеграмма из Берлина. Пост канцлера взял в свои руки лидер социалистов Фридрих Эберт. Социалист Шейдеман провозгласил социалистическую республику, а Карл Либкнехт провозгласил Германскую Советскую республику.

За три дня до начала германской революции дипломатические отношения Германии с Россией были приостановлены. Германское правительство предложило Москве отозвать своих дипломатических представителей, оно боялось большевистской пропаганды. Посол Иоффе покинул Берлин 6 ноября 1918 г. — как раз в тот день, когда сообщения о восстании кильских моряков докатились до германской столицы.

Крупская вспоминает, что «те дни были самыми счастливыми в его жизни»[281]. Ленин, по словам Крупской, был на вершине блаженства, он сиял, улыбался, разъезжал с митинга на митинг по всей Москве, приветствуя германскую революцию.

Далеко не все в Германии разделяли эти восторги. Германские газеты писали о необходимости борьбы с «социализмус азиатикус». Москва обратилась к пролетарскому Берлину 11 ноября 1918 г.: «Шейдеманы вместе с эрцбергерами продадут вас капитализму. Во время перемирия они найдут общий язык с британскими и французскими капиталистами, которые заставят вас сложить оружие… Вы должны использовать это оружие для того, чтобы создать правительство во главе с Либкнехтом»[282]. На второй день после начала ноябрьской германской революции Советская Россия послала в Германию пятьдесят вагонов с зерном и другим продовольствием — и это в условиях голода в самой России.

Советское правительство предлагало немцам: «Если вы желаете хлеба, вы должны быстро отогнать англичан. Германские Советы должны немедленно послать радиограммы и оповестить своих эмиссаров среди германских солдат на Украине»[283]. Достаточно ясно, что большевики не только хотели пожара мировой революции, но и преследовали оборонительные цели — они боялись быстрого появления (после вероятного ухода немцев) войск Антанты. К. Радек 15 ноября 1918 г. обозначил в качестве цели совместную борьбу красных и немцев против белых в Польше, Литве, Латвии и на Украине. На чью сторону встанут германские войска? На переговорах с немцами в Яссах в ноябре 1918 г. белые генералы отнеслись к германским войскам фактически как к союзникам в борьбе с красными, они хотели, чтобы немцы держали свои позиции вплоть до замены их белыми частями. Так немцы в момент их полного поражения и революции оказались охаживаемыми с обеих сторон русского гражданского конфликта.

Мятеж на германских военных кораблях «Тюринген» и «Гельголанд» вызывал сравнения с «Потемкиным». Кремль жадно ловил известия из приморских германских городов. Ведь немцы так серьезны. Москва просила Берлин продать ей германские суда, стоящие на рейде Таллина. Находясь в критической ситуации, немцы не осмелились на такой поворот фронта. Из Министерства иностранных дел высокопоставленный чиновник Хаазе писал в Москву: «Учтите все же нашу тяжелую ситуацию… Мы не можем поднять вооруженные силы на активные действия. Вопросы о минах и судах на Балтике сейчас решены быть не могут».

КОМПЬЕН

7 ноября 1918 г. германская делегация во главе с лидером партии центра Эрцбергером пересекла линию Западного фронта. В Компьенском лесу 9 ноября немецких представителей привели в штабной вагон генералиссимуса Фоша. Эрцбергер пытался сыграть на опасности завладения большевизмом всей Центральной Европы, на что Фош ответил: «Вы страдаете болезнью потерпевшего поражение. Я не боюсь этого. Западная Европа найдет средства защитить себя от опасности».

Еще 9 ноября кайзер заявил, что армия защитит его в любом случае[284]. Но заменивший Людендорфа генерал Тренер, сын сержанта и сам железнодорожник, в ответ на вопрос кайзера о «верности знамени» объявил монарху, что «верность знамени» — простое словосочетание. Уже вечером 10 ноября Берлин принял условия западных союзников. Германия обязалась освободить немедленно Бельгию, Францию, Люксембург и Эльзас с Лотарингией. Германская армия обязалась сдать 5 тыс. тяжелых орудий, 25 тыс. пулеметов, 1700 самолетов, 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов и 5 тыс. грузовиков.

Соглашение о перемирии было подписано в пять минут шестого утра 11 ноября 1918 г. Генерал Першинг был огорчен: «Я боюсь того, что Германия так и не узнает, что ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их». А теперь готовы были условия для рождения легенды о предателях, подписавших перемирие. Генерал фон Айнем, командир 3-й германской армии, обратился к своим войскам: «Непобежденными вы окончили войну на территории противника»[285]. Легенда начала свою жизнь, чтобы лелеять идеи реванша.

ПЕРЕХОД К ОБОРОНЕ

Германская армия прекратила становящийся бессмысленным натиск, готовя в тылу сеть укреплений, названных на Западе «линией Гинденбурга». Собственно, это была не линия, а совокупность различного рода укреплений, использующих особенности местности в Северной Франции, каждое из которых было названо именами, взятыми из героической «Песни о Нибелунгах». Рядом с «укреплениями Кримгильды» на южных склонах Аргонна в Кампани были построены «укрепления Брунгильды». «Линия Зигфрида» стояла на пути наступающих на Сомме англичан; «линия Альбериха» стояла на реке Эн. Нескончаемые ряды колючей проволоки, прерываемые лишь пулеметными гнездами, прикрыли весь германский фронт на Западе.

Но не для создания непроходимых препятствий строили Гинденбург и Людендорф свои новые укрепления. Как раз напротив — они, эти укрепления, должны были послужить трамплином решающего удара по западным союзникам. Время этого удара определяли события на Восточном фронте.

Устрашенные потерей Восточного фронта, западные союзники создали в ноябре 1917 г. Верховный военный совет. Роскошь места, в котором он заседал, с трудом поддается описанию. Идея заключалась в том, что здесь, в Трианонском дворце Версаля, политические и военные представители государств — членов коалиции обретут спокойствие духа, столь необходимое в эти критические времена. Напрасно. Даже под дамокловым мечом ожидаемого удара немцев западные союзники не могли отказаться от сепаратных устремлений и своего особого видения приоритетов.

Французы, думая о выживании, стремились создать единый Генеральный штаб. Англичане не желали становиться тенью французов. Итальянцы жаждали равенства государств-участников. Американцы с самого начала подчеркнули свою независимость — они послали в Версаль лишь «наблюдателя». Четыре месяца длились фактические пререкательства. Клемансо уже жаловался, что англичане воспримут идею единого командования, только попав под прицел германских орудий.

УХОД АВТОРА БРЕСТ-ЛИТОВСКА

Кайзер и рейхстаг полностью доверяли Кюльману, как дипломату, чье искусство принесло Брестский мир. Кюльман пострадал не от своей некомпетентности, а от своего своеобразного прямодушия. В июне 1918 г. он открыл душу законодательному собранию германского народа. Он осмелился, собственно, посмотреть правде в глаза и посчитал нужным исполнить свой долг. В речи перед рейхстагом Кюльман неожиданно для многих пришел к выводу, что, «учитывая огромные масштабы данной войны и численность задействованных в ней стран, достижение максимальных целей едва ли достижимо только военными средствами, без обращения к дипломатическим дискуссиям». Это был мимолетный момент истины. Но кровь застила депутатам глаза. Адмирал Мюллер пишет в дневнике, что, возможно, в данном случае прозвучали слова истины, но это было бестактно, «учитывая настроение германской нации»[286]. Консерваторы, национальные либералы и партия Отечества с пеной у рта стали обвинять Кюльмана в подрыве морали армии. Из верховной военной штаб-квартиры прозвучали слова осуждения, и автор Брест-Литовска 8 июля покинул правительственную сцену.

И случилось неизбежное. В ночь на 15 июля 1918 г. Людендорф фактически повторил четырехлетней давности маневр Мольтке-младшего близ реки Марны. Мир уже был словно разбит на элементы — вокруг белое и черное. Верхушки близлежащих холмов были разбиты артиллерией. Обугленные деревья со всех сторон. Нигде ни воды, ни тропинки, лишь оставленные траншеи, колючая проволока и змеи. Солдаты страдали от безоблачного неба — жара и страх авианалета. В движении немцев как бы не было понятного указателя — однообразный оскорбленный мир.

Но на третий день битвы на обнажившийся — все тот же — правый фланг германской армии обрушились не парижские такси генерала Галиени, а вышедшие из-под сени лесов танки союзников. Двести танков 10-й французской армии генерала Шарля Манжена «выползли» из леса при Виллер-Коттерет, круша правый фланг армейской группы принца Вильгельма. А в воздухе были не воздушные акробаты прошлого, а зрелые авиационные полки французов. Стоявшие неподалеку американцы увидели, как мимо них промчались кирасиры, подавлявшие оставшиеся очаги германского сопротивления. Американцы же еще не сменили своей открыто наступательной тактики, и к вечеру 19 июля несколько тысяч молодых американцев из 2-й американской дивизии усеяли поля сожженной Франции.

Нетерпеливый гений Черчилля взывал к танкам, но век маневренной войны еще не наступил. Оба типа британских танков были тихоходными. «Марк-V» двигался со скоростью семи километров в час; «Випет» был несколько подвижнее — до двенадцати километров в час. Для обретших огромный опыт германских артиллеристов это были замечательные мишени. Внутри танков царил ад. Вентиляторы были еще неизвестны, радиаторы размещались внутри машин; механики, водители и заряжающие от жары и ужаса пребывания в роли живой мишени сходили с ума[287].

Смысл контрнаступления Манжена был в ликвидации опасно выдвинутых наступательных плацдармов немцев. Особенно тех, которые были выдвинуты к Парижу. Большим успехом французов явилось овладение ими позиций для союзной артиллерии, которая отныне могла простреливать участок железной дороги, соединяющей Суассон с Шато-Тьерри. Относительно небольшая победа на этом участке фронта дорогого стоила — особенно это стало очевидным в ходе последующих боев, в тяжкие недели новых германских попыток прорвать фронт летом 1918 г. Дело в том, что «за спиной» двухсот дивизий, расположенных на дуге германского фронта, находились лесистые холмы — почти горы Арденны. Отступать немцы могли только на север или на юг, прямой пять назад, на восток, был им перекрыт. Выход Манжена к стратегически важной дороге делал осмысленным нажим на германскую армию — ей приходилось искать территорию для маневра. Требовалось поставить под прицел и южный и северный пути отхода германской армии, тогда у союзников возникал большой шанс.

Первые наметки выигрышного плана проявились у Фоша уже в мае, но черты реальности этот план приобрел только после маневра Манжена. Именно тогда, 24 июля, союзное командование собралось в замке Бонбон. Лица у всех были встревоженные — но, на удивление, не в свете разворачивающейся эпической битвы, а потому что поразительной силы эпидемия гриппа «испанка» выводила из строя все новые и новые тысячи солдат. Тогда союзные генералы не имели ободряющих сведений, что немцы страдают от «испанки» еще более.

Единого стратегического видения ситуации не существовало, мнения разделились. Петэн считал союзное наступление непростительной авантюрой. Хейг колебался. Но Фош испытывал прилив сил; с его точки зрения, пришел долгожданный час всеобщего наступления. Пусть гигантские клещи с севера и с юга постараются охватить ударную мощь германских войск. Успех данного наступления означал бы обрыв железнодорожных путей сообщения германской армии, ее единственных путей отхода. Энергия Фоша не иссякала: «Здание начинает давать трещину, следует все бросить в эту битву!» Первостепенными целями виделись Сен-Мийель, Амьен и Шато-Тьерри. На большее союзное командование пока не посягало. Почти все были уверены, что решающие бои придутся на 1919 год[288].

Союзников особенно беспокоила точка стыка французских и британских частей, 4-й британской армии генерала Роулинсона и 1-й французской армии генерала Эжена Дебене. Именно здесь предстояло наступать, близ города Руайе, где король Людовик Восемнадцатый формировал свой кабинет сразу же после битвы при Ватерлоо. Неплохое место для размышлений о франко-британских отношениях. К тому же британский генерал полагал, что его французскому соседу не хватает темперамента. Другие отзывались о Дебене как о глухом провинциале, а сам генерал признавал, что штабная работа «тяжела для меня» и предпочитал переносить тяготы войны в полевых условиях[289]. Фош в конечном счете согласился поместить Дебоне под командование Хейга; он видел смысл в большем упоре на северном фланге.

Седьмого августа Фош издал следующий приказ: «Вчера я говорил вам: упорство, терпение, ваши американские товарищи уже в пути. Сегодня я говорю вам другое: крепость, смелость, и победа будет за вами». Британская артиллерия — 2 тыс. пушек — начала работать задолго до рассвета. Потом вперед выдвинулись 400 танков и кавалерия. А над низкими туманами распростерли крыла самолеты недавно созданных Королевских военно-воздушных сил.

В официальном германском журнале ведения боевых действий появилась роковая запись: «По мере того как солнце вставало 8 августа над полем битвы, факт самого большого поражения, когда-либо испытанного германской армией со времени начала войны, стал очевидным. Позиции между Авром и Соммой, по которым противник нанес удар, оказались полностью уничтоженными»[290]. На старой Римской дороге между Амьеном и Верманом повсюду лежали тела германских солдат.

Но и союзники подошли к роковой черте. Половина британской армии была теперь моложе девятнадцати лет. В грузовиках, перевозивших французских солдат, никто не пел. Да что там песни, никто не мог, не смел улыбнуться. Везде что-то горело, в низинах лежали трупы. Следы огнеметов, газов, пулеметных очередей породили неистребимый запах войны, запах смерти.

ГЕРМАНСКОЕ ВЕРХОВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ

С марта 1918 г. Верховное германское военное командование размешалось в отеле «Британик» посреди сугубо мирной столицы термальных вод — городка Спа, традиционного прибежища высокородной толпы европейских бездельников. Смеющиеся каменные херувимы отделяли отель от курортного терренкура. Огромное здание залов лечебных ванн стояло буквально рядом со строением в вычурном стиле «ар деко», где склонились над картами немецкие генералы. В двух шагах — казино, но подлинный азарт ощущался именно здесь, где над картами решались судьбы мира.

За отелем пряталась небольшая горная лощина, охраняемая военной стражей. Она вела к некоему горному гнезду — здесь, на вершине холма, в вилле, построенной в XIX в., размышлял над происходящим кайзер Вильгельм Второй. Он часто выходил к небольшому пруду; окружающие деревья скрывали его от внешнего мира. Внизу армейские офицеры построили мощный бетонный бункер с выходами в разные стороны. Для офицеров охраны он был еще верховным военным вождем Германии. Посвященные знали, что это не так. Рассмотрев вопросы поражения под Верденом и наступление армии Брусилова, германская элита передала бразды имперского правления дуэту Гинденбурга и Людендорфа. Они — а не кайзер — настояли на уходе канцлера Бетман-Гольвега; они, а не кайзер стали высшей политической и военной инстанцией Германии, восставшей против всего мира.

Весной 1918 г. императрица перенесла инсульт. Сам Вильгельм утратил сон, потерял аппетит, а после неудачных июльских наступлений 1918 г. стал называть себя военным вождем, «потерпевшим поражение». Теперь он не склонен был к длительным беседам. Острее ощущал отчуждение аристократии всей Европы (кроме норвежской королевы Мод). Начальник военно-морского штаба адмирал Георг фон Мюллер пытался укрепить императора рассказами о геройствах германских подводных лодок в Атлантике. Адмирал привез блистательного командира подводной лодки — капитана фон Ностиц унд Йенкердорф, только что обозревавшего североамериканский берег. Но кайзер вспылил: «Мой дом — не гостиница». Близкий кайзеру адмирал рисует картину потерявшего равновесие человека, живущего в мире своих фантазий. Напряжение стало наиболее интенсивным в начале августа 1918 г.; кайзер рассуждает о «горах трупов американских солдат», о кратчайшем пути к Парижу. Ожидания оказались напрасными. 8 августа пришли сообщения о прорыве французами, англичанами и канадцами германского фронта. «Странно, — сказал кайзер Вильгельм, — что наши войска не нашли подхода к этим танкам»[291].

Кайзер не мог сохранять даже видимость хладнокровия. Он бросился к передовому штабу Людендорфа во Франции. По прибытии монарха генерал Людендорф представил прошение об отставке, но Вильгельм, как и Гинденбург, отверг ее с ходу. Людендорф заговорил неведомым доселе языком. Он не может более гарантировать военной победы. Императора охватила задумчивость. «Я должен произвести расчет. Мы находимся на пределе наших возможностей. Война должна быть окончена». (Позднее в мемуарах Людендорф назовет август 1918 г. «самым черным днем германской армии… Хуже всего были доклады о падении армейской дисциплины».) После долгой, гнетущей паузы Вильгельм Второй обратился к Гинденбургу и Людендорфу: «Я ожидаю вас, господа, через несколько дней в Спа»[292].

Два дуумвира Германии прибыли в Спа первым утренним поездом в 8 часов утра 13 августа. Настроение их несколько поднялось ввиду того, что после 8 августа более организованное отступление 2-й армии генерала Марвица спасло значительную часть самых опытных германских сил. А позади отступающих еще стояла нетронутой «линия Гинденбурга», цепь изощренных германских укреплений. Поэтому в Спа не было ожидавшегося посыпания голов пеплом, а шел почти будничный (или ставший таковым за годы нескончаемой войны) разговор об укреплении германских оборонительных позиций. Бросившиеся увидеть финальную драму были почти разочарованы: Гинденбург и Людендорф докладывали императору о готовящихся оборонительных мерах. Среди троих именно Людендорф мог рассматриваться подлинным руководителем колоссальной германской военной машины. А армия в Германии управляла уже практически всем — от промышленного производства до местного «самоуправления» и цензуры. Беседовавший с Людендорфом сразу по прибытии в Спа полковник фон Хефтен нашел генерала «спокойным, но очень мрачным». И речь уже шла не о потере некой территории на Сомме; речь шла об общем моральном состоянии армии, о влиянии пацифистов. Людендорф предложил Хефтену пост министра пропаганды. Он уверил Хефтена, что фронт будет держаться «до поздней осени»[293], что за это время следует приготовиться к разным вариантам будущего.

В Спа 13 августа прибыли приглашенные кайзером два гражданских лица. Один — бывший премьер баварского правительства, ставший имперским канцлером, пожилой и умудренный граф Георг фон Гертлинг, человек независимого ума, выдвинутый на свой пост бунтующим против чиновника Михаэлиса рейхстагом, посчитавшимся с откровенными пожеланиями Гинденбурга и Людендорфа. Второй — министр иностранных дел контр-адмирал Пауль фон Гинце, неожиданно для многих оказавшийся искусным дипломатом.

Гинденбург и Людендорф встретились с Гинце в отеле «Британик» ранним утром 13 августа. Для Гинце, новичка в этих сферах, многое было удивительным. Он ожидал подавленной угрюмости военных вождей и был приятно удивлен их уверенностью в себе. И все же Людендорф сказал горькие слова: в дальнейшем невозможно рассчитывать на принуждение противника к миру посредством «наступательных действий». После паузы он добавил: «Мы должны постараться посредством стратегической обороны ослабить боевой дух противника и постепенно принудить его в переговорам»[294].

В 10 часов утра военные вожди обсуждали сложившуюся ситуацию с канцлером Гертлингом. Ситуация может измениться в худшую сторону, но армия еще способна сокрушить волю противника. Людендорф настаивал на необходимости противостоять пропаганде противника и сохранять крепость тыла и фронта. Гинце в своих мыслях уже готовил переговорную увертюру, и его более всего интересовали конкретные условия, на которых Высшее военное командование согласится начать переговоры. Каким видится военным руководителям будущее Бельгии и Польши? Импульсивный Людендорф немедленно вскипел: «Зачем обращаться к Бельгии? Этот вопрос решен раз и навсегда». Приняв эту установку, Гинце мог просто покинуть свой пост, и его никак не удовлетворила твердая несговорчивость генерал-квартирмейстера. Гинце указал на слабость германских союзников, едва тянущих лямку войны. Австро-Венгрия при последнем издыхании; Болгария готова дезертировать; Турция «решает армянский вопрос», что не представляет для Берлина никакой ценности.

В обсуждениях германского руководства было как бы два плана. Военные решали свои проблемы, а политики вращались вокруг собственной оси. Гинце понял, что военных лидеров мало волнуют политические тонкости, и это создает почти непреодолимые препятствия на пути выхода из войны. Рано утром на следующий день Гертлинг и Гинце, стараясь успеть до Коронного военного совета, назначенного на десять часов утра, бросились к кайзеру. Но кайзер уже был в компании Гинденбурга и Людендорфа. Наследник престола, как и трое членов свиты Вильгельма, едва ли были в помощь.

И все же канцлер Гертлинг не имел реального выбора. Он был старым политиком, но политический цинизм не поглотил его немецкого чувства ответственности. Он начал с характеристики внутренней ситуации в Германии. В стране наблюдалась недостача основных предметов жизнедеятельности, начиная с пищи и одежды. Страна устала, она на грани предела своих волевых возможностей. В этом месте генерал Людендорф прервал политика требованием устрожения гражданской дисциплины.

Сентиментальный Гинце, утирая рукавом слезы, приступил к характеристике международного положения Германии. Время работает против Германии. Нейтралы потеряли всякую симпатию к Германии. Требовался последний шаг: обстоятельства требуют реализма, который диктует начать мирные переговоры в тот момент, когда Германия столь могущественна, владея территориями на востоке и на западе Европы. Но Гинце был простым смертным и был немцем. В 1918 г. противостоять победоносной германской армии было трудно. Гинце завершил свое эмоциональное выступление не жестким выводом, а предоставил другим сделать мрачный вывод из неотвратимости военной катастрофы на западе.

Возможно, Гинце рассчитывал на кронпринца, потерявшего веру в конечную победу, но тот сумбурно призвал крепить дисциплину на внутреннем фронте. Сила, которая могла бы переломить ход событий и разрушить замки из песка, оставила реалистов в германском руководстве.

Все обернулись к кайзеру. Вильгельм Второй снова ощутил то, что он ценил более всего в жизни, — чувство миссии. Теперь следовало олицетворять выдержку, и Вильгельм постарался не подвести. Он упомянул о плохом урожае в Англии — теперь подводная блокада островного противника приобретала новый смысл. Теперь больше оснований верить в то, что «Англия постепенно начнет думать о мире». Вильгельм согласился с Гинце в неутешительной оценке международного положения Германии и в заключение сказал важные, но необязательные слова: «Мы обязаны найти подходящий момент для начала попыток установления взаимопонимания с противником». Посредниками могли бы выступить король Испании или королева Нидерландов. Канцлер Гертлинг обозначил возможный момент тем, что его следует искать после ближайших военных успехов противника.

Так или иначе, но синтез всего сказанного осуществил фельдмаршал Гинденбург. «Несмотря ни на что, я надеюсь, что мы будем в состоянии находиться на французской территории и таким образом навяжем нашу волю противнику»[295]. Сказанные с типичным спокойствием и уверенностью, эти слова произвели большое впечатление. Присутствующие расстались «до более подходящего момента».

Позднее в тот же день Вильгельм Второй принял в Спа австро-венгерского императора Карла, буквально молившего об окончании войны. Голод и национализм раздирали Австро-Венгерскую империю. На следующий день два императора отметили день рождения Карла. Вера в германскую армию была еще такова, что положили ожидать лучших дней.

Центр активности германской дипломатии в эти роковые дни сместился на Восток. 27 августа в Москве были подписаны так называемые дополнительные договоры. В Москве не могли отказать в них единственной державе, признавшей новую российскую власть. Согласно этим договорам Россия теряла власть над Эстонией и Ливонией, а также признавала независимость Грузии. (Напомним, что повсюду в указанных землях стояли германские войска.) Большевистское правительство пообещало выплатить 6 млрд. марок за «ущерб, причиненный германской собственности, и за произведенные советской властью национализации. Москва пообещала Берлину поставить четверть продукции бакинских нефтепромыслов[296]. Вести с Востока в немалой мере заглушали печальные августовские события, ставшие хронически негативными после 8 августа 1918 г. — на Западе.

На Западном фронте немцы неустанно строили. На этот раз это была линия новых укреплений и километры колючей проволоки вокруг «линии Гинденбурга» и к востоку от этой линии: «линия Германа», «линия Хагена», линия Фрея». А далее оставалась еще река Мейссе. Здесь намеревались германские генералы подорвать живую силу западных армий.

День и ночь работали прекрасные немецкие железные дороги. В Первую мировую войну (как, впрочем, и во Вторую) немцы воевали, строя все свои действия от железной дороги. В данный момент, в августе 1918 г., более всего на свете германские боевые действия зависели от железнодорожной колеи, идущей от военных заводов Вестфалии через Кельн и Бельгию к старой французской крепости Мобеж. Отсюда подкрепления, амуниция и боезапасы шли на север — на Гент и Брюгге и на юг — к Мезьеру и Мецу. И день и ночь неслись грузовые поезда; именно при помощи быстрой координации и скоростных поставок Людендорфу удалось в значительной мере залатать прорванный 8 августа фронт. Помогла недостаточная координация действий французов и англичан. Без согласования с кем-либо генерал Хейг перебросил часть войск с основного авангардного участка на север, в междуречье Анкра и Скарпа, к британским 1-й и 3-й армиям. Назрел скандал. 15 августа Хейг прибыл в штаб-квартиру Фоша в Саркюсе. Вот что он вспоминает: «Я сказал Фошу прямо — и подчеркнул это, — что я ответствен перед своим правительством и британским народом»[297]. Ничто не могло остановить Хейга, он пришел к умозаключению, что настала решающая фаза войны, и он знает, как ее закончить: ударами с севера.

Грузовики везли на северный фланг британцев все доступные силы. Словно в некоем оцепенении, британский кулак собирался на полях, история битв на которых до сих пор не давала шанса верить в удачу. На фронте в пятьдесят километров британская армия наносила непрестанные удары, после чего к делу на юге присоединились французские 1-я, 3-я и 10-я армии. Германии предстояло суровое испытание. 26 августа западные союзники вошли в Руа, 29-го — в Бапом. 31 августа австралийцы вошли в Мон-Сен-Кантен. К 3 сентября германская армия была отброшена к позициям, с которых она начинала в марте 1918 г. Теперь передовой линией обороны для нее стала «линия Гинденбурга».

А во Франции в августе 1918 г. были уже полтора миллиона американцев. Большая их часть еще находилась в учебных лагерях, но факт их прибытия менял характер войны. 1-ю американскую армию разместили южнее и севернее французского участка. Девять американских дивизий уже вошли в боевое соприкосновение с противником — преимущественно на южном участке фронта.

В августе Фош получил жезл маршала. Это не помогло ему в контактах с упорным Першингом. И когда разъяренный нежеланием американца действовать согласованно Фош спросил генерала: «Желаете ли вы участвовать в битве?» — переводчик не рискнул даже перевести вопрос. Но Першинг и без перевода понял. «Перевод на северный фланг будет означать потерю месяца». И все же генералы нашли общий язык. Было условлено начать общее наступление в сентябре двумя сходящимися ударами на севере Франции. Целью стал прорыв «линии Гинденбурга» и обрыв железнодорожных линий, обеспечивающих немцам помощь и маневренность. Если план удастся, Германия падет в течение месяца.

Созданный совместными усилиями Фоша и Хейга план предполагал осуществление в конце сентября серии наступательных действий на юге против Мезьера, на севере против Камбре, в центре — против «линии Гинденбурга». В промежутке Першинг очистил германский плацдарм, выдвинутый к Парижу, — Сен-Мийель. Генерал Першинг немедленно дал объяснение американскому успеху: покинув Европу, иммигранты на противоположном берегу Атлантики покорили целый континент и в процессе его заселения выковали превосходный американский характер — это люди с волей и духом, которых, увы, не хватает Европе[298].

* * *

17 сентября 1918 г. Клемансо словно вспомнил язык великих французских революционеров, язык 1792 г., язык Дантона. В отличие от президента Вильсона он не придавал никакого значения грядущему мировому порядку. «Говорят, что мира нельзя достичь только военными средствами». Долгая пауза. «Но немцы, которые растерзали мир Европы, повергнув ее в ужасы войны, думали совсем не так». Клемансо говорил о своей растерзанной стране и о рабском труде, об оккупированных районах на северо-востоке Франции. И закончил свою речь так: «Это самый ужасный счет одного народа другому. И он будет оплачен»[299].

После взятия Сен-Мийеля полковнику Джорджу Маршаллу поручили создать план переброски полумиллиона американцев на север, в сектор Мез-Аргонн. 90 тыс. реквизированных лошадей потащили людей и припасы под «фирменный» для Первой мировой войны дождь на север. Несчетное число лошадей оставили умирать на обочинах. Упорные американцы пешком, шли к месту очередной битвы. И успели. 26 сентября их бросили в бой на помощь 4-й французской армии генерала Анри Гуро, пробиравшейся в Аргоннском лесу. Потери и трудности не смогли затмить впервые мелькнувшей еретической мысли: война может быть закончена в текущем году.

В последний раз немцы попытались достичь решения на западе на своих условиях. 12 сентября 1918 г. германский вице-канцлер Фридрих фон Пайер сделал следующее предложение Западу: Эльзас и Лотарингия остаются германскими; Бельгии гарантируется независимость при условии соблюдения в ней германских интересов (то есть сохранится доля военного и экономического контроля Германии); Германия отказывается от репараций со стороны Запада. На Востоке же «установился мир, и он останется для нас миром, нравится это нашим западным соседям или нет». Сам канцлер граф фон Гертлинг продолжал говорить об «огромных германских интересах» в угольном бассейне Лотарингии. И все. Складывалось впечатление, что немцы ожидают, когда сентябрьское наступление западных союзников захлебнется[300].

Но первыми ослабли союзники Германии. Австро-Венгрия «с криком тонущего человека» обратилась с предложением о сепаратном мире ко всем воюющим с ней державам 14 сентября[301]. В день прорыва «линии Гинденбурга» — 29 сентября 1918 г. Болгария подписала перемирие с западными союзниками, а турецкая армия в Сирии обратилась в бегство. Юг коалиции центральных держав оказался открытым и уязвимым. Теперь все зависело от устойчивости Западного фронта, последней линии обороны Германии.

В исполненном слухами Берлине преобладало мнение, что Людендорф в панике. Следующий шаг можно было ожидать: «Если Людендорф потерял самообладание, он должен уйти». В своих мемуарах генерал-квартирмейстер отрицает это. Полковник Бауэр, видевший его в эти дни, отмечает его ослабшее здоровье. Но Бауэр был австрийцем и социал-демократом, он не был нейтрален.

МАКС БАДЕНСКИЙ

Находившемуся в Дессау принцу Максу Баденскому пришло приглашение прибыть в Берлин. Здесь встретивший его полковник фон Хефтен рассказал о решении обратиться к западным державам с предложением о перемирии на основе вильсоновских «14 пунктов». 1 октября в Берлине был довольно серым днем; лишь в центре горели огни кафе. Но молчаливые толпы собрались у здания телеграфа и у редакций крупных газет. Все ждали известий. Хефтен монотонно повторял Максу Баденскому: «Армия нуждается в отдыхе, следует немедленно выступить с предложением о перемирии».

На следующий день майор фон дем Бусше выступил с брифингом для руководителей фракций рейхстага. Фридрих Эберт, представлявший социал-демократов, услышав новости, побелел, от него теперь не могли добиться ни слова. Лидер национал-либералов Штреземан казался пораженным молнией. Прусский премьер молвил: «Осталось только пустить пулю в висок».

Этим же утром в Спа Людендорф оказывал жесткое давление на гражданских. 1 октября 1918 г. он призвал к себе полковника Хефтена и потребовал телефонным звонком поднять принца Макса Баденского и принять на себя канцлерство рейха. «Я хочу спасти мою армию». Но принц заупрямился. В столь критической военной ситуации предложение перемирия будет фатальной ошибкой с катастрофическими политическими последствиями. Это будет, попросту говоря, признание поражения. Макс Баденский не желал связывать свое имя с поражением. Сначала он обозначит перед рейхстагом военные цели Германии. Он поставит на повестку дня вопрос о том, кто виновен в начале войны. Если же противник останется неумолим, то он призовет народ ко всеобщей мобилизации, он повторит французский 1792 год. «Германский народ будет со всей мощью призван принести жертвы в борьбе до последнего человека»[302].

Макс Баденский решился, и 1–3 октября он принимает дела.

В межпартийном комитете рейхстага кандидатура принца Макса Баденского вначале поддерживалась только прогрессистами. Нажим шел не только из партийных рядов. Когда Макс Баденский явился в Берлин (2 октября), то одним из первых, кто посетил его в здании Генерального штаба, где принц Баденский обсуждал текущие дела с Гинденбургом, был кайзер Вильгельм. С выражением высокомерия он вошел в кабинет. Баденский стал объяснять мотивы своего противодействия немедленному предложению перемирия. Кайзер прервал его: «Верховное командование считает это необходимым, и вы здесь не для того, чтобы создавать ему сложности».

Ночью на 4 октября 1918 г. создавалась нота западным державам. Макс Баденский стремился сделать этот документ предельно абстрактным. «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов взять в свои руки восстановление мира». Германское правительство, говорилось в окончании ноты, «запрашивает президента о возможности немедленной организации перемирия на земле, на воде и в воздухе»[303].

ПЕРЕМИРИЕ

Выступая в рейхстаге 5 октября 1918 г., принц Макс Баденский сказал, что его идеи и идеи президента Вильсона «находятся в полной гармонии друг с другом». Теперь от их взаимопонимания зависел мир. Два весьма одиноких (по психике, карьере и привычкам) политика склонились над текстами документов, которые немедленно готова была растиражировать вся мировая пресса. Президент Вильсон на словах крайне осуждал тайную дипломатию, но в реальной жизни он предпочитал решать проблемы за закрытыми дверями. Он выступал за Лигу Наций, но едва ли не полностью игнорировал Верховный военный совет, хотя это был своего рода эмбрион грядущей мировой организации. Ничего хорошего не сулили немцам слова Вильсона, сказанные со ступенек здания Нью-Йоркской оперы: «Германии придется изменить свой характер».

Главным связующим звеном между Западной Европой и Соединенными Штатами становится в это время сэр Уильям Уайзмен, официально определяемый британским правительством как «посредник между Форин-офисом и государственным департаментом». Ради обозначенной миссии сэр Уильям жил не в Вашингтоне, а в Нью-Йорке. И понятно, почему: именно здесь руководил своим исследовательским штабом единственный человек, имевший влияние на президента Вильсона, — полковник Эдвард Хауз. Уайзмен пишет в эти дни: «Американская нация делает первые шаги как великая мировая держава. Мы должны помнить, что после подписания мира Америка останется величайшей силой»[304].

Президент Вильсон получил ноту Макса Баденского с просьбой о немедленном подписании перемирия в воскресенье, 6 октября. (Заметим, что французская разведка перехватила это немецкое сообщение и декодировала его, положив текст на стол премьера Клемансо.) Президент немедленно позвонил полковнику Хаузу. Первым порывом полковника было отказать немцам. Зачем останавливать маршала Фоша, который так хорошо начал делать свое дело? «С Фошем, бьющим молотом со стороны Запада, и с углублением Вашей вовлеченности в дипломатические дела возможность того, что война окончится к концу текущего года, становится реальной»[305].

Вечером следующего дня Хауз был уже в Белом доме. Президент Вильсон уже составил ответ. Хауз позволил себе весьма существенную критику: «Мягкий тон, и нет требования твердых гарантий». Он посоветовал ответить германскому канцлеру просто уведомлением, что получил ноту и намерен обсудить ее с союзниками. Вильсона критика Хауза задела за живое, и они провели вечер, споря по весьма существенным вопросам.

Утром следующего дня (8 октября) Вильсон отменил традиционный гольф и засел за новый вариант ответа. Прибывший Хауз был удовлетворен устрожением тона ответа. Не сошлись они в весьма существенном: Вильсон не намерен был консультироваться с союзниками; предположить же их согласие на подчиненное положение в союзе было трудно. Финальный вариант был создан уже с помощью государственного секретаря Лансинга и содержал три вопроса. Согласна ли Германия основывать переговоры на принципах, изложенных президентом Вильсоном на протяжении 1918 г.? Согласна ли Германия немедленно покинуть оккупированные ею территории на западе? Говорит ли канцлер от имени тех сил, которые до сих пор вели военные действия? Отсюда понятны слова Вильсона, обращенные к журналистам: «Это не ответ, это совокупность вопросов».

Существенно отметить, что главы союзных правительств узнали о переписке Берлина и Вашингтона из сообщений газет.

ПОСЛЕДНЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ

В начале октября 1918 г. союзное продвижение на Западном фронте замедлилось. Фош постарался «глубже инкорпорировать» растущую армию генерала Першинга, но тот весьма твердо отослал назад прибывшего к нему генерала Вейгана и отдал приказ своему левому флангу начать наступление в Аргоннах, «не считаясь с потерями». Только четыре американские дивизии имели боевой опыт, остальные четыре лишь завершали подготовку. Многие его солдаты и офицеры надели униформу всего лишь четыре месяца тому назад. По трем небольшим дорогам, двигаясь под постоянным дождем, полумиллионная американская армия начала свою первую большую операцию.

Она обошлась потерей 75 тыс. человек на протяжении первой недели боев. Суровые условия усугубил новый подъем эпидемии «испанки» (2,5 тыс. умерших). И при этом никакого существенного продвижения вперед. Если Вашингтон рассчитывал на демонстрацию американского военного фактора в войне, то демонстрация в первую половину октября оказалась неубедительной. Не без основания и кайзер Вильгельм, и канцлер Макс Баденский 5 октября 1918 г. выразили удовлетворение «стабилизацией фронта».

Весьма точная оценка. 3-я и 4-я армии Хейга, перейдя в конце сентября канал Сен-Кантен, замедлили свое движение. Состоялась танковая битва, в которой немцы использовали британские танки «Марк-IV», захваченные прежде. И все же англичане вошли 9 октября в освобожденный Камбре, теперь представлявший собой груду камней. «Поразительно, — пишет Хейг в дневнике, — только сутки назад город был в руках немцев. Стоит невероятная тишина, а в ушах у меня гром орудий»[306]. Хейг начинает прозревать, он просит у Лондона «все, что способно увеличить нашу мобильность». Запад явно побеждал, но процесс шел очень медленно. Едва ли происходящее в таком темпе на фронте обещало скорый крах страшного противника.

ЗАПАДНЫЕ СОЮЗНИКИ

Берлин послал свою главную телеграмму на Запад в то время, когда премьер-министры Великобритании, Франции и Италии заседали в Париже. Война создала этот ритуал. Рано утром шло неформальное общение — на Кэ д'Орсе или в кабинете Клемансо. После обеда имели место более официальные встречи; на них приглашались военные представители — нередко они проводились в Версале. К слову сказать, это было уже европейской традицией. На Венском конгрессе утром велись откровенные беседы, а во второй половине дня джентльмены встречались за общим круглым столом.

Они были оживлены — только что был окружен Камбре. Непосредственной темой данной встречи был вопрос о Турции, отошедшей от Германии после капитуляции Болгарии. И теперь эта новость. Она распространилась со скоростью степного пожара, только о ней и говорили повсюду в особом мире западноевропейских держав, только что начавшем отходить от удушающего опыта мировой войны, когда рухнул привычный мир, а само выживание висело на волоске. Ставшая поневоле недоверчивой публика отказывалась верить в свершившийся перелом. Это провокация бошей — таков был вердикт, скажем, парижской публики. Газеты призывали не верить: «Пришел час, когда мы схватили за глотку бандита, пытавшегося задушить нас. Не ослабим же хватку, потому что мы знаем, с кем имеем дело. И мы знаем, чего может стоить нам акт бездумной щедрости»[307].

Всех удивила быстрота ответа президента Вильсона. И более того, независимость этого ответа. Словно Соединенные Штаты вели сепаратную войну против кайзера. Первым результатом этой самостоятельности американцев было союзное решение не посвящать американцев в детали договоренностей с Турцией. О нем президент Вильсон узнал только 19 октября, через пять дней после того, как Стамбул получил ответ западных держав.

Особенно оскорбленными почувствовали себя англичане. Начальник имперского Генерального штаба Генри Вильсон стал отзываться о своем американском тезке как о «кузене». Британский Вильсон: «Давайте заставим бошей отступить за Рейн, а затем начнем дискуссии». Ллойд Джордж кипел от упоминания о «14 пунктах». Один из этих пунктов — о свободе морей — способен был вывести из себя самого хладнокровного англичанина. Французов же выводила из себя неопределенность упоминания Эльзаса и Лотарингии. И что толку просить о выводе германских войск с французской территории — союзные армии практически уже вытеснили немцев с них.

В отличие от англичан, Клемансо был настроен более дружественно к американцам. О Вильсоне он сказал: «Он ведет себя как Юпитер»[308]. Французскому премьеру нравился общий тон ответа Вильсона, не обязывавший западных союзников ни к чему специфическому, но требовавший ухода германских и союзных с нею войск из Франции, Бельгии, Люксембурга и Италии. По приказанию Клемансо Фош уже работал над французскими условиями военного перемирия, которые и были представлены Высшему военному совету 8 октября 1918 г. Помимо освобождения оккупированных немцами территорий французский проект требовал союзной оккупации всего левого берега Рейна (как «гарантии уплаты репараций»), а также небольшого плацдарма на правом берегу Рейна. Фош и Клемансо утверждали, что речь не идет об аннексии, но англичане и итальянцы оценивали французские условия как чрезмерно суровые.

Европейские западные союзники решили послать президенту Вильсону ноту, указывающую на то, что перемирие являет собой акт военного характера; для выработки условий требуются усилия военных специалистов; уход с оккупированных территорий — недостаточная гарантия в отношении возможности возобновления немцами боевых действий. (Они не знали тогда, что Людендорф думал именно об отводе вооруженных сил с целью восстановления их боеспособности[309]). Нота союзников была послана по телеграфу, а в Белый дом уже спешил французский посол Жюль Жюссеран. Посол предложил президенту послать в Париж своего представителя, чтобы полнокровно участвовать в выработке единой позиции. Вильсон был откровенен: подобный представитель подпадет под влияние западноевропейского окружения и потеряет способность защищать американские интересы.

ПОСЛЕДНИЕ НАДЕЖДЫ ГЕРМАНИИ

Замедление союзного наступления оживило германское командование, что немедленно ощутили и германские политики в Берлине. Уже 3 октября военные в лампасах, а за ними и правительство Макса Баденского стали думать, что положение не безнадежно. Людендорф не согнал с лица обычной мрачности, но молвил, что «всеобщий коллапс можно предотвратить»[310]. Теперь Людендорф (так пишет он в мемуарах) полагал, что германская нота президенту была излишне слабой и почти заискивающей. «Нужен более мужской тон». Что же говорить о «безусловных» патриотах! Руководивший военной экономикой Германии Вальтер Ратенау написал 7 октября в «Фоссише цайтунг», что время для переговоров еще не наступило, что требуется мобилизация всего народа на защиту отечества. Представители консервативных партий в рейхстаге задавали вопросы: а не может ли Германия продержаться еще хотя бы шесть месяцев? Ратенау Максу Баденскому: «Если вы вынете самоубийцу из петли на час, то он в нее уже никогда не полезет»[311].

Германский фронт удержался. Еще несколько дней на маневры, которые могут укрепить ее ударную мощь. Или дадут возможность указать на Берлин как на пристанище пораженцев. Принц Макс Баденский уже ощутил шок. «Мне трудно описать, какой удар это наносило по мне. Почему же они не дали мне затребованных мною восьми дней?» Принц Макс начат порицать уже не отдельные личности, а германский характер в целом — «это проклятие немецкого характера». Социал-демократ Носке назвал это «культом экспертного знания». Каждый эксперт смотрит за своим участком и не видит всей структуры в целом.

Давление в политически пестром правительстве Макса Баденского росло в дни ожидания ответа президента Вильсона. Речь все чаще заходила о некоем призыве «Отечество в опасности!», который воспламенил бы страну на отчаянную борьбу до конца. Умеренные элементы успокоились, только получив текст американского ответа. Поступивший в Берлин 9 октября, он не был воинственным. Да, он требовал эвакуации оккупированных территорий, выдвигал «14 пунктов» как основу, но по существу это была совокупность задаваемых вопросов.

Во второй половине этого дня генерал Людендорф прибыл в Берлин. Он выглядел спокойным. Он признал, что опасность прорыва германского фронта не устранена, но всеобщее впечатление от его слов было недвусмысленным — кризис предшествующего периода если и не устранен, то ослаблен. Он не верил в революционно-патриотические призывы, а рекомендовал жестче искать рекрутов. И его катоновским повтором было: «Армия нуждается в передышке»[312].

Поскольку ответ Вильсона не имел элементов агрессивной задиристости, вторая нота Берлина, посланная в Вашингтон 12 октября, содержала только положительные ответы на все три поставленных Вильсоном вопроса. В ней содержалось согласие с необходимостью дискуссий, которые должны будут определить степень приложимости «14 пунктов» — в том случае, если на эти же условия согласятся западноевропейские державы. Германская сторона предлагала создать смешанную комиссию по эвакуационным вопросам.

Германский канцлер в смятении: «Старая вера в авторитеты ушла в прошлое». И левые и правые партии призывают кайзера к отречению, старая прусская система сломана, Германия находится между «безжалостными врагами на Западе и большевистской чумой на Востоке… Мы уже вступили в революцию»[313]. Макс Баденский все больше чувствовал себя в Берлине изолированным. Его единственными доверенными помощниками были полковник фон Хефтен и генерал фон Винтерфельдт. Он чувствовал отсутствие существенной поддержки в рейхстаге.

На восприятие второй германской ноты негативно подействовало потопление 10 октября между Британией и Ирландией пассажирского лайнера «Лайнстер» — в холодных водах погибли 527 человек. По мере того как молчаливая толпа на берегу опознавала прибиваемые волнами трупы, буря возмущения накалила страсти в союзных штаб-квартирах.

Американцы возобновили свое наступление 4 октября, но их хватило лишь на четыре дня боев. Першинг перешел к административным задачам, он организовал 2-ю американскую армию во главе с генералом Хантером Лиггетом, которая немедленно стала готовить свое собственное наступление. Першинг же, имея две армии, как бы стал вровень с Петэном и Хейгом. Клемансо же утешала лишь непримиримая взаимная враждебность американца Першинга и англичанина Хейга.

10-я армия Манжена 13 октября освободила Лаон. Манжен поделился своими мыслями: ненависть ослепила немцев настолько, что вместо уничтожения стратегически важных дорог немцы взрывают средневековые замки и рубят вековые деревья. Наибольшее продвижение было достигнуто к северу от реки Уазы; словами Фоша — «между холмистым берегом Мааса и широкими равнинами Фландрии… Именно здесь решались судьбы Европы прежде — вплоть до Ватерлоо»[314]. 19 октября бельгийцы во главе с королем Альбертом вошли в Брюгге, молясь на нетронутый средневековый город (в отличие от депортированной рабочей силы). Все бельгийское побережье теперь было в руках западных союзников.

ВИЛЬСОН — ГЛАВНЫЙ ПОСРЕДНИК

Президент Вильсон получил вторую германскую ноту во время обеда в нью-йоркской «Уолдорф-Астории». Его не меньше событий на Западном фронте занимали предстоящие в ноябре выборы, а Нью-Йорк был, как известно, оплотом демократической партии. Предстоял концерт в пользу слепых итальянских солдат, а голоса итальянских избирателей нужны были как никогда. Рядом с сурового вида президентом сидела излучающая радушие Эдит Вильсон, овация взволновала их обоих. Гром аплодисментов был таков, что присутствующий иностранец подумал, что окончилась война. Именно ради этой цели Вильсон не спал наступившую ночь — он беседовал с секретарем Тьюмалти относительно возможных новых американских шагов. Не спал и покинувший раньше времени концерт полковник Хауз. На следующий день они с президентом уже работали над ответом Берлину.

Но прежде всего следующее. Продолжать и далее обмениваться нотами с немцами без оповещения своих союзников становилось уже невозможным. Европейские лидеры уже напоминали Вильсону, что одной эвакуации германских войск с их территории будет недостаточно. А конкуренты-республиканцы вспоминали старый лозунг генерала Улисса Гранта: «безоговорочная капитуляция». Политический соперник — сенатор Генри Кэбот Лодж уже выдвинул свои «десять пунктов» — и они весьма отличались от президентских четырнадцати. Главное: в них ничего не говорилось о Лиге Наций. Лодж требовал «идти в Берлин и там подписать мир». А Теодор Рузвельт ставил все точки над «i»: «Мы не интернационалисты, мы американские националисты»[315]. Оба республиканца требовали от президента Вильсона добиться «безоговорочной капитуляции» на германской территории. Один из сенаторов объявил, что подписать перемирие «значило бы потерпеть поражение в войне».

Как вспоминает полковник Хауз, он никогда не видел президента Вильсона более взволнованным и более расстроенным. Ему хотелось «подготовить окончательный ответ, чтобы уже не было больше обмена нотами». Вильсон послал 14 октября 1918 г. третью ноту немцам даже без согласования с союзниками. Он предупредил Макса Баденского, что условия заключения перемирия будут выработаны военными экспертами для «поддержания нынешнего состояния военного превосходства армии Соединенных Штатов и их союзников на театре военных действий». Но игнорировать западных союзников было уже невозможно, и в тот же день Вильсон попросил полковника Хауза выступить в роли посредника, в качестве его личного представителя в Париже. Особым кодом они будут обмениваться впечатлениями и соображениями. (Британская разведка прочитала этот код еще до отплытия Хауза в Европу.) «Я не даю вам никаких инструкций, поскольку чувствую, что вы знаете, что делать». У полковника была единственная бумага от лица президента: «Тому, кого это касается». Хауз отбыл в Европу 18 октября 1918 г. без плана, без стратегического замысла, без четких указаний. Интуиция и память о встречах с президентом были его отправными точками. С ним был только один его друг — англичанин сэр Уильям Уайзмен.

ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

Получив ответ президента, канцлер Макс Баденский пораженно сказал: «Ни слова в этом ужасном документе не напоминает суждения высокого арбитра, на роль которого президент претендовал»[316]. Германские газеты ухитрились получить текст ответа президента Вильсона. Вся Германия обсуждала сложившуюся ситуацию. 16 октября 1918 г. адмирал фон Мюллер занес в дневник: «Перспективы заключения мира разрушены. Остается борьба не на жизнь, а на смерть. Возможно, нас ждет революция»[317].

Будущее решалось во время встречи в этот день Людендорфа со всем кабинетом министров. Военная надежда Германии — Людендорф тем временем отходил от сентябрьского шока. Да, германские войска отступали, но они не бежали. Худшее не случилось, дезинтеграции не произошло, надежда похоронена не была. Людендорф приходил в себя. Теперь он был в привычном для себя состоянии решения сложной задачи. На ключевой вопрос, можно ли удержать Западный фронт, Людендорф ответил, что «прорыв этого фронта возможен, но скорее маловероятен». Может ли страна укрепить свои вооруженные силы? «Подкрепления всегда приходят вовремя», — ответил мастер стабилизации безнадежных ситуаций. Получают ли американцы столь большие подкрепления, что это решает дело? «Мы не должны преувеличивать ценность американских войск». Немцы не боятся американцев «так же, как они не боятся англичан». Людендорф рассчитывал на кампанию 1919 г. по реке Маас в направлении Антверпена. Ощутимо ли союзное превосходство в танках и самолетах? «Некоторые части, такие, как батальоны «охотников» и пехотная гвардия, считают охоту на танки спортом».

«Почему, — спросил секретарь по иностранным делам Вильгельм Софт, — все это возможно сейчас, а раньше было невозможно?» Потому, ответил Людендорф, что в вооруженные силы поступили 600 тыс. новых солдат, а наступательная мощь противника ослабла. Генерал-квартирмейстер рекомендовал вести переговоры, но не подписывать соглашения. Он явно надеялся на военное решение. «Бельгии следует сказать, что возможность мира очень отдаленна и что все ужасы, связанные с войной, могут пасть на Бельгию снова, и тогда события 1914 г. покажутся ей детской игрой… Бельгия должна проснуться от мечтаний о мире, тогда она станет хорошим нашим союзником».

Между тем западные союзники входили в Лилль и Дуэ, а кронпринц Рупрехт, ответственный за оборону Фландрии, предупредил канцлера Макса Баденского, что Людендорф не полностью осознает серьезность ситуации. «Серьезно страдает мораль войск, а их способность сопротивляться убывает ежедневно. Они сдаются толпами и тысячами бросаются грабить окружающую местность». Принц Макс в окно своего кабинета мог видеть гигантские очереди за продовольствием, Германия уже не имела сил «сражаться не на жизнь, а на смерть»[318].

Пользуясь услугами только одного помощника — тайного советника Вальтера Симонса, — Макс Баденский сочинил ответ президенту Вильсону, но этот ответ показался слабым министрам, и канцлер поручил кабинету создать свой вариант. Написанная короткая нота была отправлена в Вашингтон 20 октября. Германия обещала не производить торпедных атак на пассажирские суда и соглашалась прийти к согласию, «исходя из реального соотношения сил на фронтах».

Лишившись Хауза, Вудро Вильсон чувствовал себя одиноким и изолированным. Не с кем иным, как с французским послом Жюссераном, Вильсон обсуждал «за» и «против» «большевистской» и «кайзеровской» Германии. Вильсону они не нравились обе. Президент созывает кабинет министров. Министр внутренних дел стоял за то, чтобы разговаривать с немцами только после перехода Рейна. Министр сельского хозяйства сомневался в подлинности происходящих в Германии конституционных реформ. Министр финансов полагал, что переговоры о перемирии — дело военных. Министр почт потребовал безоговорочной капитуляции. Министры считали, что обсуждение условий без привлечения союзников означает «принуждение» этих союзников. На что президент Вильсон ответил: «Они нуждаются в принуждении».

Третью ноту немцам Вильсон писал в одиночестве. Она была столь же пространной, как и вторая, и жестче по тону. Целью перемирия (обозначил президент) было сделать невозможным возобновление боевых действий. Германии лучше было бы присоединиться к вильсоновскому видению мира. Если Соединенные Штаты будут иметь дело с «военными лидерами и монархическими самодержцами Германии, то они будут требовать не переговоров, а капитуляции». Вильсон по существу жестко требовал трансформации германских политических институтов. Он хотел революции в Германии[319].

Нота была послана в Берлин 23 октября. Теперь Вильсон решил оповестить союзников и передать им всю корреспонденцию с немцами. Если они согласны вести переговоры о перемирии на основе вильсоновской позиции, то пусть их военные советники изложат свои условия.

Находясь в океане, полковник Хауз долго размышлял над текстом вильсоновской ноты. Она может принудить немцев к еще более ожесточенному сопротивлению.

В Лондоне премьер-министр Ллойд Джордж вместе с министрами обсуждал полученные ноты. Их душило несогласие. «Мы вынесли основное бремя битвы, и мы заслуживаем того, чтобы с нами советовались». Сэр Генри Вильсон с презрением отзывался о «кузене». «Все злы и презрительно отзываются о президенте Вильсоне». Всем было заметно главное: ни слова об Эльзас-Лотарингии, ничего о германском флоте, много о «свободе морей»[320].

В Париже Клемансо надеялся утихомирить вильсоновское всевластие указанием на неподготовленность американских войск, на «болезненное тщеславие Першинга».

Полковник Хауз плыл через Атлантический океан восемь дней и высадился в Бресте только 25 октября 1918 г. На следующий день он вышел из вагона на уже морозный воздух военного Парижа. Нельзя было не почувствовать холодности приема французского президента Пуанкаре, который усомнился даже в степени близости Хауза к президенту Вильсону. «Рекомендательное» письмо Вильсона просто позабавило француза («тип циркуляра, адресованного в самой автократической манере всему миру»). Впечатление Хауза от Пуанкаре было не лучше. Тем разительнее был контраст во встрече Хауза с Клемансо, который распростер руки и заключил маленького американца в объятия и расцеловал в обе щеки. Разумеется, трудно было бы ожидать в дневнике Эдварда Хауза иной записи: «Клемансо — один из самых талантливых людей в Европе». Клемансо самым доверительным тоном сказал Хаузу, что не доверяет Ллойд Джорджу. Мы видим француза стремящимся сформировать особые отношения с американцами.

Хауз сообщает Вильсону свои впечатления о работе «прото-Лиги Наций» — Высшего военного совета. Двадцать четыре представителя воюющих держав сидели в отеле Трианонского дворца за большим столом, обложившись блокнотами. Британская «Таймс» назвала это собрание «первым парламентом содружества наций». Представители стран, о которых шла речь, вставали и давали объяснения. Но большие общие вопросы уже сейчас обсуждали только великие державы. В случае присутствия премьер-министров Жорж Клемансо садился в центре стола с маршалом Фошем по свою правую руку и с Ллойд Джорджем (окруженным обычно британскими министрами) по левую руку. Американские «наблюдатели» обычно сидели напротив. Обстановка не отдавала казармой. Примерный джентльмен — британский министр иностранных дел лорд Бальфур — страдал некоторой глухотой и нередко, встав из-за стола, подходил к говорящему. Протокол вел сэр Морис Хэнки.

Отсутствие американского представителя было не в пользу Соединенных Штатов. Армии представленных здесь держав сдерживали основную военную и морскую мощь Германии, и убедить их в том, что они «не во всем правы», было не так уж просто.

Мнения военных разделились. Хейг считал, что германская армия еще очень сильна. Напротив, Фош все более склонялся к мысли, что боевая мощь Германии уже миновала свой пик и в дальнейшем будет лишь ослабевать. 25 октября маршал Фош призвал союзных командующих в свою штаб-квартиру в Санлисе и представил новый план оккупации всего левого берега Рейна с захватом плацдармов на правом берегу. Доминировали две цели: предотвратить возвращение Германии к наступательным операциям и обзавестись своего рода «залогом», владея которым можно заставить немцев платить контрибуцию. В общем и целом военные вожди коалиции смогли выработать свои условия перемирия с немцами: оккупация Рейнской области; сдача противником значительного объема вооружений и железнодорожного парка; возвращение военно-морских сил Германии в балтийские порты; продолжение союзной блокады Германии до полного выполнения Германией всех выдвинутых условий. Фош потребовал также: немедленной выплаты контрибуций — по всему Парижу были расклеены плакаты «Сначала немцы заплатят».

Прибывшему в Париж Хаузу Клемансо немедленно вручил выработанные военными условия перемирия, чем поставил полковника в весьма сложное положение, требовавшее совместить условия военных с идеями и конкретными предложениями президента Вильсона.

Посланник президента Вильсона жил в серого цвета особняке на рю де л'Университэ, прямо за Министерством иностранных дел на Кэ д'Орсе. 29 октября 1918 г. полковник Хауз, страдая несварением желудка, лежал на кушетке под легкой простыней, когда нарочный принес поразительное известие: Австро-Венгрия согласилась на все условия президента Вильсона, включая пункт о фактическом развале Австро-Венгрии. Хауз сел на кушетку, захлестнутый новыми эмоциями. «Вот оно! Война закончена!»[321]

Хаузу понадобится этот оптимизм очень скоро — как только союзники начали обсуждать предлагаемый им в тексте перемирия пункт «о свободе морей». Клемансо признал, что не понимает, о чем идет речь. Идет война, а кто-то мечтает о свободном перемещении по морям. Но его ярость просто была ничем в сравнении с гневом «владычицы морей» — Британии. В данном случае коса нашла на камень. Из Вашингтона президент Вудро Вильсон телеграфирует в фантастически воинственном тоне: если пункт «о свободе морей» не будет принят, то он использует индустриальные и технические возможности Соединенных Штатов, «чтобы построить величайший флот, о котором мечтает американский народ»[322]. На этом этапе — в период глухой блокады Германии с моря — Ллойд Джордж посчитал опасным ссориться с американцами по вопросу, который пока выглядел лишь теоретическим. Он написал записку Хаузу: «Мы полностью согласны обсуждать проблему свободы морей и ее приложение к конкретным обстоятельствам»[323]. Величайший риф межсоюзнических отношений был пока обойден. Союзники согласились положить «14 пунктов» в основу переговорных документов.

Военные условия были приняты достаточно быстро, документ имел все черты созданного Фошем неделей ранее. Плюс: все германские подводные лодки должны быть переданы союзникам. Специально обозначенные военные суда обязаны быть выведенными в нейтральные порты. «Я одержал, — пишет Хауз в дневнике 4 ноября 1918 г., — одну из величайших дипломатических побед». Его родственник — Гордон Очинклосс находился в еще большей эйфории. «Мы научим наших партнеров, как делать дела, и как делать их быстро»[324].

Главнокомандующему союзных войск маршалу Фошу поручили принять «должным образом аккредитованных представителей германского правительства и передать им условия перемирия». По привычному каналу — через президента Вильсона — текст был передан 5 ноября 1918 г. в Берлин.

ГЕРМАНИЯ НА ИЗЛЕТЕ

Власть в Германии еще фокусировалась в двух местах — Берлине и Спа. Ни в чем различие мнений между военными и гражданскими не сказывалось более отчетливо, чем в вопросе о подводной войне. Верховное командование настаивало на продолжении битвы за океан, а канцлер и его правительство понимали, что тем самым они подрывают любые шансы на заключение мира. Гинденбург и Людендорф согласны были только на отвод германских подводных лодок от американских берегов.

Но и в самом кабинете Макса Баденского министр без портфеля Матиас Эрцбергер выступил сторонником подводной борьбы. Лишь 31 октября Эрцбергер присоединился к большинству коллег и отошел от требования, чтобы все дипломатические документы правительства визировало Верховное военное командование[325]. Рейхстаг предпринимал меры, которые уже имели мало значения. Так, во главе администрации Эльзаса был поставлен не привычный прусский чиновник, а местный житель. Представитель датчан призвал отдать Северный Шлезвиг Дании; польские депутаты стали открыто ликовать по поводу поражения Германии — они заявили, что в случае вильсоновского плебисцита о праве наций на самоопределение «даже мертвые встанут голосовать вместе с нами».

Канцлер Макс Баденский чувствовал, что заболевает «испанкой», но вышел 22 октября на трибуну рейхстага и заявил, что «в случае, если противостоящие нам правительства желают войны, у нас не будет другого выбора, кроме как защищать себя». Между тем третья нота Вильсона, обличающая «военных владык и монархических самодержцев Германии», прибыла в Спа и Берлин 24 октября 1918 г. Главное верховное командование потребовало ужесточения тона немецких документов. Людендорф обратился к армии: «Ответ Вильсона требует безоговорочной капитуляции. Он для нас, солдат, неприемлем». Полевые командиры лучше знали моральное состояние своих войск, и они обратились к Людендорфу с просьбой не обострять ситуацию и отозвать свою телеграмму. Но телеграфист, поддерживавший «независимых социалистов», передал текст этой телеграммы руководству своей партии в Берлин. Лидер этой левой партии Карл Либкнехт, самая верная надежда Ленина, недавно вышел из тюрьмы и был триумфально принесен на свою квартиру солдатами, декорированными Железными крестами. Немецкий народ начал выходить на арену истории, прежде отданную военной аристократии. Этот народ еще покажет себя в грядущие десятилетия.

Либкнехт стоял за немедленный мир на любых условиях. Альтернатива — массовое убийство, для Германии — самоубийство. Повторялась российская ситуация предшествующей осени, кануна Октябрьской революции в России. Правда, российский Корнилов был слабее германского Людендорфа.

25 октября Гинденбург и Людендорф без всякого приглашения прибыли в Берлин. Они, игнорируя правительство, отправились прямо в замок Бельвю к императору Вильгельму с требованием прервать переговоры. Кайзер адресовал их к правительству. Канцлер был болен, и правящую Германией военную чету принял министр герр фон Пайер. Людендорф говорил о солдатской чести, о необходимости воодушевить нацию, а дворянин Пайер горестно отвечал: «Все, что я вижу, это то, что народ страдает от голода»[326].

Утром 26 октября 1918 г. Людендорф написал прошение об отставке. Он понимает, что правительство склоняется к переговорам, а в нем видит «личность, желающую продолжить войну». Пришло время уходить. В замке Бельвю произошла штормовая сцена. «Кажется, вы забываете, что обращаетесь к своему монарху», — сказал Вильгельм Второй. Гинденбург молча стоял рядом, не поддержав своего коллегу ни словом. Людендорф отказался ехать с ним в здание Генерального штаба. «Отныне я отказываюсь иметь с вами дело»[327].

Отставка Людендорфа на этом этапе была своего рода революцией в германской военной системе, столь приспособленной к «дуэту», заменить его в текущей критической ситуации не мог, видимо, никто. Избран был специалист по железным Дорогам, пользовавшийся поддержкой профессиональных союзов, — генерал Тренер. Германская военная машина получила еще один удар.

Но в реальном европейском мире уже важнее было непосредственно происходящее. Принц Гогенлоэ прибыл к постели Макса Баденского с известием, что австрийский император Карл принял необратимое решение идти путем заключения сепаратного мира. Немцы достаточно отчетливо понимали, что тем самым историческое существование Австро-Венгрии подходит к необратимому концу. Посол империи — бывшей союзницы признал, что не может появляться на улицах Берлина, люди плюют ему в лицо.

Тем временем гехаймрат Симонс получил от канцлера поручение составить окончательный ответ президенту Вильсону. Важной была в этом ответе следующая строка: «Германское правительство ожидает предложений о перемирии, а не требований безоговорочной капитуляции». Эрцбергер полагал, что ответ должен быть более мягким и миролюбивым. Он рассуждал о том, что немцы могут получить «плохое» перемирие, но хороший мир. Окончательный текст ноты был согласован во время ужина вечером в субботу 26 октября. В посланной в Вашингтон 27 октября ноте говорилось о глубоких переменах в германской конституции. Эта нота не несла воинственных намеков.

Верховный военный совет союзников заседал в Париже. А в германских кинотеатрах в разделе «Хроника» было дано объявление об отставке Людендорфа. Говорилось, что солдаты обрадовались этому известию.

ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

19 октября маршал Фош обозначил в качестве цели наступательных действий Брюссель. Деревья роняли последние листья, танки рычали на осенних просторах, продвижение все еще исчислялось в метрах. Немцы довольно твердо стояли во Фландрии за «линией Германа» и «линией Гундинга». Убитые солдаты в захваченных дворах и траншеях прикрывали собой противотанковые ружья и пулеметы. Бойня, собственно, продолжалась, и неверно предполагать, что англичане и французы меньше мечтали выйти из этих стальных объятий войны. В окопах не размышляли о «вине в этой войне». Наступал предел человеческому терпению.

1-я французская армия, руководимая Дебине, начала наступление во второй половине дня 25 октября. Было относительно сухо, но последовавшей ночью хляби небесные залили равнины. Наступление превратилось в сепаратное перемещение отдельных групп людей, пытающихся пробить щель в густой колючей проволоке. Французы положили много своих товарищей, прежде чем 4 ноября вошли в Гиз, улицы которого были обильно политы шрапнелью. Теперь перед 1-й французской армией стоял канал Самбр, критическая точка союзного наступления.

В штабе французской армии смотрели (особенно интенсивно вглядывался Петэн) на долину Мозеля, ведущую прямо в Лотарингию, Саар и Люксембург. Если американцы окажут действенную помощь, то потерянная сорок с лишним лет назад французская провинция может быть освобождена раньше ожидаемого. План Петэна заключался в том, чтобы активно использовать перемещение по внутренним железнодорожным магистралям. Начало наступления было намечено на 10 ноября, с тем чтобы оккупировать Саар к 15 ноября 1918 г. Никто не сомневался тогда, что немцы вынесут еще многое, и представить себе внезапную остановку германской военной машины было трудно. Позиции немцев, прикрытые туманом и огороженные колючей проволокой, казались еще неприступными. Политики могли колебаться, но эти германские солдаты, которые вынесли все, представлялись едва ли не непобедимыми. «Политики могут ослабеть, — писала «Матэн» 27 октября 1918 г., — но германские солдаты держат позиции».

Когда маршал Фош представил военные условия, премьер Ллойд Джордж высказался в том духе, что они «слишком суровы» и он удивится, если немцы на эти условия согласятся. Маршал Фош сказал, что он так не думает, но если немцы продолжат борьбу, то «союзники сокрушат их до Рождества».

Возвратившийся в Берлин в начале октября кайзер Вильгельм слег в постель с ишиасом. Его отвращение к миру не знало предела. Поползли слухи о его отречении. Но довольно неожиданно для многих в нем возродилась энергия и настойчивость. Он обратился к столь любимым им с юности военно-морским силам, на которые смотрел как на свое создание и свое владение. Настойчивое желание Вильгельма продлить подводную войну как бы связало будущее подводного флота с будущим династии.

А это будущее все более ставилось под вопрос. Немецкий народ голодал. И в середине октября озлобление устремилось на семью Гогенцоллернов. Теперь уже не только рабочие, но и средний класс осуждали «кайзеризм». В Баварии все больше боялись прохода союзных войск через павшую ниц Австро-Венгрию. Здесь поднял голову сепаратизм под лозунгом «Все бедствия — от пруссаков». Только Пруссия стояла как скала. Канцлер Макс Баденский помнил о своем письме от 7 сентября, в котором говорилось, что его правительство — «последний шанс монархической идеи в целом». Канцлер Макс Баденский всегда говорил, что его главная задача — заново объединить императора и народ.

20 октября кайзеру Вильгельму пришлось капитулировать перед требованием прекратить подводную войну. На следующий день Вильгельм созвал все правительство в замке Бельвю и зачел короткое обращение: «Новые времена должны породить новый порядок». Теперь кайзер приветствовал сотрудничество всех классов «в выведении Германской империи из зоны турбулентности». Канцлер думал, что такая речь была бы многократно полезнее тремя месяцами ранее. А Эрцбергер посчитал эту речь пустым жестом. Аудиенция продолжалась все полчаса. «И это в такое время!»[328] — поражался импульсивный министр без портфеля.

Речь определенно зашла об отречении. Живший в швейцарском Берне принц Эрнст цу Гогенлоэ-Ланденбург вступил в контакт с американцами по поводу военнопленных. Принц Эрнст утверждал, что американцы не выкажут своего благоволения к Германии до тех пор, пока в стране главенствует династия Гогенцоллернов. «Я твердо верю в будущее германства; мир нуждается в наших идеалах и в нашем характере»[329]. Это письмо подействовало на канцлера больше, чем тысяча петиций. И все это на фоне перехода итальянской армии через реку Пьяве, за которым последовала сдача австрийской армии — почти полмиллиона солдат и офицеров попали в плен.

Драматизм обстоятельствам придало и сообщение об отъезде Вильгельма Второго в военную штаб-квартиру в Спа. В поезде, вспоминает адмирал Мюллер, кайзер выглядел опустошенным, но поведение его было спокойным. «Странный поворот обстоятельств, — размышлял Вильгельм, — англичане на ножах с американцами». У кайзера вызрела своя схема: обратиться с просьбой о заключении к мира не к американцам, а к англичанам; затем подписать договор с японцами, чтобы выкинуть американцев из Европы; пропустить японцев через Сербию для соединения с англичанами и немцами против Америки. Так будет установлен и добрый мир, Германия сохранит свой военно-морской флот, а в Европе будет создана своя «доктрина Монро» для собственно Европы. «Мы живем в интересное время. Сначала мы создавали флот, а потом эти военные годы»[330]. Больше кайзер Вильгельм никогда не видел своей столицы.

Принц Макс Баденский вышел из гриппозного кризиса и 31 октября возглавил заседание кабинета министров. Кризис развивался стремительно. Социал-демократы угрожали выходом из правительства в случае отказа кайзера от отречения. При этом всем было ясно, что без социал-демократов никакое правительство в Германии не имело шанса на выживание. (В этом смысле В.И. Ленин был прав, предвидя решающую роль германской социал-демократии.) Социал-демократы были могущественны не потому, что велика была их фракция в рейхстаге, но в свете влияния социал-демократии на голодные массы пролетариата. Взрыва социального Макс Баденский боялся больше, чем поражения в войне. Канцлер держал в сознании две даты — 5 ноября предстояли американские выборы; несколько дней были даны на подготовку ответа маршалу Фошу.

Социалист Шейдеман более прочих оказывал давление в пользу отречения кайзера. Ему энергично противостоял католик Эрцбергер — это повлечет за собой общенациональный взрыв, подобно тем, которые имели место в России и Австро-Венгрии. Окончательного решения принято не было. Канцлер полагал, что лучшим исходом было бы послать к кайзеру делегатов, которые мягко убедили бы Вильгельма оставить трон. Но из коронованных особ никто не брался за эту миссию. Вокруг не было аристократа, который подобно Лютеру сказал бы: «На том стою я и не могу иначе».

Согласился лишь прусский министр внутренних дел Древс. Его уговорили отправиться в Спа утром следующего дня и немедленно телеграфировать в Берлин о результатах своей миссии, используя одно слово: «согласен» или «не согласен».

Кайзер был поражен. «Как могло случиться так, что вы, прусское официальное лицо, один из моих подданных, который присягал на верность мне, имеете наглость появиться предо мной с подобным требованием? — Древс сделал глубокий поклон. — А что случится со всей династией Гогенцоллернов?» Что будет с системой правления?«— «Хаос», — ответил Древе. И сделал еще один поклон. «Я не намерен покидать трон только потому, что этого желают несколько сот евреев и тысяча рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине»[331].

Неизвестно, что сообщил в Берлин несчастный Древс. В Германии действительно переставал действовать ее знаменитый Ordnung. В жизнь вошло неслыханное: перестали подчиняться приказам даже войска. Гордость кайзера — его военно-морской флот — отказался выйти из Киля в «смертельный поход» — снять блокаду хотя бы с участка бельгийского побережья. Матросы отказались заводить машины. Канцлер Макс Баденский лежал в коме в своей берлинской квартире, страна безусловного подчинения лишилась руля.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА

1 ноября генерал Першинг приказал 1-й армии возобновить наступление в Аргоннском лесу. Волна за волной уходили вперед, раскаляя добела германские пулеметы. Восемнадцать американских танков вначале имели успех. Для связи с флангами полковник Джордж Маршалл использовал почтовых голубей. Но голубиная стая вскоре ушла в небо вся, и приходилось только догадываться, что происходит с ушедшими вперед батальонами. Ясно было лишь то, что продвижение вперед замедлилось. Да и из тыла к штабу не мог пробиться ни один мотоциклист.

Но через два дня что-то случилось. Ушедшая вперед, в лесные чащи гуськом 3-я бригада нагнала отступающих немцев, отрешенно сдавшихся в плен. Затем трофеем стала германская артиллерия, обслуживающие артиллеристы молча подняли руки. Самыми нужными в американском авангарде людьми стали говорящие по-немецки. К рассвету бригада вышла к Бомонту. Разведчики отказывались понимать, что происходит. Они превратились в полицейских. 5 ноября американцы были уже в тридцати километрах от Седана. Понадобилось еще два дня, чтобы сомкнуться с 4-й французской армией генерала Гуро при Ваделенкуре — фактически в пригороде Седана. Навстречу вышли невиданные в эту войну на Западном фронте люди с белыми флагами.

Канадцы (как говорили о них) не брали пленных, их путь в Северной Франции был отмечен большой кровью. На обочинах дорог местные жители держали осенние цветы. 2 ноября они вошли в пустынный Валансьен. «Они забрали и увезли все, что могли», — сказала случайно встретившаяся пожилая пара. Британская авиация, несмотря на облачную погоду, выныривала из серого неба на бесчисленные повозки к востоку от Валансьена. Позади остались их стратегические железные дороги, теперь немцы отступали к Бельгии пешком.

Придя в себя в полдень 3 ноября, канцлер Макс Баденский полностью погрузился в проблему отречения кайзера Вильгельма. Если император откажется от отречения, то как германское правительство будет справляться с жесткими условиями, которые определенно выдвинут победоносные союзники? Канцлер еще верил в войну «не на жизнь, а на смерть», но такую войну сподручнее было вести без кайзера. Проблема усложнялась тем, что кайзер должен был самостоятельно выдвинуть идею своего отречения.

Вечером канцлеру сообщили, что Турция подписала перемирие, а Австрия приняла условия западных союзников. Непосредственной представлялась проблема открытия нового фронта против Баварии — ведь войска союзников будут в Инсбруке 15 ноября. А вообще фокус всеобщего внимания сместился. Месяц назад все ждали катастрофы на фронте, а сейчас боялись взрыва внутри страны. Кабинет яростно обсуждал проблему мятежа в Киле, здесь мятежники сражались с лояльными центральному правительству частями. Для разрешения проблемы было решено послать в Киль депутата-прогрессиста Конрада Хаусмана (друга канцлера) и одного из ведущих социал-демократов — Густава Носке. На протяжении 4 ноября телеграфное и телефонное сообщение с Килем работало неудовлетворительно. Все ждали экстренных сообщений от парламентских посланников.

Восставшие же моряки ждали представителей центрального правительства, чтобы выдвинуть свои требования. Темной ночью на палубу одного из восставших кораблей взобрался бесшабашный офицер и закричал в ночи: «Скажите мне, чего вы желаете?» После долгого молчания раздалось (под аплодисменты) довольно неожиданное требование: «Мы хотим Эрцбергера!»[332]

Так на популярную политическую арену выходит лидер католической Партии центра, вовсе не симпатизировавший восставшим матросам, выступавший против амнистии им и за суровые наказания, за разбрасывание с самолета угрожающих листовок и даже бомбардировки мятежников.

Наконец Носке сообщил, что военно-морская структура рухнула полностью, красные флаги развеваются над лучшими кораблями императорского флота, мятежники требуют отречения кайзера. Носке назначен управляющим регионом.

ОТРЕЧЕНИЕ

По телефону канцлер призвал в столицу наследника Людендорфа — генерала Тренера. Тот прибыл без опоздания. Макс Баденский относился к Тренеру с большой симпатией. Будь его воля, он давно поставил бы рядом с Гинденбургом этого спокойного и рассудительного офицера, способного разговаривать с политиками и профсоюзами, который ладил с социал-демократами, проявил себя с самой положительной стороны на Востоке и везде демонстрировал компетентность и ответственность. «Эти офицеры с Восточного фронта имеют «этический империализм» в крови»[333].

Тренер был южанином, он происходил из Вюртемберга и как бы нарушал традицию прусского главенства в военных делах. Два года провел он в Берлине, руководя железными дорогами и тесно сотрудничая с опорой социал-демократов — профсоюзом железнодорожников. Его боевой опыт был связан с Восточным фронтом (где он руководил весьма масштабными операциями), он сравнительно мало знал о Западном фронте и его специфике. Складывалось впечатление, что он, назначенный 26 октября 1918 г. первым квартирмейстером германской армии, «не будет так лоялен, какими всегда бывают пруссаки» — говорили его противники.

И все же он был прежде всего кайзеровским генералом. Он был полон этики «окруженной Германии», он был против ухода из Фландрии. «Нашей первостепенной задачей является избежать впечатления решительного поражения армии. Мы определенно можем держаться долго, достаточно долго для переговоров. Если нам повезет, мы будем держаться долго»[334]. Он считал самым опасным участок фронта к северу от Вердена. Складывалось впечатление, что Тренер рапортует о положении на середину октября, а ведь уже наступил ноябрь. Тренер сумел установить рабочие отношения с кайзером; они договорились быть в контакте и советоваться по важнейшим вопросам.

Но Тренер опасался влияния на кайзера его внутреннего круга, пребывавшего здесь же, в Спа. Особенно порочным ему казалось влияние на Вильгельма Второго кронпринца. Тот располагался неподалеку — в своей штаб-квартире в Намюре, жил в свое удовольствие и презирал копошащихся в Берлине политиков. Он никак не ощущал нависшей над германской монархией угрозы[335].

Тренер втайне знал, что Германии уже не выиграть эту войну, он только надеялся спасти армию. Его заботил ее моральный дух. 1 ноября он пишет вице-канцлеру Фридриху фон Пайеру: «Моральные качества наших войск базируются на некоторых «невесомых» основаниях, о которых никогда не следует забывать; они исходят от офицеров и тех людей, которые готовы жертвовать собой в глубокой верности кайзеру и отечеству»[336]. Тренер был уверен, что, лишенная монархического начала, армия распадется.

В имперской канцелярии собрался кабинет министров, мнение Тренера получало чрезвычайную важность. Тренер немедленно переадресовал вину за фактически неизбежную капитуляцию на внутренние события. «Это не ситуация на фронте, а положение дел внутри страны ставит ее в бедственное положение». Речь шла о том, чтобы продержаться еще восемь-десять дней. Тренер подчеркивал, что уточнение условий перемирия еще не означает принятия этих условий.

В полдень было решено собрать совещание Тренера с лидерами партий и руководителями профсоюзов. Социал-демократы немедленно потребовали отречения кайзера Вильгельма. Тренер оборвал говорящего: об этом не может быть и речи. Армию, сражающуюся с такими противниками, нельзя лишить верховного военного вождя. Тренер всячески защищал Вильгельма Второго, он стал его главным оплотом в политических кругах новой Германии. Но этот оплот зашатался уже в тот же день.

Именно в этот момент вошел белый от волнения социал-демократ Филипп Шейдеман и объявил, что мятежники захватили Гамбург и Ганновер. «Господа, времени для дискуссий нет; нужно незамедлительно действовать». Как пишет в своих мемуарах Тренер, он понял, что с династией все кончено. Тренер, возвращаясь в Спа, обращается к канцлеру: «Присоединяйтесь ко мне, ваше высочество. Вы должны поговорить с кайзером и объяснить ему необходимость отречения». Макс Баденский пообещал прибыть в Спа на следующий день.

Со слезами на глазах социал-демократ Фридрих Эберт стал убеждать окружающих, что отречение кайзера еще не означает упразднение монархии. В этом они разошлись с Тренером. Эберт обернулся к генералу: «Мы благодарны вам за честный обмен мнениями. Но мы достигли той точки, где наши пути расходятся. И неизвестно, увидим ли мы друг друга когда-либо»[337].

Именно в этот момент пришло приглашение маршала Фоша прислать полномочных представителей германского правительства для переговоров о перемирии. Тренер, незадолго до своего отбытия в Спа, согласился на включение в число переговорщиков гражданского лица. «Я был бы рад минимизировать участие армейского командования в этих злосчастных переговорах». Тем более что президент Вильсон настаивал на гражданском представительстве. Верховное военное командование также приняло идею гражданского представительства — пусть вместо председателя Верховного военного командования генерала фон Гюнделя за линию фронта едет гражданское лицо — меньше позора армии.

Выбор пал все на того же Матиаса Эрцбергера как представляющего парламентское большинство. И гражданским лицом не мог быть социал-демократ — неприемлемо для военных. Эрцбергер в мемуарах: «Меня вызвали 6 ноября в полдень для осуществления переговоров о перемирии»[338]. Ему пришлось ждать документов, удостоверяющих его полномочия. Гренер пишет о «бледном человеке, находящемся в состоянии шока»[339]. Стемнело, прежде чем Эрцбергер сел в поезд, конечного пункта следования которого он не знал. Вместе с ним был его приятель граф фон Обердорфер (бывший посол в Болгарии). Эрцбергер не хотел иметь вокруг себя большую группу военных лиц, с ними было трудно, они были в другом подчинении. В конечном счете было решено, что военных будет двое: военно-морской капитан Ванселов и генерал фон Винтерфельдт. Делегация полагалась на хорошее знание Винтерфельдтом французского, он был до войны германским военным атташе в Париже (а его отец участвовал в выработке условий французской сдачи при Седане в 1870 г.).

Генерал-квартирмейстер Гренер ехал в одном поезде с Эрцбергером; в Ганновере они послали телеграмму маршалу Фошу с уведомлением, что германская делегация отправилась в путь. Окружающие картины никак не давали оснований для оптимизма. «Многие матросы занимались грабежом поблизости от станции, хотя и не смели приблизиться к нам. Это было мое первое впечатление от революции, и это впечатление было усилено эпидемией гриппа, который никак не удавалось локализовать»[340].

В Спа Гренер 8 ноября доложил о заседании правительства. Восстание распространяется уже на рейнские города Кельн, Кобленц, Майнц. Импульсивный кайзер объявил о своем решении встать во главе армии, задушить бунт в зародыше. Генералу Тренеру уже ясна была утопичность подобных планов — явление приобрело общенациональный масштаб. В половине десятого вечера Гренер встретился с фельдмаршалом Гинденбургом и генералом фон Плессеном (командиром личной гвардии императора) в личном номере Гинденбурга в отеле «Британик». Он говорил об абсурдности плана кайзера Вильгельма. Именно эта беседа послужила тому, что в России было мнением всех командующих фронтами относительно желательности отречения императора Николая Второго. Гинденбург кивал головой, и это означало, что армия не вступится за своего номинального главу, за «высшего военного вождя», несмотря на все личные клятвы, традиции и нелюбовь к социал-демократии.

НА ПУТИ В КАНОССУ

Одновременно, после прибытия германской делегации в Спа, в отеле «Британик» состоялся совместный ленч Верховного военного командования и миссии, отправляющейся во Францию. Гинденбург сказал, что впервые в анналах военной истории войну, начатую военными, венчает мир, заключенный гражданскими лицами. Но он не сожалеет, поскольку, помимо прочего, Верховное военное командование «более не ответственно за военные директивы». Он пожелал делегации: «Бог да пребудет с вами, постарайтесь добыть все, что можете, для отечества»[341].

Рано утром 7 ноября 1918 г. армейский радист, расположившийся на Эйфелевой башне, принял сообщение от германского военного командования, адресованное маршалу Фошу. Пятеро членов делегации, отобранных германской стороной для переговоров, ожидают места встречи с маршалом. Сообщение тотчас же было переслано Фошу в Санлис. Маршала разбудили, и он без промедления послал свой ответ: «Германские представители должны прибыть на передовой французский пункт на дороге Шимэ — Фурми — Лакапель — Гиз. Там они будут встречены и препровождены в место, предусмотренное для переговоров»[342]. Речь даже не заходила о том, чтобы принять их в Санлисе, где немцы в 1914 г. расстреляли мэра и группу видных граждан.

Немцы тронулись в путь и немедленно попали в аварию. Оставили два автомобиля и продолжили путь к означенным Шимэ — Фурми — Лакапель — Гиз. Эрцбергер по существу впервые увидел, что такое отступающие войска при ближайшем рассмотрении. Все вокруг двигалось, нестройные колонны солдат, отчаяние в лицах. Вечером прибыли в Шимэ. Дорога оказалась заваленной деревьями. После звонка в Генеральный штаб специальное подразделение разведчиков расчистило дорогу и дезактивировало мины. В половине восьмого делегация была в Трелэ, через час она пересекла линию фронта. Соорудили белые флаги, обзавелись трубой горниста. Прошли старое деревенское кладбище. Небольшое кафе на обочине дороги. Спустились по склону холма и в тумане вышли на дорогу, ведущую к Одруа. Процессия выглядела одетой в белое.

Впереди возникли фигуры, они приближались. В толпе французов кто-то спросил: «Это что, конец войны?» Маленький городок Лакапель был украшен трехцветными французскими флагами. Каждому из делегатов французы предоставили автомобиль. Перед отбытием сфотографировались. Эрцбергера поразил масштаб разрушений. В одной из деревень «не осталось ни дома. Это была череда руин. На протяжении километров ни одной живой души»[343]. Наконец они сели на поезд, им предложили коньяк. Окна были плотно закрыты гардинами. На рассвете они остановились в лесу.

Тем временем французы искали подобающий случаю вагон. И нашли превосходный поезд 1860 г., построенный для императора Наполеона Третьего: два спальных вагона, ресторан, вагон-салон, отделанные зеленым сатином с наполеоновскими пчелами по зеленому полю. Подвезли консервированные припасы, бордоское вино, выдержанный коньяк 1870 г. — ужасного года. Никому из немцев, вошедших в этот поезд, не дано будет забыть в этом окружении события сентября 1870 г., дату величайшего унижения Франции.

Недалеко от Компьена, в глухом лесу остановился исторический поезд — к северу от деревни Ретонд, где деревья были вырублены ради размещения артиллерийской части. Французские железнодорожники узнали профиль маршала Фоша и пропустили к нему четверых французских офицеров и троих англичан во главе с первым морским лордом вице-адмиралом сэром Росслином Вемиссом. На рассвете неподалеку остановился другой поезд.

КОМПЬЕН

В вагон с немецкой делегацией поднялся начальник французского Генерального штаба Вейган и сказал, что верховный главнокомандующий союзных сил маршал Фош хотел бы видеть их в соседнем вагоне в девять часов утра. Итак, двое в гражданских костюмах и двое в мундирах растянулись цепочкой по пути в вагон Фоша. Взобрались в вагон, где стоял стол и каждое из четырех мест имело записку с именем немецкого представителя. С союзной стороны не было ни одного гражданского лица. Не было также американцев, бельгийцев, итальянцев. Союзники считали, что речь идет о сугубо военной проблеме и решать встающие вопросы должны люди в униформе. Тут же заметили: «Боши, видимо, хотят превратить происходящее в дело гражданских лиц. Мы очень разозлились на то, что присутствовали военно-морской и пехотный офицеры довольно невысокого ранга»[344], — писал супруге британский контр-адмирал Хоуп.

Как только немцы заняли свои места, явились маршал Фош и адмирал Вемисс. Фош, на взгляд Эрцбергера, оказался «маленьким человеком с энергичными чертами лица; не верилось в его характер командира». После короткого представления Фош спросил: «Что вас привело сюда? Чего вы хотите от меня?» Эрцбергер: «Мы прибыли сюда получить предложения союзных держав относительно перемирия на суше, на море и в воздухе, на всех фронтах и в колониях». — «У меня нет предложений», — весьма категорически заявил Фош. Обердорфер как бы поправился: «Германская делегация просит условий перемирия». — «У меня нет условий, которые я хотел бы предложить вам».

Тогда Эрцбергер зачитал выдержку из последней ноты президента Вильсона, в которой ясно говорилось, что маршал Фош получит все полномочия от Соединенных Штатов и других союзных правительств для передачи условий перемирия германским представителям. Фош ответил, что ему поручено сообщить об условиях, предлагаемых германскими представителями. «Вы просите о перемирии? Если да, то я могу информировать вас об условиях». Эрцбергер ответил положительно, и Фош еще раз подчеркнул — речь идет об условиях, а не о вопросах, подлежащих обсуждению.

Вейган зачитал основные союзные условия. Немцы ожидали требований эвакуации оккупированных территорий, репараций в пользу пострадавшего населения, передачи части вооружений и транспорта; их не удивило требование репараций. Что их поразило, так это требование оккупации союзными войсками всего левого берега Рейна и плацдармов на правом берегу у Майнца, Кобленца, Кельна и Страсбурга, равно как и требование создания демилитаризованной зоны на правом берегу Рейна; требование сдать все подводные лодки и продолжение морской блокады до выполнения всех условий.

Все пытались скрыть волнение. Кто играл моноклем, кто теребил усы. Капитан Ванселов рыдал, по щекам Винтерфельдта текли слезы. А Эрцбергер вынул главную свою карту — он попытался напугать франко-английских союзников: дисциплина германской армии рухнула, в Германии создается революционная ситуация; в Центральной Европе власть берет в свои руки большевизм, и «Западной Европе будет чрезвычайно трудно избежать его». (Присутствуй здесь Ленин, он бы подтвердил анализ Эрцбергера.)

Слова Эрцбергера не произвели на Фоша ни малейшего впечатления. Никто в Западной Европе не знал о размахе социального восстания масс на Востоке Европы, перекидывающегося в Центральную Европу. Здесь не знали, что творится в Киле и Мюнхене, здесь явно преувеличивали крепость Германии, неприступность ее границ и неподверженность внутренним потрясениям. Такие полководцы, как Фош, давно разучились недооценивать мощь Германии, они готовились к еще двум зимним кампаниям, а рассказы о внезапной немощи Германии считали иллюзиями.

Маршал Фош предпочитал не предаваться иллюзиям: «До тех пор, пока германские делегаты не примут и не подпишут предложенные условия, военные операции против Германии остановлены не будут». Зачем Эрцбергер пугает союзников большевизмом: «Иммунитет к нему исчезает только у наций, полностью истощенных войной. Западная Европа найдет средства бороться с этой опасностью». Генерала Винтерфельдта охватили эмоции: «Бесчисленное число воинов погибнет зря в последнюю минуту, если боевые действия будут продолжены». Фош: «Я полностью разделяю ваши чувства и готов помочь в меру своих сил. Но боевые действия будут закончены только после подписания перемирия».

Встреча продолжалась примерно 45 минут. Фош сказал, что его руки связаны решениями, принятыми союзными правительствами. Второстепенные детали могут быть обсуждены, но принципиальные, главные положения останутся незыблемыми. Принимайте или отвергайте. На размышления даются 72 часа — до одиннадцати часов утра одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 г.

Первым делом Эрцбергер уведомил о союзных условиях Верховное командование германских вооруженных сил. Он не мог сделать этого по телефону. Союзники не позволяли воспользоваться телеграфом, а шифровальщиков германская делегация не взяла. Невероятными усилиями капитана фон Хеллдорфа условия все же были доставлены в Спа в субботу 9 ноября. У Хеллдорфа была специальная записка Эрцбергера фельдмаршалу Гинденбургу. В ней говорилось, что, поскольку союзники принципиально не приемлют изменения базовых условий, он, Эрцбергер постарается смягчить некоторые частности с главной целью сохранить общественный порядок в Германии и избежать голода. Он скажет, что выполнить все условия Германия не может. Речь идет о национальном выживании. У него нет иллюзий относительно продолжения войны.

Ожидая ответа из Спа, германские делегаты предприняли новые маневры в Компьене. Они постарались разработать собственные контрпредложения. Германия никогда не согласится с наличием у союзников плацдармов на правом берегу Рейна, и она никогда не прекратит военные действия до тех пор, пока будет продолжаться морская блокада. Эрцбергер утверждал, что западные союзники делают ту же ошибку, что и немцы в Брест-Литовске. В обоих случаях перед диктующей стороной стоит не побежденный противник, а воинственный большевизм.

Западных союзников сравнение с Брестским миром едва ли впечатлило. Этот мир расчленил Россию, а предлагаемое Германии перемирие оставляет ее фактически нетронутой. И потом: Эрцбергер приветствовал — как и большинство немцев — Брестский мир. Почему же он так возмущен стократ более мягкими условиями западных союзников? Ведь предполагается временная оккупация Рейнской области.

Никто среди западных союзников не хотел, чтобы гражданские мастера дебатов начали в Ретонде политические переговоры. Этого не хотел даже президент Вильсон, склонный к грандиозным обобщениям. Фош и Клемансо долго говорили по телефону. Клемансо неоднократно повторял, что «условия мира — дело политических властей». Военные обуславливают лишь перемирие — приостановку военных действий на основе уже изложенных условий. «Скажите им, что никакой остановки военных действий не будет произведено до подписания перемирия»[345].

Недавно получивший маршальский жезл Петэн настаивал на энергичном продолжении боевых действий, и в этом к нему присоединились президент Пуанкаре и генерал Першинг. Клемансо не выдержал и приехал в Санлис. Фош как раз рассматривал созданные Эрцбергером «контрпредложения». Премьер спросил, будет ли трагедией не подписать перемирия в текущий момент? Клемансо просил ответить на вопрос «со всей солдатской прямотой». В ответ прозвучало: «Я вижу в подписании перемирия только преимущества. Продолжать борьбу в текущих условиях означало бы подвергать себя огромному риску. Примерно пятьдесят или сто тысяч французов погибнут при достижении необязательной цели. Я буду в этом упрекать себя всю оставшуюся жизнь. Крови пролито достаточно. Все, хватит». Клемансо: «Я полностью с вами согласен»[346]. Премьер энергично закивал головой.

Клемансо немедля сообщил Ллойд Джорджу, что немцы «кажутся очень подавленными» и что нет особых сомнений в том, что они подпишут условия перемирия.

В вагон германской делегации постучали, и немцы открыли дверь, надеясь на ответ Фоша на их «предварительный ответ». Оказалось, что это канцлер Макс Баденский сообщает об отречении императора Вильгельма Второго. Вслед за ним и кронпринц отказался от германского трона. Возникла речь о регентстве. Позднее уже французы сообщили, что в Берлине создано новое правительство во главе с социал-демократом Фридрихом Эбертом. Теперь немецкая делегация пребывала в недоумении: станет ли новая германская власть исполнять условия, подписанные предшествующим правительством? Эрцбергер делится своими чувствами: «Мы стояли перед мучительным вопросом. Армия требовала перемирия любой ценой. С другой стороны, мы не хотели подписывать соглашение, которое мы не могли выполнить. Мы пришли к следующему выводу: если правительство поручает нам подписать перемирие, то это означает, что оно (правительство) имеет достаточно сил выполнить его условия — по меньшей мере, насколько это материально возможно»[347].

Как правоверный католик, Эрцбергер попросил в воскресенье посетить мессу. Железнодорожная служба ответила, что надо было сообщить о своем пожелании раньше, потому что маршал Фош уже слушает мессу в Ретонде, а других католических священников в округе нет. Только сейчас Эрцбергер узнал место, где находилась германская делегация, — Компьенский лес.

Проглянуло солнце, и Эрцбергер решил прогуляться по лесу вместе со своим коллегой в немецкой делегации Оберндорфером, но они скоро натолкнулись на ограду — место оказалось полностью изолированным. Вечером им принесли ответ Фоша на «контрпредложения» вместе с напоминанием, что срок подписания перемирия истекает «завтра в одиннадцать». Никаких новых нюансов. Важнейшими были два сообщения, две ноты, поступившие между 7 и 8 вечера. Верховное военное командование Германии предупреждало, что «в случае ограничения работы транспорта и продолжения блокады возможен голод и революция». Во второй ноте говорилось безапелляционно: «Германское правительство принимает условия перемирия, переданные ему 8 ноября». Документ был самым таинственным образом подписан: «Рейхсканцлер Шлюсс». французы задали лишь один вопрос: «Кто такой Шлюсс?» — и немцам пришлось объяснять, что «шлюсс» означает «окончание текста», «полная остановка», «конец».

Все это не было смешно. Последняя сессия комиссии по перемирию состоялась в четверть третьего ночи 11 ноября. Дискуссии сфокусировались на окончании морской блокады. Граф фон Оберндорфер сказал, что задержка со снятием блокады «нечестна». Первый морской лорд Британии вспыхнул: «Нечестно! Не забывайте, что вы топили наши корабли без разбора». Численность германского транспорта, передаваемого западным союзникам, была сокращена, но блокада держалась вплоть до выполнения немцами всех условий. Текст перемирия был подписан в двенадцать минут шестого утра по гринвичскому времени. Огневая перестрелка должна была закончиться в 11 утра 11 ноября 1918 г. Об этом Фош немедленно сообщил всему Западному фронту.

Незадолго до условленного срока перемирия в Ретонд прибыли два германских генерала из Верховного военного командования и два представителя новой германской закупочной комиссии. Генералам было поручено удостовериться, что союзные войска остановятся в условленный час, а закупочникам поручалось обеспечить гарантии поступления в Германию продовольствия — значительная часть германского населения находилась на грани голода. Эрцбергер узнал, что «рейхсканцлер Шлюсс» на самом деле был германским Верховным командованием, настоящего канцлера в бушующем Берлине было не найти.

Когда пробило 11 часов, гардины в германском вагоне подняли. Делегация тронулась в обратный путь. На проплывающих за окном вагона станциях царило всеобщее ликование. Высадка у линии фронта, подошли французские автомобили, и группа Эрцбергера оказалась на германской части фронта. Через несколько часов они были уже в Спа.

Реакция на перемирие была самой разной. Много говорилось о ликовании, но многие свидетели вспоминали о глубоком молчании солдат и офицеров, воспринимавших это сообщение самым смятенным образом. В лесах и на полях битв почти не было демонстраций, будничность явилась результатом глубокого шока, в который всех ввергла война. Некоторые удивлялись, что на ряде участков немцы, очевидно, более бурно встречали окончание войны, слышна была музыка и смех. Общим был скорее глубокий ступор; травма войны придушила нормальную реакцию.

ПЕРЕМИРИЕ

Довольно неожиданно для многих принц Макс Баденский стал именовать себя «демократом», хотя ни его происхождение, ни его взгляды не давали оснований для такой политической самоориентации. Но жизнь сложна — канцлеру следовало выбирать между Верховным военным командованием (военная диктатура — что-то вроде германского варианта диктатуры Корнилова) и политическим центром, основывающимся на партийном представительстве в рейхстаге (что-то вроде Временного правительства в России полутора годами раньше). Из двух зол канцлер избрал «гражданское», германских Милюкова, Гучкова, Керенского; только немецкие цивильные вожди отличались от русских прототипов смертельной серьезностью и решительностью.

Составившие большинство в его кабинете социал-демократы стали именовать себя «социалистами» — точь-в-точь как трудовики и эсеры в России после неудачного наступления лета 1917 г. и противостояния генералу Корнилову. «Подлинными» же социалистами (германским вариантом большевиков) были члены «Союза Спартака» — спартаковцы и так называемые независимые социалисты. Последние находились в тесной связи с посольством Советской России. Это посольство разместилось на Унтер ден Линден и украсило себя огромными серпом и молотом с надписью внизу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Нет сомнения, что для посольства Советской России особую значимость имела дата 7 ноября — первая годовщина Октябрьской революции в России, первый этап мировой революции. Германская критика российского Октября разовьется позднее, а в голодном и холодном, терпящем поражение Берлине 1918 г. революция для очень многих виделась выходом из исторического порочного круга. Она виделась продолжением дела монтаньяров в 1792 г., дела парижских коммунаров 1871 г., делом построения более справедливого общества и более справедливых международных отношений, окончанием царства жадности капитализма, выходом на дорогу стремительного прогресса.

Шанс на победу революции, на реализацию ленинской футурологии стал просматриваться утром 7 ноября 1918 г., когда стали поступать сообщения об овладении революционными силами Гамбурга и о том, что в Ганновере революционные матросы отбили нападение посланных на их усмирение частей, когда стало известно о посылке поезда с тысячами революционеров для «начала процесса» в Берлине[348]. Министерство внутренних дел было в панике: надежда на «гражданскую гвардию», размещенную в Мекленбурге и Брунсвике, была слабой. И справедливо, старые прусские города стали легкой жертвой революционных войск. К вечеру Советы солдатских и рабочих депутатов взяли под свой контроль столицу Баварии Мюнхен.

Канцлер Макс Баденский приказал закрыть русское посольство. Посол Советской России Адольф Иоффе был выслан из Германии вместе с защищенным дипломатическим иммунитетом штабом революции в триста человек. Канцлер расставил войска, создал пулеметные точки, обратил стволы в сторону вокзала Лертер — откуда с севера могла нахлынуть революционная волна. Движение поездов было остановлено. В некоторых местах взорвано железнодорожное полотно.

РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ

Берлин был столицей «Симменса», АЭГ, АГФА, «Борзиг», крупнейших германских промышленных компаний. Здесь «Шварцкопф» производил торпеды, «Флюг» — трамваи, «Эделлс» — металлургические изделия. В пригородах, подобных индустриальному рабочему Веддингу, жил рабочий класс. Дома рабочих через такие районы, как Пренцлауэрберг, доходили до самого центра. Бурный рост имперской столицы перед войной привел к тому, что две трети берлинцев были недавними горожанами. Кто-то говорил даже, что Берлин — силезский город, что половина жителей его «приехала из Бреслау». Со времени создания в 1871 г. Германской империи множество немцев, поляков, русских, чехов, бедных жителей Саксонии и Моравии прибыли в столицу в поисках работы — невиданная миграция. Те, кому не хватило денег на билет в Америку, устремились на берлинские заводы-гиганты.

Понятно, что столица Германии стала оплотом социал-демократии — миллион членов и 20-миллионная партийная касса. (Собственно в 1914 г. социал-демократы Германии — СДПГ — были крупнейшей партией в мире.) Неудивительно, что такие революционеры, как Ленин и Троцкий, видели в германской, а особенно в берлинской социал-демократии величайшую революционную и творческую силу. Ведь именно здесь в теоретических спорах «революционный» подход победил эволюционный. Во втором — социалистическом Интернационале СДПГ виделась основным мировым источником социального прогресса, лозунгом которого была триада «классовая борьба, революционный республиканизм, антимилитаризм».

Потому-то голосование — два дня спустя после вторжения германских войск в начале 1914 г. в Бельгию — поразило «верующих всего мира», начиная с В.И. Ленина. Вотирование военных кредитов в рейхстаге, провозглашение гражданского мира тогда, когда российские большевики предпочли патриотической войне Сибирь, стало видеться предательством мирового пролетариата. Только тогда, когда получение похоронных извещений стало обычным делом, жертвой без дна, в декабре 1915 г. двадцать депутатов рейхстага от СДПГ проголосовали против новых военных кредитов, а двадцать два депутата воздержались. Эти противники войны создали свою партию — Независимую социал-демократическую партию, НСДПГ, которая в апреле 1917 г. была исключена из основной СДПГ (параллельно Ленин выдвигает «Апрельские тезисы»). Казалось, российские и германские большевики движутся по параллельным рельсам.

«Независимые» начали думать о своих боевых организациях еще раньше. В 1916 г. противница империалистической войны Роза Люксембург начала распространять так называемые «Письма Спартака», взывая к памяти вождя римских рабов. Рупор НСДПГ Карл Либкнехт выступил в германском рейхстаге с невиданными по социальному ожесточению речами. Вместе они создали «Союз Спартака», вызвавший проклятья таких вождей СДПГ, как Филип Шейдеман.

И вот теперь, будучи вместе с Эбертом ведущим представителем социал-демократов в правительстве Макса Баденского, Шейдеман становился едва ли не главной борющейся против «Союза Спартака» силой. Канцлер не любил его; среди социал-демократов фаворитом принца Макса был Фридрих Эберт (у Шейдемана, пишет Макс Баденский, «отвратительный темперамент»[349]).

В германской столице царил грипп и революция. От гриппа умерло примерно 200 тыс. немцев — за очень короткое время. Будет ли продолжительной революция? Тяга к миру становилась неукротимой — об этом говорят дневники и воспоминания всех современников. Немыслимое дело, массы немцев готовы были пойти на поражение, только бы окончился этот ад недоедания, холода и гриппа. Военные в Германии стали терять исконное уважение, на них все чаще смотрели злобно. Цветы не дарили, а несли на свежие могилы.

Репетицией ноябрьской революции были события января 1918 г., когда даже берлинские военные заводы начали забастовку. Пробольшевистские силы затихли с весенним наступлением Людендорфа, но осенью остановить их не могла уже никакая сила.

В Берлине 7 ноября 1918 г. в полном масштабе фактически не вышла ни одна газета. «Берлинер тагеблатт» появился на одной странице. Сообщалось о создании «строго социалистического правительства». Коротко об условиях перемирия. Два дня в германской столице происходили революционные события. Русские большевики ждали именно этого. Расчет Ленина был на этот поворот событий. Теперь социалистам Германии и России никто не страшен. Первые поведут вторых к социализму, а буржуа и феодалы Европы найдут себя в мусорной корзине истории. Очевидец согласился бы с таким прогнозом. Он еще не знал силы германской лояльности и порядка, он исходил из новых революционных ценностей.

В центре Берлина развевались красные знамена — над университетом, над Оперой, над Домом гвардии, над дворцом кронпринца, над городской библиотекой. Петроград годом позже. На Бранденбургских воротах размещались два пулеметных расчета. На рекламной тумбе значилось: «Мародерство будет караться смертью». Рядом объявления «Нового режима рабочих и солдатских Советов».

В цирке Буша на северном берегу Шпрее заседал этот Совет, эта новая власть. Здесь выступали вожди наступившего дня, знаменитые социалисты Германии, так вдохновлявшие Ленина и его соратников. Социалист Эмиль Эйхгорн разместился в полицейском президиуме на Александерплац, отныне он — народный комиссар общественной безопасности. Он успокаивал берлинцев объявлениями о том, что «старые аусвайсы будут действительны вплоть до выпуска новых»[350].

Набирал силу «Спартакусбунд» — «Союз Спартака». Печатный орган этого союза разместился в прежней типографии консервативной «Локаль-Анцайгер» двумя днями ранее. На улицах Берлина появились грузовики, которые прежде были видны только в прифронтовой полосе. Солдаты в потрепанной форме сидели в них под красными знаменами. На их фуражках были красные ленты.

КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ

Общий крик потенциальных жертв революции был обращен в два адреса: величайшей силой стали социал-демократы; второй надеждой стал лозунг «Снимайте войска с фронта!». Если социал-демократы не смогут усмирить «родственные» политические силы, тогда это сделают верные устрашенным верхам вооруженные силы Восточного и Западного фронтов.

Утром 8 ноября 1918 г. Шейдеман, будучи в отменном расположении духа, выступил на заседании совета министров о положении в столице. «Моя партия будет наблюдать за тем, чтобы в Германии не повторились ужасы большевизма. Но мы будем сдерживать массы только в том случае, если кайзер отречется»[351].

Наверное, Шейдеману не так просто было занять эту позицию — ведь всего неделю назад он убеждал Макса Баденского, что не намеревается провоцировать коллапс правительства, зависящего от поддержки социал-демократов, требованием отречения монарха. И таковым было мнение большинства кабинета. Отметим, что в стенах рейхстага никогда не было дискуссии по этому поводу. Шейдеман не только держался данного слова, но обвинил «буржуазную прессу» в провоцировании обострения указанного вопроса. Кабинету он сказал: «Мы делаем все, что можем, чтобы соответствующим образом повлиять на массы. И если массы волнуются по поводу проблемы монархии, то это не ввиду нашего подталкивания, а из-за буржуазных газет типа «Франкфуртер цайтунг», оседлавших эту тему». Но канцлер ответил, что лозунг «Виноват кайзер!» являет собой точку смычки между мятежниками и наиболее радикальными среди независимых социал-демократов; это вызывает опасения основной массы социал-демократов в отношении потери контакта с массами и контроля над ними в пользу «независимых с.д.»[352].

Отказ Тренера даже обсуждать проблему отречения поставил основную массу социал-демократов в весьма сложное положение. Эберт предупредил, что его партия не сможет оставаться в правительстве, если кайзер не покинет трон. Социал-демократы видели волну общественного подъема, они не хотели быть погребенными этой волной, они хотели эту волну оседлать. Ситуацию подогрело отречение династии Виттельсбахов в Баварии. Теперь на партийной верхушке велись дебаты под обшей шапкой — или кайзер уйдет с политической арены, или социал-демократы выйдут из правительства. Один из глубокомысленных эсдеков выразил опасение относительно краха существующего в рейхстаге большинства. Шейдеман не удержался от того, чтобы не рассмеяться: «Мы стоим перед крахом рейха, а вы беспокоитесь о крахе большинства в рейхстаге!»[353]

И социал-демократы решились. В пять часов вечера в день годовщины Октябрьской революции в России — 7 ноября 1918 г. — они выдвинули политический ультиматум из пяти пунктов: свобода общественных собраний; полиция и армия находятся под жестким контролем; кайзер и кронпринц отрекаются в течение суток, к полудню 8 ноября; влияние социал-демократов на правительство усиливается; прусское правительство претерпевает ту же эволюцию, что и общегерманское правительство, резко реформированное в октябре 1918 г.

Канцлер встал на дыбы. Но возглавивший социал-демократов Эберт и не думал оправдываться: «Вы должны быть благодарны нам за то, что мы берем на себя ответственность. Ваши солдаты сдаются повсюду». Тогда в тот день была пятница, а берлинцы не бастуют по пятницам — в день получения зарплаты. Временной предел для кайзера и его сына передвинули еще на одни сутки вперед. Если же кайзер и кронпринц не откажутся от трона до полудня субботы, то социал-демократы покинут правительство и возглавят массы.

Это был трудный момент для убежденного монархиста Макса Баденского. Альтернативой парламентскому правительству была лишь диктатура. Но тогда вооруженные люди с красными бантами восстанут и начнется Гражданская война. Социал-демократы во главе с Эбертом и Шейдеманом достаточно отчетливо видели эту возможность, столь грозную для них. Но один из кандидатов в диктаторы, генерал фон Линсинген (командующий Берлинским округом), сомневался по-своему: возможно, молодые солдаты, подчиняясь приказу и будут стрелять, но ветераны не будут. У Линсингена были лишь три ударных батальона, на которые он мог положиться определенно. Линсинген отдал (в пятницу утром) приказ авиации бомбить поезда с матросами и солдатами, идущие в берлинском направлении. Но военное министерство вмешалось — погибнут тысячи невинных, это подхлестнет анархию. Военного решения этой проблемы уже не существовалю.

Ультиматум социал-демократов сделал позиции отправившегося в Спа 8 ноября Макса Баденского крайне уязвимыми. Да и сам язык канцлера военным был еще не знаком. Он предложил кайзеру назначить «своего заместителя» (многие окружающие подумали, что канцлер предлагает собственную кандидатуру). Затем соберется Учредительная национальная ассамблея, центр решений сместится с улиц в парламентские покои. Хорошо бы, но Эрцбергер договаривался об условиях перемирия, и тихих времен ожидать не приходилось.

Вечером 8 ноября 1918 г. состоялась самая важная в жизни Макса Баденского беседа с императором Вильгельмом Вторым. Есть только версия канцлера, записавшего эту беседу. «Ваше отречение стало необходимым условием спасения Германии от Гражданской войны, и пришла к завершению ваша миссия императора-миротворца. На ваших руках может оказаться кровь. Огромное большинство народа полагает, что вы виновны в сложившейся ситуации». Канцлер обращался к императору на таком «вы», которое немцы употребляют, лишь обращаясь к богу либо к близким родственникам — но никогда не к монарху. Кайзер ответил, что понимает сложившееся положение. Канцлер попросил об отставке, но Вильгельм воспротивился: «Вы послали предложение о перемирии, и вы должны определить условия перемирия».

Канцлер продолжил беседу цитированием венценосных особ, потерявших свои троны за последние два дня. «Через несколько часов рейх окажется без канцлера, без правительства, без единого компактного большинства», что осложнит переговоры с противником.

РЕВОЛЮЦИЯ

Утро 9 ноября император Вильгельм Второй встретил в своей вилле на вершине холма в Спа. Он завтракал в белой гостиной, заодно просматривая ночные телеграммы и письма. Приступы ярости гасились им с трудом. Вильгельм, чтобы успокоиться, вышел в сад вместе с молодым комендантом Альфредом Ниманом. Моросил дождь, окрестности окутал туман. Золото листвы гасилось тенью осени. Ночные заморозки уже сразили цветы. Но даже усиливающийся холод не мог погасить жажду Вильгельма выговориться. Главной темой был большевизм. «Перед лицом угрозы всей Европе продолжать войну было бы абсурдным». Противник не может не видеть этого. «Против этой напасти необходима солидная плотина».. Австрийская империя уже рухнула. Угроза нависла над Германией, над всей европейской цивилизацией. «Мы преодолеем эти трудности быстрыми военными действиями». Кайзер словно видел себя во главе антибольшевистского крестового похода. Он исключал непонимание западными союзниками степени большевистской опасности.

Подошедший слуга сообщил, что императора Вильгельма ожидают фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Кайзер поспешил в дом. Начальник его военного кабинета, командир его личной охраны и полковник граф Фридрих фон Шуленбург стояли в круглой прихожей. Все трое сопроводили императора в так называемый большой салон, где ему навстречу уже вставали фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Оба явно взволнованны. «Ваше величество, — сказал низким голосом Гинденбург, — как прусский офицер я нижайше прошу принять мое прошение об отставке, ибо честь прусского офицера не позволяет мне сказать своему королю то, что ситуация заставляет меня сказать»[354].

Кайзер казался потрясенным: как может ближайший военачальник — «человек, который для меня и для моего народа олицетворял высшую власть, в отношении которой даже я, кайзер, чувствовал свою подчиненность» — покинуть его в такую минуту. Вильгельм подошел к тлеющему камину и обернулся, как бы требуя объяснения у Тренера. Тот довольно долго объяснял, к каким заключениям пришли участники переговоров, ведшихся в отеле «Британик» предшествующим вечером. Осуществить поход через всю Германию невозможно. Мятежники захватили мосты через Рейн, железнодорожные пути, телеграфные станции, склады. Захвачены даже соседние города Ахен и Вервье. Армии противника на Западном фронте изготовились к бою. В такой ситуации марш на Берлин через охваченную Гражданской войной страну займет несколько недель. Молчание Гинденбурга означало его согласие с этим анализом.

Противоречить посмел лишь старый граф Шуленбург. Он назвал выводы Тренера излишне пессимистическими. В течение восьми-десяти дней из огромной массы войск Западного фронта можно создать ударную армию. Речь не идет о завоевании всей Германии, нужно ударить по нескольким избранным пунктам. Начать с Вервье, Ахена и Кельна. Элитарные части с лучшим вооружением — газовые бомбы, огнеметы — и прочее могут не беспокоиться о снабжении: Бельгия еще находится в германских руках. «Порядок можно восстановить». Тренер на это сказал только, что «у него другие сведения».

Глаза кайзера сияли гневом. Он приказал Тренеру изложить его соображения на бумаге. Но вдруг он остановился. Шуленбург снова стал убеждать в возможности повернуть ход событий. И тут Тренер сделал решающий жест. «Армия во главе со своими командирами пойдет любым путем, но не по приказу Его Величества; она не будет больше подчиняться Его Величеству». Тинденбург словно проснулся: «Лояльность армии Его Величеству не может быть гарантирована». На этом, не приняв окончательного решения, кайзер распустил совещание. «Выясните, каково моральное состояние войск. Если командиры скажут мне, что армия больше не стоит за мной, тогда я готов уйти. Но не ранее!»

Кайзер не знал, что такой «плебисцит» уже проводится. Тридцать девять боевых офицеров были приглашены в «Британик». Только после разговора с ним адмирал Гинце осмелился телеграфировать в Берлин, что «вопрос решен в принципе». Оставалась приемлемая большинству формулировка.

Появившийся на вилле императора кронпринц нашел отца энергично жестикулирующим перед десятью стоящими перед ним офицерами. «Меня поразила происшедшая с ним перемена: лицо стало тонким и бледным, его жесты стали резкими; на все это было больно смотреть»[355]. Кайзер вернулся в салон, где Тренер представил ему полковника Вильгельма Хейе, проводившего только что опрос офицеров. Реакция командиров сводилась к вопросу: может ли кайзер, встав во главе войск, «отвоевать» Германию? Представить себе это невозможно. Готовы ли войска сражаться с большевиками в глубине Германии? Однозначно нет. Полковник резюмировал опрос так: «Войска остаются лояльными Его Величеству, но войска устали и фактически безразличны. Они не выступят против своей страны, даже во главе с Его Величеством. Они хотят лишь одного: перемирия немедленно. На пути к этому перемирию ценен каждый час»[356].

Слабо подал руку помощи Гинце: «Его Величество мог бы выступить самостоятельно, а армия не преминула бы присоединиться к нему». Вильгельм сжал губы. И Гинце поступил как Брут: от имени канцлера потребовал отречения, ситуация иного не терпит. Шуленбург сражался до конца. Пусть Вильгельм Гогенцоллерн отречется от титула императора, но сохранит звание прусского короля, прусские войска его не предадут.

А Эрцбергер попытается добиться успеха в Компьене. Позор падет на рейхстаг и на партии, обеляя самодержца. Документ об отречении в конечном счете выглядел двусмысленно. Гинденбург назначается главнокомандующим вооруженными силами Германии «в случае отречения кайзера… руководители армии придерживаются того мнения, что отречение кайзера, высшего военного суверена, может произвести волнения в армии и они могут потерять способность распоряжаться войсками». Кайзер, его сын и несколько ближайших друзей молча наблюдали за тем, как Гинце, глава военного кабинета фон Маршал и граф Шуленбург работают над документом. Тяжесть решения, таким образом, ложилась на правительство, но осевой проблемой было фактическое отсутствие этого правительства.

Глава четвертая

НАДЕЖДЫ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

ЛЕНИН ВИДИТ ПРОСВЕТ

В сентябре 1918 г. Красная армия взяла Казань и Симбирск, нанеся смертельный удар Комитету Учредительного собрания (Комучу). Непосредственный тыл за Москвой и Петроградом укрепился. Но еще больше надежд порождали события с Западного фронта. Становилось ясным, что Людендорф не всемогущ; подступал предел и его наступательным способностям. Ленин это увидел одним из первых. Будущее обрело перспективу: Россия, Германия, Европа, Запад, весь мир еще могли пересмотреть силовое уравнение. Германия стала ключом к мировой революции, и она двинулась к ней.

1 октября 1918 г. Ленин пишет Якову Свердлову: «Мировая революция за последнюю неделю придвинулась на такое расстояние, что о ней (мировой революции) можно говорить как отстоящей всего на несколько дней». В этот же день Ленин пишет Свердлову и Троцкому по поводу осевой стратегической линии Советского правительства: «Никакого союза с правительством Вильгельма или правительства Вильгельма II + Эберт и другие мошенники». Впервые мы видим открытый разрыв с линией Бреста от самого большого сторонника этого мира. А ведь до перемирия на Западном фронте оставалось больше месяца. Теперь в Германии у Ленина был мощный союзник — левые социал-демократы. Это было более чем важно: Советская Россия могла бы по-своему сотрудничать с широким спектром немцев — от националистов до социалистов, но Ленин ставил на тех политиков, которые просто «взорвут» Центральную Европу. Он подлинно, истово верил в своих германских коллег. Удивительное явление — крайняя неприязнь коммунистов к левым в целом, которая окрасит весь период между мировыми войнами, зародилась именно тогда. Именно потому, что на кону было нечто огромное — мировая революция. «Мы начинаем готовиться к подлинно братскому союзу, мы готовим зерно, военную помощь рабочим массам Германии, трудящимся миллионам немцев, которых начал обуревать дух возмущения», — именно так начал оценивать ситуацию Ленин, когда германские дивизии еще достаточно крепко стояли на Западном фронте.

Готовясь в «германскому восстанию», Ленин потребовал «удесятерить» реквизиции, увеличить в десять раз набор молодого поколения пролетариев и крестьян в Красную армию. И это говорилось в пик спонтанных крестьянских восстаний. Советская власть, консолидированная сила большевистской партии, должна была отныне «железной пятой» пройти по внутреннему сопротивлению, готовя свои отряды к общеевропейскому взрыву, который, по мнению Ленина, должен был начаться по мере глубинного разочарования в теряющей шансы на военный успех колоссально-организованной Германии. «Все из нас должны быть готовы отдать свои жизни ради помощи немецким рабочим в деле продвижения революции, которая началась в Германии»[357].

Начиная с 1914 г. Ленин мечтал о создании третьего Интернационала, который объединит большевиков с разочарованными «постепеновщиной» левыми в европейских социал-демократиях. Будет создана непреодолимая по массовой привлекательности и революционному духу альтернатива коррумпированным социалистическим партиям.

ГЕРМАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Суббота 9 ноября оказался чудесным осенним днем, редкий подарок природы для Берлина. На улицах германской столицы уже утром появились грузовики с красными знаменами. Их встречали многие, потому что город-труженик на этот раз не работал. К одиннадцати часам утра основные огромные заводы города — «Симменс», «Даймлер», «АЭГ», «Аргус мотор», завод Силера и многие другие остановились. Организованные рабочие дружины захватили депо «S-бана» на севере столицы, что сразу же парализовало движение по городу. Один поворот рычага — и город, тогда еще полностью зависевший от «S-бана» и «U-бана», остановился едва ли не полностью. Городская администрация попыталась перевести электроснабжение на другие источники, но группы рабочих буквально атаковали водителей подземки и в некоторых случаях даже вывели поезда с рельсов. Система городских коммуникаций фактически перестала функционировать.

Окраины двинулись к центру. Впереди колонн шли женщины и дети. Транспаранты гласили: «Свобода. Мир. Хлеб!» В некоторых местах: «Братья, не стреляйте! Присоединяйтесь к нам!» Город огласили звуки «Интернационала». Все наблюдатели отмечали исключительную организованность демонстрантов, отсутствие на данном этапе элемента агрессивности. В стране других революций можно только сказать: немцы есть немцы. Парижские санкюлоты и русские матросы вели себя иначе.

В голове процессии выделялась группа с явно штабными функциями, которую Шейдеман называет «абсолютно дисциплинированными, классово сознательными рабочими», «подлинным авангардом германского рабочего класса, молчаливыми героями»[358].

Почему мощная германская социал-демократия мобилизовалась так быстро? Ответ дает обращающийся к канцлеру Максу Баденскому Фридрих Эберт: «В этот вечер в городе происходят двадцать шесть митингов — во всех крупных залах. В этот вечер мы должны выдвинуть ультиматум от лица всего общества, в противном случае все перейдут на сторону независимых социал-демократов»[359].

На заседании кабинета министров лидеры социал-демократов Эберт и Шейдеман заняли наступательные позиции. Они указывали на установленный забастовщиками «окончательный срок», но еще большее впечатление производила рисуемая ими картина быстрого полевения германского рабочего класса. Картина русской революции стояла у всех перед глазами, и данный аргумент возымел необычайную силу. Не менее грозные последствия таило и массовое присоединение к бастующим солдат императорской армии. Открывались двери солдатских бараков как на окраинах, так и в центре столицы.

Именно в центре произошли первые сцены насилия. В половине двенадцатого дня один из офицеров приказал группе солдат расстрелять того, кого он назвал мятежниками. В результате пострадал он сам. В бараках началось братание солдат с рабочими. К полудню прибыл поезд с братьями по классу из Гамбурга — стало ясно, что попытки городских властей изолировать Берлин ничего не дали. Среди «мятежников» было несколько специалистов, которые быстро починили поврежденное в нескольких местах полотно. Критическую массу создало прибытие революционных матросов — серебристый «Цеппелин» принес их с северным ветром из Киля. Красные флаги на фоне серебра смотрелись особенно эффектно.

Русская революция вольно или невольно служила образцом подражания, эталоном действия. Главное заключалось в русском слове «совет». Впервые в далеком уже январе 1918 г. были созданы германские Советы рабочих и солдатских депутатов. Теперь эти Советы создавались прямо на улицах, и они не были беззубыми вариантами «говорилен» — оружие солдат было тому порукой. Вокруг центрального берлинского островного замка образовалась массовая человеческая запруда. При подъезде к ней бессмысленно звучали клаксоны автомобилей; здесь заканчивалась власть имущих, здесь начиналась новая история Германии. Но сам замок, включающий в себя весьма значительную территорию, был прикрыт верными властям частями — тремя приведенными сюда двумя днями ранее батальонами. Первые винтовочные выстрелы прозвучали именно здесь.

Канцлер Макс Баденский продолжил заседание кабинета. После одиннадцати утра поступило сообщение об отставке двух министров, представляющих социал-демократов. Новость поступила из рейхстага. Канцлер мог видеть фон этих отставок — из окон были видны толпы демонстрантов. Социальная база правительства сузилась до критических размеров. В кабинете наличествовали сторонники как мирного разрешения кризиса, так и приверженцы силовых мер. Военный министр генерал Генрих Шойх ожидал прибытия в столицу «надежных воинских частей с фронта», которые установят контроль над городом. Прибывший из Министерства внутренних дел тайный советник Шлибен доложил о прибывающих в город демонстрантах с севера. «Теперь все зависит от того, останется ли в нашем распоряжении полиция и верные войска»[360]. Бурю эмоций в этой ситуации вызвало сообщение о переходе на сторону демонстрантов Наумбергского батальона, казавшегося наиболее надежным. Поступили сообщения о массовых братаниях солдат с рабочими. Не так уж много правительственных войск осталось вокруг замка в центре Берлина. А те, что остались, явно не собирались стрелять в подходящую толпу. И отдавать такой приказ опасно, это сразу же может бросить солдат в объятия Карла Либкнехта.

Перед принцем Максом Баденским теперь стоял непростой выбор: или Эберт становится канцлером рейха, или германские большевики возьмут власть в свои руки. Так и не удалось выяснить — ни тогда, ни позднее, — кто отдал приказ не стрелять в толпу. Канцлер Макс Баденский категорически отрицал, что этот приказ отдал он. Но так же определенно было и то, что в военных казармах такой приказ был получен. Возможно, звонок был получен от одного из министров. Или кто-то, находящийся в рейхсканцелярии, взял на себя инициативу, оказавшуюся решающей.

Хотя из Спа не поступало сообщений, канцлер Макс Баденский решил на свой страх и риск сообщить об отречении кайзера. Он знал от представлявшего правительство при Верховном военном командовании адмирала Гинце, что Гинденбург и Тренер не поддержали инициативу императора Вильгельма Второго во главе армейских частей идти на Берлин. В этой ситуации отречению не оставалось альтернативы. Было известно, что на вилле у кайзера есть два телефона. Один был постоянно занят, другой, вполне очевидно, не работал. По работающему телефону сообщалось, что «решение будет принято вскоре». Канцлер не мог терпеть и ждать далее. Вскоре после одиннадцати утра он объявил, что «кайзер и король решил покинуть трон… Канцлер остается на своем посту до урегулирования дел, связанных с отречением кайзера и отказом от трона кронпринца германского рейха»[361]. Агентство Вольфа немедленно распространило эту весть. В полдень о ней знали на улице.

В библиотеку рейхсканцелярии входит группа социал-демократов во главе с Фридрихом Эбертом. На всех шляпы, вид У всех был торжественный.

КАЙЗЕР УХОДИТ

А в резиденции кайзера наступило время ленча. Все сели за стол без особого аппетита. Кайзер одним из первых вышел из гостиной и возвратился в салон, где с присущей ему импульсивностью подписал тот двусмысленный документ, который сочинили лучшие военные умы Германии. Адмирал Гинце послал текст немедленно по телефону. Каково же было его изумление, когда ему из Берлина сообщили о том, что канцлер Макс Баденский уже возвестил мир об отречении Вильгельма и его сына от трона.

Нужно сказать, что никто не оставил истории достоверных свидетельств того, что случилось в библиотечной комнате германского канцлера в этот роковой день, 11 ноября. Описано происходившее принцем Максом Баденским и лидером социал-демократов Шейдеманом, но они расходятся по существенным пунктам. Они не соглашаются друг с другом даже в том, кто присутствовал. Во встрече участвовали три депутата рейхстага и два влиятельных лидера профсоюзов.

А организация встречи произошла таким образом. Позвонив в семь часов утра в рейхсканцелярию, Шейдеман, ощущая критический характер происходящего, бросился в рейхстаг, чтобы присоединиться к встрече, организованной социал-демократической партией. Несмотря на раннее утро, в помещении, где происходила встреча, царило невиданное оживление. Активисты германской социал-демократии ощущали нечто вроде «пришествия нашего дня». Сам рейхстаг выглядел как развороченный улей, или, словами Шейдемана, как «огромный военный лагерь». Солдаты и рабочие входили и выходили, у некоторых с собой было оружие»[362]. Вариант Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов. Именно в такой обстановке была сформирована делегация для определения отношений с германским центральным правительством.

Резонно предположить, что к этому времени уже не нужно было взламывать дверь — она была уже открыта, канцлер Макс Баденский уже решил передать власть лидеру социал-демократов как единственный, по его мнению, способ избежать восстания. Он уже пришел к определению кандидатуры: «Герр Эберт — в канцлеры». Есть мнение, что принц и Эберт, встречались рано утром.

Канцлер Макс Баденский говорит, что, прибыв в рейхсканцелярию на Вильгельм-штрассе, делегация начала с требования предоставить кабинет канцлера Фридриху Эберту. «Партия обязала нас ради сохранения мира и порядка, ради избежания кровопролития сделать так, чтобы формирование правительства было поручено людям, которые пользуются доверием народа».

Шейдеман утверждает, что канцлерство было буквально навязано. Публично оповещая об отречении кайзера, принц Макс сказал: «Если кто-либо в состоянии защитить отечество от худшего — так это ваша партия. У вас самая большая партийная организация, и вы имеете наибольшее влияние. Герр Эберт, примите канцлерство!»[363]. Эберт принял предложение.

Тем временем к зданию рейхстага подъехали два грузовых автомобиля. Над первым развевался огромный красный флаг; на втором в центр города приехала группа солдат и матросов. На вершину грузовика взобрался самозваный оратор и произнес огненную речь. Всем запомнился его призыв провозгласить Германскую Социалистическую Республику. Это была не первая речь Карла Либкнехта в этот день, в его день, в день, ради которого он боролся. «Спартак» и «независимые социал-демократы» увидели великую возможность реализации своих идеалов. Неясной величиной была степень их общественной поддержки.

В отличие от французской и русской революций, многие германские революционеры знали о пользе регулярного питания и моциона. Когда Шейдеман с товарищами устроился в уютном ресторане рейхстага, в залу начала ломиться толпа и несколько ошарашенные товарищи, примерно пятьдесят человек, стали просить своего лидера: «Филипп, вы обязаны выйти и произнести речь!» В большом коридоре рейхстага Шейдеман увидел аккуратно поставленные в пирамиду винтовки. «Драматическое и трогательное зрелище». Шейдеман по ступеням поднялся в читальный зал рейхстага. Кто-то рядом вскрикнул: «Либкнехт собирается провозгласить Советскую Республику!» И он это сделал несколько позже, выступая из окна замка в центре Берлина.

В сознании Шейдемана пронеслось: «Вся власть рабочим и солдатским Советам? Германия как провинция Советской России?» Возможно, Ленин никогда не был ближе к реализации своих мечтаний о мировой революции во главе с германским пролетариатом, чем в этот день. На его пути встали те социал-демократы, которые не мыслили себе социализма вне национальных рамок.

Следовало действовать. Шейдеман взобрался на подоконник и закричал: «Старый прогнивший режим пал! Монархия разбита! Да здравствует новый мир! Да здравствует Германская Республика!»[364] Окружающие бросили в воздух головные уборы. Шейдеман возвратился к своей тарелке. И немедленно получил нагоняй от герра Эберта, который сидел за столом, полный гнева. Он стучал по столу кулаком и кричал: «Вы не имели права провозглашать республику!»

У себя в Спа кайзер стоял пораженный. Граф Шуленбург сказал: «Это переворот! Это силовые действия, на которые вы не давали санкции. В ваших руках корона Пруссии, и необходимо, чтобы вы оставались верховным военным вождем. Я даю гарантию, что войска останутся лояльными Вашему Величеству». Кайзер: «Я был и остаюсь королем Пруссии, и в этом качестве я обязан находиться со своими войсками». У кайзера свело скулы, было слышно, как стучат его зубы. По щекам текли слезы. Он воскликнул: «Измена! Отвратительная, ужасная измена!» Он приказал завезти в его виллу оружие.

Не зная, что делать, кронпринц вышел во двор. По меньшей мере батальон Рора выказывал все знаки лояльности. И кронпринц выехал в свою новую штаб-квартиру в Люксембурге, ведь война продолжалась. А Шуленбург ушел на встречу, созываемую адмиралом фон Гинце в отеле «Британик», где были подняты два вопроса: «Наличествуют ли материальные силы, чтобы аннулировать прокламацию Макса Баденского в Берлине?», «Можно ли гарантировать личную безопасность кайзера Вильгельма Второго?» Жаркие дебаты не дали положительного ответа ни на один из двух вопросов. В самом Спа создавался в данный момент Совет рабочих и солдатских депутатов. Можно было определенно отвечать за персональную виллу императора.

В то же время кайзер не мог видеть себя «гражданином Гогенцоллерном» в новой Германии. На собрании было решено, что подлинно безопасным следует считать убежище лишь в соседней Голландии. Когда Гинденбург и Тренер возвратились на виллу императора, тот вскричал: «Господи Иисусе! Это опять вы?» Он отказался слушать Тренера — у представляемого Тренером Вюртемберга уже не было верховного военного вождя. Заговорил молчаливый обычно Гинденбург, свой пруссак. «Я советую Вашему Величеству отложить корону в сторону и отбыть в Голландию»[365]. В восемь вечера кайзер германского народа взобрался на частный поезд. Неясно было, отправится ли он в сонную Голландию или бросится к верным войскам.

КУЛЬМИНАЦИЯ В БЕРЛИНЕ

Агентство Вольфа передало заявление канцлера Баденского об отречении императора, и это поразительно повлияло на население. Реакция была такой, что внешние наблюдатели подумали, что Германия одержала колоссальную победу. Только сейчас стала очевидной степень озлобления тех, кто с красными знаменами, повязками и кокардами вышел на улицы. Утром всеобщим был клич низвержения монарха, к вечеру задачей стало уничтожение всех знаков и символов династии. Толпа нападала на красно-бело-черные знамена, на гербовых орлов династии, на офицеров, носивших имперские кокарды. Физическую силу массового движения в Берлине резко увеличило прибытие нескольких тысяч моряков из Киля — они шли пешком из этого северного порта и «успели к празднику». Социал-демократы — депутаты рейхстага приветствовали их и возглавили пришедшую в три часа дня колонну.

На улицах центра становилось все больше народу. В толпе появились русские и французские военнопленные. Что поразило многих: дети весело играли на обочинах. В течение двух часов прибыло не менее двухсот больших грузовиков с солдатами, очень молодыми и озлобленными, хорошо вооруженными и явно имеющими своих лидеров. Именно они прежде других бросались на знаки Гогенцоллернов в германской столице. Центрами сбора стали Королевский замок, Парижская площадь и Унтер ден Линден. Адмирал фон Мюллер шел по улице с бывшим послом Германии в Советской России Гельферихом. Оба были в мундирах и слышали за собой озлобленные голоса: «Не долго им так гулять»[366]. Военно-морское министерство было сценой требования снять знаки различия и кокарды. Впрочем, большинство офицеров уже пришли в гражданских костюмах. Толпа в поисках офицеров бросилась в роскошный отель «Адлон» на Унтер ден Линден. Никому не ведомый моряк залез на кресло и приказал собравшемуся персоналу поднять вверх кулаки и трижды кричать «Да здравствует республика!». На стол забралась раздававшая газеты девушка и запела «Интернационал». Хозяина Луиса Адлона поставили перед скульптурой Геркулеса и пообещали расстрелять, если будет найден хоть один офицер. Очевидцы отмечают, что в эти дни, 9—10 ноября 1918 г., революционным порывом был охвачен преимущественно центр Берлина, тогда как на окраинах происходящее сказывалось мало. Но всех поражало, что в городе традиционного чинопочитания общественный порядок оказался перевернутым вверх дном.

И все же без насилия не обошлось. Стрельба началась на мощеных берегах Шпрее, в районе Фридрихсграфт, к югу от Королевского замка, фактически в самой старой части Берлина. Одна из версий: офицеры и кадеты стреляли с крыши здания компании «Хайманн унд Витнер», а солдаты из колонн открыли ответный огонь и в конечном счете штурмовали здание. Рядом перестрелка разгорелась на Беренштрассе, в районе Рейхсбанка, на Александерплац. Заговорил пулемет с башни церкви Святого Георгия. Революционеры захватили полицейский президиум города и освободили 650 заключенных. Новым полицай-президентом города был назначен независимый социал-демократ Эмиль Эйхорн.

Но стрельба участилась с наступлением темноты. Простреливалась — до 11 ноября — Унтер ден Линден, район Бранденбургских ворот, окрестности рейхстага.

Подлинным героем происходящих событий был Карл Либкнехт, бороздивший центр на автомобиле. В четыре часа дня он прибыл к Королевскому замку, на всех башнях которого уже реяли красные знамена. Восставшие захватили целый гараж королевских автомобилей и нещадно гудели клаксонами. Играл духовой оркестр, и шли постоянные поиски офицеров. У найденных срывали погоны и под честное слово отпускали домой. Всадник на коне с красным знаменем в руках промчался под воротами замка. Но кульминационный момент наступил тогда, когда на балкон Королевского замка вышел Карл Либкнехт. Именно отсюда обращался к своим подданным, к оживленной, ликующей толпе кайзер Вильгельм Второй 4 августа 1914 г., когда все казалось возможным и достижимым. И уж такого финала не ожидал в тот «героический» час никто.

Именно с этого балкона Карл Либкнехт провозгласил «свободную Социалистическую Республику Германию». Он сказал: «Встает заря свободы. Ни один Гогенцоллерн не будет стоять на этом месте»[367].

В наступившей темноте экс-канцлер Баденский пришел попрощаться с новым канцлером. «Герр Эберт, я вручаю судьбу германского рейха в ваши руки!» На что Эберт ответил: «Я потерял за этот рейх двоих своих сыновей». В это время в полной темноте поезд кайзера Вильгельма Второго отбыл со станции Спа. После ночи страхов утром поезд оказался в Голландии. Имперская глава германской истории завершилась во второй раз.

7 ноября 1918 г. эссеист, литературный критик и поэт Курт Айснер, представляя независимых социал-демократов, занял место династии Виттельсбахов в Баварии. Он расположился в прежних апартаментах имперского канцлера графа фон Гертлинга. Литературный деятель и революционер сразу же начал печатать секретную дипломатическую переписку — он хотел публикацией баварских дипломатических архивов показать всему миру, что в ужасной войне виновата Пруссия. Айснера питала надежда, что западные союзники оценят его прыть и любовь к исторической истине, предоставив взамен Баварии привилегированное положение среди германских государств: это, мол, виноваты воинственные пруссаки, а не добродушные южные немцы.

В зале Баварской оперы Айснер устроил «Праздник Баварской революции». Оркестр Бруно Вальтера исполнял увертюры Бетховена и арии Генделя. После музыкального вступления Курт Айснер обратился к публике со своей теорией интернационализма в современном театре. Результатом такой просветительской деятельности стало то, что на всеобщих выборах в январе 1919 г. партия Айснера — «свободные социал-демократы» — получила всего три места в баварском парламенте. Удивительным при этом было то, что Айснер путем политических махинаций сумел удержать за собой пост министра-президента — главы баварского правительства. Социализм остановился у границ Альп и Западной Европы. Это был грозный знак.

КТО ВОЗГЛАВИТ ВОЗРОЖДЕННУЮ ПОЛЬШУ

Перемирие на Западном фронте и отречение императора Вильгельма Второго были в центре внимания Германии и мира до середины ноября 1918 г. Но далее взоры начали простираться на Восток Европы, и первым делом в зону повсеместного внимания попала Польша. Немцы готовы были признать свое поражение на Западе, но что касается Востока, то здесь эта готовность иссякала. И не занятая Гражданской войной Россия, а рядом лежащая Польша вышла на первый план размышлений стратегов.

Немцы уже задумывались об этой проблеме. Когда принц Макс предлагал создание «Учредительной национальной ассамблеи», он имел в виду уже не старые границы рейха, а «единую немецкую нацию», включающую в себя германскую Австрию и соседнюю Польшу (посредством некоего договорного союза). В тот самый день (6 ноября), когда Эрцбергер отправился в Компьен, другой высокий правительственный чиновник, граф Кесслер, был послан на переговоры с плененным польским лидером. Кесслер в сопровождении военного офицера прибыл в Магдебург 7 ноября 1918 г. Здесь еще не было революционных излишеств, солдаты отдавали честь, гражданские почтительно кланялись. Магдебург не был похож на Гамбург.

В центральном бастионе Магдебургской крепости располагались «почетные» узники — военнопленные высокого ранга. Три комнаты занимал бывший командующий Польским легионом Юзеф Пилсудский. Он не тяготился пленом и вынужденным «полуодиночеством», это как-то отвечало его психологическому настрою. У него был внушительный революционный послужной список. В двадцатилетнем возрасте этот житель Вильнюса бежал из сибирской ссылки; в тридцатипятилетнем сумел сбежать из Санкт-Петербурга. На территории австрийской Польши он организовал «клуб стрелков», а затем и «офицерскую школу». Пилсудский не испытывал никакой особой враждебности в отношении австрийцев или немцев, но он ненавидел Россию.

С Польским легионом он вошел в 1915 г. в оставляемую Россией часть Польши. В ноябре Верховное командование Германии провозгласило создание «Независимой Польши», располагавшейся на территории Царства Польского. Немцы потребовали мобилизации, сопровождаемой такой клятвой: «Клянусь служить польскому отечеству и подчиняться германскому кайзеру как главнокомандующему в текущей войне, кайзеру Австрии и королю Венгрии». Пять (из шести) тысяч легионеров отказались принести эту клятву; Пилсудский был арестован в июле 1917 г. Он начал писать воспоминания, что, по его собственному признанию, давалось нелегко. Он живописал Польшу, которую любил, но у него не было ответа на самые существенные вопросы, начиная с того, каковы границы Польши.

Ни немцы, ни противостоящая коалиция не могли указать подлинные границы государства, которое на этот раз имело шанс восстановить свою независимость. До Бреста западные союзники молчали на эту тему. Определенную сумятицу внес в январе 1918 г. президент Вильсон, когда в своем тринадцатом (из четырнадцати) пункте очертил границы будущего государства как «включающее территории с преобладающим польским населением» и имеющее «свободный и безопасный выход к морю». Отметим специально, что в документе о перемирии, в условиях перемирия, четко определявших отход на Западном фронте, практически ничего не говорилось о восточных границах рейха. Об эвакуации Польши не говорилось ни слова. Между тем Польша была своего рода ключом к грядущей Европе, к положению в ней Германии, Франции, России.

Кесслер нашел Пилсудского прогуливающимся во внутреннем дворике с генералом Соснковским. Предложение прибыть в польскую столицу вызвало восторг обоих польских генералов, но объяснение их поразило. «Мы смотрели на одетых в гражданское офицеров, а они рассказывали о разразившейся революции; мы должны были отправиться не как солдаты, а как простые смертные на автомобилях… Я не знаю (пишет Пилсудский), какое бы решение я принял, если бы не перспектива уже в шесть часов вечера сидеть в поезде, отправляющемся в Варшаву»[368].

Пилсудский взял с собой только самое необходимое. Они пересекли Эльбу пешком, здесь уже урчали заведенные автомобили, привезшие польского лидера к отдельно стоящему поезду. По дороге они пропустили специальный состав с революционными солдатами. В Берлине его разместили в шикарном «Континентале», в самом центре города. На ланч его пригласили на Унтер ден Линден. На частной квартире с ним начала переговоры группа высокопоставленных чиновников германского Министерства иностранных дел. Ему были оказаны все возможные почести. Командиру Польского легиона предназначалось большое будущее; немцы готовы помочь ему в этом. Предварительно следует только решить проблему границ нового, возрожденного польского государства.

Почувствовав силу, Пилсудский, которому было не занимать авантюризма, потребовал проезда до Варшавы. И немцы, стоящие между поражением и революцией, подчинились вчерашнему узнику[369].

В Варшаву Пилсудский прибыл 10 ноября. На следующий день этот вчерашний заключенный был провозглашен главой польского государства. «Случилось необычайное, — пишет Пилсудский. — В течение нескольких дней я стал необходим. Без особых усилий, без подкупа, без насилия, без уступок, без «легальных» обязательств, нечто необычное стало фактом. Я стал Диктатором»[370].

СУДЬБА ГЕРМАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Лучший исследователь этого социального феномена историк Альфред Доблин так характеризует германскую революцию: «Революция в других странах распространялась как ярость, зажигая и вытаскивая перепуганных людей из своих домов; в Германии же, мчась по ее широкой земле, не тронутой войной, революция со временем теряла свой пыл, становясь все меньше и меньше, становясь девочкой, цветочком в потрепанных одеждах, дрожащей от холода, ищущей укрытия»[371].

Не этого ожидали Ленин и группа коммунистов, с надеждой смотревших на Берлин в эти ноябрьские дни.

Попытка взять и удержать власть сделана была. Революционный совет разместился в королевской конюшне, рядом с Королевским замком. Совет охраняли революционные матросы. Неподалеку товарищ Эйхгорн, разместившись в полицейском президиуме, пытался взять на себя силовые функции новой власти. И ему помогали революционные матросы. Совет рабочих и солдатских депутатов Большого Берлина разместился в самом рейхстаге, окруженный своими броневиками. Немецкая дисциплина ограждала от случайных элементов и от противников, матросы спрашивали документы и тщательно их изучали.

Нечто deja vu. Противостояние Петроградского Совета и Временного правительства с известным исходом. В роли Милюкова-Гучкова-Керенского выступали Эберт-Шейдеман-Носке.

Канцелярия «пряталась» неподалеку в большом доме за высокой железной решеткой. Важно отметить, что на этом этапе — вопреки очевидному влиянию основной массы социал-демократов в рейхстаге — новое правительство было слабо и едва ли не бессильно. Шанс для большевиков. Гражданскому кабинету никак не помогали люди с оружием. У канцлера и его окружения не было, собственно, рычагов управления столицей и страной. У Эберта и его коллег не было даже источников информации о том, что делается в различных частях страны. Бавария провозгласила себя независимой социалистической республикой, а Эберт был бессилен что-либо сделать.

Главным препятствием государственного правления канцлера Эберта стали «независимые социал-демократы». Они согласны были вступить в правительство только при условия трансформации этого правительства в Совет народных комиссаров, опирающийся на Берлинский Совет рабочих и солдатских депутатов. Не далее как 10 ноября огромная делегация представителей этих советов, избранных на ведущих заводах этим утром, собралась в цирке Буша, чтобы одобрить формирование нового исполнительного Совета, который и возьмет на себя функции центральной власти. Одна мысль разделялась всеми: войне как массовому убийству следует положить конец. Эберт выступил с апологией «социалистической республики» и обещал скорые выборы конституционной ассамблеи. В этом ему решительно противостоял вождь «независимых социал-демократов» Карл Либкнехт и руководитель «Союза Спартака» Рихард Мюллер. С их точки зрения, конституционная ассамблея будет «смертным приговором революции». Но Эберту все же удалось провести свою резолюцию.

Собрание назначило бывшего шорника Фридриха Эберта председателем Совета народных комиссаров. Отныне к нему должны были обращаться как к «народному комиссару Эберту». Примет ли вся страна эти титулы, эти перемены? Законопослушный немец желал видеть одобрение рейхстага, а не овации непонятно как избранного собрания, сидящего в цирке. Не было того, что важно в начале всякого дела — некой легитимизирующей точки, своего рода ленинского Декрета о мире, джефферсоновской Декларации независимости. Все иное легко могло рассматриваться как сугубая случайность. Эберт был достаточно проницателен, чтобы увидеть свою слабость; он надеялся на учредительную ассамблею, а для ее собрания необходимо было время.

Но экстренное время не ждало, кризис огромных пропорций стоял на пороге. Кризис экономический и военный.

За годы свирепой войны промышленное производство в Германии опустилось до 57 % предвоенного уровня; 95 % этого производства было так или иначе связано с военным — за счет, разумеется, производства товаров массового потребления. Добыча угля пала до 61 % предвоенных показателей, сталь — до 40 %, цемент — до 30 %. Этой урезанной и изнемогшей системе предстояло кормить и обслуживать многомиллионную армию, налаживать прежние экономические связи. И все же Германия была не Россией. Ее индустриальный механизм изнемогал, но работал, сломать систему в этом индустриальном обществе было тяжело, если не невозможно — обстоятельство, с трудом воспринимаемое кремлевскими мечтателями.

Военная система пребывала в состоянии крайнего напряжения. В армию были мобилизованы 6 млн. человек. 2,5 млн. стояли на Западе, 2,9 млн. — являли собой армию оккупации на бывшем Восточном фронте. Если в пик военного кризиса Гинденбург и Людендорф не осмеливались снять эти неполные 3 млн. солдат — это значит, что они твердо надеялись отстоять захваченное.

Согласно перемирию 11 ноября 1918 г. Германия обязалась в течение двух недель уйти с оккупированных территорий на Западе и в течение 31 дня освободить весь левый берег Рейна и десятикилометровую полосу на правом берегу.

И психологически Германия никак не была похожа на Россию. Распыл и раздрай не последовали здесь за великими потрясениями. На второй день после революции — 12 ноября — открылись кафе и рестораны, бизнесмены поспешили по отложенным делам, вчерашние революционеры стояли в цехах. Да, все еще возлагали вину за несчастья на кайзера, но его уже не было, а винить новое правительство было рано по всем меркам. Пусть положение исправляют профессионалы. Не было жгучей психологической трясины, чувства, что вокруг враги и нужно предвосхитить их удар.

Объявления говорили о множестве предстоящих митингов и собраний. Но революционный «Интернационал» мирно соседствовал с патриотическим «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес». Мудрые теоретики германской социал-демократии напоминали, что «мы живем еще в буржуазной экономике» (Эдуард Бернштейн). Частная собственность сохраняла свой священный характер — несмотря на жаркий пафос социалистических собраний. Газеты уже 14 ноября писали, что жизнь наконец-то входит в нормальную колею. Именно здесь ошибся Ленин. Германия не бросилась слепо в неведомое будущее, принося неслыханные жертвы на алтарь грядущего общества процветания и братской любви.

15 ноября было достигнуто так называемое соглашение Стиннеса — Легина. Владельцы-предприниматели договорились о соглашениях с рабочими-производителями. Восстановлен 8-часовой рабочий день, Центральная рабочая комиссия трезво взялась за дело демобилизации. Красные флаги еще реяли над Королевским замком Берлина, но эксплуататоры уже договорились о формах эксплуатации своих рабочих. Индустриалист-капиталист Вальтер Ратенау спросил ведущего профсоюзного деятеля Карла Легина, не смущает ли его союз с капиталистами. Тот ответил, что никоим образом. Его интересует лишь общественный порядок и возрождение экономики. Вот этого не мог понять В.И. Ленин, со всей страстью вглядываясь в ноябрьскую Германию, ожидая именно от нее, оскорбленной и поверженной, титанических усилий, которые безусловно погребут старый мир.

Стало известно о секретном договоре капиталистов и рабочих в 1917 г., согласно которому были очерчены линии взаимоотношений, которые проявили себя в критические дни ноября 1918 г. Профессия важнее класса? Великие разочарования ждали тех, кто возложил свои самые святые надежды на солидарность и совместную борьбу. В Спа генерал Гренер знал, как работает экономическая машина германского государства (два года непосредственного опыта в Берлине), и он верил в ее великую инерцию. И его главной задачей было сохранить офицерский корпус — своего рода основу воевавшей четыре года со всем миром Германии. Он официально поставил задачу: «Возвратить все, что осталось от армии, на родину согласно четкому расписанию, в полном порядке, но прежде всего, в душевном равновесии». Кто-нибудь из русских генералов ставил такую задачу? Кого вообще в России интересовало душевное равновесие?

Всеми возможными способами главный квартирмейстер генерал Гренер стремился спасти то, что ему казалось остовом государства — невосполнимый офицерский корпус. Именно офицеры, полагал Гренер, не дадут стране распасться, именно они могут предотвратить национальный раскол по социальному или иному признаку. Они преданы Германии, они принесли невероятные жертвы. Их не соблазнят материальные или идейные факторы, деньги бизнеса или идеи социал-демократов.

Перед сдачей Гренер сделал последнюю попытку обнаружить внутренние силы. Всем командирам германских дивизий был сделан запрос: видят ли они смысл в дальнейшем сопротивлении? Группа офицеров во главе с полковником Хейе проанализировала ответы к утру 10 ноября. Все командиры дали отрицательный ответ.

Накануне, 9-го вечером, из Компьена прибыли условия перемирия, и Гренер просидел над ними все воскресенье (напомним, срок ультиматума истекал 11 ноября). Он отправил условия в Берлин, но это было то время, когда у Германии не было правительства. И тогда он послал в Компьен положительный ответ за подписью «Канцлер Шлюс», где второе слово означало «точка, окончание текста».

Принимая самостоятельно это решение, Гренер отказался от прежних планов длительного сопротивления, от тщательных немецких схем постепенной демобилизации. Отставлены были идеи «последнего страшного удара» на западном направлении. Нажим союзников, раскол внутри и истощение армии были такими, что у него едва ли был иной выход. Противник жестко требовал в течение месяца отойти на восток от Рейна.

Дело осложнялось потерей в последние месяцы боев крупных железнодорожных станций. Теперь войскам следовало отходить пешком в осеннюю слякоть и по пересеченной местности. Эвакуировалось и Верховное военное командование в Спа. Западные союзники уже решили (это было частью письменных требований) расположить Постоянную международную комиссию по перемирию в помещениях прежнего Верховного военного командования в Спа.

Тренера не могло не волновать создание системы «советского управления». И он решил перехватить инициативу, надеясь, во-первых, использовать новые органы власти в своих целях, а во-вторых, ему нужна была любая дисциплинирующая жесткая структура — иной у него уже не было. 10 ноября Тренер собственноручно призвал к созданию солдатских Советов в каждом батальоне, эскадроне, роте. (Позже он будет оправдываться, говоря о «случайном» характере приказа, но 10 ноября у начальника Генерального штаба Германии не было ничего случайного.) Тренер приложил исключительные усилия по введению в указанные Советы надежных офицеров; он всеми силами стремился сохранить дисциплину, обеспечить работу железных дорог и продовольственных складов.

Главным для Тренера было следующее: «Не позволить нашей победе над прежними диктаторами быть замаранной созданием нового диктатора, который неизбежно доведет страну до русского состояния (russischen Zustanden)»[372]. Тренер выступил главным противником Ленина в Германии. Вождь русской революции стремился распространить русские условия на Германию, а германская буржуазия и военные круги всячески стремились этого избежать. Арбитром становилась германская социал-демократия.

А конкретно в данной ситуации таким арбитром становился Фридрих Эберт. Тренер знал Эберта, они два года тесно сотрудничали в Берлине. В Спа существовала секретная прямая линия связи с рейхсканцелярией, и Тренер вечером 10 ноября ею воспользовался. Он информировал Эберта, что «армия предоставляет себя в распоряжение нового режима, а взамен просит от политического режима поддержки фельмаршала (Гинденбурга) и офицерского корпуса, помощи в сохранении дисциплины и порядка в армии». Существенным было следующее: «Офицерский корпус требует от политического режима борьбы против большевизма, он готов оказать в этой борьбе всяческую помощь».

Создавались условия, радикально непохожие на российские. Крупные промышленники вступили в контакт с профсоюзами, а германские офицеры пошли в своеобразные немецкие Советы солдатских депутатов. Армия же в целом связала себя с нарождающимся политическим режимом (а не породила германский вариант корниловщины). При этом Гинденбург оставался общенациональным символом. Кассельский Совет рабочих и солдатских депутатов не преминул заявить, что «Гинденбург принадлежит германскому народу и армии».

Во вторник, 12 ноября 1918 г., подписавший Компьенское перемирие Эрцбергер прибыл в Спа. Более всего его обрадовали слова Гинденбурга, поблагодарившего за «исключительно ценную службу отечеству». (Никто и никогда более не скажет такой комплимент Эрцбергеру; напротив, перемирие стало для него «поцелуем смерти» — политической, по меньшей мере.) Эрцбергер увидел сцены снятия с офицеров погон и другие немыслимые прежде унижения. Оппортунист всегда остается оппортунистом, Эрцбергер заимствовал у местного Совета локомотив, который домчал его 17 ноября в Берлин.

Между тем Верховное командование переместилось 14 ноября в Вильгельмсхоэ, близ Касселя. Тренер и Гинденбург ежедневно прогуливались по соседнему лесу. «Как прекрасно здесь, и сколь ужасны события в нашем отечестве», — пишет супруге Тренер. Генерал-квартирмейстер играл с членами Совета в шахматы. Не этого хотели революционеры в Москве. Самым печальным Тренер считал, что «исчезновение личного мужества — самый печальный результат германской истории». Четыре года Германия, пишет Тренер, стояла как скала, а теперь группа матросов, «зараженных ядом герра Йоффе (советского посла. — А.У.) и его товарищей превратила ее в труп».

У Тренера были свои столкновения с кассельским Советом, но он предпочитал решать проблемы «в низком ключе». Чтобы предвосхитить худшее, Верховное командование собрало в Эмсе съезд солдатских Советов в действующей армии. Неужели он не перехитрит этих простаков? Тренер выработал программу деятельности Советов, главным смыслом которой был запрет на создание каких-либо вооруженных сил, помимо регулярной армии. Все шло хорошо в зале, пока в нем не появился гость из Берлина — один из лучших ораторов германской революции — Эмиль Барт. Тренер довольно быстро понял, что он переиграл с Советами.

15 ноября в Спа прибыли первые члены Международной комиссии по перемирию. Виллу кайзера взяли себе французы, англичане разместились на вилле Людендорфа, германской миссии предоставили несколько номеров в отеле «Британик», Американскую миссию направили в резиденцию фельдмаршала Гинденбурга. Тех удивили оставленные фельдмаршалом припасы, в частности, шампанское и другие вина, что было воспринято как трофей войны.

А немцев более всего прочего интересовала внутренняя борьба. По мере приближения зимы обострился вопрос: кто в Германии хозяин? Подчинится ли Верховное командование Советам? Вопрос встал ребром, когда Тренер потребовал, чтобы размещающиеся близ Берлина девять дивизий «разоружили граждан». Эберт не мог принять этого предложения-ультиматума. Не помогло и письмо Гинденбурга (явно написанное Тренером): «Меня уведомили, что Вы, как подлинный немец, прежде всего любите свое отечество и постараетесь сделать все возможное для предотвращения его коллапса. Верховное командование обязуется в этом сотрудничать, при условии, что рабочие и солдатские Советы будут запрещены»[373].

Отказ Эберта заставил Тренера напрячься. Если армии, вооруженной и имеющей огромный военный опыт, не дано будет законным образом превратиться в решающую военно-политическую силу Германии, тогда проблемы нужно будет решать, так сказать, явочным порядком — посредством создания того, что позже будет названо «свободные корпуса», воинские подразделения, действующие локально, в конкретных областях. И за пределами рейха. Как отряды самообороны.

Во второй половине ноября 1918 г. по Германии мчались поезда с войсками, покидающими фронт. Только через Франкфурт проходило восемьдесят поездов в день — более 100 тыс. солдат и офицеров. Солдаты лежали даже на крышах — очень русская картина. Эрцбергер именно так и пишет: «Как в России»[374]. Более двадцати эшелонов в день с тяжелой техникой. Как пишет Г. Даллас, «это было величайшее, наиболее организованное, самое быстрое перемещение людей во всей истории человечества»[375]. За четыре недели на огромные расстояния были перемещены до 5 млн. человек. В те времена в мире были лишь четыре города такой населенности. Смещались армии по полмиллиона человек каждая.

Но было одно — и очень важное — разочаровывающее Верховное командование обстоятельство. Тренер надеялся, что сразу за Рейном он восстановит великую силу германской армии. Как бы не так. За Рейном солдаты «попадали в революционную атмосферу». Представить себе силу воздействия последних изменений, наложившихся на четырехлетнюю бойню, Тренер и его коллеги просто не могли. Если он сам мог называть бывшего кайзера «тираном», то почему этого не могли делать «младшие чины» — причем на них-то этот полный поворот действовал значительно сильнее, чем на носителей лампасов. Тренер задумывается над созданием групп активистов-офицеров («эффективных, умелых офицеров, которые будут создавать иммунитет у войск к революционным идеям»), которые будут стремиться нейтрализовать ударную идеологию германских большевиков.

Строго говоря, Тренер и его коллеги были не правы, возлагая всю вину на умелых левых пропагандистов. Нет сомнения, что разложение германской армии началось после оказавшейся бессмысленной бойни, после колоссальных жертв, после огромного напряжения, не давшего результатов, — после того, как из жизни было выбито целое поколение. И в России большевизм не случайно взошел на политическую вершину. Там действовали те же факторы; и в гражданском раскладе, завершившемся Гражданской войной, виноваты прежде всего полководцы, начавшие бойню и потерявшие смысл борьбы. Кровопролитие не всегда самообъяснимо.

ХОЛОДНАЯ ЗИМА

В конце ноября на полях прежних битв стал ощущаться холод, усугубленный дефицитом многого необходимого. Подача газа и электричества стала прерываться, запасов угля было недостаточно. Разумеется, первыми стали страдать наименее обеспеченные слои населения. Германские большевики ощутили второе дыхание. 21 ноября 1918 г. создается «Совет дезертиров, отставших и находящихся в увольнении». На Александерплац видели несколько трупов. У социалистического полицайпрезидиума слышалась стрельба.

28 ноября забастовали заводы Симменса. За ними последовали предприятия Даймлера. Владельцы начали жаловаться, что германской индустрией завладели большевики и что они ведут дело к диктатуре пролетариата.

Решение западных союзников продлить военное положение, в течение которого германские армии продолжали откатываться на восток, стало означать для страждущего населения Германии только одно: что морская блокада Германии продлится на еще невыносимо долгое время. Между тем союзные войска углубились на территорию Германии. Англичане 6 декабря вошли в Кельн, французы оккупировали Ахен.

Между тем несправедливость жизни выплескивалась со всей очевидностью. В Берлине работали многочисленные рестораны и клубы. Казино на Виктория-штрассе было переполнено. В германскую жизнь при этом постепенно стало входить очень не германское слово и понятие экспроприация. Знаменитость приобрел некто Отто Хаас, который «экспроприировал» целый поезд и поселился в номере люкс отеля «Адлон». Менее масштабные деятели обирали магазины, снимали кассы, снимали с рук публики ручные часы.

Революционные клубы выбирали весьма презентабельные места для своих собраний. Совет рабочих и солдат Большого Берлина стал созываться в рейхстаге. Совет народных комиссаров Эберта встречался в рейхсканцелярии. Еще один Совет депутатов оккупировал прусский ландтаг. Революционные борцы обсуждали текущую обстановку в знаменитых конюшнях прусских королей. Это был пик «ажитации», умеренные просто не показывались на улицу.

Спартаковцы и «независимые социал-демократы» достаточно отчетливо понимали, что этот фестиваль жизни не может длиться вечно. И даже долго. У них началась гонка со временем. Если положиться на выборы в конституционную ассамблею, то можно потерять все революционные завоевания. Можно потерять так легко доставшийся Берлин. В северной части Берлина, в залах «Германия» и «София», состоялись два массовых митинга революционных левых. Затем толпа организовалась и под красными знаменами пошла к центру города. Но в районе казарм «Майбаг» их встретили пулеметные расчеты. Стрельба не была долгой — всего пять минут, но это был грозный знак. Раненые кричали, убитые замолчали навеки. Разбежавшиеся участники шествия должны были принять роковое решение.

События приняли суровый оборот.

Газета левых «Роте фане» вышла с выразительным заголовком: «Долой Велса, Эберта и Шейдемана!! Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов!» Митинги левых социал-демократов призвали ко всеобщей забастовке. Теперь митинги «Спартака» и «независимых социал-демократов» охранялись грузовиками. На которых были установлены пулеметы.

Стоя на грузовике, Карл Либкнехт указывал рукой на серые стены рейхсканцелярии: «Они сидят там, эти предатели, эти шейдеманы, эти социальные патриоты»[376]. «Независимые социал-демократы» устроили митинг перед рейхстагом и во многих других местах центра Берлина. Пытаясь противостоять им, Эберт и его коллеги из среды большинства социал-демократов устроили массовый митинг в Лустгартене, неподалеку от Королевского замка, но начавшийся дождь фактически разогнал его.

Большой надеждой Эберта стали его тайные связи с Верховным военным командованием. Было условлено устроить в Берлине едва ли не триумфальный парад 9 дивизий. Войска примут в нем участие, имея при себе оружие. У Бранденбургских ворот появился огромный транспарант «Мир и свобода!». Фридрих-штрассе была вся в цветах, из Потсдама везли тонны цветов.

Парад начался рано утром 10 декабря 1918 г. с западной стороны города. Школьницы бросали цветы, почти все деревья были украшены знаменами — не желто-черно-красными социал-демократии, а бело-красно-черными цветами кайзеровской армии. Женщины раздавали яблоки, сигареты, орехи. Войска прибыли в новой униформе. Даже лошади были украшены донельзя. Производили впечатления каски, гусиный шаг, роты пулеметчиков и минеров. К полудню процессия приблизилась к Бранденбургским воротам. Движение — кроме парадного — было в столице остановлено. Зрители облепили площадь Бранденбургских ворот, Унтер ден Линден и Парижскую площадь.

В шуме долгого парада, возможно, мало кто собственно слышал слова речи канцлера Эберта, но все газеты опубликовали эту речь, и назавтра вся Германия читала ее: «Враг не победил вас. Никто не победил вас». Эберт приветствовал армию в «социалистической республике, где религией социализма является труд». Он приветствовал «наше германское отечество, германскую свободу, свободное народное государство Германии»[377].

На Западе вспыхнуло возмущение. В Советской России коммунисты затаили дыхание.

ПОБЕДИТЕЛИ

11 ноября в Париже было холодным мрачным днем. На покинутых фронтах царило молчание. А французское правительство не знало, как оповестить об окончании великой войны, la Grande Guerre. В конце концов было решено, что начнется одновременный звон колоколов всех церквей, а пушки отсалютуют трижды. Первые набатные звоны опечалили, а пушечная пальба напугала, и только минутами позже до парижан начал доходить смысл происходящего. Движение транспорта остановилось, Париж вышел на улицы. Оркестры оборвали четырехлетнюю тишину.

На фронте хоронили последние жертвы, а Париж ликовал. Впервые за четыре года повсюду горел электрический свет. Сработал контраст. Еще четыре месяца назад с высоких балконов на востоке был виден страшный свет артиллерийского огня наступающей германской армии. Три года продолжались авиационные тревоги — сначала «Цеппелины», а потом «Готы» и «Таубе» бомбили великий город, не говоря уже о залпах «большой Берты». В марте 1918 г. на станции «Боливар» в панике были затоптаны шестьдесят человек.

Теперь Клемансо намеревался разместить на площади Согласия экспозицию трофеев военной техники — тяжелые орудия, полевые пушки, мортиры, пулеметы, захваченные по мере продвижения французских армий на восток. Ликование соседствовало с трезвыми суждениями. «Не говорите, что мы потеряли одну пятнадцатую часть. Мы потеряли более четверти, почти треть наших рук и мускулов»[378].

Страна изменилась за эти годы — начиная с создания более современной индустрии, ухода «класса ремесленников», открытия огромных универсальных магазинов. Добавим, что между 1870-м и 1918 гг. Париж удвоил свое население, в то время как население Берлина увеличилось в четыре раза. В Париже было еще мало иностранцев (это придет позже), в то время как в Берлине существовали целые колонии жителей Восточной Европы.

В Национальной ассамблее объявили: «Месье Клемансо, председатель совета министров, военный министр». В абсолютной тишине Тигр зачитал условия перемирия. Прочитав текст, Клемансо поднял дрожащую голову. «Честь павшим, давшим нам эту победу. Благодаря им Франция, бывшая вчера на службе бога, сегодня на службе человечества, всегда будет на службе идеалов. Франция была освобождена мощью своих армий… Нас ждет огромная работа социальной реконструкции».

К вечеру из-за туч вышло солнце и стояло в поднебесье, вопреки календарю, целую неделю. Солисты Опера пели «Марсельезу». На солистке — мадемуазель Шеналь — была одежда в трех национальных цветах, а на голове — черный эльзасский колпак.

СОЮЗНИКИ: ОСОБЕННОСТИ СТОРОН

Париж был удобен, здесь уже давно сходился центр всех коммуникаций, здесь на полпути англичане, французы и итальянцы встречали друг друга. Верховный военный совет союзников заседал рядом, в Версале. Посольства всех союзников привычно брали на себя функцию налаживания каналов общения. Клемансо настаивал на Париже, потому что это давало ему право председательствования, право инициативы и организационного выбора.

Не всем нравился этот выбор. Ллойд Джордж признавался сэру Уильяму Уайзмену: «Я никогда не хотел, чтобы конференция проходила в этой проклятой столице. И палата общин, и я считали лучшим провести ее в нейтральном месте, но старина (Клемансо) так плакал и протестовал, что мы сдались». Полковник Хауз и Ллойд Джордж предпочитали Женеву. Но государственный департамент США считал Швейцарию недружественной страной, дающей приют восточноевропейским революционерам. Сказалось и влияние французского посла в Вашингтоне на президента Вильсона. Посол Жюссеран объявил президенту, что «Женева — это центр шпионажа в Европе», и напомнил о подписанном в 1783 г. Парижском договоре. 8 ноября 1918 г. президент Вильсон сообщил полковнику Хаузу, что предпочитает Париж, «где благоприятствующая дружественная обстановка и власти владеют полным политическим контролем»[379].

Что ж, Париж был столицей просвещения, прав человека, великой революции, столицей либерального мира, центром мировой торговли.

Проблемой Франции накануне великой конференции было кричащее несоответствие ее признанной военной мощи и очевидного экономического истощения, столь очевидного на фоне потери почти полутора миллионов человек. Демографы делали еще более сложные подсчеты. Они учитывали возросшую смертность и невероятный спад рождаемости, что в совокупности Франция потеряла 7 % своего населения. Понятно, что в Париже говорили: «Никогда больше!»[380] Один из политиков этого времени говорит: «Смерть прошла сквозь наши ряды, и мы все видим сквозь наши слезы». Франция была крайне заинтересована в быстром заключении договора — ее военное превосходство (благодаря коалиции) таяло быстро, а в Других элементах могущества она ощущала свою слабость.

Все думающие французы не могли не понимать, что Германия, даже сломленная в военном отношении, представляла собой титана, которого Франции на экономическом поле не одолеть. 10 ноября 1918 г. «Тан» писала в редакционной статье: «Мы должны быть готовы к тому, что так или иначе нам придется встретиться с неведомой Германией. Возможно, Германия потеряла свою армию, но она сохранит всю свою мощь». Из этого следовало: мир для Франции требовал сохранения системы военных союзов. Одна визави Германии Франция не имела шансов. На предстоящих переговорах для Парижа речь заходила о национальном выживании. При всех вариантах сравнения с Британией и Соединенными Штатами общая граница французов с немцами была решающим обстоятельством. Отсюда определенный конфликт Парижа с союзниками еще до начала мирной конференции.

Французов не интересовали абстрактные схемы, а при словах «баланс сил» они просто выходили из себя. Они верили лишь в свою армию; они хотели иметь надежных союзников. Справедливость? Разве это не эфемерное понятие, когда речь заходит о национальной безопасности? Для Парижа армия была единственной их козырной картой, и о ней и ее позициях они пеклись более всего. Все вокруг распускали войска, но не французы. В апреле 1919 г. у Франции еще была полностью отмобилизованная армия в 2,3 млн. человек.

Французы не верили в такую абстрактную категорию, как «германская демократия». Дитя поражения может быть лишь уродом. При этом французы боялись вмешиваться во внутренние германские дела — во многом потому, что не хотели дискредитировать то, на что они более всего надеялись— сепаратизм отдельных частей Германии. Такие регионы, как Бавария, были независимы едва ли не тысячу лет, а в составе созданного Пруссией рейха — неполных пятьдесят. Как же не надеяться на центробежные тенденции в рейхе? Ведь ярый федерализм проповедовала только Пруссия. Национальное самоопределение, может быть, и не плохая штука, но в случае с Германией и сепаратизм был очень хорош. Париж бы многое за него дал.

Но это мечты. А пока следовало твердо стоять на левом берегу Рейна и по возможности даже пересечь его. А экономическому подъему должны послужить германские репарации. Не зря по всем французским городам были развешаны плакаты «Сначала пусть немцы заплатят!». Иностранные дипломаты не могли не заметить этих огромных плакатов. Компенсация — вот как называли это французы. Под предлогом ожидания компенсации можно было как можно дольше стоять в Рейнской области. Французские политики и генералы верили в то, что, лишь имея Рейнскую область, они в реальности могут рассчитывать на немецкие деньги и на выигрышные позиции с германским соседом. Нужно ли говорить, что такой подход противоречил американскому с его «правом наций на самоопределение» как заглавным тезисом.

Через четыре дня после подписания перемирия «мозговой трест» Андре Тардье произвел документ, который по праву может стоять в одном ряду с «Инструкциями» Талейрана в 1815 г. Франция, говорил этот документ, крайне заинтересована в максимально быстром разрешении дипломатических вопросов. Пока пушки еще горячи. Состояние экстренности — в интересах Франции. Переговоры должны состоять из двух частей: «мирная конференция», за которой последует «общий конгресс». На конференции западные союзники должны выработать «предварительный договор» с Германией, цель которого — не позволить германской армии снова превратиться в боеспособную силу. Затем последует выработка соглашений, которые изменят состояние дел в Европе.

Документ исходил из того, что такие положения «14 пунктов», как «свобода морей» и «снятие таможенных барьеров», слишком общие и нуждаются в конкретизации. Принципы «общественного права» общие и без комментариев. Ощущалось несогласие с Вильсоном и по территориальным вопросам. Вильсон ничего не говорил о будущей конституции Германии. Франция намеревалась поощрить федералистские тенденции и открытый сепаратизм. Францию не интересовали внутренние германские дела, но она считала сверхцентрализованный рейх Бисмарка аберрацией германской истории. Французский план уделял большое внимание государственным новообразованиям в Европе — Польше, Чехословакии, Югославии.

Россию французский план видел очень ослабленной. Новые государства рассматривались как своего рода «замена» России в функции противовеса «новой, неизвестной Германии».

Клемансо знал, что основные союзники будут оспаривать положения французского плана. Он знал об огромной усталости страны, о ее экономической слабости. Договоры с союзниками следовало заключить на гребне военной победы; чем дальше, тем сложнее это будет сделать. Клемансо стремился всячески подчеркнуть дружественность и боевое товарищество западных союзников; все средства французской обходительности должны были быть задействованы в этот роковой час. Полковник Хауз сообщает в Белый дом об определенном обещании Клемансо «не делать ничего без согласования с нами»[381].

АМЕРИКА

В то же время только разворачивающая свою военную мощь Америка обладала уже колоссальной экономической мощью. Американцы не испытывали геополитической паранойи. Защищенные двумя океанами и слабыми соседями, они, ведомые президентом Вильсоном, питали максимально глобальные цели, главная из которых предполагала создание мировой организации с жесткими правилами.

Совещания союзников в Версале, предшествующие подписанию перемирия, завершились 5 ноября 1918 г. — в тот самый день, когда американцы пошли на избирательные участки, на промежуточные выборы. Внешняя политика никогда не играла особенной роли в системе американских выборов, но не в этот раз. Выборы на последней неделе мировой войны, с полутора миллионами американцев, так или иначе затронутых войной, должны были либо укрепить, либо ослабить позиции президента Вудро Вильсона.

Выступая перед страной накануне (25 октября 1918 г.), президент Вильсон сделал ошибку. Вместо того чтобы призвать избирателей голосовать за тех — независимо от партийной принадлежности, — кто поддерживает его военные цели, президент прямолинейно и несколько грубо призвал голосовать за свою, демократическую партию. Он как бы указывал, что «демократы — большие патриоты, чем республиканцы»[382]. Это вызвало ненужное раздражение, которое повлияло на результат.

Президенту, стремившемуся оставить яркий след в истории, было о чем подумать. В 1912 г. он вошел в Белый дом благодаря расколу республиканцев. В 1916 г. он повторил свой успех под лозунгом «Он удержал нас от войны». И вот теперь, в решающий момент (когда Вильсон приравнял текущий конфликт к «битве Афин против Спарты») эти выборы отнюдь не укрепили позиций Вильсона. Демократы проиграли, а республиканская партия получила большинство в обеих палатах конгресса. Его партия оказалась в меньшинстве, а сам он — политически ослабленным. Теперь главные комитеты конгресса должны были возглавить политики противостоящего президенту политического полюса. Президент оказался ослабленным в период, когда ему более всего нужна была внутренняя поддержка.

Четыре конгрессмена-республиканца уже напомнили публике, что «роль сената в подписании мирного договора равна прерогативам президента». Экс-президент Теодор Рузвельт призвал «выработать мир под гром пушек, а не стрекотание пишущих машинок». Почему президент объявляет Америку «ассоциированным членом союза», почему он не назовет страну просто союзником Франции и Британии, ведь тем самым он играет на руку только Германии, надеющейся на раскол в среде союзников?

И в то время, когда на улицах американских городов публика ликовала по поводу стремительно завершающейся войны, в Белом доме царила мрачная обстановка. Мемуаристы, говоря о президенте, употребляют слова «разочарованный», «депрессивный», «бесконечно расстроенный». Вудро Вильсон пишет 8 ноября: «Мы все глубоко расстроены новостями последних дней»[383]. Президент проводил долгие часы в Белом доме в одиночестве. Очевидцы отмечали своего рода «обиду» президента на свой народ, который «не внял». И все же: «Упрямство шотландца-ирландца во мне стало еще агрессивнее»[384].

9 ноября Вильсон пошел в церковь со своей новой женой и ее семьей: Теща сказала: «Вы выглядите настолько усталым, что вам следует немедленно лечь в постель». В ответ: «Хотел бы я так поступить. Но я жду сообщений». Вудро Вильсона ждали великие дела, а свое здоровье он рассматривал как одно из многих обстоятельств. Сообщения из Европы Вудро Вильсон декодировал сам. Жена — Эдит Боллинг Вильсон — вызвалась помочь. В три часа ночи начал стучать телетайп: война окончена. Супруги молча смотрели друг на друга[385]. Президент взялся за ручку. «Пришел один из великих моментов истории. Глаза народов открыты. Рука Господа простерлась над нациями. Он выкажет свое благорасположение — я смиренно полагаю, — только если народы поднимутся на высоту Его справедливости и милости»[386]. Он не Ллойд Джордж, не Клемансо, не Орландо. Он видит шире, он мыслит в масштабах всего человечества.

Вильсон приказал государственному секретарю Лансингу не оглашать условий перемирия до своего выступления перед конгрессом. Во время завтрака, между тарелкой и телефоном, Вильсон записал короткий текст: «Перемирие подписано сегодня утром. Все, за что боролась Америка, достигнуто. Нашей благословенной обязанностью является поддержка примером, трезвым, дружественным советом и материальной помощью установления справедливой демократии во всем мире». Написано чисто по-вильсоновски: лаконизм и глобальность, самоуничижение и безграничная уверенность.

В Риме папа восславил «мир на условиях Вильсона». Но его меньше желали видеть миротворцем ключевые фигуры европейского Запада. Каблограмма Клемансо Ллойд Джорджу: «Участие президента (в работе конференции. — А.У. ) не кажется ни желательным, ни возможным». Британский премьер согласился полностью. Один из сведущих американцев — журналист Френк Кобб — был убежден, что «опытные премьер-министры и министры иностранных дел изведут Вильсона бесконечными противоречиями, они мастера в европейской дипломатической игре со времен Меттерниха и Талейрана».

Ревнители традиций были настороже. Ни один американский президент, занимая свой пост, никогда не покидал пределов Соединенных Штатов. Республиканцы прямо говорили о неконституционности планов Вильсона участвовать в Парижской конференции. Даже сторонники указывали, что, опустившись до торга, президент Вильсон утратит поддержку в собственной стране[387]. Но советники не знали президента. Когда государственный секретарь Лансинг пришел в Белый дом со словами, что, оставаясь в Вашингтоне, он просто продиктует условия мира, лицо президента стало беспредельно суровым. «Он ничего не сказал, но выражение его лица говорило многое». Хаузу Вильсон пишет, что разрушит планы Клемансо и Ллойд Джорджа «нейтрализовать меня»[388].

16 ноября 1918 г. президент Вильсон получил «план Тардье», несколько препарированный Хаузом в Париже. На полях этого документа Вильсон написал: «Ощутим запах «секретной дипломатии», этот документ непременно станет объектом критики малых держав… Ощутим старый элемент «концерта великих держав», решающих все». Франции необходимо торопиться, но у Америки такой нужды нет.

Что же касается России, то Вашингтон еще искал верную линию. В некоторых отношениях администрация Вильсона в своей ненависти к Советской власти забежала дальше своих партнеров-конкурентов. Так, президент Вильсон санкционировал в сентябре 1918 г. публикацию мнимой переписки между генеральным штабом Германии и Совнаркомом. Идея, разделяемая Вильсоном, была ясна: германские деньги вызвали революционный взрыв в Петрограде. Нужно сказать, что работа была сделана настолько грубо, что британский Форин-офис публично усомнился в аутентичности опубликованных документов, а Лансинг утверждал, что только незнакомство с этими материалами не позволило ему прекратить их публикацию.

Представляли ли Вильсон и его окружение, что публикация этих фальшивок ставит под вопрос саму возможность контактов Америки с Советской Россией? Более чем. Вильсон в частной беседе согласился с Хаузом, что публикация данных документов явится фактическим объявлением войны Советскому правительству. Такова была ненависть вождей мирового капитализма к новому социальному строю. В Москве это воспринимали иначе. Нота наркома иностранных дел Г.В. Чичерина от 24 октября 1918 г., адресованная президенту США, прямо называла лидеров стран-интервентов «империалистическими разбойниками», что абсолютно соответствовало истине.

Все первые годы существования Советской власти в России Вильсон ожидал краха большевистского правительства и изменения режима в Москве. На совещаниях в Париже в январе 1919 г. президент Вильсон стал призывать к совместной, скоординированной интервенции в России. Вильсон выдвигал «русский вопрос» на первый план обсуждения мирной конференции. Этот вопрос подвергся многодневным обсуждениям, поскольку, по мнению Ллойд Джорджа, было «невозможно решить вопрос о мире в Европе, не решив русского вопроса».

ЕВРОПЕЙСКИЕ СОЮЗНИКИ

В мировом конфликте была личность, чей вклад в общую борьбу было трудно переоценить. Это был французский президент Раймон Пуанкаре. Его звездный час настал 17 ноября 1918 г., когда весь Париж собрался на пляс де ла Конкорд, чтобы снять черную траурную вуаль со скульптур, олицетворяющих Эльзас и Лотарингию. Между «Лиллем» и «Страсбургом» установили деревянную трибуну. Была весьма холодная погода, но огромная толпа слушала каждое слово оратора. Дело жизни Пуанкаре было завершено. Вопрос был только один — какой ценой. Эйфория постепенно проходила, Франция начала считать свои раны. Парижане спешили навестить северо-восточный угол «восьмиугольника». Лунный пейзаж Соммы не мог никого оставить равнодушным.

Но жизнь текла, в Париже объявились первые туристы, город сбрасывал с себя пелену военной суровости. Да и новости радовали французов. Союзные армии вошли в Эльзас и Лотарингию, в Бельгию и Люксембург. Мец стал снова французским 19 ноября, Страсбург — 25-го. По пути в Брюссель французские и английские войска встретились на уже подмерзшем поле Ватерлоо. На третьей неделе ноября западные военнопленные были отпущены из германских лагерей, и идущая вперед союзная армия встретила их на границах Бельгии и в Лотарингии. Они, отпущенные без зимней одежды и без пищи, выглядели жалко. Некоторые французы были в диковинных теперь красных панталонах и темно-синих френчах 1914 г. Многие были одеты в случайную женскую одежду. Лица — как у теней; за спиной долгий путь по Германии. Особенно тяжело было смотреть на британских солдат, к которым немцы относились с нарочитой жестокостью. Их худоба поражала. Госпитали в эти дни были более заполнены, чем в периоды самых жестких наступлений. Рассказы военнопленных, печатаемые в эти дни, разжигали уже укоренившуюся ярость. Германия обязана заплатить за зверства, таков был всеобщий клич.

Мирная жизнь налаживалась с трудом. Ощущалась нехватка продовольствия. Еще распределялись продовольственные карточки. Рестораны и кафе закрывались рано. «Матэн» писала, что на этот раз празднования Нового года не будет. Вокруг монументов и архитектурных памятников лежали мешки с песком. Специалисты-медики позднее сообщали, что от гриппа — знаменитой «испанки» — в 1918–1919 гг. умерли 40 млн. человек — вдвое больше потерь в ходе Первой мировой войны. Сравнение выдерживала только «черная чума» 1348— 1350-х гг. Удивительно, но больше страдали молодые; удивительно было и то, что более других пострадала нейтральная Швейцария и далекие от боев Соединенные Штаты. Никто не знал, почему этот страшный грипп назвали «испанкой». Были слухи о том, что немецкие агенты заражали испанские фрукты, предназначенные для экспорта в союзные страны.

Обычно американцев радует Париж. Не в этот раз. Зять полковника Хауза Гордон Очинклосс записал в дневнике: «Атмосфера в Париже — самая депрессивная, какую я только знал в своей жизни». Последним штрихом, добавившим уныния всем, стала «испанка». Вся исследовательская группа полковника Хауза, как и почти полный состав посольства, слегла.

Между тем французское правительство было занято размещением ожидаемых миссий. Отель «Крийон» был зарезервирован для американцев. «Мажестик» отошел англичанам; роскошная «Лютеция» — бельгийцам; «Отель де Лувр» — итальянцам. Дипломаты перечитывали литературу о Венском конгрессе, где разведка работала неусыпно. В свете этого американцы и англичане везли своих собственных поваров, официантов и уборщиц. Обслуживающий персонал «Крийона» и «Мажестика» потерял работу. Но даже самый большой в Париже «Крийон» оказался мал для американской делегации. В начале декабря американцев было уже 1300 человек. Как писал секретарь американской делегации в государственный департамент, «цивилизованные Афины современного мира превратились в перенаселенный имперский Рим»[389].

Политические звезды всего мира начали съезжаться в Париж в конце ноября — начале декабря 1918 г. Толпа была громадной, когда 27 ноября на вокзальный перрон вышел король Георг Пятый. К нему обратился президент Пуанкаре: «Вместе мы страдали, вместе мы воевали, вместе мы победили. Теперь мы едины навсегда». Король по-французски предложил тост за французского президента и «за счастье французского народа». Но он не сказал о «дружбе навсегда».

Делегацией, решившей с самого начала не придерживаться «грандиозных схем» и думать только о собственных национальных интересах, была Италия. Жители городов со специфической культурой, дипломаты солнечной Италии не утруждали себя космополитическими сверхзадачами. Итальянцев интересовало углубиться в австрийскую территорию, получить новые города-порты на Адриатике, усилиться в своем регионе.

Потрясенные войной англичане думали об укреплении единства империи, получении германских колоний, но главное: прежде всего их интересовало создание в Европе прочного баланса сил, при котором ни Германия, ни Франция (вопрос о России был отложен естественным образом на целое поколение) не становились бы региональными гегемонами. В Лондоне полагали, что в силах человеческих создать такой тип дипломатического механизма, который самонастраивался бы на твердое равновесие сторон. И если быстро тающий огромный экспедиционный корпус британской армии терял свои стабилизирующие функции на континенте, то его должна была заменить отлаженная и прочная система союзов.

Клемансо выступил инициатором «европейской встречи» в Лондоне 2–3 декабря 1918 г., с тем чтобы выработать платформу, с которой можно будет встретить американского президента. Европейские реакционеры знали, как встретить американского дипломатического революционера. Невольно подыграл полковник Хауз — он предложил, чтобы великие державы имели на переговорах пятерых участников, а малые — от одного до трех. Принято (хотя и неформально).

АМЕРИКАНСКАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ

Наступило время формирования делегации. И в этом деле Вильсон также допустил роковые просчеты. Лояльность — вот что было главным критерием его выбора. Лояльность хороша, когда босс на коне, но, когда он сам попадает в трудные обстоятельства, необходимы личности, полагающиеся на свою независимость, — только они подлинно лояльные партнеры. Те же, кто сделал лояльность своим знаменем, скрывают червоточину изначально, они лояльны к вышестоящей силе как подъемнику, их выдвигающему. Нашелся другой подъемник, и вчерашние «ультралояльные» устремляются к новому идолу. Лояльность должна основываться на самостоятельности мышления, а не на слепом согласии с главенствующей силой. В конечном итоге те, кто предпочитает демонстративно лояльных достаточно независимым сторонникам, готовят себе тяжелые испытания. Так случилось и с президентом Вильсоном.

Он избрал людей, чья приверженность ему казалась абсолютной. Это сразу же отсекало представителей противоположной партии (республиканцев), что было опасно изначально. Вильсон не привлек ни одного человека, который выдвинулся бы самостоятельно, без его постоянной поддержки, — ни одного, скажем, оратора, лидера местных политических сил одного из штатов.

Наиболее умудренный среди советников Вильсона — полковник Хауз — видел сложности, которые создает себе увлеченный мировым строительством президент. Он посоветовал Вильсону включить в американскую делегацию представителей республиканской партии — бывшего президента Тафта и бывшего госсекретаря Рута. Это предложение казалось Вильсону абсолютно неприемлемым. Э. Рут — «безнадежный реакционер», и его миссия в России, окончившаяся провалом, показала его неспособность приспосабливаться к новому, более сложному миру. Относительно Тафта Вильсон писал 29 ноября 1918 г.: «Я потерял всякое доверие к его способностям. И всякий другой видный республиканец, которого можно было бы взять, уж постарался бы сделать все возможное, чтобы повредить мирной конференции». Масарик, разобравшийся во внутриамериканской обстановке, порекомендовал взять хотя бы советников из республиканцев. На это Вильсон ответил, что у него нет таланта поддерживать постоянный компромисс внутри самой американской делегации. «Скажу вам прямо: я выходец из шотландских пресвитериан и поэтому несколько упрям».

В пятерке членов американской делегации оказались (помимо Вильсона): незаменимый советник Э. Хауз; государственный секретарь Лансинг; военный представитель США в Высшем союзном военном совете генерал Т. Блисс. Последнее место после долгих поисков занял ветеран американской дипломатии Г. Уайт, чьи донесения из Берлина и Лондона Вильсон высоко ценил.

Президент до переговоров проделал большую подготовительную работу. Отметим его распоряжения ограничить потребление запасов стратегического сырья. Несколькими месяцами ранее он говорил Уайзмену, что это сырье будет эффективным оружием на мирной конференции. Вильсон хотел прельстить или даже «купить» европейцев. На пути мобилизации внутренних сил Вильсон допустил несколько грубых ошибок. Так, он поставил под государственный контроль все линии кабельных коммуникаций с Францией. Политические противники Вильсона легко интерпретировали это решение как шаг к изоляции его деятельности в Париже от всякого общественного наблюдения.

2 декабря 1918 г., прощаясь со столицей, президент Вильсон выступил перед объединенным заседанием конгресса. Впереди были важнейшие дипломатические переговоры, и зал палаты представителей был переполнен. Особенно внимательно слушали президента дипломаты, ведь через несколько часов главы их правительств будут читать их оценку того, с чем американский президент отправляется в Европу.

Вильсон сразу же поставил вопрос ребром. Америка принесла на алтарь победы большие людские и материальные жертвы, и задача, более того — долг американского президента сделать так, чтобы эти жертвы не были напрасными. «Теперь моей обязанностью является принять непосредственное участие в создании того, ради чего они отдали свои жизни. Я не могу себе представить никаких других соображений, которые превосходили бы по важности это… Я осознаю огромность и сложность дела, которое я предпринимаю; я полностью осведомлен о своей суровой ответственности. Я слуга народа. У меня нет личных целей или помыслов в осуществлении этого дела Я еду, чтобы отдать лучшее, что есть во мне, для мироустройства, в котором я должен участвовать по прибытии на конференцию, ведя переговоры с коллегами из союзных правительств».

Обстоятельством, которое было признано решающим впоследствии, было то, что президент не просил совета конгресса, не предложил сенаторам присоединиться к делегации, не делился своими планами. К чему он стремился, куда, в каком направлении бросал американскую мощь? Никто не мог ответить на эти вопросы определенно. Для ясности понимания складывающейся ситуации подчеркнем тот факт, что американский правящий класс никогда не был политическим монолитом. В отдельные периоды (скажем, после нападения японцев на Перл-Харбор) он обретал единство, и можно было говорить об общенациональном согласии, консенсусе. Но логика партийной борьбы, сталкивание интересов тех, кто ориентировался на внутренний рынок, и тех, кто ориентировался на международную торговлю, подрывали национальное единство. Многих страшила борьба с традиционными соперниками. Так было и в первые десятилетия XX в. К 1919 г. американская дипломатия открыла дороги к вершинам мирового могущества, но путь туда был опасен. Эту идею разделяли многие из тех, кто в США следил за поездкой Вильсона.

4 декабря 1918 г. корабль «Джордж Вашингтон», прежний германский лайнер, покинул гавань Нью-Йорка, обогнул статую Свободы и встретил эскорт из превосходных морских кораблей. На борту лайнера президент Вильсон отправился на главную дипломатическую битву своего времени — Версальскую мирную конференцию. Американская делегация насчитывала 1300 человек. Пушки салютовали президенту, толпы на пирсе махали руками, в небе дирижабли и самолеты кружили над лайнером. Государственный секретарь Роберт Лансинг отпустил из своей каюты голубя к своим оставшимся на берегу родственникам с посланием, говорившим о его вере в мирное устройство поколебленного мира. На корабле разместились лучшие эксперты, которых только могли дать государственные учреждения и университеты. Справочный материал занимал целые каюты. На лайнере разместились французский и итальянский послы в Соединенных Штатах.

Президент США нарушил важную традицию — ни один из хозяев Белого дома не навещал Европу, находясь на президентском посту. Вильсон предполагал пробыть в Европе не, более двух месяцев. Глава американского правительства чувствовал себя воодушевленным. Он плыл туда, куда не приглашался ни один из его предшественников в Белом доме. Посредством энергичной дипломатии в 1917–1918 гг. США примкнули к выигравшей коалиции. Еще задолго до этого они стали важным военным тылом союзников. Пришли новые времена, Америка стала державой первой величины, и на встрече с союзниками-конкурентами Вудро Вильсону предстояло обратить новое экономическое и военное могущество США в твердое мировое политическое влияние.

Пока же президент наслаждался переменой обстановки и тем простором, который открылся перед ним в океане и в политике. Президент держался достаточно чопорно, часто уединяясь в своей каюте, обедая в ней, приглашая в нее своих советников. Собеседники отмечали в эти дни раскованность этого обычно довольно чопорного человека. В президентской каюте легким пером набрасывает он программу своего самого тяжелого дипломатического испытания. «При первой же возможности, после того как я встречу премьеров и собственными глазами увижу, что они собой представляют, показав им одновременно, что я собой представляю, я постараюсь узнать у них, какова их программа. Очевидно, что они планируют и откровенно хотят получить все, что могут… Если они будут настаивать на программе такого рода, я буду вынужден отозвать наших представителей, вернуться домой и выработать должным образом детали сепаратного мира (с Германией. — А.У.). Но, конечно, я не думаю, что это произойдет. Полагаю, что, как только мы соберемся вместе, они узнают условия, привезенные американскими делегатами, которые не будут торговаться, а твердо встанут на защиту своих принципов; и как только они узнают о наших целях, я верю, мы придем к соглашению довольно скоро».

Главное — Америка возьмет на себя роль арбитра, нужно следовать великой американской традиции справедливости и великодушия. Вильсон убеждал всех, что «мы — единственная не имеющая особых интересов нация на конференции». Вудро Вильсон был уверен, что сможет убедить всех противников своих идей. Ведь он говорит от имени масс людей, а не от групп политиканов. Он говорит от имени населения Америки, Франции, Италии, России — даже от имени населения тех стран, которые пока не имеют общепризнанных правительств.

Вторая важнейшая из развиваемых им тем — Соединенные Штаты вступили в войну не ради своекорыстных интересов. Этим США отличаются от всех прочих стран. И в борьбе против Германии Америка быта ассоциированной страной, а не союзником.

В чем заключалась суть обозначившегося уже на горизонте противоречия? В одном слове: самоопределение. Вильсон говорил о трудностях создания новых наций из стремящихся к ним поляков, чехов, югославов и многих других. Они имеют право создать государства, соответствующие их национальным устремлениям, но они должны объединить в эти государства только тех, кто желает в них жить. Из всех идей, которые вез Вильсон в Европу, идея национального самоопределения была наиболее неясной, туманной, сложной. (Уже во время хода самой Версальской конференции глава американской миссии в Вене сделал запрос в госдепартамент и президенту: дать точное определение принципа национального самоопределения. Ответа на этот запрос никогда не поступало.) Вильсон обычно предлагал как минимум следующее: «Автономное развитие, право тех, кто подчиняется властям. Учитывать права и обязанности малых народов». Что эти абстракции означали для конкретики создания политических границ?

Заметим, что Вильсон не испытывал симпатии к сторонникам ирландского самоопределения. Когда делегация ирландских националистов поставила вопрос о своем самоопределении, Вильсон переадресовал вопрос в Лондон. Он полагал, что ирландцы живут в демократической стране и могут решить свои внутренние вопросы в рамках британской политической системы.

Сомнения выказывали даже ближайшие сотрудники. Лансинг спрашивает сам себя в дневнике: «Когда президент говорит о самоопределении, что, собственно, он имеет в виду? Имеет ли он в виду расу, определенную территорию, сложившееся сообщество? Это смешение всего… Это породит надежды, которые никогда не смогут реализоваться. Я боюсь, что это будет стоить тысяч жизней. И в конечном счете этот принцип будет дискредитирован, поскольку его приверженцы пойдут за мечтами идеалистов, до тех пор, пока будет уже совершенно поздно спросить с тех, кто попытался реализовать этот принцип». Что такое нация? Общее гражданство, как в Соединенных Штатах, или этническая близость, как в Ирландии? И сколько самоуправления достаточно? Как сказал Сидни Соннино, бывший итальянский премьер, «война безусловно оказала воздействие на всегда существующее чувство национальной привязанности… Возможно, Америка укрепила это чувство, изложив свои взгляды с такой силой и ясностью».

С наибольшим удовольствием проводил Вильсон время со своими помощниками, когда предметом обсуждений становился способ предотвращения грядущих войн, новый тип международных отношений в будущем. В этом вопросе Вильсон держался той идеи, что принцип баланса сил как средство поддержания мира дискредитировал себя полностью. В будущем не будет места тайной дипломатии, сговору нескольких великих держав против соседей, против малых держав. Будет введен контроль над вооружениями, последует всеобщее разоружение. Самой дорогой для Вильсона идеей явилась идея создания международной организации по поддержанию мира — Лиги Наций. В нем говорил либерал и христианин. Законно избранные правительства не воюют. «Таковы, — говорил еще в сентябре 1917 г. президент Вильсон, — принципы всех глядящих вперед мужчин и женщин повсеместно, это принципы каждой просвещенной нации, всего просвещенного человечества. И эти принципы должны возобладать».

У американской исключительности всегда были две стороны — готовность предложить свое решение тем, кто либо обращается за советом, либо попал в тупик; гневное желание повернуться спиной, если твои советы отвергли. Еще на пути в Париж Вильсон полушутя сказал, что если его принципы и предложения отвергнут, то катастрофа неизбежна, а сам он «спрячется где-нибудь в Гуаме». Вильсон просто олицетворял собой Америку, он был стопроцентным американцем. По определению Ллойд Джорджа, «он прибыл на Парижскую конференцию как миссионер, чтобы спасти погрязших во грехе европейцев».

Не трудно занять высокомерную позу и постараться высмеять прозелитизм янки. Но в те времена миллионы людей, ужаснувшихся тому, до чего способен дойти человек — что показала самым страшным образом мировая война, — разделяли веру Вильсона в возможность более разумного устройства мира. Вильсон убедительно олицетворял эти надежды. Его «14 пунктов» были моральным обоснованием начинающейся мирной конференции.

Пока президент пересекал Атлантику, в Европе его именем называли улицы и площади. Со стен домов смотрели плакаты: «Мы хотим мира Вильсона». В Италии солдаты падали на колени перед его портретом, во Франции даже левые на диспутах бились за адекватное трактование его идей, его имя произносили арабы в пустыне, повстанцы в Варшаве, греки на островах, студенты в Пекине, корейцы, стремящиеся выйти из-под японского колониального ига. И более всего Вильсон боялся разочаровать этих людей.

Размышления касались и главного проектируемого дипломатического механизма — Лиги Наций. Соглашение о создании Лиги Вильсон считал неотъемлемой частью мирного договора, без этой организации игра не стоила свеч. По идее президента. Лига Наций должна была «дисциплинировать» мир с учетом нового расклада сил. «Ядро Лиги составят Великобритания, Франция, Италия, Соединенные Штаты и Япония. Ради защиты своих интересов и другие нации вступят в Лигу. Нынешнее хаотическое состояние Германии несомненно делает необходимым дать ей некоторый испытательный срок, пока она не сможет положительно зарекомендовать себя и получить право на вступление. Подобной же политики нужно будет придерживаться в подходе к новым государствам, образованным из частей Австро-Венгерской империи».

Преследуя «вселенские» замыслы, президент Вильсон весьма ревниво относился к организациям глобального масштаба, таким как Римско-Католическая церковь. С его точки зрения, если позволить Австрии слиться с Германией, то возникнет огромное государство под очень большим влиянием Ватикана. Самым важным в данном случае было геополитическое соображение. Если позволить слияние двух государств, «это будет означать, что новая Германия будет самой могущественной державой на континенте». Поэтому Вильсон склонялся к тому, чтобы Германия и Австрия были разделены.

Но неверно думать, что на борту «Джорджа Вашингтона» глобальным планированием занимался лишь один президент. Несколько сот членов американской делегации проводили вечера в обсуждении уникальной позиции, в которой оказались Европа и мир в момент приобщения Америки к мировой политике. Элиту делегации составила исследовательская группа полковника Хауза, уже более года посвящавшая свое время определению мировых перспектив и выработке оптимального курса США. На рейде Азорских островов Вильсон пригласил эту команду в свою каюту. Именно тогда, 10 декабря 1918 г., безусловно талантливые американские специалисты получили более конкретные, чем прежде, указания руководителя американской дипломатии.

Случилось это так. Однажды в каюту ворвался весьма беспардонный молодой человек по имени Уильям Буллит и сообщил об общем смятении среди вспомогательного аппарата. Президент был удивлен смелостью молодого человека и согласился встретиться с дюжиной помощников не первого ряда. Один из них вспоминал: «Абсолютно впервые президент позволил присутствующим проникнуть в лабораторию своего I анализа». Вильсон в этом случае был дружествен и раскован. Он говорил о предстоящей тяжелой работе и о надеждах, которые он возлагает на свой аппарат. Пусть каждый чувствует себя свободно и приходит к президенту в любое время, когда у него возникают сложности. Он извинился за то, что много говорил о себе. Его идеи, может быть, не столь уж хороши, но это лучшее, что он может себе представить.

Эксперты слушали своего вождя, затаив дыхание. В небольшой, обшитой деревом каюте посреди бурного океана их президент один за другим «разрывал» гордиевы узлы мировой политики. Вильсон «купил» интеллектуалов своего штаба тем, что предложил им являться со всеми конструктивными идеями непосредственно к нему. «Говорите мне: это правильно, и я буду сражаться за это». Вильсон сумел по меньшей мере заразить членов своей делегации верой в то, что они плывут, чтобы перевернуть прежний дипломатический порядок, чтобы установить свой, базирующийся на новых основаниях. Им предстояла жестокая дипломатическая битва, но и цель была огромна.

Вильсон хотел, чтобы американская сторона проявила высокую степень самостоятельности. Он очень не хотел, чтобы США «оперлись о руку» одного из опытных вождей империалистического мира, — скажем, Британии. Вильсон стремился к тому, чтобы в максимальной степени сохранить свободу рук. Эксперты получили наказ не ориентироваться на ту или иную державу (или группировку), а провести американский дипломатический корабль собственным независимым курсом. Эксперты услышали от Вильсона немало уничтожающих оценок в адрес европейской дипломатии. Президент прямо заявил своим подчиненным, что народы Европы были преданы своими правителями, что эти правители неадекватно выражают волю своих народов, что эти правители «слишком много знают, чтобы увидеть, какова же погода». Если позволить европейским вождям захватить главенство на конференции и провести ее по их правилам, то вскоре мир снова будет ввергнут в войну, на этот раз еще более суровую. Это будет настоящий глобальный катаклизм.

Союзники, говорил президент, явно стремятся провести конференцию втайне, келейным образом, пряча решающие переговоры и сделки от глаз и ушей прессы. Англичане и французы уже предложили американцам отказаться от огласки переговоров. Но Соединенные Штаты должны обыграть принцип свободы информации. Их задача — укрепить свое влияние не за счет союза с сильнейшими, а за счет умелого расчета, игры на взаимном противоборстве изготовившихся к схватке сил

Желанный мир будущего, указывал президент Вильсон, не должен походить на тот, который правил Европой между 1815-ми 1914 гг. Система Венского конгресса исключала господство принципов, она провозглашала господство баланса сил. Это была евроцентристская система, не оставляющая возможностей для неевропейских держав. Следовало изменить организационные принципы и создать новый международный механизм. У Вильсона не было еще достаточно отчетливого представления о том, как будет работать этот механизм. Он полагал, что устойчивые процедуры будут выработаны конкретной практикой.

Его оптимизм в отношении места США, влияния США в создаваемом международном механизме основывался на ряде обстоятельств. Первое: США — экономический колосс мира, только они могут оказать экономическую помощь как побежденным, так и победителям. Второе: ненависть победителей — стран Антанты — к побежденным — центральным державам — была столь велика, что обе коалиции неизбежно будут искать помощи третьей силы — Соединенных Штатов. Малоизвестным фактом является то, что американская сторона желала участия в конференции немецких представителей. В ноябре 1918 г. полковник Хауз торжественно отвел пять мест на предстоящем конгрессе представителям Германии. Вашингтон ожидал согласия союзников, но напрасно. Париж и Лондон вовсе не хотели сидеть с немецкими представителями за одним столом переговоров. Третье: на карте Европы возникают новые государства — Польша, Чехословакия, Югославия, и все они ищут международной поддержки, это питает надежду на их

готовность «платить» за американскую помощь. Четвертое: у США уже есть значительная зона влияния в лице Латинской Америки, и это позволяет США полагаться на относительно твердый тыл. Пятое: революция в России ожесточила классовую борьбу во всех европейских странах. Сколь ни эгоистичным является любой охранитель Британской империи или сторонник реванша во Франции, он чувствует уплывающую из-под ног социальную почву. А главный стабильный резерв западного мира — США, и это обстоятельство президент Вильсон призывал использовать в полной мере.

Экспертам следовало подумать над структурой Лиги Наций. Во главе мировой организации будет стоять центральный орган, небольшой по составу, представляющий лишь наиболее крупные страны. Нужно, чтобы критические вопросы войны и мира обсуждались и решались прежде всего в нем. Именно этот орган будет иметь право решений по главным международным вопросам, осуждать любую посягающую на сушествующий порядок страну, прерывать торговые и прочие виды ее связей со всем внешним миром.

Второстепенные вопросы будут решаться в ходе работы конференции — собрания всех членов Лиги — тогда, когда найдут свое решение критически значимые вопросы. Такие вопросы, как спор о германских колониях, можно было бы решить путем передачи их в компетенцию Лиги Наций или передачи под опеку одному из ведущих членов Лиги.

Главный пассажир «Вашингтона» запомнился капитану добрым расположением духа. Вильсон присоединялся к хору моряков, певших военные песни, и готов был пожать руку кочегару. Он прогуливался с супругой на верхней палубе, а иногда в одиночестве вглядывался в океан.

«Джордж Вашингтон» пересекал океан. Своему секретарю еще в Нью-Йорке Вильсон сказал: это путешествие будет «либо величайшим триумфом, либо величайшей трагедией в истории». Как видим, самоуничижением президент не страдал. И еще: «Я верю, что никакая группа людей не сможет сокрушить это великое мировое предприятие». Президенту нужна была сейчас эта вера, помимо прочего, и как средство от суеверий: «Джордж Вашингтон» прибыл во французский Брест в пятницу, 13 декабря.

ПАНОРАМА

В эти дни и недели солдаты покидали свои окопы. Россия не вернула себе исконные земли. На Украине, в Белоруссии и Прибалтике — немцы, в Средней Азии — панисламизм, на Кавказе и в Закавказье Закавказская федерация, на Дону — казаки. Единственная магистраль на Восток, к Тихому океану, захвачена белочехами. В Мурманске, Архангельске и Владивостоке высаживаются интервенты. Красная армия только формируется, внутренние экономические связи разорваны. Да и есть ли Россия на карте? Если прочитать записи Хауза, Ллойд Джорджа, Клемансо или Исии, то фактор России окажется низведенным к лету 1918 г. едва ли не до нуля.

Но через полгода русская революция становится все большим фактором мировой политики. Теперь уже все меньше людей говорит о «нулевом» значении восстающей на обломках Российской империи Республики Советов. Более того, «красная идеология», идеи социальной революции проникают в Германию, Венгрию, на Балканы. Если летом Вильсон Думал о дележе русского наследства, то теперь он размышляет о русском вызове. Лишь Декрет Ленина о мире имел силу, сопоставимую с «14 пунктами». И потому-то, рассуждая наедине с собой, Вильсон и так и сяк оценивал новый русский фактор. Можно ли противопоставить Россию победителям на Западе? Каким будет эффект американской миссии в Европе?

Клемансо был обеспокоен высказываниями Вильсона, он обратился к полковнику Хаузу за разъяснениями: «Правда ли, что президент прибывает в Париж во враждебном состоянии духа?» Полковнику пришлось успокаивать премьера. «Вильсон — самый очаровательный и легкий человек изо всех, с кем мне приходилось иметь дело»[390]. Обеспокоенный Хауз послал шифрованную каблограмму: в первой же речи на французской земле следует сказать о том, что «Соединенные Штаты выражают сочувствие и понимание тяжелых потерь последних четырех лет»[391].

Могущество Америки было ощутимо в Париже еще до прибытия президента. Отель «Крийон» ангажировал ресторан «Максим». Генерал Першинг и британский посол Дерби представляли Герберта Гувера (главу американской продовольственной администрации и будущего президента США) как «продовольственного диктатора мира»[392]. Он занял под свою организацию целый квартал на авеню Монтень. Конкурент Гувера, глава американского совета по мореплаванию Эдвард Херли, понимал тревогу Европы так (в письме Вильсону): «Они боятся не Лиги Наций, не Международного суда, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»[393].

Руины Европы были огромны и особенно впечатляющи на фоне американского процветания. Пшеницы Европа производила лишь 60 % от среднего довоенного урожая, осталась лишь пятая часть рогатого скота и свиней. Голод охватил миллионы людей[394]. Продовольственные же запасы Соединенных Штатов втрое превышали средний уровень сельскохозяйственного экспорта довоенного времени. Как глубоко религиозный человек, Гувер был известен как последователь библейских учений. К четырем всадникам Апокалипсиса — Войне, Чуме, Голоду и Смерти он неизменно стал добавлять пятого — красного всадника Резолюции. Он и дальше развивал эту теорию. «Если бы пророк жил еще две тысячи лет, он бы добавил еще семерых всадников — Империализм, Милитаризм, Тоталитаризм, Инфляцию, Атеизм, Страх и Ненависть»[395]. Гувер считал, что между старым и новым миром дистанция больше, чем океан и триста лет отдельного развития.

Никто не видел Гувера в театре. Редчайшим случаем было Принятие приглашения на ужин. Он всего лишь дважды выехал на автомобиле за стены Парижа. Ему было сорок пять лет, в лице у него всегда была решимость. Он много читал. Он стал сиротой в десять лет и воспитывался квакерами. Он заработал большое состояние. Он презирал все европейское. Гувер в мемуарах говорит о перемирии как о времени, когда «ярко горел идеализм», когда хотелось верить, что завершатся «массовые убийства» и придут дни «человеческой свободы, независимости и безопасности наций». Но тут же он отмечает «самые неприятные сюрпризы, которые он встретил в послевоенной Европе, — «национальные интриги отовсюду» посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»[396]. Накормить двадцать восемь наций Европы, 400 млн. человек — такой он видел свою миссию. Тринадцать нейтральных стран нажились на войне. А тринадцать освобожденных стран были в наихудшем положении. У стран-противников — Германии, Австрии, Венгрии, Болгарии и Турции — был некий золотой запас, но их корабли были реквизированы. Полностью пораженной хаосом страной была Россия. Ко времени перемирия продолжалась блокада двадцати трех вражеских, нейтральных, освобожденных стран и России.

10 декабря Гувер открыл офис своей огромной организации в Париже.

Армии западных союзников продолжали свой марш на Восток. Немцы прославляли свою «непобедимую армию». Англичане перешли бельгийско-германскую границу у Мааса; американцы вошли в Люксембург и двигались к Кобленцу. Справа от них двигались французы. Из Саара они шли по Палатинату к плацдарму на правом берегу Рейна у Майнца. Англичане вошли в Кельн. Ко времени прибытия президента Вильсона войска союзников вышли на линию перемирия.

Маршал Фош еще раз встретился с Эрцбергером в железнодорожном вагоне — на этот раз близ Трира. Эрцбергер доложил о выполнении оговоренных условий. Фош выдвинул некоторые новые корректирующие условия, выработанные на лондонской встрече премьер-министров: «Союзники потребовали права оккупации (в случае необходимости) десятикилометровой полосы по правому берегу Рейна между границей Германии с Голландией и Кельном. Эрцбергер подчинился, и окончательное соглашение было подписано 13 декабря. Срок перемирия был продлен до 5 часов утра 17 января 1919 г. Эрцбергер указал на невыполнение союзниками обещания поставок продовольствия.

Пуанкаре и Клемансо возвратились в Париж после посещения Эльзаса и Лотарингии. В Меце генерал Петэн получил маршальский жезл. Толпы народа вышли навстречу главе государства и правительства. «Вот это и есть плебисцит», — сказал президент Пуанкаре в Страсбурге. Американский посол Шарп увидел, как он сказал, «сцену воссоединения семьи».

Франция, при всей эйфории победителей, не имела иммунитета в отношении обострившихся социальных проблем. Французская социалистическая партия и Всеобщая федерация труда ощущали спад в общественном интересе к социальным проблемам. После страстных боев 1917 г. наступила апатия и вялость. Активисты социальных битв с огромным интересом наблюдали за социальным подъемом в Германии и России. Группа левых социалистов — Марсель Кашен, Альбер Тома — работала над стратегией французского рабочего класса.

В ЕВРОПЕ

13 декабря 1918 г. Франция встретила президента густым туманом. Вильсон стоял на капитанском мостике, приветствуя предполагаемые толпы встречающих. Все — и на берегу, и в дипломатии — было в тумане. Наконец лоцманы овладели рулем, и по причальному мостику на корабль к главнокомандующему взошел глава американского экспедиционного корпуса генерал Першинг. Но солнце все же взошло после многих недель зимнего мрака. «Джордж Вашингтон» медленно пробирался сквозь строй британских и французских кораблей.

Мэр Бреста, первый встреченный Вильсоном в Европе социалист, приветствовал президента. Этот социалист говорил приятные вещи: президент прибыл освободить Европу от ее мук как апостол свободы. Вильсон не удержался и рассмеялся, когда увидел знамя, на котором было написано, что он основатель Лиги Наций. «Несколько поспешно», — заметил президент. Улицы Бреста были обильно украшены венками и флагами. Плакаты со стен благодарили Вильсона за спасение от германской неволи и за обещание обезопасить мир в будущем. Люди в традиционных бретонских одеждах вышли на набережную. «Да здравствует Америка, да здравствует Вильсон!» — витало в воздухе. А к президенту уже спешил французский министр иностранных дел Стефан Пишон. «Мы благодарны вам за приезд с целью дать нам верный вариант мира».

Поздним вечером американская делегация села в поезд, идущий в Париж.

Тем временем обескровленным войной трудящимся массам Англии, Франции и других союзных стран Дэвид Ллойд Джордж, ни секунды не задумываясь, бросил лозунг: «Немцы за все заплатят!» Это был весьма умелый прием перевести ненависть к войне и эксплуатации в русло межнационального спора. Голодные и холодные миллионы людей в Англии и на континенте ждали немецкого угля и картофеля, ведь они победили и имели право на соответствующее возмещение своих потерь.

Ничто не волновало президента Вильсона меньше, чем лишняя тонна силезского угля и померанского картофеля. Сытая Америка едва ли не удвоила свои богатства за годы войны и интересовалась вовсе не тем. В прошлом провинциальные янки снимали шляпу перед Вестминстером и Пале-Бурбоном, теперь же они хотели сдвига в мировых реалиях. У Вильсона и его наиболее умудренных советников не было конкретного плана, как вовлечь в сеть своего влияния мировые метрополии. Но у них была общая идея, общая схема, общий замысел — создать подвижное равновесие победителей и побежденных в новой мировой организации, в этом мировом парламенте, сделать американскую партию самой мощной и влиятельной. Дальнейшее последует автоматически. Самая влиятельная сила Лиги Наций поддержит немцев против англичан и французов, поддержит малые страны Европы против крупных, отдельные части бывшей Российской империи — против ее центра и на основе равновесия возглавит послевоенный мир. В руках американцев будет в качестве орудия их способность оказать экономическую помощь разоренным странам Европы.

Еще не сели за стол переговоров, а мышление Вильсона борется со всеми контраргументами. Скептики говорили, что на долю США пришлось лишь 2 % военных усилий союзников, поэтому, мол, американцы не имеют ни морального, ни какого-либо иного права диктовать свою волю. Этот вопрос находился в центре внимания пересекающего океан президента. «Я не уверен, — утверждал Вильсон, — что наши солдаты склонны думать именно таким образом. Вопрос о том, кто выиграл войну, относителен, но если кто-либо желает уточнить ответ на него, то у нас претензии не менее обоснованные, чем у кого бы то ни было».

Еще не пришла пора выкладывать последние аргументы, но Вильсон спешит, он хочет меньше сантиментов и больше дел. Поэтому, с его точки зрения, невредно сразу дать понять союзникам, что относительно решимости американцев они могут не сомневаться. «Англия, согласившись с четырнадцатью принципами, вписанными в условия перемирия, находится в парадоксальной позиции, когда она, с одной стороны, согласилась с принципами разоружения и, с другой стороны, одновременно объявила, что намерена сохранить военно-морское превосходство. Я однажды сказал шутя, но имея в виду, что в каждой шутке есть доля правды, господину Тардье (представителю Франции в США. — А. У.), что, если Англия будет настаивать на сохранении военно-морского доминирования после войны, Соединенные Штаты смогут показать ей, как превзойти ее военно-морской флот. Если Англия будет придерживаться этого курса на конференции, то это будет означать, что она не желает постоянного мира, и я именно так и скажу Ллойд Джорджу. Я скажу это с улыбкой, но здесь не будет места двусмысленности». Сразу же отвергал Вильсон и возможное предложение англичан «совместно» осуществлять контроль над морями.

Он отметал и возможность согласия США на подачки, которые союзники могли бы кинуть американцам где-нибудь в Африке. Речь шла о мировой гегемонии, о «веке Америки», и разменивать эти глобальные надежды на сомнительные приобретения в виде нескольких миллионов бушменов Вильсон не желал, о чем и говорил демонстративно.

ПАРИЖ

На следующий день в десять утра поезд с американской делегацией прибыл в Париж, на вокзал Люксембург, украшенный фестонами и флагами, и «таким энтузиазмом парижан, — пишет американец, долго живший во Франции, — о котором я никогда не слышал, не говоря уже о том, чтобы видеть самому». На платформе стояли те, с кем предстояла борьба интеллектов. В классическом костюме дипломата — президент Пуанкаре, а в нескольких шагах от него в измятом костюме, со скрещенными на груди длинными руками стоял главный французский оппонент — Тигр Ж. Клемансо. Вильсон — в черном пальто и высокой шляпе — возвышался над бородатым Пуанкаре, когда сидел рядом с ним в карете, проследовавшей через весь Париж и выехавшей на пляс де ла Конкорд. Солдаты стояли почетной шеренгой, артиллерия наладила салют.

Последовало первое испытание лестью. Весь Париж вышел на улицы, море цветов, флагов и приветствий буквально поглотило президента. Реяли военные флаги, а в воздухе затмевала солнце французская авиация. Президент Вильсон и его супруга пробирались через море парижан. Кавалькада двигалась от Пляс де ла Конкорд по Елисейским полям, по мосту Александра Третьего пересекли Сену, миновали здание парламента. На одном из зданий аршинными буквами было написано: «Слава Вильсону Справедливому». Повсюду реяли вместе американские и французские флаги, единые по колористике. Вильсон сам стал частью театральной декорации. Без шляпы, с распростертыми руками, он действительно играл роль Колумба Нового Света. Таким увидел Вильсона английский дипломат Г. Николсон: моложе, чем на фотографиях, гладкое лицо, улыбка безобразна, широк в плечах и тонок в талии, плечи непропорциональны росту, одет с иголочки, в черном, очень аккуратно; полосатые брюки, стоячий воротник, булавка с розовым бриллиантом.

С переполненных толпами бульваров карета четы Вильсонов въехала во внутренний двор дворца Мюрата, построенного у Булонского леса для наполеоновского маршала. Здесь президенту предстояло два месяца обдумывать возможности дипломатической трансформации мира. Официальной резиденцией делегации США стал, как уже говорилось, отель «Крийон». (Франция напряглась — свежий хлеб, масло и сахар к завтраку здесь подавали в неограниченном количестве.) Рядом, на Пляс де ла Конкорд, в огромных флагштоках развевались флаги всех участников предстоящих переговоров, «Я никогда не видел эту площадь более прекрасной», — вспоминает американский историк Чарльз Сеймур.

Этикет не терпел пауз, и через несколько минут одетый во фрак Вильсон уже направлялся в Люксембургский дворец президента Франции. Хозяин дворца, президент Пуанкаре, более не терял времени даром, ведь решались судьбы Франции и Европы. В своем тосте он обещал Вильсону вручить документы, в которых «вы сами увидите, как германское командование с поразительным цинизмом разработало свою программу грабежа и разрушений. Какие бы предупредительные меры мы ни приняли, никто, увы, не сможет утверждать, что мы спасаем человечество навечно от будущих войн!». Это было далеко от наивной веры, что патронаж Америки окажется гарантией европейского мира, что созданная ею Лига Наций обезопасит от войн, что Вильсон — апостол мира.

Вильсон по своей природе не был склонен откладывать ответ «на потом». Он сразу же бросился в схватку. В ответной речи президента прозвучали совсем другие ноты. «С самого начала мысли народа Соединенных Штатов были обращены на нечто большее, чем просто победа в этой войне. Война должна была быть выиграна так, чтобы обеспечить будущий мир в мире». Вильсон видел в предстоящей конференции не сцену реванша Франции, не очередной пересмотр европейского баланса, а качественно новую страницу европейской истории. На том и стоял.

Вильсон отказался осмотреть руины на северо-востоке Франции. «Я знаю, что созерцание руин, оставленных армиями центральных держав, наполнит мое сердце таким же негодованием, какое ощущают народы Франции и Бельгии»[397]. Идея трехдневного «похода» в освобожденную зону была отставлена.

Во второй половине дня Вильсон встретился со своим самым доверенным советником. Полковник Хауз вовсе не смотрелся богатым техасцем. Он был бледен, худощав, сознательно уходил в тень, с охотой набрасывал одеяла на колени — он просто не выносил холода. Его мягкий тихий голос, миниатюрные руки, деликатные манеры вовсе не были направлены на внешний эффект. У него был свой стиль общения с президентом — он всегда звучал спокойно, основательно, разумно, с неизбежным набором самых убедительных аргументов — и всегда звучал бодро. (Французам неизбежно приходила в голову аналогия с кардиналом Мазарини.)

Главной нотой беседы Вильсона с Хаузом во второй половине дня 14 декабря 1918 г. было зарождающееся недоверие к союзникам. До официального открытия конференции оставалось еще несколько недель, а подковерная борьба и интриги уже начались. Французы выработали свое понимание основ будущей мирной конференции, и при этом Клемансо предложил англичанам выступить на конференции с единых позиций. Европейские делегации уже тайно встречались между собой. Их программа была вручена президенту Вильсону еще 29 ноября 1918 г. послом Жюссераном. «Принципы президента Вильсона, — говорилось в этом документе, — являются недостаточно определенными по своему характеру, чтобы быть принятыми за основу конкретного соглашения… Четырнадцать предложений, являющиеся принципами международного права, не могут составить конкретной основы для работы конференции». Во французской программе говорилось о «федерализации» (т. е. расчленении) Германии. Великим державам предлагалось решить судьбы Оттоманской империи. Да, у американцев в Европе 1 млн. солдат. Но здесь же 2 млн. английских и еще больше французских солдат. В распоряжении пяти великих держав, составлявших основу Совета десяти, имелись 12 млн. солдат. В масштабах всей мировой схватки не США пожертвовали, как, скажем, Франция, цветом нации. Так менялся психологический климат, и становилось ясным, что у США нет гарантированных рычагов воздействия на европейскую ситуацию. Удача американцев заключалась в том, что англичане и французы не смогли еще договориться по поводу раздела Оттоманской империи.

Вечером, ужиная в узком семейном кругу, Вильсон выразил явное удовлетворение прошедшим днем. Сидящим за столом он сказал, что внимательно следил за парижской толпой и остался удовлетворенным — она была предельно дружественной.

Будущий историограф конференции — и Вудро Вильсона — Чарльз Сеймур расположился над рестораном «Максим». Он прогуливался по Парижу. Повсюду очереди. Он пишет родителям, что взаимоотношения между американскими и французскими солдатами не очень хороши. Американцы не любят грязь и возмущаются, когда их обсчитывают при покупках. Французские солдаты жуют хлеб даже во время воскресной мессы. Французы недовольны тем, что богатые американцы на все подняли цену. «Я думаю, чем скорее американцы возвратятся домой, тем лучше будет для двусторонних отношений»[398].

Сеймур посетил Национальное собрание Франции и был удивлен небольшими размерами зала заседаний. «Были хорошо видны все лица». Социалисты обвиняли правительство в сокрытии общих потерь Франции в войне. Заместитель военного министра Абрами вышел на трибуну и назвал цифры. 1171 тыс. убитых; 314 тыс. пропавших без вести; 445 тыс. вернувшихся из плена[399]. Подразумевалось, что пропавшие без вести скорее всего погибли. В зале воцарилось молчание.

Запомнилось выступление социалиста Марселя Кашена, который несколько часов подряд говорил о большевистском правительстве в России, отражающем волю народа, — аристократия изгнана, нет пытающейся заменить ее буржуазии, власть в руках политиков «социалистических убеждений». «Советское правительство продемонстрировало способность заручаться поддержкой русского народа»[400].

Клемансо молчал, и некоторые думали, что он просто спит. Но правительственную стратегию обрисовал министр иностранных дел Стефан Пишон. Правительство не будет впадать в детали — иначе нарушена будет тайна переговорного процесса. Центральным вопросом для Франции является будущее Германии. «Германия потерпела поражение, но она не рухнула. В наступившем хаосе она постарается сохранить все возможные элементы могущества. Ее прежняя военная олигархия, это проклятье Европы, стремится замаскировать значительную часть своей мощи». Франция обязана следить прежде всего за этим. Союзные войска вступили в Россию потому, что в марте 1918 г. большевистское правительство подписало «позорный договор» с Германией и Австро-Венгрией. «Могли ли мы и наши союзники оставаться пассивными ввиду этого акта?» Союзники остаются на российской территории для того, чтобы защитить потенциальных партнеров Франции. Пишон дал понять, что Париж приложит все силы, чтобы создать из этих новых стран противовес Германии. «Мы просто защищаем себя».

Поднявшийся Клемансо подчеркнул важность момента, критическую важность германского вопроса. «Вопрос о мире — ужасный вопрос, это один из самых сложных вопросов… Франция — ближайшая к Германии страна. Америка слишком далеко». Все говорят, что подобная война не должна повториться. Но как это сделать? «Существует старая система, которую сегодня осуждают, но сторонником которой я являюсь: страны организуют систему своей безопасности. Это очень прозаично. Они пытаются достичь хороших границ; они вооружаются». В зале крикнули: «Но эта система обанкротилась! Это отвратительно». — «Это я отвратителен? Пусть палата и страна судят об этом сами». Из зала: «Все это стыдно слушать». Но Клемансо неустрашимо продолжал: если Британия, Соединенные Штаты, Франция и Италия объявят, что нападение на одну из них означает нападение на всех, тогда война никогда не начнется. Некоторые говорят, что это и есть принцип Лиги Наций. Это не так. Лига Наций включает в себя все государства. «Но решают вопросы лишь четыре из них. За союз четырех я пожертвую всем… Если мы не добьемся согласия по этому вопросу, то наша победа была напрасной».

Президент Вильсон, объяснял Клемансо, прибыл из далекой страны, которая не ощущает германской опасности. Да, у президента Вильсона «широкое видение мира, открытое и возвышенное. Этот человек вызывает уважение простотой своих слов и благородной открытостью (noble candeur) своего духа»[401]. Слово candeur имело два смысла. Второе его значение — наивность.

Клемансо потребовал вотума доверия и не ошибся. Его поддержали 398 депутатов против 83 — величайшее парламентское большинство, которое когда-либо имел Жорж Клемансо в своей долгой политической карьере. Но для людей, подобных Сеймуру и Гуверу, сказанное было попыткой использовать Америку в своих целях. Хауз был согласен: «Стратегически ситуация не может быть хуже». Следовало привязать французов к «14 пунктам»[402].

БРИТАНИЯ

С одной стороны, Лондон был богатейшим городом в мире. С другой, как отметил Ллойд Джордж в ноябре 1918 г., «в Британии гораздо больший процент неготовых к военной службе, чем во Франции, Германии или любой другой великой стране». Социальная проблема назрела в величайшей метрополии мира. В порту нищие были готовы на любую работу, а на Пиккадилли царил регтайм, цвело богатство. Социальная структура Британии менялась поразительно медленно. Это и обеспечило невиданный политический рост лейборизма. «Солдаты плыли через Ла-Манш такими наивными, а возвращались такими озлобленными»[403]. Далее мир не мог оставаться стабильным, как прежде, с кастовым делением страны, со страждущими на фронтах и безразличными дома.

Весть об отречении кайзера пришла в Лондон в пять часов вечера очень солнечного дня. Реакция англичан изумила бывшего американского министра юстиции Джеймса Блека: «Самый могучий враг Британии лежит у ее ног, но ни звука не слышно из ее уст. Для иностранца видеть это просто поразительно»[404]. В столовых, ресторанах и барах довольно оживленно говорили о судьбе кайзера Вильгельма Второго, но того, что называется ликованием, не было. Премьер-министр только что возвратился из Парижа, где обсуждались условия вероятного перемирия. Ллойд Джордж появился вечером на банкете у лорда-мэра Лондона. За последний год он полностью поседел, но все отмечали блики в его живых глазах. Он шутил о сложностях для немцев собрать делегацию и пересечь линию фронта.

Интерес вызвали сообщения о революции в Германии, но фондовая биржа вяло встретила 11 ноября. Доходы приносили только латиноамериканские дороги и мексиканские нефтяные месторождения. Но сообщение о подписании перемирия, пришедшее утром этого пасмурного дня, остановило торги. Все встали с пением «Боже, храни короля». У Даунинг-стрит, 10, собралась толпа и появился Ллойд Джордж, седые волосы на ветру. Он сказал собравшимся: «В одиннадцать часов сегодняшнего утра война завершилась. Мы добились великой победы и имеем право немного пошуметь». С этими словами он скрылся за дверью. Позже премьер зачитал условия перемирия палате общин и завершил свою речь, явственно волнуясь, следующими словами: «Не время для слов. Наши сердца переполнены благодарности, которую не может выразить должным образом ни один язык». Он предложил присутствующим проследовать в церковь и «выразить благодарность за спасение мира от великой опасности».

В полдень впервые за четыре года ударили часы Биг-Бена. Все это было очень неожиданно. Члены палаты общин и лорды стояли в церкви Святой Маргариты, исполняя церковный гимн «Ты наша надежда на будущее». Нонконформист Ллойд Джордж пел, как преданный англиканин. А во внешнем мире начался дождь, срывающий последние осенние листья; но все равно респектабельная «Таймс» написала, что это был «беспримерный в памяти людей день». От собора Святого Павла до Трафальгар-сквера стояла в основном довольно молчаливая толпа. Неожиданным был поток электрического света, от него отвыкли. Солдат носили на руках.

Но в ближайшие же дни наступили политические будни. Последние национальные выборы имели место в 1910 г.; война сорвала кампанию 1915 г. Согласно новому закону выборы должны были теперь проходить через каждые пять, а не семь лет. И только в июне 1917 г. британский парламент дал право голоса всем гражданам страны обоих полов старше двадцати одного года. Теперь многие думали о необходимости позабыть об экстренности военных лет и возвратиться к традиционной партийной политике. Кто правил политический бал? Речь шла не о 80 депутатах-ирландцах. На родине Шин Фейн уже строили республиканские планы. Не 40 депутатов-лейбористов, которые еще не осмеливались посягать на национальную власть (их время придет через шесть лет). 270 депутатов-либералов были безнадежно расколоты на сторонников Дэвида Ллойд Джорджа и сторонников Герберта Асквита. Часть либералов сидела на правительственной стороне палаты общин, часть — на скамьях оппозиции. Консерваторы же были расколоты по вопросу о политическом будущем Ирландии.

В результате ситуация не напоминала прежнюю партийную систему.

Назревало и восстание доминионов — австралийский премьер жаловался аудитории в Лондоне — с ним не советовались по поводу условий перемирия. Империя была весьма пестрым образованием: самоуправляемые доминионы, протектораты, колонии короны, зависимые королевства. Географическое единство слабело вместе с политическим. И впереди виделась не консолидация, а некая форма дисперсии.

При всем том, нет сомнения, что сама Британия внесла основной — среди имперских сил — вклад в победу. К ноябрю 1918 г. Британия мобилизовала на всех фронтах 101 дивизию. 30 дивизий дали доминионы и Индия, что существенно; но основная масса все-таки представляла метрополию. Во Франции сражались 64 британские дивизии. Это означало, что Лондон плотно привязал себя к обороне Западной Европы, а именно, обороне французских границ. И трудно было оспорить то положение, что и в мирное время Британия не могла легко отставить эту стратегическую линию. Война в Европе была выиграна с решающим участием британской армии. Франция была стратегически важна для Британии. В этом плане сторонники переноса центра тяжести с периферии на решающий участок были правы. Поэтому британское руководство с таким пониманием и вниманием восприняло предложения французов от 15 ноября 1918 г. — о подписании договора, привязывающего Альбион к французской границе.

ВЫБОРЫ

Столь прямое выражение национальной стратегии имело препятствием внутрибританские противоречия. Ллойд Джордж строил планы на основе союза с консерваторами, заключенного в мае 1917 г. И когда встал вопрос о национальных выборах, Ллойд Джордж послал лидеру консерваторов Бонару Лоу письмо с предложением: «Если состоятся выборы, то пусть они будут проведены на основе коалиции». Эта коалиция нужна, чтобы завершить войну, подписать мир и приступить к национальной реконструкции. Предлагалась пятилетняя программа. «Императивной является необходимость улучшить физические показатели граждан страны посредством улучшения жилищных условий, повышения заработной платы и улучшения условий производства». Ллойд Джордж считал необходимым принятие политики «тарифных преференций». Ключевые отрасли промышленности должны быть защищены, на пути демпинга должен быть поставлен барьер.

Сразу же после перемирия состоялись партийные заседания и съезды. Бонар Лоу призвал — ради защиты империи — присоединиться к либералам Ллойд Джорджа. Консерваторы поддержали идею Лиги Наций, «без которой не осуществится сокращения вооружений и не будет гарантии отхода от всеобщего воинского набора». Решено было, что выборы будут иметь коалиционную основу.

14 ноября Бонар Лоу объявил о роспуске парламента и о национальных выборах. Ллойд Джордж сказал, что «это будут самые важные выборы в истории страны… От них будет зависеть судьба нашей страны и империи, а посредством империи и всего мира»[405].

Между тем эпидемия гриппа «испанка» достигла пика. За неделю, предшествующую заключению перемирия, заболело 2458 человек в одном только Лондоне. Все это создавало воистину «нездоровый» фон политической борьбе. Отмечено было необычное число претендентов на места в палате общин. Необычным был выбор электората — между пацифистами Рамсея Макдональда (лейбористы); либералами XIX в. во главе с Гербертом Асквитом и правительством коалиции либералов и консерваторов Дэвида Ллойд Джорджа. Премьер и лидер консерваторов Бонар Лоу разослали по стране список лиц, которых они поддерживают. Асквит сразу же назвал их продовольственными «купонами», поэтому впоследствии данные выборы получили название «купонных».

Но другое название, другой лозунг запечатлелся в памяти большинства. Это был лозунг «Немцы должны заплатить!», который поддержал Ллойд Джордж. Премьер знал, что внешние проблемы не решают дела, население жаждало внутренних улучшений. Ллойд Джордж в первой же предвыборной речи отметил этот факт. «Что касается мира, то я не могу сказать ничего особенного, есть так много проблем не меньшей важности». Он видел, как набирают силу лейбористы. На митинге в Альберт-холле лейбористы приняли резолюцию, призывающую к «отмене системы военной повинности, полное разоружение, открытые договоры, самоопределение народов, включая Ирландию и другие народы Британской империи». Лейбористы также требовали «вывода всех союзных войск из России». Они протестовали против «капиталистического вмешательства в дела всех иностранных государств», призывали к «немедленному восстановлению рабочего Интернационала». Лидер лейбористов Рамсей Макдональд сказал под аплодисменты: «Оставьте дело мира капиталистам, и у вас никогда не будет мира!» Внешнеполитические призывы лейбористов практически сливались с требованиями французских социалистов.

На второй неделе предвыборной агитации домой начали возвращаться британские военнопленные. Их рассказы о немецких жестокостях воспламенили многих, и популярным стал клич «Повесить кайзера!». Помимо горьких воспоминаний они несли с собой яркие впечатления о революции в Германии. Они видели, как убивают немецких офицеров.

Писавший десятью годами позднее Уинстон Черчилль заметил, что выборы 1918 г. «примитивизировали политическую жизнь Британии»[406]. Но сам Черчилль был в 1918 г. непреклонен: «Справедливость должна быть суровой. Не в интересах мира будущего было бы сделать так, что виновные нации, начавшие преступные действия, избежали бы безнаказанно последствий своих преступлений». Премьер Ллойд Джордж: «Это должен быть справедливый мир, сурово справедливый мир, бесконечно сурово справедливый мир. Недостаточно только восстановить справедливость, победа не являет собой простой эквивалент справедливости». Когда Клемансо 2 декабря 1918 г. прибыл в Лондон, то обсуждалась возможность суда над кайзером. Ллойд Джордж: «Человек, ответственный за такое оскорбление человеческой расы, не может быть прощен только потому, что был коронован» (опубликовано 5 декабря 1918 г.).

Премьер пообещал, что воинская повинность будет отменена. «Огромные военные машины виновны в агонии мира, и было бы поражением мирной конференции позволить им существовать далее». Но тут же добавил: «Мы должны иметь наш военно-морской флот».

В ходе выборов встал вопрос, кто будет платить за ужасы прошедшей войны. Первый лорд адмиралтейства сэр Эрик Геддес заявил, что «нужно ободрать Германию так, как она поступила с Бельгией»[407]. (Но он оговорился, что чрезмерность в этом вопросе может ударить по британским же интересам.) Ллойд Джордж сказал избирателям, что немцы «должны оплатить стоимость войны». В одном из выступлений он добавил: «До последнего пенни».

ФИНАНСЫ

Британии дорого обошлась эта война. И все же колоссальное финансовое могущество, созданное за последние два века, сумело удержать государство на финансовом плаву. Строго говоря, две державы — Америка и Британия — являлись кредиторами антигерманской коалиции. Но новая мощь Соединенных Штатов ощущалась уже и в Сити. Даже под жерлами пушек наступающего Людендорфа американцы требовали от Лондона ограничить текущие расходы — они боялись погубить курицу, несущую новому экономическому гегемону золотые яйца. Экономический гуру нового времени Джон Мейнард Кейнс писал весной 1918 г. министру финансов Бонару Лоу: «Американское министерство финансов смотрит с удовлетворением на то, что мы ослабеваем до положения полной финансовой беспомощности и зависимости»[408]. Уже в июле 1917 г. президент Вильсон (англоман) говорил с удовлетворением, что Англия «наконец-то в наших руках». А работающая под полковником Хаузом исследовательская группа «Инквайери» рекомендовала полностью задействовать американское «экономическое оружие»[409].

Ведущий теоретик британского министерства финансов Джон Мейнард Кейнс разрабатывал планы экономического контрнаступления. Была выработана непростая схема: урожай 1918 г. обещает быть хорошим; Британия при помощи своего огромного флота снабдит себя американской пшеницей, расплачиваясь долларами; в то же время ее флот повезет из Аргентины и прочих далей пшеницу во Францию и Италию, требуя платы в фунтах стерлингов. Министр финансов Бонар Лоу с надеждой писал 25 марта 1918 г.: «Британское и американское министерства финансов могут работать вместе в бесконечно сложном и трудном деле совмещения ресурсов в мире, потемневшем от преследования собственных интересов»[410].

Ответственный за эту проблему в американском правительстве Герберт Гувер встал на дыбы. Предложение «создать единый пул» он назвал попыткой европейцев сокрушить американский рынок и подорвать благополучие трудолюбивых американских фермеров посредством наводнения мира продуктами Южного полушария. Неомеркантилисты в Вашингтоне требовали: если уж вы берете займы у Америки, то постарайтесь и продукты на эти займы покупать у нее. И хотя дивизии Людендорфа рвались к Парижу, американское правительство хладнокровно осуществляло нажим на поиздержавшихся в войне европейцев во главе с англичанами. И правительство Вильсона вовсе не собиралось ослаблять ношу Британии, фактически финансирующей западную коалицию.

Только тогда вожди Британии (в определенном отчаянии) стали возлагать надежды на германские репарации, на то, что виноватая Германия компенсирует часть произведенных затрат. Ведь возложила же Германия тяжкое бремя на нищую Россию в Брест-Литовске? И продолжила этот экономический нажим на Россию в договорах, заключенных с Москвой в августе 1918 г. До сих пор Британия и Франция не нажимали на необходимость взыскания с рейха контрибуций, выплат и прочих мер экономического ослабления главной индустриальной силы Европы. До сих пор французы и их союзники требовали германских денег только на восстановление порушенной экономики оккупированных областей Франции и Бельгии. Британские умы исходили из того, что политика «доведи до обнищания поверженного» неумна. Поставленная перед задачей выплатить репарации, побежденная сторона нанесет вред экономике победителя: она будет меньше импортировать и, напротив, будет стараться увеличить свой экспорт. Англия не была оккупирована, она не нуждалась в восстановлении своей инфраструктуры и экономики. Не была затронута разрушениями и Британская империя.

Но вопрос о взыскании контрибуции с немцев поднимали сторонники Джозефа Чемберлена, сторонники заградительных тарифов — как в самой Англии, так и в таких доминионах, как Австралия и Канада. Австралийский премьер Уильям Хьюз жаловался 7 ноября 1918 г. в Лондоне на «четырнадцать пунктов» Вильсона, особенно на пункт третий — о «свободе торговли». Хьюз требовал «отрубить щупальца германскому торговому осьминогу». Он громогласно декларировал «право каждой нации прикрываться таким тарифом, который она считает необходимым. И не собирается ли Германия избежать по меньшей мере части того бремени, которое она возложила на нас?»[411] Под этим давлением Ллойд Джордж и Бонар Лоу включили в свою предвыборную программу «имперские преференции», «защиту ключевых отраслей национальной промышленности» и требование «взыскать с немцев». Это вынужден был сделать либерал и признанный сторонник свободной торговли, каковым являлся Ллойд Джордж всю свою политическую карьеру. Задачей правительства было найти решение имперских бюджетных проблем, а не исследовать способность немцев выплатить репарации.

Проблему платежеспособности немцев исследовали только такие одиночки, как Джон Мейнард Кейнс. Но и он считал, что взыскать примерно один миллиард фунтов стерлингов с Германии было бы честно. Это было значительно меньше испрашиваемых Хьюзом 24 млрд. фунтов и меньше даже реально истраченной Британией в войне суммы — 8,85 млрд. фунтов стерлингов[412]. Кейнс полагал, что правильным было бы взыскать с немцев максимум от 50 до 75 % потерянного в войне.

ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ ПОБЕДА ЛЛОЙД ДЖОРДЖА

Клемансо всячески уговаривал Ллойд Джорджа посетить Париж, но тот отказался, сославшись на электоральные обстоятельства. Тогда Тигр приехал сам. Вместе с Фошем и итальянским премьером Орландо Клемансо прибыл во второй половине дня 1 декабря в Лондон. Полковника Хауза постарались не беспокоить, но он, к слову говоря, был болен. Американского посла в Лондоне не беспокоили по одной простой причине: Вильсон доверял только Хаузу.

Толпы лондонцев воздали должное Клемансо и Фошу, люди стояли от Чаринг-Кросса до Гайд-Парка. На улицах продавались портреты Фоша как «человека, который выиграл войну». Клемансо всегда считал англичан очень сдержанной нацией. Но здесь англичане буквально «изменили себе». Тигр долго махал шелковой шляпой ликующей толпе.

Конференция на Даунинг-стрит длилась два дня. Это была важная конференция — как ни преуменьшал ее значения Хауз в письмах президенту. Два вопроса обсуждались прежде всего и особенно: контрибуция с Германии и суд над кайзером. Клемансо, вообще говоря, ненавидел статистику, но считать взыскуемое ему понравилось. Он предложил, чтобы каждая страна выставила свой счет. С целью координации создавалась общая комиссия по репарациям. Клемансо выступал за суд над Вильгельмом. «Мы должны избрать семь-восемь человек для суда над ними — это означало бы огромный прогресс для всего человечества»[413]. Другие важные вопросы — представленность России, будущее Константинополя, Лига Наций — оставались открытыми. Ждали Вильсона. Конференция начнет свою работу, как только к ней будет готов американский президент.

14 декабря 1918 г. состоялись выборы. Рекорд по активности избирателей и избираемых. Впервые в истории голосовали женщины. Ирландцы проводили своих депутатов в Вестминстер в последний раз.

Что интересовало Британию более всего? Хранительница величайшего в мире флота была прежде всего заинтересована в ликвидации главной угрозы этому флоту — германских подводных лодок. Стоявший у восточного побережья Шотландии флот — 50 километров стали и орудий — воспринял известие о ликвидации германских подлодок с присущим британцам спокойствием и самоуважением. Но вечером выдержка британцев рухнула. Прожекторы осветили стальные громады, сигнальные сирены взорвали воздух. Звук был слышен в радиусе 160 километров. После часовой какофонии сирены разом замолкли в 9 часов вечера.

Четыреста лет сохраняла Британия свое непревзойденное морское могущество. Черчилль: «Британский флот в третий раз в истории сохранил свободу мира, восстав против военного тирана». Первый лорд адмиралтейства сэр Эрик Геддес: «Великие битвы на суше были бы невозможны, если бы союзники не имели за своей спиной всю мощь британского флота». Премьер Ллойд Джордж: «Мы должны сохранить свой морской флот. Он спасал нас на протяжении столетий, и мы совершим большую глупость, если сдадим его». Флот — это оборонительное оружие. «Вы не можете подвести флот к Берлину… немцы не могли вторгнуться в Бельгию при помощи своего флота»[414].

Можно было совершенно определенно предсказать отношение британцев к требованию президента «обеспечить свободу морей». Невысказанная ярость встретила слова президента о том, что в случае строптивости англичан американцы «будут закладывать два киля на один британский». Такую прямую угрозу не озвучивал даже кайзер Вильгельм.

Американцы послали своих аналитиков прощупать мнение англичан в начале декабря 1918 г. Знаменитый военный корреспондент подполковник Чарльз Репингтон ответил на вопрос так: «У меня нет ни малейшего представления о том, что такое свобода морей, и я никогда не встречал никого, кто мог бы мне объяснить, что это такое». Большинство указывало на то, что морская блокада помогла выиграть войну. Многие полагали, что свобода морей — это свобода, даваемая немцам топить все суда без разбора. Без британского флота весь мир подчинился бы германскому господству. Германская версия свободы морей равна германскому пониманию свободы завоевательных походов на суше. Сэр Фредерик Морис заявил, что ни одно британское правительство не согласится с принципом свободы морей, потому что подчинение такому абстрактному принципу «откроет дорогу неконтролируемым процессам, изменению военных методов вслед за механическими усовершенствованиями».

На протяжении столетий британский флот определял отношение Британии к Европе. Но морские битвы в свете полного преобладания Британии как бы «закончились» — со времен Трафальгара не было столь крупных морских сражений. И под руководством адмирала Фишера британский флот в начале XX в. в очередной раз готовился к Трафальгару, исходя из умения быстрой концентрации сил, маневренности и плотности огня. Фишер верил в решающее сражение, которое произойдет где-то в Северном море, ближе к северу Германии, чем к югу Франции. Но началась мировая война, а решающее сражение не наступало. Имитация Трафальгара имела место в мае 1916 г. на траверзе Ютланда. Два гигантских флота устремились навстречу друг другу. Британский флот потерял четырнадцать кораблей, германский одиннадцать; немцы вернулись в свои гавани.

Но блокада работала. Да, не было Трафальгара, но Германия лишилась всякого подвоза. Германский импорт зерновых упал с 860 тыс. тонн до 82 тыс.; подвоз фруктов сократился с 105 тыс. тонн до нуля. А Британия при помощи своего флота обеспечила себя всем необходимым. И поэтому британскому флоту было что праздновать 11 ноября 1918 г. Лондон был и оставался самым большим портом в мире. Он давал богатство, он давал мировое могущество, он соединял Британию со всеми частями планеты.

ВИЛЬСОН В ПАРИЖЕ

Париж, посуровевший, но веселый, триумфатор после трагедии, подчинялся новым ритмам фокстротов и танго. Как уже говорилось, французское правительство постаралось создать для президента Вильсона максимально комфортные условия — оно предоставило ему отдельное здание в Париже, принадлежавшее одному из потомков наполеоновского маршала Мюрата. (Маршал в свое время женился на одной из сестер Наполеона, а те предоставили дворец французскому правительству.) Вильсон, его супруга и его ближайшее окружение — в частности врач, адмирал Грейсон и секретарь миссис Вильсон — жили в довольно мрачных и холодных комнатах, окруженные старой мебелью и гигантскими зеркалами. (Одной из любимых шуток Вильсона было утверждение, что он оплачивает свое жилье в Париже американскими займами Франции.) Вильсон в традиционном сером костюме сидел за императорским столом, окруженный наполеоновскими орлами. Этот диссонанс нельзя было не отметить.

Остальная часть делегации разместилась в немалой роскоши в отеле «Крийон». Один из членов делегации пишет жене: «Мне выделили огромную комнату с высоким потолком, белыми стенами, камином, огромной ванной комнатой, очень комфортабельной кроватью, все окрашенное в серо-розовые тона». Американцы восхищались качеством еды, возмущались старыми лифтами, отмечали тщательное обслуживание. Через некоторое время американцы произвели необходимые изменения — окутали весь отель телефонными проводами, завели парикмахерскую, стали кормить делегацию и обслуживающий персонал тяжелыми американскими завтраками. Гарольд Николсон характеризовал американскую штаб-квартиру как «американский авианосец». Всюду стояла охрана, младшие не обедали со старшими. Лансинг и Блисс занимали комнаты на втором этаже, но подлинный центр власти находился на третьем этаже, где располагались комнаты полковника Хауза. Его охраняли больше, чем кого бы то ни было. Президенты и премьер-министры шли прямо к нему. Ежедневно Хауз беседовал с президентом либо тет-а-тет, либо по специальной телефонной линии. Иногда Вильсон приходил в «Крийон» — и шел прямо на третий этаж.

Бурная активность президента Вильсона в Париже с двумя фланговыми «атаками» — на Англию и Италию — не могла не сказаться на его здоровье. По возвращении с Апеннинского полуострова врач запретил президенту подвергать себя стрессу, и собравшиеся в Париже главы союзных правительств на два дня остались без американского собеседника. Возможно, причиной переутомления были не только быстрые перемещения и частые речи (к такого рода перегрузкам Вильсон уже привык). Нельзя исключить вероятие того, что президента начало одолевать ощущение недостаточности наличных политических рычагов. Так, в США пост губернатора или президента давал возможность опереться на свой аппарат, на свою мафию в политике, на средства коммуникации, финансы, лоббизм. И партийная машина демонстрировала чудеса, приструнивая недовольных, подталкивая нейтралов. Здесь же, в Париже, ситуация была совсем другой. Вильсон не мог полагаться даже на свое красноречие, языковой барьер лишал его привычной силы.

Все больше и больше обнажалась мрачная истина: США не имели на Европейском континенте стратегической разведки, не было проамериканских фракций, отсутствовало точное знание расклада сил в каждой стране-партнере. В шикарном парижском особняке располагались непосредственные помощники, но не было компетентного штаба эффективных манипуляторов и аналитиков, которые могли бы мобилизовать потенциально податливые политические элементы в старых и новых странах континента. В определенном смысле президент находился «на враждебной территории», он был отрезан от каналов поддержки.

Президент и без того не столь уж многого ожидал от государственного секретаря Лансинга. Идеи главы дипломатической службы США не вдохновляли: мировая организация должна признать обоснованность колониальной экспансии в отношении «полуцивилизованных» народов; спорные территориальные вопросы можно решать способами традиционной дипломатии; будущая международная организация не должна иметь права санкций или принимать обязывающие к исполнению решения. Каким образом проявлялось бы тогда американское влияние? Где и как могли США выступить судьей в спорных мировых вопросах? Роберт Лансинг вяло ходил вокруг да около. В своем дневнике он записал, что было бы фарсом верить в то, что суверенное правительство согласится пожертвовать своими правами, если это не покажется ему выгодным. Право самоопределения — это такой политический динамит, что может вызвать «волну необоснованных требований в ходе мирной конференции и создать беспорядки во многих странах». Короче, Лансинг не верил в Лигу, действующую как надправительственный орган, как эффективное орудие политики. А в отношении Вильсона мы читаем: «Он не всегда уверен в том, чего хочет».

Такой помощник приравнивается едва ли не к «внутреннему врагу». В целом апатичность Лансинга, его явная готовность сложить — в случае сложностей — с себя высокий пост вела к тому, что особо полагаться на него не приходилось. Вильсон обсуждал «проблему Лансинга» с женой и Хаузом. Было решено, что, как и в случае с Брайаном, потенциального оппозиционера Лансинга лучше иметь «внутри» делегации, чем за ее пределами в качестве открытого противника. Лучше на виду, чем за спиной. К тому же «отторжение» официального представителя, да еще такого ранга, неизбежно ударило бы по престижу всей администрации.

Еще один член делегации, генерал Блисс, проявил незаурядные дипломатические способности в штаб-квартире генералиссимуса Фоша — он явил собой антипод упрямому Першингу. Блисс не был похож на типичных американских военных. В кармане его френча всегда торчало очередное читаемое им в оригинале латинское сочинение, а самым большим его увлечением была восточная ботаника. Этот генерал, набравшийся во время войны немало полезного дипломатического опыта, видел дипломатическое предприятие Вильсона как бы с европейской стороны. И он отмечал слабости американской позиции. Президент, по его мнению, не имел четкого плана в отношении способа достижения своей цели. Общая философия не заменяет планомерности усилий — единственно верного пути к цели. Блисс с неодобрением смотрел на неупорядоченность работы американской делегации, и, судя по отрывочности и некоторой противоречивости высказываний президента, он заподозрил отсутствие цельной стратегии. Он стал сомневаться в конечном результате.

Блисс полагал, что, для того чтобы американская экономическая мощь стала доминирующим фактором в предлагаемом мировом сообществе, необходимо, прежде всего, добиться значительного разоружения крупнейших европейских держав. В этом генерал Блисс значительно расходился с президентом. Тот ставил во главу угла проблему международной организации, ее прав и эффективности, а Блисс, одобряя эту идею, считал, что любая организация, построенная на легалистских, юридических принципах, а не на началах разоружения, даст потенциальному агрессору будущего возможность выскользнуть из-под влияния Лиги. В целом все же генерал Блисс оказывал значительную помощь президенту, был незаменимым источником информации и талантливым исполнителем. Выше этого статуса Вильсон его не поднимал (возможно, с ущербом для себя). Видимо, Блисс мог бы быть более мощной фигурой, привлеки его Вильсон к обсуждению наиболее важных проблем так, как он поступал с полковником Хаузом.

Еще один член американской делегации — профессиональный дипломат Г. Уайт — отличался упорядоченностью образа жизни и мышления. Ежедневные прогулки пожилого джентльмена с неизменной тростью и шляпой привлекали внимание парижан. Это был единственный член делегации, чей французский язык был безупречен, а манеры европеизированы. Соответственно, главной миссией и заслугой Уайта стали своеобразные «посреднические» усилия между американской дипломатической командой и европейской публикой. Но и он, как Лансинг и Блисс, ощущал недостаточность контактов с президентом, отсутствие коллективных обсуждений, излишнюю, по его мнению, уверенность президента в собственных силах. Идея Лиги Наций не была идеалом Уайта, но он старательно стремился демонстрировать лояльность. Немаловажно отметить, что это был единственный член «пятиглавой» делегации, имевший довольно хорошие и тесные связи с лидерами республиканской партии, с которыми он состоял в переписке. Правды ради следует сказать, что Уайт i не предпринимал активных сомнительных действий за спиной президента.

О полковнике Хаузе уже было сказано немало. Дипломаты и журналисты в Париже довольно быстро разобрались, кто является правой рукой президента и какой канал к Вильсону будет кратчайшим. Первые сообщали техасцу те тайны, которые они хотели поведать президенту, вторые быстро определили Хауза как «маленький узелок, сквозь который пройдут великие дела». Примечательно, что английская делегация, явно игнорируя госсекретаря Лансинга, всегда держала наготове связного с Хаузом — сэра Уильяма Уайзмена. У осведомленных лиц не было сомнения, что Хауз — наиболее доверенное лицо Вильсона, что идеи Хауза — фактически официальная точка зрения США. (Как уже говорилось, когда президент Вильсон посещал отель «Крийон», он быстро проходил мимо номеров Лансинга и шел неизменно к Хаузу. Именно в их взаимном обмене мнениями решались наиболее важные вопросы дня.)

Такова была группа, которой выпала задача дипломатического утверждения США на первом плане мировой политической сцены.

Первая встреча пяти членов делегации состоялась в кабинете полковника Хауза. Полковник вскоре после начала заседания извинился перед присутствующими: в соседней комнате его ждал премьер-министр Клемансо, вернувшийся после отдыха в Вандее. Эта беседа Хауза с Клемансо заслуживает особого внимания и в значительной мере проясняет взгляды американцев и французов на конкретные проблемы Европы начала 1919 г. и, более того, на основную линию стратегического наступления Вильсона. Нет сомнения, что Вильсон придавал этой встрече чрезвычайное значение. Выйдя навстречу Клемансо, полковник Хауз, в лучших американских традициях, сразу же приступил к сердцевине проблемы. Американская стратегия направлена на то, чтобы показать, какие беды могут ожидать Францию, оставленную в Европе тет-а-тет с Германией, если она не поддержит идею создания Лиги Наций. Хауз указал, что прежняя ось французской дипломатии в Европе — союз с Россией — разрушена. Франция уже не может полагаться на Россию как на противовес Германии. Это должно заставить Францию пересмотреть основы своей европейской политики. Важны и другие обстоятельства. Британия пойдет по пути укрепления своей империи, союз с Францией ей уже обошелся дорого, и главенствующие тенденции в Лондоне сейчас другие. США испытывают симпатию к Франции, но двусторонний союз невозможен, он не будет принят американским истеблишментом. Единственное спасение Франции — в реализации концепции Лиги Наций, мировой организации, где Франции уготовано достойное место и где она всегда сможет рассчитывать на помощь США.

Неизвестно, был ли это заранее продуманный ход или экспромт великого политика, но Клемансо и не считал нужным выдвигать аргументы против столь близкой сердцу американцев идеи. Очевидно, французы заранее пришли к выводу, что решимость команды Вильсона — необоримый факт. А если мы не можем одолеть противника — присоединимся к нему. Положив обе руки на плечи Хауза, Тигр Франции внял логике своего собеседника: «Вы правы. Я за Лигу Наций, какой вы ее предполагаете видеть, и можете рассчитывать на мое сотрудничество с вами». Французская дипломатия решила бороться не против Лиги, а за то, чтобы придать ей приемлемый для себя характер.

После такого благоприятного дебюта Хауз не мог не привести грозного французского политика в соседнюю комнату, где Вильсон совещался с коллегами. Клемансо выразил полное согласие с президентом по поводу необходимости скорейшего начала конференции и пообещал вместе с американцами поторопить прибытие в Париж Ллойд Джорджа. Он наскоро «соорудил» трехступенчатую программу работы конференции: 1) подведение итогов войны; 2) создание организации сообщества наций; 3) специфические политические и территориальные проблемы.

Были ли у Вильсона дурные предчувствия или он инстинктивно сопротивлялся планам других, но окружающие видели, что президенту не нравятся эти первые шаги. Парадокс заключался в том, что Вильсон желал твердого распорядка работы и в то же время боялся его. Он боялся, что ловкие европейские адвокаты раздробят великий замысел на ничего не значащие подробности и погребут его идеи под ворохом обветшалых слов. В обстановке неясности (спонтанность или программа, военные проблемы или политические и т. п.) Вильсон посчитал необходимым усилить внимание к последнему из его «14 пунктов» — к предложению создать Лигу Наций, благо дебют с Клемансо в этом отношении был относительно удачным.

Обращаясь к этому пункту, Вильсон полагал, что фактор времени чрезвычайно важен. Пройдет время, ужас перед военным разорением смягчится, политики вцепятся в новые проблемы, и возвратить благоприятную политическую обстановку уже не удастся. Испытывая определенную нервозность, Вильсон на внутренних обсуждениях начинает уже говорить о возможностях использования финансового давления на союзников, которые были так сговорчивы до 11 ноября 1918 г., а затем потеряли в отношении американцев всякий энтузиазм.

В январе 1919 г. Высший военный совет союзников выделил пять тем для дискуссий на мирной конференции: 1) Лига Наций; 2) репарации; 3) новые государства; 4) территориальные проблемы; 5) колониальные владения. Было видно, что союзники, ставя вопрос о Лиге Наций на первое место, не желают преждевременных осложнений в отношениях с американцами.

Глава пятая

ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ

НОВЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ

Одним из условий перемирия была аннуляция Брест-Литовского мирного договора. Прекрасный повод для радости в России. Но дьявол, как известно, прячется в деталях. Одной: из самых существенных таких «деталей» была оговорка о том, что германские войска должны отойти «в зависимости от внутренней ситуации на этих территориях»[415]. Это был едва ли не прямой призыв не спешить уводить германские вооруженные силы с этих территорий.

Запад объявил о прекращении действия Брест-Литовского мирного договора, но в то же время указал на то, что «все германские войска, ныне находящиеся на территориях, прежде составлявших часть России, должны возвратиться в пределы Германии тогда, когда союзники посчитают момент подходящим, исходя при этом из внутренней ситуации на этих территориях»[416]. Отражением боязни новой России явилась выработка Западом таких условий перемирия, которые позволяли немиам замедленную эвакуацию с огромных территорий Востока. Запад разрешил немецким военным частям здесь сохранить 5 тыс. пулеметов, чтобы осуществлять контроль над территориями, «пораженными большевизмом». Согласно статье двенадцатой Соглашения о перемирии, эвакуация немецких войск из России должна была начаться только после того, как западные союзники сочтут «момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в ней»[417]. 3 декабря 1918 г. Союзная комиссия по перемирию информировала германских представителей, что считает нежелательным «оставлять большие города (на Востоке. — А. У.) без достаточного числа войск для полицейских целей», что «германские войска могут оставаться на оккупированной территории позже дат, обозначенных Соглашением о перемирии». Если от германского командования поступит специальный запрос, «союзные армии получат приказ оккупировать ключевые центры для поддержания порядка»[418]. Запад в декабре 1918 г. стал оказывать на Германию воздействие, с тем чтобы та не только защитила свои оккупированные территории в России, но и начала активные вооруженные действия против большевиков[419].

Во время обсуждения условий перемирия Хауз особо настаивал на том, чтобы отход немецких войск из оккупированных восточных областей России не был излишне поспешным. Германия, с его точки зрения, уже потерпела поражение, и с подведением итогов этого поражения можно было подождать. Но вот заполнение большевиками политического вакуума, оставляемого уходящими немцами, могло резко укрепить их позиции в Европе. Возврат Украины и Белоруссии к прародине означал восстановление России как великой державы.

Нет сомнения в том, что, если бы в Москве было иное (небольшевистское) правительство, этой оговорки не было бы. Ясно также, что Запад в этом случае поспешил бы с передачей двух миллионов русских пленных. Именно России Ленина Запад не простил сепаратный мир, отказ платить долги, национализацию западной собственности.

Важно отметить, что, прилагая усилия по возвращению в русскую столицу «нормального правительства», Запад ни во внутренних дискуссиях, ни во внешних политических заявлениях не назвал законным провозглашение независимости Финляндии, Украины, прибалтийских государств, закавказских республик. Если Германия поддерживала создание независимых государств на этих территориях, то Запад пока считал это внутренним русским делом.

Что касается финских, прибалтийских, украинских и прочих националистов, то они, видимо, хотели бы получить большую автономию от небольшевистского русского правительства, а не от правительства Ленина. Безусловно, они рассчитывали получить эту автономию, учитывая небывалое истощение России. В этой связи их устраивало одновременное поражение России и приход к власти в русских столицах политически очень особенных сил, которые были далеки от идеи российской унитарности. Поэтому антибольшевизм этих националистов в определенной степени сочетался со своего рода «благодарностью» небывалому по антипатриотизму русскому режиму.

Сложилась необычная ситуация — весь прошедший год, борясь с грозным противником, Запад обсуждал вопрос, как мобилизовать дополнительные силы и войти в Россию. А теперь, имея в руках победу, ликвидировав германскую угрозу, Запад думал о том, как не пустить Россию в Европу, как перехватить те позиции, которыми владела в Западной и Юго-Западной России Германия начиная с весны 1918 г. Согласно статье 4 перемирия с Австро-Венгрией западные союзные армии обретали право «получить такие стратегические пункты в Австро-Венгрии, которые позволят им проводить военные операции или поддерживать порядок»[420]. Согласно статье 15 перемирия с Турцией, западные союзники получали право оккупировать Батуми и Баку[421].

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОСТОК

Девятью месяцами ранее германское правительство признало независимость созданных на оккупированной вооруженными войсками рейха государств с подобранной немецкой военной администрацией клиентурой в качестве «правительств» этих государств — Эстонии, Латвии и Литвы. Исследователь периода Г. Даллас приходит к выводу, что в Берлине справедливо полагали, что «союзники тайно желали сохранить их армии на Востоке»[422].

Верховное германское командование спешно создает Grenzschutz Ost — Приграничные оборонительные силы на Востоке. Но что такое Восток? В условиях перемирия ни разу не было упомянуто слово «Польша», а именно она начинала превращаться в один из наиболее сильно действующих факторов для «германского Востока».

Возможно, немцы и не спешили бы с национальными выборами, если бы не их стремление сохранить единство страны (блокировать сепаратизм таких частей рейха, как Бавария) и сохранить влияние на Востоке. Но главные центры германской власти — правительство и Верховное военное командование — не могли предусмотреть столь быстрое, фактически революционное изменение общества и его структур, быструю атрофию германской военной мощи на завоеванном Востоке. В этом плане Ленин в своем анализе был ближе к фактическому ходу событий на Востоке. Немцы не предусмотрели возникновения правительства Пилсудского в Варшаве. Вернее, они сами помогали его создавать, но им трудно было представить, что создаваемая при их помощи Польша так быстро оборотится против них. Немцы предполагали выводить полумиллионную армию, контролирующую Украину, через польские территории, но Варшава на удивление твердо сказала «нет». Оставался путь через Литву в Восточную Пруссию. Находившаяся еще совсем недавно в сорока пяти километрах от Петрограда германская 8-я армия теперь смотрела на дороги Латвии, связывающие ее с Восточной Пруссией.

Хуже, чем песчаные дороги, было то, что эта ударная элитная сила распадалась буквально на глазах. В одной части 8-й армии возобладали солдатские Советы, другие под руководством собственных офицеров превращались в новые самостоятельные единицы. Новый военный министр — социал-демократ Носке — называл командиров этих самостоятельных частей «маленькими Валленштейнами»[423].

Именно с этими новыми независимыми валленштейнами должна была решать Германия проблемы своей восточной политики. Среди трех новых государств Прибалтики немцы чувствовали себя наиболее уютно в Эстонии — цепь озер «охраняла» их от кипящего большевистского Петрограда. Коммунистические войска гораздо больше угрожали соседней Латвии, новообращенный премьер-министр которой, Карлис Ульманис, бывший школьный учитель в далекой американской Небраске, организовал весьма эффективные отряды национальной самообороны. Но и Ульманис понимал, что перед всей мощью Красной армии он бессилен. Поэтому он отправился к новой военной силе региона — к прибывшей британской эскадре. Однако на борту английского флагмана ему объяснили, что англичане не хотели бы себя видеть в данном случае сражающимися в одном строю с немцами, что морская мощь Британии мало что может сделать на снежных полях Латвии; что реальную помощь в его ситуации могут оказать лишь немцы.

Когда красные российские войска взяли сочувствующую индустриальную Ригу, Ульманис подписал соглашение с немцами. Это соглашение имело несколько особенностей. Во-первых, германские части будут сражаться под руководством только своих офицеров, они согласны на параллельные действия, но не на командное подчинение. Во-вторых, должна быть соблюдена пропорция германских и латышских вооруженных сил; при увеличении численности латышей и немцы будут увеличивать свой контингент. В-третьих, любой немец, воевавший не менее месяца вместе с частями Ульманиса, автоматически получал латышское гражданство. Речь шла даже о том, чтобы наделять каждого воюющего немца девяноста акрами свободной латышской земли.

Но в данной ситуации гораздо важнее, чем дружественность прибалтийских лимитрофов, был вопрос о возрождающейся Польше — стране, на которую с определенной симпатией смотрели западные союзники и которая не имела четко очерченных исторических границ. Это был гигантский знак вопроса, это была проблема, от разрешения которой в очень многом зависела конфигурация всего региона в целом. Поляки достаточно отчетливо понимали, что они должны действовать быстро — пока фортуна в лице и Запада и Германии на данный момент смотрит на них благожелательно. Если опоздать к моменту подписания всеобщего мирного договора, то можно многое потерять. Поляки Пилсудского так спешили, что к началу декабря 1918 г. польские легионы воевали уже со всеми своими соседями.

Первым делом Пилсудский воспользовался помощью немцев и установил в Варшаве настоящую диктатуру. У него были весьма серьезные конкуренты. Еще в начале войны Роман Дмовский создал в русской Польше свое правительство, гораздо более благосклонно относящееся к России, — Польский национальный комитет. После свержения царя этот комитет вместе с Дмовским переместился в Париж, где верные союзники царя и благожелатели любого противовеса Германии относились к этому комитету весьма дружественно. Не дремали и четыре миллиона поляков в Соединенных Штатах, они выдвинули в качестве главы возрожденной Польши одного из лучших музыкальных интерпретаторов Шопена — Игнация Падеревского. Тот не терял времени зря и тотчас же после окончания войны прибыл в спорный немецко-польский Познань-Познау. Здесь колонны поляков во главе с Падеревским, украшенные бело-красными знаменами, проводили нескончаемые демонстрации.

Немцам было нетрудно остановить эти хождения. Они жестко воспринимали город германским, и в городе был расквартирован 5-й прусский армейский корпус, возвратившийся «к родным пенатам» с Западного фронта. Пауза в их восприятии ликующих поляков завершилась 26 декабря 1918 г., когда немцы открыли огонь по толпе приветствовавших Падеревского. Хрупкий мир ушел в область преданий, и германо-польский спор в Познани приобрел зримые черты. Детонация немедленно последовала в Варшаве. Лишь недавно освобожденный и доставленный немцами в столицу Польши Юзеф Пилсудский стал после 15 декабря 1918 г. буквально демонстративно рвать с немцами. Фактический германский посол Харри фон Кесслер отбыл в Берлин, а поляки начали реализовывать свой исторический шанс.

В создавшейся экстренной обстановке обычно неуживчивые политически поляки сумели найти общий язык. Пилсудский стал главой государства, Падеревский — премьер-министром, Дмовский — министром иностранных дел. Разумеется, внутренняя борьба последовала незамедлительно. Премьер-министр тотально игнорировал главу государства, тот не обращался за советом к своему премьеру; министр иностранных дел вообще предпочитал находиться в Париже. Активнее и важнее своих соперников был Пилсудский. К январю 1919 г. он сформировал 100 пехотных батальонов, 70 — кавалерийских и 80 батарей артиллерии, большая сила в условиях расформирования и деморализации германской армии, Гражданской войны в России, демобилизации англичан и сверхзанятости французов германским вопросом. Европейский Восток вовсе не выглядел вошедшим в период мира и согласия. Напротив, все происходящее грозило общим взрывом.

Ситуация на европейском Востоке имела прямое отношение к характеру происходящего в Германии и ее столице. Учтем то роковое обстоятельство мировой истории (скорее географии), что между Берлином и Москвой лежала крайне не заинтересованная в их сближении Варшава. И тогда, когда в Берлине вслед за Петроградом начали накаляться революционные страсти, Варшава стала гасителем социального и национального восстания и сближения своих громад.

ГЕРМАНИЯ: ПРИЗРАК ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Представляющий отдел демобилизации полковник Кет завершил один из берлинских митингов словами, что «следует не выпускать из поля зрения происходящее на Востоке». Если растущая в Германии безработица наложится на пение большевистских сирен, то революционный союз России и Германии грозит перевернуть все до сих пор сложившееся в реальном политическом мире.

Новым явлением для Германии было создание в эти дни и недели так называемых свободных корпусов — самодовлеющих воинских подразделений, готовых сражаться на свой страх и риск, воспринимающих себя революционной силой и призывающих мотивироваться только «любовью к отечеству». Подразделения состояли из тех людей, кто разочаровался во многом, но предпочитал найти «вечные ценности», искал подлинного фюрера, искал новой идеологии на основе критики буржуазных ценностей, на основе культа молодости, силы, древних саг, ненависти к благоустроенному быту Британии как предательству расы, судьбы крови. Они слышали дробь ранних барабанов нацизма.

Это были люди, которые «почти дотянулись» до Парижа вместе с Людендорфом, которые героизировали фронтовую жизнь — это было единственное, что у них осталось. У новых генералов этих кондотьеров не было трудностей набрать людей в свои отряды. Огромная разлагающаяся армия порождала своих «фундаменталистов». Тайные связи позволяли получать самое хорошее оружие, структура предполагала наличие — как в ударных частях Людендорфа — отделение пулеметчиков, отдельные артиллерийские части, штурмовые войска. Находились и броневики, и даже самолеты. В день волонтеры «фрайкора» получали 30–50 марок, минимум 200 граммов мяса, 75 граммов масла. Им гарантировали пенсии. Государство включило свои денежные прессы, в критический час сработал инстинкт самосохранения.

А вожди пока несмелой германской социал-демократии отчаянно искали силовой поддержки своего режима. Эберт и его военный министр Носке посетили военный лагерь в Цоссене — к югу от Берлина. На них произвели большое впечатление 4 тыс. хорошо экипированных и обученных войск. Здесь же они впервые увидели и «фрайкор» генерала Георга фон Мекера. Впечатление было, что рождается новая военная волна, на которую противники большевизма в Германии могут твердо положиться. Министр Носке похлопал своего шефа по спине: «Теперь можно расслабиться. Все будет как надо!»

А волноваться было о чем. Надвигались национальные выборы — первые после фактического бегства кайзера и провозглашения республики. Никогда еще — со времен Реформации — Германия не знала такого внутреннего ожесточения. Ненавистью и горечью пылали речи ораторов. Хмурая толпа выказывала все признаки готовности броситься на оппонентов. Вечерами на улицах происходили подлинные побоища. Нация теоретиков бросилась к своим «толстым журналам», где доказывала свою правду и обличала ошибки противников. Самым распространенным словом была «социализация». Лучшие умы нации считали своим долгом осуществить анализ сложившейся ситуации.

В определенной мере события внешнего мира (кроме эволюции российского коммунизма) отошли на второй план. Вспоминали лишь третью ноту Вильсона, в которой американский президент объявил, что Соединенные Штаты не будут иметь дела с «военными хозяевами и монархическими правителями Германии» — что явственно подтолкнуло общую эволюцию к конечному неприятию Вильгельма.

Вся Германия — взрослые старше двадцати одного года — готовилась выразить свое мнение. Эберт ввел более современную систему пропорционального представительства. Теперь население Германии было представлено в своем парламенте полнее, чем население Британии, Франции или Соединенных Штатов. Профессор Хуго Пройсс, напряженно работая в Министерстве внутренних дел, отражая классические каноны либералов — теперь получивших свободу неограниченной реализации своих идеалов, — подготовил со своими коллегами новую конституцию. Ее предстояло выдвинуть на рассмотрение Национальной ассамблеи. Идеалом Пройсса была французская конституция 1790 г., которая разделила страну на мелкие департаменты и обрубила тем самым сепаратизм провинций. Вариант Пройсса от 3 января 1919 г. делил Германию на шестнадцать земель, президент избирался парламентом. Важно было то, что даже Пруссия делилась на земли.

В комиссии вдохновенно работал Макс Вебер и менее яркие светила современной социологии. Изучая долгие годы Ближний Восток, Вебер ввел в обиход отныне популярное понятие «харизма». Он очень надеялся, что будущие вожди Германии, будучи демократически избранными, окажутся не обделенными харизматическими данными.

Эберт более всего боялся недовольства прежних немецких государств территориальным делением и потребовал убрать всякое упоминание о границах. Затем были созваны представители 25 самых крупных немецких «доимперских» государств. Примечательно, что ни один из прибывших представителей не выдвинул идеи возвращения кайзера и восстановления имперской структуры в стране.

ВАШИНГТОН

В октябре 1918 г. президент Вильсон утвердился в своем новом видении России, на этом этапе весьма отличном от англо-французского. Не следует ждать импульса от большевиков, американцам нужно самим проявлять изобретательность. 18 октября госдепартамент опубликовал план экономического сотрудничества с Россией, в котором ставилась задача «помочь России, а не использовать ее слабости». В отделе военной торговли Министерства торговли была создана русская секция с первоначальным капиталом в 5 млн. долларов (взятым из президентского фонда) для регулирования экспортных поставок в Россию. Но общее положение — это одно, а конкретная практика — другое. Сразу же встал вопрос: как использовать этот фонд, кто будет партнером с русской стороны? Если партнером станет центральное Советское правительство, то таким путем осуществится его признание де-факто.

Профессиональные американские дипломаты, собственно, не видели иного пути. Им представлялось, что, поскольку оппозиция большевикам не выдвинула общепризнанного лидера или общеобъединяющего движения, Западу рано или поздно придется обращаться к центральным русским властям. Но это «внутреннее движение» не питающих на данном этапе ненависти к красной России чиновников встретило оппозицию со стороны правых политиков и, конечно же, русских врагов большевизма. Противники правительства Ленина, равно как авантюристы всех мастей и непрофессиональные посредники, твердо обещали Вашингтону (как и всему Западу) найти действенную оппозицию русскому большевистскому центру. Правительства западных стран в этом отношении уговаривать не нужно было. Их ненависть к предателям, заключившим соглашение с немцами, была бездонна. И президент Вильсон готов был иметь дело с более понятным и симпатичным ему режимом в России.

Центром стимуляции эволюции Вашингтона в антисоветском направлении становится прежде всего американское посольство в России. Сразу же после заключения перемирия на Западе посол Френсис выступил с планами об использовании высвободившихся воинских частей союзников против России. Прежде всего следовало оккупировать Петроград. По расчетам Френсиса для этого требовалось 50 тыс. американских войск, 50 тыс. французских войск, 50 тыс. англичан и 20 тыс. итальянцев. После вхождения союзных войск в Петроград американский посол предполагал объявить народу России, что целью союзников является обеспечение свободных выборов в Учредительное собрание, которое определит форму правления, желаемую большинством русских.

Президент Вильсон держался собственной линии, и на него пока не действовал алармизм Френсиса. 13 декабря Вильсон прибыл в Европу с ощущением всемогущества. Понятна его гордость: именно его мирные тезисы были положены в основу перемирия, именно его войска склонили чашу весов в сторону союзников, именно он готовился реформировать Европу, а не просто мстить немцам и русским. Ему предстояла огромная мыслительная работа — переделать структуру мира, решить неразрешимые социальные проблемы вроде русской. Его военное ведомство готовило на следующий год создание трехмиллионной армии. Индустрия находилась на невиданном подъеме. Еще пять лет назад США были крупным должником Европы, теперь роли в этом плане поменялись.

Не получивший еще президентского благословения Френсис обсуждал русскую проблему с госсекретарем Лансингом, полковником Хаузом, генералами Першингом и Блиссом, Генри Уайтом — членами американской делегации на Версальской мирной конференции. Все они в той или иной степени соглашались с идеями посла, хотя все дружно оставляли последнее слово за президентом. 27 декабря 1918 г., отвечая на вопрос английского короля Георга V, «что следует делать с Россией», Френсис ответил, что следует свергнуть большевистское правительство. Король заметил, что президент Вильсон думает несколько иначе. Возможность вплотную обсудить критический вопрос предоставилась послу довольно неожиданно.

Френсис возвращался на корабле «Джордж Вашингтон» в декабре 1918 г. из Европы в Америку вместе с Вудро Вильсоном. В один из дней трансатлантического перехода дверь его каюты распахнулась — на пороге стоял президент. Он желал знать факты из первых рук.

Вильсон уже отмел для себя «упрощенные» варианты решения русской проблемы. Во-первых, большевики не пошли на расширение сотрудничества с Америкой (чему, разумеется воспрепятствовала высадка во Владивостоке). Во-вторых, после поражения Германии необходимость особой осторожности в контактах с Москвой отпала: германо-русский союз был уже едва ли возможен. Френсис стоял за введение в Петроград не менее 100 тыс. союзных войск[424], иного способа решения проблемы посол не видел. Создав перевес сил в политическом центре страны, следовало провести переговоры всеобъемлющего характера — как с Советским правительством, так и со всеми остальными русскими правительствами, созданными на огромной территории страны. Для того чтобы переговоры дали быстрый и конкретный результат, следовало поставить русским всех политических мастей непременное условие — воздержаться от политических заявлений. Процедура переговоров должна была свестись к ответам русских на вопросы союзных представителей. После выяснения картины соотношения сил союзные миссии обратятся к русскому народу за помощью в проведении свободных выборов в Учредительное собрание, которое сформирует правительство большинства.

Президент слушал молча. Вильсон не верил в простые решения он смотрел дальше своего посла. Во-первых, посылка американских солдат в Россию не может стать популярным предприятием в США. Президент сослался на отношение к подобным предложениям Ллойд Джорджа: если тот отдаст приказ английским войскам двинуться в Россию, те просто откажутся выполнять приказ. Практически таким же было положение Жоржа Клемансо — по мнению премьера, французские войска в этом случае просто взбунтуются.

Второе возражение президента заключалось в том, что военная завязанность американцев в России осложнит их позиции на Версальской мирной конференции. Против этого Френсис выдвинул следующий аргумент: никакой мирный договор не будет настоящим, всеобъемлющим, полным, адекватным, если его не подпишет Россия, — она слишком велика и потенциально опасна. Но еще хуже будет, парировал президент, если мирный договор будет позволено подписать большевистской России, или России, находящейся в состоянии внутреннего раздора. Тогда у потерпевшей военное поражение Германии всегда будет исторический шанс — воспользоваться положением России и в союзе с ней найти выход из общих несчастий. Сближение Германии с Россией воссоздало бы безграничные ресурсы России. Германия могла бы организовать массу русского населения и в короткое время — в течение десяти или даже менее лет — превратить свое поражение в победу.

Главного советника президента — полковника Хауза в текущий момент заботило не соединение, а разъединение России и Германии. Помимо этого Хауз и его окружение боялись распространения коммунизма на Центральную и Западную Европу — тогда Россия становилась первым европейским гигантом.

Пока президент не принял окончательного решения. У Вудро Вильсона была завидная черта — он верил, что любая проблема, если подойти к ней рационально, отсечь привходящие обстоятельства и выделить главное звено, поддается решению. Возможно, этой верой объясняется его приказ секретарю американского посольства в Лондоне У. Батлеру обстоятельно познакомиться с дипломатическим представителем большевиков М. Литвиновым, чтобы проникнуть в сущность большевизма — нового явления, изменившего европейский политический ландшафт, ввести это явление в определенные рамки. Готовясь к Парижской мирной конференции, призванной подготовить мир с Германией, он постарался предусмотреть основные подводные камни.

БЕРЛИН

Немецкий историк Фридрих Майнеке писал другу после подписания перемирия: «Ужасное и отчаянное существование ожидает нас! И хотя моя ненависть к врагам, которые напоминают мне диких животных, сильна как никогда, столь же велика моя злость и возмущение теми германскими политиками, которые из-за своих предрассудков и глупости втянули нас в эту бездну. Несколько раз на протяжении войны мы могли заключить мирное соглашение, если бы не безграничные требования пангерманистско-милитаристско-консервативного комплекса, сделавшие такой мир невозможным. Ужасно и трагично то, что этот комплекс оказалось возможным разбить, только сокрушив само государство»[425].

Запад — все три основные столицы, Лондон, Париж и Вашингтон — следил с величайшим вниманием за происходящим в сфере русско-германских отношений. При этом Запад готовился перенять у Германии контрольные функции на крайнем юге и на крайнем севере германской зоны оккупации — на Кавказе и в балтийских провинциях.

Отношение немцев к России в ноябре — декабре 1918 г. было сложным. Среди правящей группы германских политиков сушествовали различные мнения относительно того, как использовать страх Запада. Выделились две точки зрения.

Первая точка зрения базировалась на том, что в своем противостоянии победоносным западным союзникам немцам следует опереться на еще одну жертву войны — Россию (хотя и слабую, раздираемую внутренней смутой; Германия могла рассчитывать лишь на долгосрочную перспективу, на проникновение в будущем на хорошо знакомый ей русский рынок, обгоняя при этом Запад). Представители этой точки зрения считали, что акции Берлина поднимутся, если он предварительно сблизится с Москвой.

Борясь внутри страны с коммунистическим «Спартаком», германская элита определила для себя, что, несмотря на поражение, Германия все же имеет большие шансы в той части Европы, где благодаря крушению Российской и Австро-Венгерской империй образовался большой экономический и политический вакуум. Для реализации долгосрочного замысла укрепления на российской периферии немцам нужно было нейтрализовать советскую пропаганду и не ослаблять свое военное присутствие здесь. Генерал Тренер (наследник Людендорфа) лихорадочно набирал добровольцев в немецкие войска на Востоке[426], а германские фирмы размышляли над возможностями освоения новых территорий. Как свидетельствуют документы германского Министерства иностранных дел, Берлин придерживался этой политики на протяжении всех восьми месяцев между ноябрьским перемирием и подписанием Версальского мира.

Для немцев оказалось возможным использовать настороженное внимание Запада. Когда К. Либкнехт объявил 21 ноября 1918 г., что он большевик и владеет неограниченными фондами для политической пропаганды, канцлер Эберт немедленно получил политическую и материальную поддержку Запада. Посол Буллит информировал Лансинга: «Если мы не будем помогать правительству Эберта так, как русские большевики помогают группе «Спартак», Германия станет большевистской. Австрия и Венгрия последуют за Германией. И оставшаяся Европа не избежит инфекции»[427]. Запад проводил параллели между событиями в Германии и России. В принце Максе стали видеть князя Львова, в Эберте — Керенского, в Либкнехте — Ленина. Но Макс Баденский, Эберт, Эрцбергер, Брокдорф-Ранцау и Тренер ясно видели, что Запад прежде всего волнует не большевизация Германии, а геополитический аспект — нахождение ею некой формы союза с Россией. И немцы начали использовать рычаг этой угрозы для постепенного высвобождения Германии из-под пресса поражения. Германская сторона быстро ощутила возможность использования страха перед вооружившейся новой идеологией Россией. Началась игра, которая длилась по существу до 1939 г.

Со второй точки зрения слабая и непредсказуемая Россия уже не виделась удивительным призом истории. Приверженцы этой точки зрения стояли за принципиальную враждебность к русскому якобинству. За шесть дней до подписания перемирия в германском Министерстве иностранных дел был создан меморандум «Программа для нашей восточной политики»[428], авторы которого исходили из того, что ослабленная внутренней борьбой Россия уже не представляет интереса для Германии. Более того. Большевистская пропаганда стала «исключительно опасной для нас, она компрометирует нас, считающихся их патронами». Изменения в русской политике Германии требовались в свете невозможности для нее «удерживать приграничные государства. Германия должна вооружить эти государства против России, особенно Украину… То же самое относится к Литве и балтийским государствам. Наша восточная политика должна быть направлена на децентрализацию России с помощью манипуляции национальным принципом»[429]. Ради достижения этой цели германские войска следует оставить в балтийском регионе и на Украине. Труднее представлялось сохранить влияние на Кавказе и в Польше. Вторая точка зрения набирала силы по мере распространения хаоса и ожесточения Гражданской войны в России.

В Берлине новые социалистические власти в этот критический час не осмелились пойти на сближение с Россией. Мы читаем в протоколе заседания нового германского правительства от 18 ноября 1918 г.: «Каутский согласился с Хаазе: решение должно быть отложено. Советское правительство не продержится долгое время, его существование продлится лишь несколько недель, поэтому нужно продолжать переговоры и тянуть время… Барт: В Германии никто не пойдет на террористические акты и на большевистские методы… Но мы не должны входить в антибольшевистский союз (Давид: очень правильно!). Было бы безответственно терять ради создания такого союза — пролить хотя бы каплю германской крови»[430]. Шейдеман, выходивший на первый план нового политического расклада сил в Германии, говорил в ноябре, что «тесные отношения, не говоря уже о союзе с Россией, немыслимы, потому что они ослабят наши позиции визави Антанты». Отношения с Москвой не должны вызывать подозрений у Парижа, Лондона и Вашингтона. Никаких наднациональных мотивов. «Русская политика должна служить только нашим нуждам»[431].

Как ни пытались Ленин и его соратники реализовать сближение с германской социал-демократией, немецкие социалисты не желали имитировать своих российских партнеров вопреки многим обстоятельствам. Вошедшие в правительство германские социалисты не желали сближения с русскими революционерами, даже если их собственные избиратели удивлялись германскому ожесточению в отношении русского социалистического правительства. Отто Бауэр писал Карлу Каутскому, что массы трудящихся не могут понять враждебность германских социалистов к русским революционным социалистам. В результате союз новой России с Центральной Европой против Запада оказался блокированным германскими коллегами-социалистами, которые оказались большими патриотами, чем их русские ученики и единомышленники.

Берлин ощутил, что обращение с ним Запада зависит в значительной мере от его отношений с Москвой. Он не желал рисковать. Фракция сближения с Россией остереглась выйти на первый план. В результате Берлин отказался поднять уровень дипломатических отношений с Россией, отверг ее предложения об экономической помощи, изолировал советских дипломатов и журналистов. Более того, германское правительство активизировало помощь антирусским силам на границах России.

В те времена Россию и Германию сравнивали все. Было нечто общее, но многие характеристики были едва ли не противоположными. Сопоставляя условия в революционной России и в революционной Германии, американский журнал «Нью рипаблик» отметил такие различия: Германия — это «сравнительно небольшая комнатная страна с более зрелой цивилизацией, имеющая более твердые традиции». Будучи индустриально более развитой, Германия имеет «более сложную и интегрированную национальную экономику… больше городов, более эластичную и эффективную систему коммуникаций — это касается перемещения и товаров и идей». Германский народ всегда жил теснее вместе, говорил на одном языке, принадлежал к одной расе, являлся более дисциплинированным и лучше подготовленным для самоуправления, в нем более отчетливо проявилось национальное самосознание.

Короче говоря, «Германия была в более высокой степени объединенной, превращенной в единое целое, прошедшей фазу капитализма, более индустриализованной, интеллигентной и дисциплинированной общностью, чем Россия, и ее сложнее сбросить с колес развития»[432]. Все это, заключает «Нью рипаблик», привело к тому, что главной задачей германского временного правительства стала не социальная революция, а сохранение национального единства, которое обеспечивалось распределением продовольствия, обеспечением занятости и поддержанием внутреннего мира. Но Германия не удержала бы своего социального мира, полагает американский журнал, если бы не помощь Запада. Запад осознал свою ошибку в отношении России и постарался не повторить ее в отношении Германии.

Но, думая о судьбе Востока, Запад заблуждался относительно бездонности немецких физических и моральных ресурсов. Даже дисциплина немецкой армии имела свои пределы. Мораль германской армии рухнула, ее боевая эффективность падала. В начале 1919 г. маршал Фош пришел к выводу, что германские «восточные армии не представляют собой адекватной оборонительной силы на оккупированной территории». Частичное восстановление русской военной мощи оказало значительное воздействие на западное и германское планирование. В результате наступления Красной армии Нарва и Псков снова стали русскими в конце ноября 1918 г., Минск — в середине декабря; Рига, Митава и Харьков — в начале января 1919 г.

ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

В Германии царило несколько странное представление: рейх не потерпел поражения в войне. На улицах германских городов говорили о катастрофе, но даже крайние пессимисты не употребляли слово «поражение». Американский офицер, прибывший в Берлин 10 декабря 1918 г., слышал слова песни на улице: «Теперь война окончена. Мир всюду наступил. Давай теперь забудем все, товарищ». У американца глаза лезли на лоб, когда на улице ему популярно объясняли: «Мы не победили, но и не проиграли; однако что толку беспокоиться об этом, ведь война закончилась»[433].

Иностранные армии не оккупировали германскую территорию. Они вступили на часть Рейнской области — но ведь таковы были условия перемирия. Напомним, что германская внутренняя пропаганда была столь успешной, что немецкое население вплоть до сентября 1918 г. было уверено, что германское оружие побеждает, что в сентябре Людендорф «просто сменил тактику» и было заключено перемирие. Разгрома германских армий не произошло. Да, кайзер отрекся, Людендорф покинул Верховное командование — произошло много всякого, но не было разгрома лучшей армии мира. Она возвращается домой непобежденная. Серые мундиры прибывали на железнодорожные станции в огромных количествах накануне Рождества 1918 г. Они шли бравым «гусиным шагом» к центру городов, у них не был вид потерпевших поражение. Города разукрашивались, девушки бросали цветы. Вполне могло сложиться впечатление, что в родные дома возвращаются победители.

Ежедневно на деревянной мостовой у отеля «Адлон» представители «Германской Социалистической республики» приветствовали «unsere Helden», «наших героев». Источали торжественные слова митинги, воздававшие славу войскам, покорившим почти всю Европу. Они приехали из мест, сто процентов которых носили иностранные имена. Ни одно подразделение не прошло под красным или иным знаменем — кроме красно-бело-черного прусского и имперского. Генерала Тренера беспокоило то, что, бодро промаршировав под Бранденбургскими и бесчисленными другими воротами, германские солдаты начали растворяться в аморфном окружении. Вполне объяснимо: наступало Рождество. Тренер сказал, что «Рождество оказалось сильнее воинской дисциплины». Он без всяких сомнений думал, что Верховное военное командование — главная и единственно реальная власть в Германии. Это командование наследовало верховную власть от удалившегося кайзера, императора Германской империи. Со странным режимом в Берлине ради спасения войск можно было поддерживать рабочие отношения, но это некое временное обстоятельство, которое неизбежно будет похоронено историей. Армейское командование называло правительство Эберта не иначе как «режим» и никогда как «Германскую Социалистическую республику». Да, депутации военных по прибытии в Берлин давали «обещание лояльности» — но никогда не «клятву». Особенно отличались элитарные части, они особо оговаривали свою приверженность Гинденбургу и согласны были подчиняться «существующему режиму» только до избрания легитимного правительства. Предстояло избрать Национальную ассамблею, а она уж решит — «демократической монархии» или «демократической республике» будет служить германская армия[434]. Весьма странным образом эти гвардейские части громогласно осуждали «контрреволюцию», подразумевая узкий смысл, что призвания кайзера Вильгельма назад не будет.

В Берлине, как уже говорилось, основные политические митинги происходили в стоящем на северном берегу Шпрее, неподалеку от Королевского замка цирке Буша. Но громче всех здесь выступали левые — сторонники «Спартака» и «независимые социал-демократы». В первые дни германской революции здесь было много революционных матросов, но с наступившими холодами они разъехались по своим (преимущественно северным) городам. Зато в Берлине стало значительно больше вернувшихся с фронта солдат, и они составили большую долю благодарной публики. Взгляды этих берлинских масс были весьма пестрыми — от прорусских левых — германских «большевиков» до ультрапатриотов, озабоченных прежде всего сохранением единства рейха. Именно здесь, неподалеку, приходил в себя ефрейтор Гитлер, зло и отчаянно воспринимавший новую для себя среду.

Значительно энергичнее стали прибывшие с фронта офицеры — те капитаны и лейтенанты, которые призывали солдат не предавать фатерланд ради отвлеченных идей, пропагандируемых противником. Они взывали к фронтовому братству, безудержно славословили героев, разжигали патриотические страсти. Если мы не всмотримся в эту толпу, нам труднее будет понять рождающееся национал-социалистическое движение. Среди тех, кто слушал идейных вождей в рейхсканцелярии, будут и те, кто в этой же рейхсканцелярии встретит столь далекий тогда май 1945 г. Много пели. Офицеры сознательно стремились занять солдат хоровым пением, и это хорошо удавалось. Подлинные мастера, профессора консерватории, руководили этими солдатскими хорами. Им была важна чистота звука, а рождающимся профессиональным патриотам более важны были слова солдатских баллад и маршевых песен. В цирке Буша за режиссерским пультом стоял профессор Хуго Рюдель, и все вспоминали, что хор звучал, «словно Бог вернулся на землю».

Немецкая революция была основательна. Невдалеке ревели солдаты, но в главных зданиях Берлина — в Королевском замке, в университете Гумбольдта, в Доме гвардии, в рейхсканцелярии расположились отдельные, часто подчеркнуто независимые штабы борьбы за власть. Здесь обсуждался широкий спектр идей, но главной среди них была будущая концепция политической власти в Германии. Ораторы — как и слушатели — были голодны и злы, их очень быстро покидало первоначальное показное благодушие. В издававшихся газетах-листках содержались самые замечательные и оригинальные политические теории.

Важно было удерживать главные силовые рычаги. Не всех матросов охладили зимние ветры. Примерно 3 тыс. моряков и солдат составили новый полицейский комиссариат. Во главе его стоял прежний начальник телеграфной службы в русском посольстве Эмиль Эйхгорн. Над полицейским комиссариататом, равно как и над Королевским замком и Королевским манежем, развевались красные знамена. Ударной силой левых был двухтысячный Народный морской дивизион. Более сознательных борцов трудно было найти: когда правительство Эберта попросило их вернуть заплаченные вперед деньги, эти матросы не стали «с яблочком в зубах» праздновать апофеоз революции, а спокойно собрали изыскиваемые марки. Но время шло, и ради проживания матросы к Рождеству 1918 г. стали требовать от правительства 80 тыс. марок. «Поневоле» они начали перебиваться реквизициями в богатой части города.

Они все читали «Роте фане», в которой революционные матросы назывались не иначе как «гвардия революции». С большой подозрительностью на незваный «авангард революции» смотрели из расположенного на Унтер ден Линден Дома гвардии, где располагался военный губернатор Берлина Отто Вельс. Напротив, во Дворце кронпринца, располагались сложной политической масти солдаты под руководством ефрейтора Супа. Спартаковцы называли два этих подозрительных здания «казармами Супа», «суповыми бараками». Выступая 15 декабря в цирке Буша, ефрейтор Суп пожаловался на то, что с отстранением буржуазии от власти система управления страной потеряла прежнюю квалификацию.

Это была прямая критика «пятиглавого» совета канцлера Эберта, ставшего «комиссаром» Эбертом. Этот сын ремесленника сидел на Вильгельм-штрассе за письменным столом Бисмарка и слушал пламенные речи своих коллег — двое из них представляли основную массу социал-демократов, трое были независимыми социал-демократами. Это эрзац-правительство едва ли было эффективной управляющей силой. Оно непосредственно зависело от своей правящей в рейхстаге фракции. Беда была в том, что рейхстаг не собирался со времени отречения кайзера.

Тренер в упор спрашивал 7 декабря председателя рейхстага Константина Ференбаха: «Почему бы не созвать рейхстаг? По меньшей мере мы будем иметь одно легальное учреждение, способное противопоставить буржуазию радикалам». Думал ли Тренер о карьере душителя Парижской коммуны Тьера? Генерал предложил депутатам собраться подальше от красных — в Касселе. Ференбах ответил отрицательно — это будет похоже на своеволие и переворот; центр и правые партии не пойдут на это[435].

В святая святых германского парламентаризма — национальном рейхстаге заседал теперь съезд рабочих и солдатских Советов. Но этот съезд по представленным в нем политическим силам в значительной мере отличался от Петроградского Совета, он был значительно менее радикален. Дело было в том, что очень значительную часть этого нового органа власти составляли умеренные социал-демократы из официальной социал-демократической фракции рейхстага. Германские революционеры справедливо боялись быть «удушенными» этими умеренными силами в случае своего посягательства на реальную власть в стране. Так, 19 декабря революционных матросов и солдат охрана рейхстага просто не пропустила на заседания.

Развернутый анализ сложившейся ситуации дала революционная «Роте фане» в номере за 19 декабря 1918 г. Газета напомнила, что главные решения буржуазных революций принимаются прежде всего «за закрытыми дверями». Приводился пример Великой французской революции, когда ее развитие определялось решениями, принятыми внутри конвента. Не так будет в Германии. «Первая пролетарская революция в Германии», напротив, будет твориться на улицах, на виду у всего мира. Революционная часть германской социал-демократии призывала массы к демонстрациям за пределами рейхстага. «Рабочие! Товарищи! Выходите из своих цехов! Прочь правительство Эберта-Шейдемана!» На огромных митингах под открытым небом красноречие Карла Либкнехта, говорившею стоя на грузовике, получало широкий резонанс.

Внутри рейхстага относительно небольшое ядро независимых социал-демократов пыталось компенсировать численность энергией и инициативой. Независимые убеждали присутствующих переименовать императорскую армию в «народную армию», отменить все знаки отличия в армии, принять закон об избрании офицеров солдатами, возложить ответственность за дисциплину в войсках на солдатские Советы.

Верховное военное командование не замедлило с ответом.

В опубликованном 19 декабря письме фельдмаршал Гинденбург писал: «Я не приемлю принятую берлинским съездом 18 декабря резолюцию, касающуюся устройства армии и в особенности статуса офицеров и сержантского состава». Гинденбург указывал на то, что съезд не имеет полномочий для подобных реформ. Гинденбург призывал к созыву Национальной ассамблеи, которая «представляла бы весь народ». Генерал Тренер, ощущая критическую важность момента, взял с собой майора Курта фон Шляйхера и бросился в Берлин. Они пешком прошли весь центр города при полном параде, звеня крестами и медалями, «и никто не тронул нас». Товарищ Эберт принял их в рейхсканцелярии и убедил в том, что «его правительство нуждается в армии»[436]. Три других комиссара усиленно замахали головами. Но представлявший «независимых» Эмиль Барт от лица своей фракции потребовал немедленного ареста генерала Тренера; он сам с большой охотой выполнил бы такое решение.

Расчет революционной части политического спектра Германии строился на том, чтобы действовать поступательно, быстро, не давая политическим противникам опомниться. Любая консолидация политических сил была для революционеров губительна. До сих пор революция в Германии шла поступательно. Но в дальнейшем наступила заминка. Съезд советов проголосовал за всеобщие выборы в Национальную ассамблею. Революционные группы в Берлине не могли рассчитывать на победу во всегерманском масштабе.

21 декабря левые хоронили своих товарищей, погибших на Шоссе-штрассе. Несколько тысяч революционеров несли красные знамена, по их ожесточению было видно, что они готовы к самым решительным действиям. Но к действиям зажигающим, будоражащим, создающим общественный пафос, революционную истовость, подлинную жертвенную страсть. Работа на избирательных участках, планомерное участие в назначенных на 19 января 1919 г. национальных выборах, была последним, к чему стремились эти революционные моряки, эти готовые на борьбу рабочие.

Сторонники «русского пути» достаточно отчетливо поняли, что погружение в предвыборную рутину отнимает у них единственный исторический шанс: воспользоваться негодованием от итогов войны, совместить его с социальным возмущением и броситься на баррикады классовой борьбы, рассчитывая на международной арене на Советскую Россию.

Ленин и коммунисты давали структуру советов, опираясь на которые казалось возможным обойти выборную ретроградную суету. На всегерманском съезде Советов левые начали отчаянную борьбу за власть. Лозунг «Вся власть рабочим и солдатским Советам!» был противопоставлен заведомо безнадежной пучине словесного торга в масштабах всей страны. «Роте фане» не знала усталости, цитируя Ленина и Троцкого, взывая к классовой сознательности, к пролетарскому классовому чутью.

Здесь решалась мировая история, здесь решались надежды и чаяния российских большевиков, их анализ мирового развития, их классовая оценка мировой революционной ситуации. Нет сомнения, что Германия во многом была готова к тому, чтобы сомкнуть руки с другой потерпевшей поражение страной — Россией. Требовалось всего несколько усилий. Карл Либкнехт терял голос, отстаивая надежды и солидарность петроградских и московских большевиков.

Препятствия были велики. И первое среди них — требование большинства съезда Советов ускорить процесс национальных выборов. Вначале речь шла о середине февраля 1919 г., но потом большинство решило провести эти выборы в середине января. Общенациональная кампания продолжительностью всего лишь в месяц. История давала германским большевикам всего лишь месяц.

МОРЯКИ В БЕРЛИНЕ

Правительство распорядилось выдать революционным матросам — пружине ноябрьской революции — причитавшееся им жалованье в 80 тыс. марок только при том условии, что они покинут Королевский замок, эвакуируют все занятые ими здания в центре Берлина и сдадут ключи коменданту Отто Вельсу. Военный комендант располагался прямо напротив Королевского замка; он приготовил деньги с типичной немецкой аккуратностью. Но никто за ними не пришел. Наступило время, близкое к развязке. «Сейчас или никогда» — было девизом тех, кто начал в декабре 1918 г. обличать «кровавое правительство Эберта — Вельса», которое 6 декабря расстреляло мирных рабочих. Теперь революционные матросы еще теснее сплотились со спартаковцами и «независимыми социал-демократами». «Народный морской дивизион» открыто отказался иметь дело с генералом Вельсом и ефрейтором Супом. Их главным союзником становился Эмиль Барт, который в полицайпрезидиуме создал нечто вроде «красной милиции» Или «красной гвардии». Здесь была фактическая штаб-квартира революционного Берлина. Целью революционных сил стала рейхсканцелярия, где социал-демократы разных политических направлений пытались оформить свой ноябрьский переворот, свою Ноябрьскую революцию.

Народные комиссары Эберта находились в состоянии раскола. Примерно половина комиссаров (фактических министров временного германского правительства) выступала за перенос заседаний из беспокойного Берлина в более стабильную среду. Сам Эберт все более склонялся к мысли, что созидание новых органов власти требует спокойного уединения. Его фаворитами были города Рудольфштадт и Веймар. Заседая здесь, рядом с устрашенными социал-демократами, Эмиль Барт ощущал свой исторический шанс. Берлинский авангард революции ждал от него решительных действий. Время решало все. У всех перед глазами был русский пример; революционеры черпали победный опыт, но и их потенциальные жертвы стремились не имитировать Александра Керенского.

Барт начал битвы — он обвинил Эберта и стоящих на его стороне комиссаров в том, что они стремятся при помощи армии повернуть всю страну против революционного Берлина. Четко синхронизируя свои действия, в это время в рейхсканцелярию ворвались революционные матросы. Они с горечью выражали свои претензии относительно стремления изолировать авангард германской революции. Эберт и его сторонники начали убеждать матросов, что те могут получить свое жалованье и рождественский бонус, если сдадут ключи от правительственных зданий.

Матросы удалились и вернулись с ящиком ключей, требуя немедленных выплат. Все они были хорошо вооружены. Искомый ящик был поставлен перед Бартом. Но деньги были у генерала Вельса. Матросы же не желали иметь ничего общего с военным комендантом Берлина. Барт позвонил Вельсу, предложив ему прийти и принести деньги. Вельс, представляя старую прусскую школу, не мог не возмутиться. «Вначале матросы принесут мне ключи, без них я не дам им ни пфеннига».

Великое смешалось с малым, трагическое с комическим. Мирового значения события смешались с перебранкой. Но матросы были настроены на серьезный лад. Они объявили, что приступают к осаде рейхсканцелярии. Никто не имеет права покинуть помещение. Матросы взяли под свой контроль телефонный узел рейхсканцелярии. Они в то время не знали о секретной линии связи между Эбертом и возглавляющим Верховное военное командование генералом Тренером. Эберт воспользовался этим черным телефонным аппаратом. Какое-то время он колебался, но решился и набрал номер генерала Тренера. У телефона был его помощник — майор фон Шляйхер. Эберт: «Герр майор, вы обещали помощь в именно такой момент. Пришло время действовать»[437].

Шляйхер не разочаровал социал-демократического канцлера. От имени генерала Тренера он заверил, что верные войска под руководством генерала Лекиса, расквартированные в Потсдаме, на юго-западе от Берлина, немедленно придут на помощь. Начало темнеть, но в Потсдаме стало ощутимо движение. Войска Лекиса в течение часа погрузились в вагоны и отбыли в столицу.

А матросы решили силой взять свои деньги. Их было около семисот, и они направились к военной комендатуре. Помня о стрельбе 7 декабря, немногочисленные прохожие поспешили спрятаться от вооруженной толпы. Перед комендатурой стоял броневик. Пулемет повернулся в сторону подходящих матросов. Раздался крик: «Не стреляйте!» Но пулемет заработал, и на площадь пали более десяти матросов. Все произошло в течение секунд.

Теперь матросам не нужны были деньги, теперь им нужен был комендант Вельс. Часть из них проникла в здание и вытащила коменданта с двумя помощниками. Их затолкали в машину и отправили в Королевский замок. Мрак покрыл зимний город.

Эберту позвонил из Потсдама майор фон Харбоу: войска уже направлены, и они намереваются разогнать Народный морской дивизион. Войска не остановятся перед применением силы. Колеблющийся Эберт ответил, что правительство не издавало такого приказа. Тогда майор объявил вполне безапелляционно: «Верховное командование предпринимает действия на свой страх и риск. Если существующий политический режим попытается помешать планируемой акции, то это не будет принято во внимание»[438]. В наступившей ночи войска генерала Лекиса заняли рейхсканцелярию и прилегающее пространство.

Начались переговоры между прибывшей воинской частью, правительством и матросами. Ситуация накалилась настолько, что боевого столкновения можно было ждать ежесекундно. Комиссар Барт пришел к солдатам и, собственно, приказал им удалиться. Он стоял у главных ворот, и неподчинение ему могло походить на бунт. Но солдаты ответили, что подчиняются только Эберту. Командиры прибывших войск вошли в кабинет Эберта, кабинет канцлера германского рейха. Эберт явно не был готов к силовому решению. «Если вы хотите учинить побоище, то начинайте прямо сейчас, перед моими глазами». Офицеры были явно в замешательстве. Один из них сказал: «Что бы ни случилось, но мы покончим с этими матросами. Время переговоров закончилось»[439]. К одиннадцати вечера и матросы и солдаты были выдворены из рейхсканцелярии. Эберт отправился на машине к Королевскому замку, где явственно разгоралось сражение. В сквере перед главными воротами Эберт взобрался на автомобиль. Перед ним стояли пришедшие из Потсдама солдаты, из окон замка выглядывали революционные матросы. Эберт взывал: «Достаточно пролито крови. Для германских граждан нет причины бросаться в гражданскую войну». Особого впечатления его речь не произвела. Кто смеялся, кто проклинал. Камарад Эберт возвратился в канцелярию.

Между тем обеспокоенный Тренер звонил всю ночь. «Фельдмаршал и я теряем наше терпение. То, как вы ведете переговоры, подрывает боевой дух последних верных офицеров войск»[440]. Тренер подтвердил свою решимость разогнать революционных матросов.

Утренний туман рассеялся, и матросы на башнях увидели полевые орудия на мосту и «рынке Вердера»; войска, располагавшиеся перед ними, были вооружены пулеметами. В половине восьмого утра от правительственных войск вышли парламентеры с белым флагом. Если морской дивизион не сдастся через десять минут, войска начнут штурм. Около восьми утра ударило орудие правительственных войск — пробоина у ворот № 4 — в нескольких метрах от того балкона, с которого кайзер Вильгельм провозгласил в августе 1914 г., что в Германии «теперь нет политических партий, есть только немцы». Со стороны Люстгартена и дворца кронпринца заработали пулеметы. Им ответили пулеметы из окон замка. Через час с небольшим из замка с белым флагом вышли женщины и гражданские. Орудия уже сделали двадцать залпов. Через полчаса перестрелка возобновилась. Штурмовые войска бросились вперед, круша городскую резиденцию германских кайзеров. Но Замок на удивление оказался пустынным — матросы отступили к соратникам из полицейского президиума.

Взяв троих пленных, верные правительству войска двинулись дальше. Переговоры в районе десяти часов утра привели к тому, что матросам пообещали заплатить предназначенные им 80 тыс. марок, как только они сложат свое оружие и покинут центр Берлина. Но Вельс и его помощники должны быть освобождены незамедлительно. Люди Эйхгорна вывели Вельса и его помощников — раздетых и отнюдь не бравых.

Перед Королевским замком собралась толпа, в которой было довольно много членов «Союза Спартака» и других революционеров. Со стороны Александерплац подошел грузовик, с которого соскочил оратор в очках. Смысл его страстной речи был в том, что «матросы принесли в столицу революцию, и с их уходом она будет задушена». Оратор проклинал шейдеманов и других классовых предателей, клеймил предавших рабочий класс правых социал-демократов. Накал страстей, выстрелы в воздух, повсюду красные стяги. Но это не помешало солдатам уже в одиннадцать часов утра начать обстрел соседнего старинного здания. Следующая пауза произошла в полдень. Толпа бросилась в зону развороченного асфальта, срезанных деревьев, порушенных старинных стен. Со стен кричали: «Они нам дали десять минут на уход, чтобы отвести нас в тюрьму. Но мы еще здесь!»[441]. Толпа фактически не позволила солдатам продолжить обстрел старинных зданий центра. «Эффект воздействия войск оказался ограниченным»[442]. Генерал возлагал вину на Рождество, на традиционную берлинскую ярмарку, на поток сметающей все на своем пути толпы. Собственно, он видел свое будущее.

А «Спартакусбунд» устроил парад своих сил. 25 декабря — в Рождество — спартаковцы мобилизовали свои силы и прошли мимо Колонны Победы, повернули на Бель-Альянсплац и «взяли штурмом» — просто заполонили редакцию газеты социал-демократов «Форвертс», газеты конкурентов — правых и умеренных эсдеков. Праздник революции вступил в свою силу. Новый номер газеты — под руководством нового коллективного редактора — был напечатан на бумаге красного цвета с таким чарующим слух подлинных революционеров текстом: «Да здравствует дивизион революционных матросов, революционный пролетариат, международная социалистическая мировая революция! Вся власть рабочим и солдатским Советам! Долой правительство Эберта — Шейдемана! Оружие рабочим!»

На следующий день «Форвертс» возвратился к своему обычному политическому курсу, а непосредственным результатом нашествия левых было то, что «Форвертс» стал самым агрессивным их противником, все более жестким и бескомпромиссным. Не было теперь более последовательного противника «Спартака», чем социал-демократический «Форвертс». Теперь его тексты в отношении левых были далеки от умильности. «Предосудительные действия Либкнехта и Розы Люксембург унижают революцию и ставят под угрозу все ее достижения. Эти брутальные звери желают принизить и разрушить при помощи лжи, клеветы и насилия всех, кто осмеливается им противостоять»[443]. Что же тогда говорить о буржуазной «Локаль анцайгер» (оставленной революционерами в ноябре), для нее левые были просто «голодными гиенами».

Рекламные тумбы были заклеены объявлениями на красной бумаге. Стояла холодная погода. Длинные очереди подчеркивали мизерное положение рабочего класса, ставшего главной жертвой мировой войны. В праздничных одеждах рабочие и служащие устремились в рождественские дни к Королевскому замку, широко раскрывая глаза на разрушения в центре столицы. Особое впечатление производила пробоина рядом с балконом, с которого, как хорошо помнили берлинцы, выступал кайзер Вильгельм Второй. Моряки с красными бантами буквально водили экскурсии по местам недавнего боя, по внутренним помещениям, где были взорваны картины и повреждена мебель, где особенно пострадали личные покои бежавшего императора. На полу валялась переписка Вильгельма с британской королевой Викторией.

На улице исчезла граница между торговыми зонами и прежде дисциплинированными гражданскими территориями. Вся эта лоточная торговля проходила на фоне массового дефицита. Даже в самых богатых кварталах продавались шинели, предметы военного быта — ботинки, сигареты, теплые вещи.

Берлин не голодал, но в нем открылись неведомые прежде язвы. К примеру, детская смертность была невероятно высокой, а в город все прибывали бездомные дети. Продуктовая связь между городом и деревней была тоже нарушена. Экономика Германии не погибла, но она испытывала значительные трудности. Механизм правительства не вынес четырех лет войны и ухода кайзера с его прусской кастой. Безработица достигла в январе 1919 г. 6,6 % от всего трудоспособного населения. Под новый, 1919 год в Берлине было 80 тыс. безработных согласно официальным отчетам правительства. Современные историки доводят эту цифру до четверти миллиона[444]. Это была огромная армия. На нее и полагался Карл Либкнехт.

Что ни говори, а немцы извлекли определенный урок из трагедии Александра Керенского. Зимой 1918/19 г. мэрия Берлина не жалела средств, чтобы не привести четверть миллиона индустриальных рабочих в Красную гвардию. Для Эберта в этот критический час не было идеи важнее, чем «хлеб — по возможности, работа — любой ценой». Правительство заставило с не меньшей силой, чем Керенский, работать печатный станок, деньги решали многое. На виду угрозы революции неизбежная инфляция казалась очень малым злом. В первые два с половиной месяца своего существования правительство Эберта выпустило 16,5 млрд. марок без всякого обеспечения. Да и кто мог остановить печатный станок — ведь парламента не существовало. И моряки получили свои марки не потому, что германское правительство перераспределило приоритеты, а потому, что государственный банк напечатал дополнительные искомые суммы[445].

В начале 1919 г. Берлин имел самую высокооплачиваемую в мире массу безработных. Осознает она свои классовые интересы или пойдет по «национально-оберегательному» пути? Ответ на этот вопрос имел, без преувеличения, всемирное значение.

Германской буржуазии хотелось, чтобы самые энергичные прочли многочисленные объявления о наборе в новые вооруженные силы. Полк Рейнгарда рекрутировался в Моабите, полк Супа — на Фазанен-штрассе, полк Гуэльцена — в Потсдаме. Пункты рекрутирования открылись в Деберице и Цоссене. Та армия, что четыре года сражалась со всем миром, исчезала, но возникала новая, основой которой была система «фрайкоров» — свободных воинских объединений.

Эберт намеревался покинуть рейхсканцелярию, переместившись в более безопасное место. Лично он мечтал спрятаться в какой-либо дружеской квартире и отоспаться. Пусть тогда «Спартак» штурмует пустое строение, центр власти ускользнет от него.

Генерал Тренер не страдал от переутомления. Его окружение испытывало в это Рождество определенный подъем — запись в добровольцы шла полным ходом.

А большевики просто отказывались верить, что германские братья по классу откажутся поддержать своих самых горячих и многолетних сторонников. В великом недоумении и испытывая безмерное разочарование, 12 декабря 1918 г. внушительная советская делегация (в которую входили Бухарин, Иоффе, Радек и Раковский), так и не сумев пересечь германскую границу, вынуждена была возвратиться в Москву. Только Радек сумел тайно пробраться в Берлин — здесь он 30 декабря присутствовал при создании в Берлине Коммунистической партии Германии. Немецкие официальные лица определили его миссию как «осуществление совместно с германскими рабочими вооруженной борьбы против Антанты на линии Рейна». На всякий случай 4 января 1919 г. М. Эрцбергер прозондировал отношение Запада — потребовал узнать, согласится ли Антанта принять сдачу Радека и Иоффе в плен западным союзникам в Спа?[446]

Вопрос о власти в Германии вступил в решающую фазу накануне нового, 1919 г. Сценой общенационального по значимости действия стал Берлин, в централизованной и дисциплинированной Германии иначе и быть не могло. Правые силы увидели свой центр в комендатуре на Унтер ден Линден. Отсюда все глаза с величайшей настороженностью смотрели на расположенный через канал Королевский дворец. Отсюда еще не ушли на Марсовы поля (как было обещано) главные среди левых сил — революционные матросы. В здании из красного кирпича — полицайпрезидиуме на Александерплац функционировал второй революционный центр, также надеявшийся только на Королевский замок. Новых союзников левые получили с созданием Германской коммунистической партии (Лига Спартака), чья штаб-квартира располагалась неподалеку — на Фридрих-штрассе. Здесь было немало теоретиков, которые пытались в точности установить, на какой (буржуазной, промежуточной, социалистической) фазе находится германская революция, что и должно продиктовать дальнейшую тактику левых в разворачивающейся революции.

Правительство рейха в растерянности застыло в рейхсканцелярии на Вильгельм-штрассе: достаточно представительно ли оно после ухода независимых социал-демократов? Не пора ли переносить столицу рейха из революционного Берлина в спокойные Веймар или Кассель?

Особенностью Берлина было наличие значительных войск как в столице, так и в округе. В некоторых из казарм популярны были революционные взгляды. Так, в бараках «Майбуг» живы были воспоминания о Ноябрьской революции. Солдаты крепости Шпандау отчетливо выражали свою симпатию по отношению к революционным деятелям Службы общественной безопасности Эйхгорна и к революционным матросам лейтенанта Дорренбаха в Королевском замке. Революционной настроенностью отличались и войска, расквартированные в соседнем Франкфурте-на-Одере. Но жестко противостоящей им силой становились «вольные войска» (Frei Corps), численность которых росла в Потсдаме, Цоссене, Моабите. Враги пролетарской революции вполне могли положиться на эти соединения.

Город был охвачен забастовками. Некоторые из них были просто экзотическими — такие, как забастовка официантов. По улицам накануне нового, 1919 г. шагали всевозможные демонстрации; отчетливо выделялись коммунисты, протестанты, католики. Работодатели пытались договориться с профсоюзами, но эра немецкой упорядоченности, кажется, канула в Лету. Не многие газеты осмеливались вести борьбу с захватившим у прусского государственного назначенца Ойгена Эрнста пост главы берлинской полиции Эйхгорном. Выдвигались доказательства того, что Эйхгорн получает от коммунистического российского агентства «РОСТА» ежемесячно 1700 марок, позволяя все виды коммунистической пропаганды. Эйхгорн находился в тесном взаимодействии с расположившимися в Королевском замке матросами; Эйхгорн взял под свой контроль почту, телеграф, телефон. Он был серьезным революционером — в полицайпрезидиуме стояли пушки, в решающих местах в ближайших зданиях и кафе расставлены пулеметы. Ситуация приблизилась к развязке 4 января 1919 г., когда прусское правительство официально сместило Эйхгорна и восстановило Ойгена Эрнста на посту главы берлинской полиции.

Эйхгорн сразу бросился в центральный комитет «независимых социал-демократов», благо заседание этого комитета (совместно с представителями революционных профсоюзов) происходило именно в полицайпрезидиуме Берлина. Переход прусского правительства к прямому противостоянию сразу же затмил прочие обсуждавшиеся вопросы. Догматиков от революционного марксизма смущало: перешла ли революция ко второй, социалистической фазе, только в этом случае можно было выдвинуть призыв к свержению правительства Эберта. Теоретики революции пока не увидели такого перехода. «Независимые социал-демократы», революционные профсоюзы и коммунисты издали совместную декларацию: «Этот удар, нанесенный полицайпрезидиуму Берлина, направлен против всей германской революции, против всего германского пролетариата, и на него нужно ответить». Декларация призвала к массовым демонстрациям: «Речь идет о судьбе революции»[447]. Возможно, наиболее последовательными в своей революционности на данном этапе были профессиональные союзы крупных берлинских предприятий.

Строго говоря, столь открыто выраженный призыв «сохранить революцию» был именно тем, в чем более всего нуждалось правительство Эберта — Шейдемана. Теперь проще, чем прежде, можно было обвинять «Спартак» в попытке политического переворота, в стремлении к путчу.

Ожидаемая массовая демонстрация началась во второй половине дня в воскресенье на Аллее Победителей. Это было самое массовое проявление чувств немецкого народа. Со всех рабочих пригородов к центру германской столицы устремились толпы тех, кто в кастовом прусском государстве всегда был в основании социальной пирамиды. Реяли красные знамена, блестели штыки, и Карл Либкнехт выступал, казалось, на всех перекрестках. В революционном фольклоре уже отличали «Карла Великого» — Карла Либкнехта от «Карла Малого» — российского посланника Карла Радека (прибывшего в Берлин на Рождество).

Грандиозная демонстрация шла с запада на восток, минуя Королевский замок и устремляясь к «замку Эйхгорна» — полицайпрезидиуму на Александерплац. Именно здесь состоялось совещание семидесяти одного профсоюзного лидера и независимых социал-демократов. Новая сила — коммунисты были представлены Карлом Либкнехтом и Вильгельмом Пиком.

Бесшабашный Эрнст попытался уговорить собравшихся в полицайпрезидиуме. Он охладел в своем порыве весьма быстро — как только увидел нечто вроде военного лагеря: вагонные платформы с пулеметами, прибывающие из Шпандау грузовики с оружием, вооруженных винтовками рабочих. «Герр Эрнст, — обратился к нему Эйхгорн, — место, как вы видите, занято»[448]. Узнав, что в зале наверху рабочие лидеры проводят совещание, Эрнст предпочел за благо поспешно удалиться.

Периодически один из заседавших вождей выходил из зала на балкон и обращался к присутствующей толпе. Серьезным пунктом их речей было утверждение, что двухнедельного подготовительного срока недостаточно для подготовки к всегерманским выборам. Теперь теоретики революции склонялись к выводу, что наступила «вторая фаза».

Карл Либкнехт еще в ноябре 1918 г. объявил, что «Германия беременна революцией». Не наступил ли момент родов?

Представители революционных партий и профсоюзов призвали к еще более впечатляющей демонстрации в понедельник утром. На этот раз отношение к официальной власти было выражено более определенно и последовательно: «Вперед к борьбе за социализм! Вперед за власть революционного пролетариата! Долой правительство Эберта — Шейдемана!» Совещание выдвинуло революционный комитет из 53 членов во главе с Либкнехтом, Ледебуром и Шольце. Последовало обращение к германской нации: «Товарищи! Рабочие! Правительство Эберта — Шейдемана скомпрометировало себя. Нижеследующим оно объявляется низложенным Революционным комитетом, представителями революционных социалистических рабочих и солдат (представителей независимой социал-демократической и коммунистической партий). Нижеподписавшийся Революционный комитет временно взял на себя правительственные функции»[449].

Судя по всему, революционный комитет поспешил. Ни ЦК независимых социал-демократов, ни руководящие органы Коммунистической партии Германии не были еще готовы к столь открытому противостоянию с государственными властями. Будущее кутал туман. Возможно, только в Москве переживали за судьбу германской революции так же остро, как собратья по классу в Берлине.

Такой же туман источала и берлинская зима. Ночью вооруженные группы захватили помещения ведущих газет и ряда правительственных зданий, в том числе германский монетный двор. Поддержат ли массы немецкого народа эти действия? К полудню масса демонстрантов превзошла даже внушительную вчерашнюю. Приезжали и уезжали грузовики. Толпа на Вильгельм-штрассе яростно аплодировала Либкнехту. Но уже были приметны и армейские грузовики. А из окна рейхсканцелярии обращался к своим сторонникам Шейдеман. Накануне ночью революционный комитет переместился в Королевский замок, но не ужился здесь с революционными матросами и покинул замок днем, не имея с этого времени постоянной резиденции.

Полюсами противостоящих сил были рейхсканцелярия и полицайпрезидиум. Первые звуки выстрелов прозвучали близ универсального магазина Вертхайма на Лейпцигской площади, примерно в два часа дня. Правительство Эберта объявило чрезвычайное положение. Во исполнение этого решения министр национальной обороны Носке реквизировал в Далеме помещение женской гимназии и создал Чрезвычайный штаб. Вышедшие на мирную демонстрацию люди теперь прятались в магазинах, за домами, за рекламными урнами. Царил звук пулеметных очередей и разбиваемого стекла. Над городом повис мрак; холодный дождь лил не переставая.

О характере происходящего говорит грабеж универмага Вертхайма. Немалые эмоции вызвало провозглашение нейтралитета матросами, разместившимися в Королевском замке. Интересовало ли их только выплаченное вовремя денежное довольствие? Но другие матросы кинулись на захват здания Военного министерства на Ляйпцигерштрассе. Здесь некоему герру Гамбургеру вручили бумагу, в которой говорилось о низложении правительства Эберта и переходе власти к революционному комитету. Истинный прусский чиновник Гамбургер обратил внимание на то, что бумага не подписана, а соответственно, никем не авторизована. Пока революционные матросы искали члена Революционного совета, который мог бы подписать декрет, правительственные войска уже заняли Военное министерство. Революционным отрядам не удалось уговорить чиновников Монетного двора передать ключи от подвалов, где хранились деньги Германии. Рабочим же нарушить порядок в голову не пришло. В среду Монетный двор заняли правительственные войска, а рабочие все беспокоились, как те найдут общий язык с чиновниками.

ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ

А большевики просто отказывались верить, что германские братья по классу откажутся поддержать своих самых горячих и многолетних сторонников. В великом недоумении и испытывая безмерное разочарование, 12 декабря 1918 г. внушительная советская делегация (в которую входили Бухарин, Иоффе, Радек и Раковский), так и не сумев пересечь германскую границу, вынуждена была возвратиться в Москву. Только Радек сумел тайно пробраться в Берлин — здесь он 30 декабря присутствовал при создании в Берлине Коммунистической партии Германии. Немецкие официальные лица определили его миссию как «осуществление совместно с германскими рабочими вооруженной борьбы против Антанты на линии Рейна». На всякий случай 4 января 1919 г. М. Эрцбергер прозондировал отношение Запада — потребовал узнать, согласится ли Антанта принять сдачу Радека и Иоффе в плен западным союзникам в Спа?[450]

Между тем германские левые, понесшие несколько поражений в конце 1918 г., готовились к решающему сражению. Их бедой была разноголосица в рядах, свирепое несогласие друг с другом. «Спартак» шел сепаратным от «независимых социал-демократов» курсом. «Независимые» истово ненавидели прочих социал-демократов. «Охранители революционных цехов», боевые профсоюзы, двигались по своей траектории: Страсти накалялись. Газета «Роте фане» призывала к ответу «Эберта-вешателя», пролившего кровь братьев по классу в прошедшее Рождество. Газета призывала весь трудовой Берлин выйти на похороны 28 декабря 1918 г.: «Пролетарии! Мужчины и женщины труда! Да здравствует мировая революция!» Императорские катафалки везли черные фобы, которые были украшены гирляндами из белых и красных роз. Процессия медленно двигалась по Унтер ден Линден.

В этот день социал-демократический орган большинства «Форвертс» объявил войну «кровавой диктатуре спартаковской лиги». «Форвертс» призвал народ Германии на борьбу с «тиранией меньшинства».

Левые спешили. Если они не овладеют массами в сложившийся критический период, если не обзаведутся союзниками на левом фланге германской политики, то время для совместной с российскими большевиками всемирной революции может быть упущено. 1 января нового 1919 г. была предпринята попытка расширения базы революции. По инициативе «Спартака» 87 депутатов и 16 гостей из России (среди которых выделялся Карл Радек) встретились на банкете прусского ландтага. Именно здесь и тогда была образована Коммунистическая партия Германии (Лига «Спартака»). Три дня шел учредительный съезд; было решено бойкотировать национальные выборы, поддержать предложение Ленина о продолжении революции с целью создания «диктатуры Советов»[451]. Не все левые вошли в КПГ, некоторые объясняли свой отказ неодобрением линии Либкнехта.

Внимание всех привлекла маленькая и седая Роза Люксембург. Она обратилась к съезду с анализом марксистского подхода к историческим, поворотным пунктам. Следовало противопоставить анархизму демократический централизм. На первой фазе революции — в ноябре 1918 г. — одно капиталистическое правительство было низвергнуто, но заменено буржуазным же правительством. На второй фазе следовало реализовать пролетарскую революцию. Социальный подъем масс должен шаг за шагом оттеснить правительство Эберта — Шейдемана от рычагов власти. Роза Люксембург призвала «штурмом взять Национальную ассамблею». Важно было заменить соглашательские профсоюзы на заводах руководимыми коммунистами «заводскими Советами». Именно они и должны были стать остовом нового революционного порядка, создать который, полагала Роза Люксембург, можно было только, «не мешкая ни секунды». И завершила патетически: «Кто из нас поколеблется отдать собственную жизнь ради этого?»

Аналогия с российскими Февралем и Октябрем напрашивается; но у Ленина в октябре 1917 г. была козырная карта, которой не было у немецких коммунистов: он обещал мир. Что могли пообещать Карл Либкнехт и Роза Люксембург, ради чего пролетарии Германии готовы были бы перевернуть общественный порядок? Диктатура «рабочих Советов» как альтернатива «буржуазной демократии» не виделась общенациональным магнитом, целью, которая оправдывала болезненные социальные эксперименты.

В Германии не очень отчетливо представляли себе, до какой степени «независимые социал-демократы» сплочены, в какой мере это однородное движение. Лишь много позже стало ясно, что такие «независимые социал-демократы», как Эдуард Бернштейн и Карл Каутский, гораздо более консервативны, чем многие из «основной массы» социал-демократов.

В целом же именно мир на Западе в решающей степени подорвал движение крайне левых (подобных российским большевикам) к власти. В их горячности и революционном горении было все меньше смысла, они все больше призывали к тому, что не вызывало общественного отклика. Это была трагедия немецких левых; возможно, в еще большей степени это была трагедия русских большевиков, все поставивших на революционный взрыв в Германии. Теперь этот взрыв мог произойти лишь в случае массового недовольства немецкого народа мирным договором.

Германские левые хотели использовать еще одно обстоятельство. В Риге германские солдаты были против российских «красных» вместе с англичанами. Роза Люксембург прямо указала на это обстоятельство в ходе учредительного съезда. Возмущение, с которым она говорила, сведущим сообщало многое: получается, что социальный фактор для Эберта, немецких генералов и британского правительства важнее даже прежних союзных разграничительных линий. Что же будет в этом случае с Германией, если она полыхнет социальным взрывом?

Политическая ситуация накалялась. После рождественского побоища три представляющих «независимых социал-демократов» комиссара — Эмиль Барт, Хуго Хаазе и Вильгельм Дитман — покинули правительство. Обоснование: с ними не консультировались при принятии важнейших решений, реорганизация вооруженных сил на согласованных прежде позициях. Фактически они сыграли на руку Фридриху Эберту, тот немедленно заполнил вакансии своими сторонниками. Теперь, сказал Эберт, у власти будет «однородный партийный режим». Шейдеман и Ландсбург сохранили свои прежние посты. Профсоюзный деятель Рудольф Виссель стал министром экономики. Густав Носке, усмиритель Киля, стал министром национальной обороны. Он отреагировал мгновенно: «Ну конечно же! Кто-то должен быть кровавой собакой. Я не снимаю с себя ответственности… мои властные полномочия были полными»[452]. Тренер воспринял это назначение с удовлетворением. Но отныне в Советской России имя Носке вспоминалось только с определением «кровавая собака». Эберт дал Носке всю полноту власти в наведении порядка в Берлине.

Важным было назначение на дипломатическом фронте. Профессиональный дипломат — сорокадевятилетний граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау стал государственным секретарем по иностранным делам. Его предшествующая должность — посол Германии в нейтральной Дании, через которую в блокированную Германию поступало импортное продовольствие. Он был типичным прусским дворянином — с моноклем и мундштуком. Мы знаем и о его миссии следить за русским фронтом германской дипломатии. Он был очень активен в деле поисков и поддержки сил, расшатавших политическую власть в России. Его знали как упорного и жесткого человека. Теперь, возглавив германскую внешнюю политику, он получил большие возможности формировать ее — коллеги-министры были во внешнеполитической сфере новичками. Следует отметить, что Брокдорф-Ранцау не имел ни малейшего контакта с группой Эрцбергера — единственного (посредством подписания перемирия) своего рода связующего звена с западными союзными державами. Не подлежит сомнению, что Брокдорф-Ранцау предполагал предстоящую мирную конференцию происходящей на основе «14 пунктов» и других основополагающих документов американской дипломатии, мировидения президента Вильсона.

ПИК

6 января 1919 г. десятитысячная революционная толпа пошла в Берлине по стопам русских большевиков — на штурм старого мира. Перейдя в контрнаступление, полувоенная правая организация захватила Розу Люксембург и Карла Либкнехта и убила их. Это накалило политическую обстановку в Германии. Ее новые вожди теперь сражались на два фронта. На внутреннем они воевали против немецких большевиков, на внешнем решали задачу минимизации потерь перед лицом озлобленного Запада.

Берлин между тем стал особым полем битвы, когда перекрестный огонь угрожал со всех сторон. Это состояние стало перманентным с понедельника, 6 января 1919 г. В эти критические для германской революции дни лояльность тех или иных армейских соединений не была ясна ни революционной стороне, ни правительственному аппарату Эберта. Носке метался у себя в Далеме два дня, прежде чем додумался навестить «фрайкор» в Цоссене, где, собственно, ждали приказов. Высшее военное командование в Касселе хранило в эти дни почти абсолютное молчание. Но это не означало враждебности германских вооруженных сил к центральному правительству рейха. Напротив, Эберт получает все больше сигналов поддержки со стороны так называемых «гарнизонных Советов», готовых «навести в стране порядок», если пред армией будет поставлена такая задача. Высшее военное командование послало две специальные воинские части. Одна расположилась в районе рейхстага и Бранденбургских ворот; другая рассредоточилась напротив рейхсканцелярии.

Оставалось ожидать, что предпримет революционная Германия. Армия встала на пути германской революции; германская армия не подверглась разложению, подобному частям русской армии на протяжении 1917 г. Женская гимназия в Далеме быстро превращалась (слова Носке) в «вооруженный лагерь». «Фрайкор», защищавший рейхстаг, отбил наступление спартаковцев. Армия быстро наладила телефонную связь, она создала автомобильные отряды, что придало ей критически важную мобильность. К утру среды, 8 января 1919 г., Густав Эберт ощутил твердость, которой у него не было долгие недели. Эберт уверенно провозгласил, что национальные выборы будут проведены в течение ближайших десяти дней. «Организованная сила народа остановит анархию». Так была брошена тень на мировых революционеров, которые в Москве и Берлине желали одним махом изменить ход мировой эволюции. Если бы Россия и Германия подали друг другу руки, то даже колоссальная сила вновь уверенной в себе Антанты содрогнулась бы от дурных предвкушений.

Полем настоящих сражений стали вокзалы Анхальтер и Потсдамер, здание Агентства новостей Вольфа, Бель-Альянс-плац. Стучали пулеметы, и слышались разрывы гранат. Роковым для революционного лагеря был переход значительной части берлинских полицейских из-под командования Эйхгорна в распоряжение правительственных войск. Теперь прежние массы за Карлом Либкнехтом не казались по-прежнему внушительными. Бои длились еще четверг и пятницу, но революционный порыв стал казаться угасающим. Редакция «Роте фане» на Фридрих-штрассе оказалась захваченной правительственными войсками утром в четверг. Эйхгорн уехал на грузовике в район пивоварен; последнее заседание Революционного совета состоялось в пятницу.

Началось последнее и решающее наступление правительственных войск из Потсдама в направлении редакции газеты «Форвертс». Правительство запретило армейским офицерам вести переговоры о сдаче, речь шла о боях на уничтожение. В эти четверг и пятницу над германской столицей висел дым, реяли звуки выстрелов и пулеметной пальбы. Правительственные войска отказывались вести какие-либо переговоры с революционерами, всеобщее ожесточение достигло предела. В ночь на 11 января огромной мощности гаубицы пробили несколько дыр в фасаде внушительного здания, оказавшегося разделенным как бы надвое. В пробоины пошли танки, за ними последовали огнеметчики.

ЛЕВЫЕ РАЗГРОМЛЕНЫ

В воскресенье, 12 января 1919 г., военный министр полковник Вальтер Райнхардт дал интервью прессе. «Спартак» разбит. Главная задача — обеспечить проведение через неделю национальных выборов. На следующий день министр национальной обороны Густав Носке, чьи руки были по локоть в крови, издал секретный приказ «по окончательному завершению боев»[453].

Сколько было погибших во время январских боев 1919 г.? Официальные источники склонялись к двумстам погибшим. После завершения фазы боев наступила фаза преследования ушедших в подполье. Эйхгорн бежал на автомобиле в Брунсвик. В ночь на 14 января Роза Люксембург, Карл Либкнехт и Вильгельм Пик стали жертвами «Ассоциации борьбы с коммунизмом», основанной, как утверждают, русскими офицерами-эмигрантами. 10 тыс. марок за голову вождей. Указанная тройка в эту ночь перешла из своего укрытия в рабочем квартале Нойкельн в кажущийся более благополучным Вилмерсдорф. Буквально в соседней двери — в отеле «Эден» располагался штаб кавалерийской дивизии правительственных войск. «Гражданская гвардия» арестовала троих в поддень и доставила в «Эден». Пику удалось бежать. Печальна была судьба Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Вечером 15 января их в раздельных автомобилях привезли в отель «Эден». Раненный штыками озверевших солдат, Либкнехт обильно кровоточил на допросе. Затем его повели в тюрьму, таково официальное объяснение. Некто Рунге ударил его прикладом по голове, и в тюрьму лучшего оратора германской революции повезли едва живым. У Нового озера в Тиргартене его трусливо расстреляли в спину. Убийцы после этого попытались скрыться. Тело нашли в Зоологическом саду и привезли в поликлинику только рано утром.

Тот же Рунге нанес удар Розе Люксембург. Видимо, она была уже мертва. И все же лейтенант Фогель разрядил в нее целую револьверную обойму. Ее тело сбросили с моста над каналом Лендровер. Только в мае тело извлекли из канала. Правительство формально организовало расследование обстоятельств убийства двух лидеров германских коммунистов. Рядового Рунге обвинили в том, что он «покинул свой пост без особого на то разрешения», и в «несанкционированном использовании оружия». Несколько месяцев в тюрьме. Судья согласился с диагнозом судебного врача относительно того, что лейтенант Фогель был «психопатом» — результат военной карьеры. Его приговорили к двум годам тюрьмы, но Фогель без особых трудностей бежал в Голландию.

Многие в Германии ликовали. Вальтер Ратенау был неумеренно говорлив. Но взгляды Ратенау вовсе не совпадали с воззрениями кровавых триумфаторов. Ратенау выражал восхищение большевистской системой; через столетие весь мир будет руководствоваться этой системой. Январские бой были лишь вспышкой. Подлинная революция еще грядет. Древние сравнивали происходящее с листопадом: листья опадают, но дерево растет. Пусть умрет дерево, но лес будет жить, свежий и бодрый каждую весну. Даже если планета исчезнет, тысячи других заменят ее. «Ничто органическое не может умереть… Все реальное в мире бессмертно»[454].

Триста защитников сдались в плен. Часть была забита до смерти, других поставили к стенке и расстреляли. С небес лил дождь, мрак природы довел до предела человеческое ожесточение. Складывалось впечатление, что шансы на союз Берлина с Москвой, союз двух жертв мировой войны, падают стремительно. Порядок в Германии в этой ситуации объективно играл на руку западным союзникам. Эберту — Шейдеману — Носке приходилось ждать международной помощи только от западных столиц.

В эти дни все говорили о Носке. Он сумел сплотить несколько «фрайкоров», он двигался к центру Берлина, планомерно уничтожая очаги сопротивления. Его батальоны шли под дробь барабанов и пение патриотической «Вахты на Рейне». Но как раз вахту на Рейне мог обеспечить левый союз Либкнехта и Ленина, ибо только Россия могла помочь возмутившейся Германии. Покорившейся Германии, убивающей своих левых, помочь не мог никто.

После того как замерла пулеметная стрельба в «квартале прессы» — на площади Бель-Альянс, в руках левых революционеров остался только полицейский президиум Большого Берлина. Рано утром в воскресенье правительственная артиллерия начала обстрел очень большого старого кирпичного здания. Среди наступающих было много полицейских, совсем недавно покинувших ведомство Эйхгорна. Они стремились отличиться, как все ренегаты. К началу серого дня основное было сделано; бежать удалось лишь примерно двумстам защитникам здания — помогли крыши соседних зданий.

В течение недели продолжалось то, что много позже будет названо «зачисткой». В долгие январские ночи лучи прожекторов скользили по черному центру Берлина, периодически вырывая у мрака фигуру или медленно идущий трамвай. Впрочем, продолжался традиционный зимний театральный фестиваль — это стремление будущей Веймарской республики уйти в другой мир стало проявляться с самого начала. Пожарные молча убирали с улиц покойников, дворники сгребали битое стекло. Один Берлин хоронил своих родных, в это же время кабаре на Потсдамер-плац работали всю ночь. Рекламные тумбы призывали в этом сезоне «танцевать со смертью».

Немцы при этом рассчитывали на тех, кто на Западе в конце 1918 г. испытал трепет в отношении возможности для России нахождения социально близких союзников в Германии и Австрии. Тогда обе жертвы войны сумели бы все же выиграть свою войну. Даже в Америке ощущали опасность того, что «в недалеком будущем мы обнаружим себя стоящими лицом к лицу с бушующей массой анархии от Рейна до сибирских просторов, включающей в себя 300 миллионов населения России, Германии и Австрии»[455]. Германский социализм — это тайное оружие Германии. Победив в России и Германии, вторгшись в Австро-Венгрию и Болгарию, он повергнет западные демократии.

На краткое время у Германии возникли параллельные интересы с Россией — обе страны не хотели безмерного территориального расширения восстановленной Польши. Но оба первых республиканских правительства Германии — Макса Баденского и Шейдемана — из-за внутренних соображений, борясь с левой социал-демократией, не решились проявить инициативу на русском направлении, не стали искать союзников там, где их, собственно, уже ждали. Напротив, они постарались улучшить свое положение за счет помощи Западу в противоборстве с большевистской Россией. 14 января 1919 г. М. Эрцбергер заявил Верховному совету Антанты, что «если бы (западные) союзники попросили об установлении общего фронта против большевизма, я подписал бы такое соглашение»[456]. В результате англичане и американцы откровенно поддержали укрепление правительства Эберта (как антирусского элемента европейского уравнения) и даже французы — более других подозрительно настроенные в отношении Германии — предпочли закрыть глаза на определенное укрепление Берлина ради более надежного сдерживания революционной России.

Задачу выработки германской политики в отношении России, так жестко порвавшей с Западом, взял на себя в Берлине министр иностранных дел Брокдорф-Ранцау и сделал это на первой же сессии нового кабинета министров 21 января 1919 г., наскоро приготовив меморандум «Следующие цели германской внешней политики». В нем признавалось, что позиции Германии весьма шатки, ближайшее будущее ничего хорошего не обещает, Германии придется иметь дело с Россией и Западом в условиях экономической дезорганизации, военной слабости и политической нестабильности. Следовало задействовать помощь из любых возможных источников. Брокдорф-Ранцау полагал, что изоляция России от Запада и Германии — явление временное. Пройдет немного времени, и «вчерашние враги будут сотрудничать в восстановлении России» — этого требует желание получить дивиденды по прежним займам Франции, стремление завладеть российским рынком, проявляемое Британией и Америкой, насущная необходимость создать экспортные рабочие места в Германии. Брокдорф-Ранцау предложил достичь соглашения с Западом по экономической реконструкции России.

Идеи Брокдорфа-Ранцау пали на подготовленную почву. Даже принципиальные противники России в новом германском правительстве, такие, как Эберт и Шейдеман, не могли упустить шанс укрепить германские позиции за счет экономических связей с Советской Россией. Со своей стороны, В. И. Ленин постарался воспользоваться германской картой, чтобы пробить западную изоляцию большевистской России. Германия в очередной раз стояла перед выбором между Россией и Западом. Россия в очередной раз стояла перед выбором между Центральной Европой и Западом.

АНГЛИЧАНЕ

Обстоятельные в жизни англичане не спешили и сейчас. После выборов их представители появились в отеле «Мажестик» на авеню Клебер. Но премьер Ллойд Джордж согласился прибыть в Париж только 21 декабря 1918 г. — и то на три дня. Результаты выборов станут известны только 28 декабря. Вожди и их оппоненты волнуются. В последний момент премьер-министр отложил свой визит. Вильсон был буквально в ярости.

А куда было спешить англичанам? Границы страны угрозе не подвергались. Проблема германского флота и подводных лодок была решена — они были интернированы в британских портах. Все германские колонии были оккупированы войсками Британской империи. Значительная доля Оттоманской империи также находилась под британским контролем. Теперь Лондон интересовался только финансами и мореплаванием. И здесь противником Британии была не повергнутая Германия, а гордые Соединенные Штаты. Англичане если и хотели иметь после войны Лигу Наций, то желали, чтобы ее эмбрионом был Верховный военный совет союзников, а не некая организация ad hoc. В то же время нежелание Соединенных Штатов нести финансовое бремя войны бесконечно раздражало англичан. Официальному Лондону интернационализм президента Вильсона представлялся лицемерным. Хьюз говорил открыто: «Америка не предоставила союзу помощи больше, чем принесла Франция»[457]. Соответственно Клемансо имеет больше оснований читать мировому сообществу мораль, чем «доктор Вильсон».

Особое оскорбление почувствовали англичане, когда американский министр финансов непосредственно перед Рождеством представил список сумм, взятых у американских банков. В этом была значительная доля неправедного: Европа еще не отдышалась от кровопролитнейшей из войн, а Дядя Сэм уже предъявляет счет. Американцы требовали от европейцев немедленно заняться делами Лиги Наций, но собственными проблемами Западной Европы пренебрегали.

Как составить делегацию? Канадский премьер сэр Роберт Борден в ярости указывал, что потери его страны в ходе окончившейся войны были больше, чем потери Бельгии. А австралийский премьер Хьюз напоминал, что американские жертвы не равны даже австралийским. Итак, одним из пяти членов делегации стал представитель доминионов. Остальные: премьер-министр Ллойд Джордж, министр финансов Бонар Лоу, министр иностранных дел Бальфур, представитель организованных профессиональных союзов Джордж Барнс.

Ввиду того, что Ллойд Джордж никак не мог освободиться от своих дел, президент Вильсон решил сам посетить Британские острова. В Лондоне уже не видели в этом некоего дружественного жеста, в нем видели часть кампании по ослаблению старых европейских метрополий.

Полковник Хауз видел жесткость верхнего слоя англичан, начинающего переходить от недоумения к скрытой враждебности в отношении «доктора Вильсона». Его острый ум указал направление контратаки. Демократия сильна и слаба своей прессой. Уважающий себя англичанин утром раскрывает лондонскую «Таймс», тут уж ничего не попишешь. 17 декабря 1918 г. Хауз удовлетворенно заносит в дневник: «Пригласил прокатиться и на часовую прогулку лорда Нортклифа». Лорд был владельцем «Таймс» и «Дэйли мэйл». Нортклиф не разделял весьма обычного тогда восхищения талантами Ллойд Джорджа. Да и в целом политическое направление стран Антанты Нортклиф воспринимал весьма сдержанно. И (редкий случай для англичанина) с энтузиазмом воспринимал евангелизм Вудро Вильсона — во многом как контрастное по сравнению с «древнеевропейским» восприятие мира, как западный нонконформизм, как передовое слово Запада в восприятии мировой эволюции. 21 декабря в «Таймс» появилось обширное интервью президента Вильсона, полностью написанное Гордоном Очинклоссом. «Таймс» писала, что «президент встретит в Англии достойный его прием. Теперь Ллойд Джордж и его коллеги не осмелятся противостоять его политике на мирной конференции»[458].

Вторым англичанином, которого полковник Хауз (который, напомним, не занимал никакого поста в американском правительстве) привлек к подготовке визита Вильсона, был лорд Дерби. 20 декабря Дерби говорит коллеге лорду Бальфуру: «…надеюсь, что никогда более не буду заниматься подготовкой президентского визита в Англию. Президента встретят как Бога»[459].

В Англии наступало первое послевоенное Рождество. Уже подумывали об отмене рационирования. Государственный контролер снял ограничения на потребление картофеля и хлебобулочных изделий, увеличил рацион мяса. К Рождеству народ потянулся на рынки за традиционной индейкой. Продовольственные компании признавали, что они работают в половину довоенной мощности. На стенах висели плакаты: «Не будьте одиноки», Лига молодых христиан развернула благотворительную деятельность. На дорогах было много солдат. Разумеется, взгляд с печалью останавливался на инвалидах, но общее настроение было в духе «возвращаются хорошие дни».

Хауз изучил прогноз погоды — в Ла-Манше обещали штормовые ветра, и он решил не сопровождать президента Вильсона в Англию, посылая вместо себя тестя — Очинклосса. Вильсон раздумывал над ухудшившимися отношениями с Клемансо. На днях президент призвал премьера к себе в дворец Мюрата, и у них снова не получился конструктивный разговор о Лиге Наций. Клемансо не нравилось отбытие Вильсона в Англию. Клемансо просил Вильсона не выступать за роспуск существующих межсоюзных органов — они обеспечивают солидарность, на них зиждется социальный порядок в Западной Европе. Клемансо страстно защищал созданные за годы войны общие международные институты во время парламентских дебатов в Национальной ассамблее.

Вильсон провел Рождество в штаб-квартире генерала Першинга в Шомоне. Это была ближайшая точка пребывания Вильсона по отношению к прежнему фронту. В красивых французских полях было по-рождественскому тихо. Президент отдал должное «галантной борьбе, которую вы вели». В поезде, который направлялся в Кале, его вывели из себя влажные простыни, застеленные французской железнодорожной службой. Пришлось сидеть в кресле. Рано утром 26 декабря он увидел неожиданно спокойное море, над которым висел ледяной туман. В стороне немецкие военнопленные разгружали товарные вагоны; они бросили работу, молча наблюдая за американским президентом.

Президент с обширным сопровождением взошел на борт парохода «Брайтон» — некогда белый красивый корабль, недавно превращенный в плавучий госпиталь и покрашенный в отвратительный серо-синий тон. Вокруг сновали эсминцы конвоя. В небе — эскорт авиации.

Из приблизившегося на горизонте замка Дувра ударили пушки салюта. Триста лет назад сюда, к меловым скалам Дувра, причаливал Френсис Дрейк со своей пиратской добычей. А потом именно здесь выгружались императоры, короли и президенты континентальных и заокеанских земель. Президента Вильсона встречал дядя короля — герцог Коннот. После рукопожатия красная дорожка почетных гостей на Адмиралтейский пирс, где военный оркестр грянул «Звездно-полосатое знамя». Одетые в красное, синее и белое девушки Дувра бросили к ногам гостей розы. Вильсон ответил улыбкой. Расписанный звездами и полосами локомотив за час домчал делегацию до лондонского вокзала Чаринг-Кросс, где на платформе уже стояли король, королева и весь состав правительства.

Удивил энтузиазм толпы, собравшейся вокруг Чаринг-Кросс, — это опровергало общее мнение о флегматичных англичанах. Но Ллойд Джордж обратил внимание и на особенности приема, особенно контраст того, как принимали неделей назад Клемансо и Жофра. Вильсон «не был популярным героем для среднего жителя королевства. Он не взывал к бойцовским инстинктам подобно Клемансо и Жофру. Люди все еще помнили речь Вильсона, что он «слишком горд, чтобы воевать, — и это в то время, когда их сыны сражались насмерть»[460]…

Но и Вильсону было грех жаловаться. Даже калеки ветераны махали звездно-полосатыми флажками, все пространство вокруг статуи королевы Виктории было заполнено полными энтузиазма лондонцами. Когда встречающие американцы запели, многие англичане присоединились к ним. На здании напротив огромными буквами было написано приветствие. Когда въезжали в Букингемский дворец, проглянуло солнце. В газетах писали, что это «бросило золотой блик на все происходящее. Ворота Сент-Джеймсского дворца стали пурпурными в послеполуденном солнце»[461].

Британия решила принять президента Вильсона как никого другого. Был открыт большой зал Букингемского дворца, пустовавший всю войну. Золото и серебро полировалось с величайшим тщанием, равно как и бесчисленные трубы внушительного органа. На столах стояла золотая посуда. Врач Вильсона Грейсон сказал, что «ничего подобного он в своей жизни не видел». Не только он. Даже Ллойд Джордж признал, что «такой поразительной сцены я не видел ни раньше, ни позже»[462].

И, пожалуй, не мог. Российская, Германская и Австрийские империи лежали в развалинах, Французская республика лишилась половины своего богатства, Италия еле выстояла в войне. Только британский трон стоял непоколебимо. 27 декабря 1918 г. в зале был весь цвет Британии и все ее военные и морские вожди, все ее адмиралы и фельдмаршалы, принцы и премьер-министры, весь дипломатический корпус, хозяева прессы, писательский цех во главе с Артуром Конан-Дойлем и Редьярдом Киплингом.

И все это было сделано для одного человека, для президента Соединенных Штатов, сидевшего в своем строгом черном костюме в самом центре этой великой сцены. Король Георг Пятый поднялся с бокалом вина. Он провозгласил тост за дружбу с великой заокеанской демократией. Король довольно долго говорил об огромном вкладе американцев в победу. В ответном слове президент Вильсон обрушился на политику баланса сил, давшую такие горькие результаты. Он косвенно назвал себя и свои идеи «великим приливом, касающимся сердец людей». Заключил Вильсон свой тост призывом осушить бокалы «за здоровье короля и королевы, за процветание Великобритании». В зале наступила тишина. Важно было не то, что сказал Вильсон, а то, чего он не сказал. А не сказал он о британском вкладе в только что завершившуюся войну, ни словом не упомянул британский флот и британские вооруженные силы, не упомянул имени ни одного британца[463].

После обеда президент Вильсон буквально наткнулся на военного министра Уинстона Черчилля. Знаком признания был вопрос: «Мистер Черчилль, в каком состоянии военно-морской флот?» Черчилль вспыхнул и едва ли не в единственный раз не нашелся что сказать. Ллойд Джордж по возвращении на Даунинг-стрит немедленно связался с британским послом в Вашингтоне лордом Редингом. Он указал на вред, нанесенный дружбе Британии с Соединенными Штатами речью и поведением президента. Ллойд Джордж специально подчеркнул, что старается угодить президенту больше, чем Клемансо, что Британии необходима дружба с Америкой. Утром посол Рединг связался с премьером: президент Вильсон обещает, что его предстоящая речь в Зале гильдий будет воспринята англичанами более благосклонно.

А Вильсон пребывал в наилучшем состоянии духа. Он, к слову говоря, отмечал свое шестидесятидвухлетие. Английский король нанес ему визит и подарил ему книги о Виндзоре. Вильсон говорил, что это «самый великий день в моей жизни». По пути в Зал гильдий лорд-мэр Лондона и шериф «в умопомрачительных средневековых костюмах встретили его. Ему были — при овации всех присутствующих — дарованы «вольности города». Вильсон вышел на трибуну.

Вильсон начал с диалога двух великих народов, ныне они говорят друг с другом. «Солдаты этой войны воевали со старым порядком. Сердцевиной старого порядка был баланс сил». Президент сделал краткий обзор дипломатии XIX в. Мир тогда поддерживался «ревнивым наблюдением друг за другом и антагонизмом интересов». Хороший ли это пример для сегодняшнего дня? «Ныне не должно быть баланса мощи, никакого группирования одних стран против других, но единая, объемлющая всех группа наций, которым будет доверен мир на нашей планете»[464]. Президент не упомянул ни одного имени, не упомянул могучих британских усилий в войне. Нечувствительность ранит, в данном случае это было особенно заметным.

Англичане своенравный народ, и иногда им нравятся еретики. «Ересь» Вильсона понравилась епископу Кентерберийскому и бывшему премьер-министру Асквиту — они кивали головами в знак одобрения. А виконт Морли обернулся к врачу Вильсона Грейсону: «История отметит только двух человек в этой войне — Вильсона как государственного деятеля и Фоша как солдата»[465]. Конгресс тред-юнионов прислал Вильсону целый манифест: «Секретная дипломатия довела европейские нации до крушения». Асквит прислал письмо: «Как и Вы, я всегда был университетским человеком».

Ллойд Джордж — всеми мыслями в выборах — всячески старался использовать элемент честолюбия в Вильсоне. Уайзмен готовил его к этому важному рандеву. Британский премьер вместе с Бальфуром посетил президента Вильсона в его шикарном кабинете в Букингемском дворце. Пусть Лига Наций будет первым обсуждаемым пунктом конференции. Ллойд Джордж докладывал военному кабинету: «Президент — чрезвычайно приятная личность. Он ведет себя, как профессор в компании молодых учащихся, — чего я и ожидал. Лига Наций — единственная дорогая ему идея». Сложности с президентом будут заключаться в том, что «у него нет определенной конкретной схемы». Вильсон любит большие идеи и не любит конкретности. Насколько его поняли англичане, ему важна была главная идея, а детали — в которых самый смысл — его угнетали. Он ненавидит французские предложения относительно формальных процедур. Слушавший премьера лорд Керзон промолвил: «Нас ждет на конференции грустное фиаско».

Вильсон считал, что колонии должны быть отданы прежней владелице — Германии. Ему понравилась идея получения мандатов на управление теми или иными территориями. Ему очень не нравились идеи о взыскании контрибуций. Приоритет должен быть отдан «прямым репарациям». Ллойд Джордж как раз читал доклады Кейнса, и полное хладнокровие Вильсона в отношении тяжкого финансового бремени Британии его угнетало. Ведь в случае реализации американских схем Франция и Бельгия оказывались в более благоприятном положении.

На прощание большой банкет планировался в Ланкастер-хаузе, но в последний момент Ллойд Джордж пригласил Вильсона на Даунинг-стрит, 10. Два величайших политика сели за стол, когда начали поступать первые результаты национальных выборов в Англии. Ллойд Джордж победил с невероятными результатами, он сумел добиться самого большого парламентского большинства в британской истории, его коалиция получила 529 мест в палате общин против 177 голосов других партий. Асквит и самые знаменитые пацифисты своего времени — Филипп Сноуден, Рамсей Макдональд и другие — потеряли представительство в парламенте. Но лейбористская партия увеличила свое представительство — с 37 до 64 мест в палате общин.

Нам ничего не известно о реакции Вильсона: молчит дневник Ллойд Джорджа и Грейсона. После ужина с премьером Вильсон сел на поезд и навестил старую церковь своей матери в Карлейле. В старой маленькой церкви он говорил о необходимости мирового крестового похода морального плана. Лил лютый дождь, но президент воспарялся к горним вершинам. По совету Нортклиффа он затем посетил Манчестер. Он знал, что вчера сказал в Париже Клемансо, и решил ответить своим европейским партнерам и противникам в столице либерализма — Манчестере.

Единство военного командования в военное время должно уступить место единству моральному в воюющем мире. «Я хочу сказать вам, что Соединенные Штаты не интересуются европейской политикой. Но они заинтересованы в партнерстве права между Америкой и Европой». Эти слова адресовались всем европейцам, начиная с только что проголосовавших англичан. Что такое партнерство права? Это то, что противоположно «балансу сил», ибо Соединенные Штаты «никогда не присоединятся ни к какой комбинации сил. Они не заинтересованы в мире в Европе как таковом; они заинтересованы в мире во всем мире»[466].

У англичан сложилось стойкое представление, что Вильсон органически не любит Британию. В американском посольстве в Лондоне он говорил: «Вы не должны говорить, что мы их двоюродные братья и, уж конечно, что мы их братья; мы ни то и ни другое. Также вы не должны думать о нас как об англосаксах». Да, у двух народов общий язык, но это, скорее, не благоприятствующее, а усложняющее жизнь обстоятельство. «Об американцах нельзя сказать, что они антибританцы, но уж определенно то, что они не пробританцы. Если уж они за кого и стоят, то, скорее всего, за французов»[467]. Хауз относился к англичанам значительно более благосклонно.

Многие британцы платили Вильсону той же монетой. Австралиец Хьюз открыто высказывался против «диктатуры Вильсона», но канадец Борден просил смягчить антиамериканские обертона. Керзон сказал Ллойд Джорджу, что во время конференции тот будет представлять силу не менее мощную, чем Вильсон, — состоявшиеся выборы подтвердили колоссальную общественную поддержку «валлийского льва».

На следующий день Вильсон снова пересек Ла-Манш. В Париже его ждали гольф и ожидания. Не желая терять дорогого времени, он отправился в Италию.

ПАРИЖ

Напомним, что Франция призвала под свои знамена 8,5 млн. солдат — цвет населения метрополии, из них 1 млн. 300 тыс. погибли, 2,8 млн. были тяжело ранены. Наиболее индустриально развитая северо-восточная зона страны оказалась под многолетней германской оккупацией. 230 тыс. предприятий были полностью разрушены, а 350 тыс. — частично. В 1919 г. промышленное производство Франции составило 60 % от уровня 1913 г. Общий экономический ущерб (в который входили займы, потерянные в России) составил примерно 160 млрд. золотых франков[468].

Все это придавало основание признанию Клемансо, что Франция одержала в Первой мировой войне пиррову победу. Собственно говоря, Германия не была разрушена. Ее индустрия стояла нетронутой, готовой к новому броску. Клемансо находил в себе силы говорить это открыто: «В то время, когда источники германской мощи остались в своей основе нетронутыми, включая исключительную централизованность управления и выигрышное геостратегическое положение, эрозия французской мощи ускорена исчезновением прежнего жизненного важного противовеса в виде России»[469]. Тигру хватало реализма понять, что через очень небольшое число лет Германия восстановит свои силы и превзойдет своего исторического конкурента по всем основным показателям.

В русском вопросе Франция заняла самую жесткую позицию. После перемирия в Компьене она отворачивается от России. Париж жизненно нуждался в противовесе рейнскому соседу. Россия в текущий момент на эту роль претендовать не могла и в этом смысле теряла свою значимость для Франции. С восстановлением Польши французская дипломатия начала решительно ставить на Варшаву, во-первых, как на свой оплот в стратегическом противостоянии с Германией и, во-вторых, как барьер на пути восстановления германского экономического и политического влияния в России. Именно в связи с этими обстоятельствами Франция готова была поддержать польские претензии в отношении Германии, Литвы, Украины и России, ей была нужна максимально сильная Польша как форпост французского влияния в Восточной Европе.

После подписания перемирия с немцами премьера Клемансо волновала не борьба с большевизмом как с политической доктриной, а реальная возможность заполнения образовавшегося в России силового вакуума Германией. Клемансо категорически не соглашался с тезисом о неодолимости наступления коммунистического Востока на Европу: это, по его мнению, была германская пропаганда, трюк, рассчитанный на то, чтобы западные союзники «дрожали во сне». Уже в ноябре 1918 г. он предсказал игру немцев на страхе Запада перед большевистской Россией. Даже одно лишь требование, обращенное к Германии, не иметь дипломатических отношений с Советской Россией позволило германской дипломатии подать Германию в качестве единственного прочного щита Запада — немцы немедленно начали использовать это обстоятельство как свой козырь в новом раскладе мировых сил.

Во французской политической среде более живо, чем где бы то ни было, жило опасение в отношении «вечного кошмара» русско-германской договоренности. Партии центра и правого центра особенно остро ощущали эту опасность. Здесь зачастую видели в большевизме просто скрытое германское средство утвердить свою гегемонию в восточной половине Европы. И сколь ни независим был русский большевизм (рассуждали в Париже), Берлин мог в нужный момент перехватить лидерство. Французы полагали, что президент Германии Эберт располагает необходимой свободой рук и в случае кризиса сможет найти общий язык с Лениным. Немцы могут войти и утвердиться в Восточной Европе под предлогом защиты Запада от большевизма.

Клемансо никогда не говорил о большевизме как о заразной идеологической болезни, его не беспокоило «заражение Европы», он скептически слушал размышления на этот счет Вильсона и Ллойд Джорджа (те сводили дело к предоставлению Германии роли санитара). Клемансо абсолютно не верил также в победу большевизма в Германии. Все суждения подобного рода он считал блефом, исходившим от правящего класса Германии, твердо владеющего контролем в своей стране, но готового смутить Запад неким альянсом с Россией. Клемансо всегда и везде видел угрозу не со стороны России (в каких бы она ни была цветах политического спектра), а со стороны прусского милитаризма, со стороны не отказавшейся от идеи гегемонии в Европе Германии. Клемансо так и не принял прибывшего в Париж лидера кадетов П. Н. Милюкова — не по неким идейным соображениям, а потому что Милюков имел неосторожность вступить в контакт с германской разведкой и с холодным реализмом обсуждал, что могут и чего не могут сделать друг другу Россия и Германия[470].

Боязнь и ненависть к немцам делала для французов, как и для прочих пострадавших от оккупации народов, неприемлемой отсрочку разоружения германских сил, замедление их ухода с оккупированных территорий. Французы — в отличие от англичан и американцев — выступали за скорейшее возвращение германских войск в национальные пределы. Но они не могли реально противостоять в этом вопросе объединенному давлению англосаксов. Вопреки протестам французов, двенадцатая статья Соглашения о перемирии, подписанного 11 ноября 1918 г., предусматривала (как уже говорилось выше) эвакуацию немецких войск с Востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».

В середине ноября 1918 г. Клемансо поручил Министерству иностранных дел изучить возможности Франции в ходе Гражданской войны в России — взаимодействуя с союзниками, следует постараться сохранить лидирующие позиции французов (обладателей крупнейшей континентальной армии), модифицируя в благоприятном духе их соответствующую договоренность от 17 декабря 1917 г. Лондон получил соответствующие разъяснения: Франция уже предоставила Деникину 100 млн. франков, и она берется возглавить здесь дело Запада. Англия может получить компенсацию на Кавказе и в Армении, но ее просили освободить для французов прежде обозначенную в качестве подконтрольной англичанам территорию Войска Донского.

Французское руководство приложило значительные усилия, чтобы не вводить Россию в новый «европейский концерт» именно потому, что Клемансо не был уверен, что встретит в лице новой России хотя бы некое подобие того готового на все союзника, каковой Россия была между 1892–1917 гг. Вообще говоря, Парижем владели те же страхи и надежды, что и в период слепой поддержки России накануне войны. И даже когда Клемансо утверждал, что Россия своим предательством в Брест-Литовске лишила себя прав союзничества, он не мог элиминировать в своем сознании воспоминаний о десятилетиях союза, о трехлетней жесточайшей совместной войне, о мужестве и жертвах русских ради Франции и общего дела. Человеческие жертвы России в 1914–1917 гг. превосходили жертвы всех ее союзников, вместе взятых, за всю войну. Вся эта память делала сложным полномасштабное выступление против России с целью изменения ее политического режима.

Союзники, возглавляемые в данном отношении Францией, явственно ненавидели большевистский режим, и большинство союзных дипломатов считало его сугубо временным явлением. Но они должны были также думать о том, кто придет на смену социальным радикалам и каковы будут политические претензии иных политических сил России. Восстановленный Царизм потребовал бы не только всего имперского наследия, но и Константинополь. Конституционные монархисты встали бы грудью за унитарное государство. Республиканцы не менее жестко выступили бы на защиту прежних границ при минимальных уступках автономистам. Социал-демократы типа Керенского дали бы больше прав сепаратистам, но не было сомнения в том, что против крупных изменений они готовы были применить силу. Даже они смотрели на границы прежней России как на священные.

Лишь в свете этих размышлений понятны сомнения Парижа, когда он стал взвешивать «за» и «против» укрепления лимитрофов — новых соседей России. Польша, Румыния и три прибалтийских государственных образования получили в конце концов санкцию Запада на отрыв от России — но все это было сделано в духе подразумеваемой оговорки, что, если прежняя Россия восстановит себя, перемены будут подлежать пересмотру. Эта негласная страховка — историческая истина. Спонтанные образования выделялись щитом на пути большевизма в Европу, но отнюдь не как часть финальной карты России в том случае, если она найдет силы регенерации.

В ходе важных для судеб России и Запада дебатов в Национальном собрании председатель комитета по иностранным делам Франклен-Буйон утверждал, что, в свете того, что Франция была ближе других к России в довоенный период, на ней лежат особые обязательства вернуть Россию в цивилизованный мир. Франклена-Буйона, по его словам, не радовало то, что Франции приходится поддерживать русских сепаратистов. У Франции просто нет выхода. Ради получения противовеса Германии на Востоке она должна поддерживать сепаратистов в Эстонии, Латвии, Литве и на Украине. Национализм этих государств послужит против германского проникновения, если уж русские в Москве забыли национальную историю и прониклись столь интернационалистским духом. Особое внимание должно быть обращено на укрепление Польши и Украины[471]. Эта точка зрения отразила мнение большинства Национального собрания.

Еще до подписания перемирия, 28 октября 1918 г., командующий Восточной армией (Балканы) Франше д'Эспере решил повернуть фокус своего внимания с увядающих центральных держав и их балканских сателлитов на восточнорусское направление. Франше д'Эспере составил план южнорусского похода, он корректировал свое планирование с генералом Вертело, командующим западными войсками на румынском фронте[472]. Следующим шагом французов была их встреча с широким спектром антибольшевистских сил (от монархистов до меньшевиков) в Яссах 17–24 ноября 1918 г. На ней Милюков просил посылки 150 тыс. войск союзников. В то время французская армия находилась в прямом контакте с армией генерала Деникина на русском Юге — Клемансо послал несколько военных миссий к Деникину, тот стал получать французские боеприпасы через контролируемый англичанами Новороссийск.

Идя на прямую интервенцию, Клемансо должен был сделать решающий выбор между ненавидящими друг друга поляками и украинскими националистами, принять решение, допускающее раздел территории прежнего ближайшего русского союзника.

Учитывая то обстоятельство, что война страшным образом прошлась по стране, обескровив ее северо-восточные области и унеся четверть молодежи, для Клемансо сложилась очень непростая ситуация: желая сохранить доминирование в Восточной Европе, он имел значительно меньше средств, чем американцы и англичане, для материальной поддержки своей политики. И меньше общественной поддержки. Тигр не сдавался, он обращался то к русским белым, то к украинским «жовто-блакитным», то к румынам и в конечном счете к полякам, чтобы поднять свой вес в регионе. Париж наладил связи с украинскими сепаратистами, а чуть позднее с румынским и польским правительствами, упорно надеясь получить канал воздействия на растерзанную Россию и надежный способ блокирования Германии.

Британия и Франция разделили сферы «ответственности» еще в процессе поддержки сил, готовых воевать с немцами. Британия взяла на себя более юго-восточную часть европейской России: казачьи земли Северного Кавказа, Закавказье. Французская зона располагалась западнее — Бессарабия, Украина и Крым. Но события развивались стремительно, и уже в феврале 1918 г. казачьи лидеры начали терпеть поражения от большевиков, а Украинская Рада подписала соглашение с Германией. Все это начало толкать Британию и Францию в сторону поддержки американской и японской интервенции со стороны Владивостока.

После германской капитуляции руки западноевропейцев освободились. Правая часть политического спектра во Франции приветствовала проведение полномасштабной антисоветской военной кампании на Украине и в Закавказье. Французов более всего интересовал ключевой порт Южной России — Одесса[473]. Французские войска высадились в Одессе, это были в основном алжирцы и сенегальцы. 23 ноября союзная эскадра вошла в Новороссийск. Клемансо после контактов с белыми офицерами в Салониках сумел установить рабочие отношения с Деникиным. Через несколько дней французы обосновались в столице Деникина Краснодаре и начали методическое снабжение южной белой армии[474]. В политике Клемансо явственно прослеживалось желание воспрепятствовать занятию доминирующих позиций в Южной России Британией. 22 декабря 1918 г. он начал создавать французские военно-морские базы в Одессе, Николаеве и Севастополе. После укрепления в этих анклавах и консолидации близлежащих территорий следовало начать движение в направлении Киева и Харькова. К февралю 1919 г. 12 тыс. войск, находившихся под началом генерала д'Ансельма (французы плюс 3,5 тыс. поляков и 2 тыс. греков), заняли Крым и практически все северное побережье Черного моря.

Клемансо был против драматических жестов, против неких «крестовых походов», против «объявления войны большевикам» и т. п. Это было отражением его реализма, понимания того, что Россия слишком велика, что исход внутрирусской распри неясен, что ресурсы Франции ограничены. Ведущие публицисты-аналитики в «Тан», «Эко де Пари» и «Фигаро» разделяли эту осторожность.

Ведущему эксперту по русским делам французского Министерства иностранных дел Ф. А. Каммереру было поручено разработать перспективные планы, исходя из того, что немцам в конечном счете придется покинуть Южную Россию. Каммерер пришел к выводу, что следует «действовать быстро, уменьшая степень риска и принимая во внимание то обстоятельство, что во Франции после подписания перемирия растет тяга к частичной мобилизации и это ослабит мораль наших войск… Захват Петрограда создаст слишком большие проблемы по снабжению населения продовольствием… Наиболее благоприятное поле деятельности — Украина, прибытие наших войск здесь будет приветствоваться с энтузиазмом, это обеспечит порядок в Донецком бассейне. Второй театр военных действий, предполагающий сотрудничество с англичанами, включает в себя Дон и Кубань… С ними (англичанами) нетрудно будет прийти к соглашению, поскольку предпочтительные интересы англичан распространяются на Кавказ, Персию и бакинские нефтяные месторождения… Если эти двусторонние действия на Украине, на Дону и на Кубани приведут к соглашению с англичанами — что вероятно, — поражение большевиков будет ускорено созданием банка, уполномоченного выпустить русский франк для финансирования союзных армий, он быстро убьет рубль, главное оружие большевиков»[475]. Нужно сказать, однако, что Франция не участвовала в финансовой поддержке антибольшевистских сил на уровне, сопоставимом с английским. Франция в финансовом отношении была в этот период — после военного напряжения — слишком слаба.

Помогая белым армиям, Париж должен был поневоле думать о том, что произойдет, если белое правительство воцарится в Москве. Такой оборот событий потребует отказа от помощи государствам, образовавшимся на окраинах России. Возможно, наибольшую агонию испытали бы французы, так как в этом случае им пришлось бы снова выбрать Россию (а не Польшу) в качестве своего главного союзника против Германии (поскольку неудовлетворенная Польша была бы для Парижа меньшим злом, чем обратившаяся к Германии разочарованная Россия). Но Россия сражалась во мгле, и полагаться на нее было сложно даже чисто гипотетически. Лишь страх перед Германией сделал французскую позицию (первой среди прочих на Западе) «пропольской», поскольку русский гигант еще был связан внутренней борьбой, а премьера Клемансо больше всего волновала восточная граница Германии. Исходя из сугубо геополитических соображений, премьер-министр Клемансо поддержал максималистские планы возрожденной Польши в отношении Украины и Литвы (равно как Германии и Австро-Венгрии). При прямой помощи Франции Польша и Румыния получили превосходные географические очертания по всем азимутам, их восточная граница стала очень удобным трамплином для вторжения в Центральную Россию. В Париже идея опоры на Польшу стала предусматривать в качестве западной границы России Днепр; в «худшем случае» ею могли стать реки Буг и Днестр.

Париж обращается к Польше. Сложность создавало то, что восстановленная Польша одновременно претендовала на спорные с Германией районы и на Украину с Западной Белоруссией. Французы же в первые дни 1919 г. приходят окончательно к выводу, что длительное ожидание консолидированной России опасно, что, следовательно, нужно ставить на Польшу. В конечном счете Клемансо и его окружение, ожидая сплочения антибольшевистских сил и не дождавшись его, должны были сделать геополитический выбор, и они сделали его в пользу Польши. Именно с этими идеями Клемансо и его соратники пришли на открывающуюся Парижскую мирную конференцию. Париж выдвигает идею «санитарного кордона» в отношении России — эта позиция укрепляла позицию Польши и Румынии за счет России. В результате французы блокировали попытки Вильсона и Ллойд Джорджа посадить большевиков за стол переговоров с белыми генералами.

2 января 1919 г. генералиссимус Фош запросил американского генерала Блисса о возможности «послать 70 тыс. войск в Польшу для того, чтобы остановить поток красного террора». Американцы были не столь порывисты, у Вильсона была другая стратегическая схема.

Россию в сложившийся после окончания войны период частично спасала подозрительность, с которой относились друг к другу Франция и Британия сразу же после окончания военных действий на Западном фронте. Французы видели, что самым удобным плацдармом для захвата Петрограда является Финляндия и только что созданные в Прибалтике государства, но Клемансо и его коллеги усматривали в наступлении с этих территорий повышение значимости британского флота, что делало Британию старшим партнером в предприятии. Обратиться с прямым предложением к броненосной Британии означало для Клемансо потерять влияние в среде Юденича и Деникина, на Балтике и на Черном море. Клемансо явно страшился британской конкуренции. Париж опасался того, что русский Север и Юг станут сферой преимущественного влияния Британии. Если Лондон добавит к богатствам Персидского залива нефть Баку, он закрепит свою роль мирового монополиста в области нефтедобычи.

Ощутимы были моральный и идейный факторы. Усталость французских войск, их восприимчивость к большевистским идеям ослабляла позиции Франции в деле получения зоны влияния на Юге России. Клемансо мог послать Колчаку лишь нескольких инструкторов. На Черном море речь шла максимум о трех французских и трех греческих дивизиях. Число французов, вовлеченных в оккупационные мероприятия в России, никогда не было очень большим. В Мурманске французов было несколько сот человек, и они играли подчиненную роль в руководимом англичанами предприятии. Более значительным было присутствие французов в Одессе — несколько полков между декабрем 1918 г. и апрелем 1919 г.

ЛОНДОН

По сравнению с Францией (не говоря уже о России) Британия, ее экономика, система управления и империя выдержали испытание Первой мировой войны. Если во Франции инфляция за годы войны составила примерно 450 %, то в Британии она была многократно меньше. Стоимость жизни выросла только на 20 %. Ирландия еще не вспыхнула, и в Объединенном королевстве царил относительный национальный и социальный мир. Имперские владения Переживали период бума[476].

Если Франция в принципе желала восстановления в сильной России консервативного строя, служащего противовесом вечному рейнскому врагу, то в Англии стратегическая линия была иной. Война сокрушила могущество Германии, и теперь для полной свободы рук на мировой арене Лондон желал ослабления России. Звучит это жестко, и англичане не были бы англичанами, если бы выражали свои мысли в лоб, но в конкретике конца 1918 г. и позднее «британский лев» решил ослабить крупнейшую континентальную державу до размеров и статуса скромной евразийской страны. Как пишет историк А. Мейер, «в свете традиционного англо-русского соперничества на Балканах, на Ближнем и на Среднем Востоке, Британия могла лишь приветствовать коллапс России»[477].

Русская революция освободила Лондон от обещания России проливов. В сложившейся ситуации Россия не могла претендовать на наследие Оттоманской империи — чрезвычайно благоприятное для Британии обстоятельство. Теперь можно было не опасаться давления на Индию с севера. Близкой к нулю стала опасность сближения России с Францией.

Подготовка выработки британской послевоенной политики в отношении России началась еще 18 октября 1918 г., когда кабинет поручил Министерству иностранных дел совместно с имперским Генеральным штабом и Адмиралтейством подготовить доклад «о настоящей и будущей военной политике в России». Была поставлена задача «опереться на национальные правительства в каждом из балтийских государств и, если нам это удастся, в Польше тоже». Обстоятельства позволяли отторгнуть от России Кавказ, Прибалтику, Финляндию. Роберт Сесил предложил «использовать наши войска максимальным образом; там, где у нас нет войск, начать снабжение вооружениями и деньгами; в случае с балтийскими провинциями защищать нарождающиеся национальности при помощи нашего флота»[478].

Наиболее детальный анализ ситуации осуществил генерал сэр Генри Вильсон. Германия не должна получить особое влияние в соседних государствах. Целью интервенции должно быть предотвращение попыток Германии заручиться преобладающим влиянием в России (что могло бы привести к «войне после войны»). У Британии есть только две возможности: «а) создать вокруг большевистской России кольцо государств, целью которых было бы предотвращение распространения большевизма… Период оккупации этого кольца государств продлился бы на неопределенно долгое время; б) альтернативный курс предполагает нанесение удара по центру в ближайшее возможное время — это более быстрый и более определенный способ сдерживания возможной германской экспансии, поскольку приграничные государства снова попадут в орбиту объединенной России, единственной державы, которая может долгое время сдерживать германскую экспансию в восточном направлении».

В итоге критического анализа генерал Вильсон исключил первую альтернативу, поскольку общественное мнение в Британии не потерпит расходов на содержание гарнизонов, направленных против страны, с которой у нас «нет особых противоречий». Второй вариант выглядел предпочтительнее, но он мог породить очень большие политические и военные осложнения. Завоевание России представляло собой большую проблему хотя бы ввиду русского климата и пространства; даже самая успешная кампания не могла завершиться «ранее лета 1919 г.». Что же оставалось? Наиболее приемлемый курс — «помочь нашим друзьям и выйти из европейской России до подписания мирного договора, прилагая в то же время усилия по установлению крепкого русского правительства в Сибири».

Вильсон согласился с французской точкой зрения, что Польша в данной ситуации приобретает особое значение, ее следовало укрепить «освобожденными польскими военнопленными, оружием и амуницией». Южнее следует поддержать новый антирусский бастион в виде Румынии. Три прибалтийских провинции должны получить помощь британского флота, севернее следует помочь «соглашению между финнами и карелами», удерживая за собой Архангельск. В целом Англия «должна использовать огромные преимущества, предоставляемые открытием Балтийского моря для снабжения наших друзей военными товарами, воспользоваться открытием Черного моря для оккупации необходимых нам портов на восточном берегу»[479].

Страх превращения Европы в социально отчужденный континент после победы в мировой войне стал выходить на первый план. Британия взяла на себя лидерство в западном вмешательстве в российские дела. Через два дня после подписания перемирия министр иностранных дел лорд Бальфур, вооруженный докладом Вильсона, провел особое совещание по русскому вопросу, на котором присутствовали ведущие дипломаты и военные. Бальфур соглашался с тем тезисом, что население Центральной Европы уязвимо перед коммунистической пропагандой, что есть основание бояться социального краха в новых странах, лишенных собственных войск и полиции. (На краткое время у англосаксов и у правящих антикоммунистических кругов Германии совпали интересы — обе стороны хотели задержать германские войска на оккупированных территориях России.) Следовало оказать помощь приграничным с Россией новым государствам «от Балтики до Черного моря». Совещание поддержало предложение об активной политике в пространстве от Мурманска до Кавказа. Своего рода оппозицию Бальфура представили Мильнер и Керзон, которые склонялись к перенесению центра тяжести британских усилий с Балтики на южное направление, «где интересы Британской империи затронуты наибольшим образом».

Британия выступила авангардом похода против большевизма. Британский военный кабинет пришел к жесткому решению: сохранить прежнюю дислокацию войск в Северной России и Сибири, осуществить меры по закреплению в своих руках железной дороги Баку — Батуми, оказать материальную и техническую помощь Добровольческой армии Деникина, признать в качестве представляющего Россию правительство адмирала Колчака в Омске, занять Красноводск и расширить британскую зону влияния «на территории между Доном и Волгой»[480]. Целью Британии стало «не позволить западным и юго-западным приграничным государствам быть инкорпорированными в Великороссию, так как в этих государствах находится население иной расы, языка и религии и в целом они более цивилизованны, чем великороссы». Военные эскадры Британии были посланы в Балтийское море с целью «укрепить позиции населения этой части мира против большевизма и защитить английские интересы на Балтике». Если учесть особые отношения Британии с Японией (результат договора 1902 г.), то можно сказать, что англо-японский дуэт лидировал в интервенции против России.

В результате британское правительство сформировало политику более последовательную и энергичную, чем мятущаяся вокруг германского вопроса Франция. Фдктически ослабление России при определенном повороте событий потенциально угрожало обескровленной Франции, но соответствовало интересам Британии, получившей в расколе России гарантии своим важнейшим владениям. Клемансо предполагал, что, если Россия все же сможет определенным образом быть использована против Германии (и ее полное ослабление едва ли соответствует интересам Парижа), то для Лондона настал звездный час успокоения от казаков на границе Индии. Колебания Клемансо сказались в его взаимопротивопоставлении белых и сепаратистов. Англичане, как всегда, имели более цельную концепцию. У Ллойд Джорджа не было подобных колебаний и метаний.

Именно в свете этого Лондон признал независимость Финляндии и прибалтийских государств, именно он стал подталкивать закавказские новоформирования к самоутверждению. На встрече союзников на Даунинг-стрит 3 декабря 1918 г. министр иностранных дел Бальфур «не пожелал видеть границы России прежними в Финляндии, балканских странах, Закавказье и Туркестане». Британский поверенный в делах в Вашингтоне совместно с госсекретарем Лансингом достиг согласия в том, что они не потерпят победы большевизма в Германии, даже если это будет означать возобновление военных действий[481].

Первая британская эскадра вошла в Черное море 16 ноября 1918 г. Базируясь на Новороссийске, англичане через несколько дней осуществили выход в Баку и полностью заняли 600-километровую железнодорожную линию, соединяющую Баку и Батуми. Англичане явственно не хотели видеть в своей зоне влияния ни французов, ни белые русские власти. И все же, если дело шло едва ли не к новой войне, следовало оценить ставки. 10 декабря 1918 г. премьер Ллойд Джордж выступил инициатором дискуссии по русскому вопросу. Руководители Военного министерства Мильнер и сэр Генри Уилсон выступили за интенсификацию военных действий, за дальнейшее укрепление в Мурманске и на других ключевых подходах к России. Лорд Керзон довольно неожиданно поставил вопрос «в расовом плане» — он заявил, что англичане должны выполнять свои обязательства по отношению к белой расе. Министерство иностранных дел (в лице Бальфура) полагало, говоря о странах-лимитрофах, что «любое правительство, утвердившееся с английской помощью, должно быть поддержано».

В конечном счете британский и французский военные министры — Уинстон Черчилль и Андре Лефевр — пришли к выводу, что главной угрозой западной цивилизации становится не германский милитаризм, а русский большевизм[482]. Британия становится главным противником Советской России среди стран Запада, намереваясь (цитируя Черчилля) «задушить коммунизм в колыбели». Черчилль предложил довести численность интервенционистских войск на территории России до 30 дивизий. Последовала интенсификация интервенции. На время экстремизм победил в Лондоне.

Напомним, что Британия целое столетие выступала геополитическим противником царской России. Сторонники этой традиционной линии никогда не выступали сторонниками восстановления в России монархии — они явно опасались централизованной России. Имелось немалое число сторонников той точки зрения, что при любом режиме сильная Россия, обладающая возможностями противостоять Англии по всему периметру Евразии, будет ее мировым противником. Крайние в Англии не хотели, чтобы в ослабленной континентальной Европе Россия получила позиции, позволяющие ей стать сильнейшим государством региона.

Черчилль говорил Ллойд Джорджу, что лучшим местом применения британских войск был бы Омск. Если британские войска начнут терять свою надежность, то следует дать простор более устойчивым к социальной пропаганде американцам и японцам. Черчилль предложил «не препятствовать Соединенным Штатам и подталкивать Колчака к сближению с японцами. Если русские (белые) договорятся о посылке японцами нескольких боевых дивизий, он (Черчилль) не видит, как могут быть ущемлены английские интересы». Черчилль полагал, что у Британии по существу нет альтернативы. Русская проблема не может быть предоставлена сама себе. Страна слишком велика, а Германия слишком заинтересована в том, чтобы Запад мог хладнокровно обратиться к собственным делам.

Теперь в Форин-офисе и Военном министерстве не нужно было решать, кто опаснее — Германия или Россия. Обе страны стали жертвами мировой войны. Обе потерпели поражение, согласились на унизительные условия, отвергнуты и опустились вниз в мировой табели о рангах. Но необратимо ли их падение? А если они объединят силы? Черчилль предложил свою широкую геополитическую перспективу: через пять или шесть лет «Германия будет, по меньшей мере, вдвое больше и мощнее Франции в наземных силах… Едва ли уже вскоре последует призыв к немцам взяться за оружие, однако будущее все же таит в себе эту угрозу. Если в России к власти не придет готовое к сопротивлению правительство, то Россия автоматически станет жертвой Германии… Русская ситуация должна рассматриваться в аспекте общей борьбы с Германией, и если мы не сможем заручиться поддержкой русских, то возникнет возможность создания грандиозной коалиции от Иокогамы до Кельна, противостоящей Франции, Британии и Америке. Спасением было бы лишь создание дружественного правительства в России и сильной Польши как двух важнейших стратегических элементов».

Итак, в геополитическом плане самая большая угроза Западу стала видеться в том, что гонимые Антантой и Штатами Россия и Германия найдут некую форму сближения. Оптимальным выходом из ситуации было бы столкновение Германии и России. С примерным цинизмом Черчилль писал одной из своих знакомых: «Пусть гунны убивают большевиков». Одновременно англичане продолжали поддерживать периферийные движения в России. Они слали гаубицы Колчаку и Деникину, призывая волонтеров присоединиться к английскому легиону в Мурманске и Архангельске (более 8 тыс. добровольцев записались в этот легион). Но северный треугольник (Архангельск — Вологда — Вятка) едва ли смотрелся блестящим призом. Следуя уже намеченным курсом, Лондон мог помочь сделать Дальний Восток доменом дружественных японцев, обеспечить порты Черного моря интересующимся ими французами. Закавказье? Но этот бурлящий регион мог оказаться сомнительным приобретением. Британия в результате разгрома Оттоманской империи получала более удобные, более эффективно контролируемые нефтеносные районы Ближнего Востока — сказочные нефтяные ресурсы Персидского залива.

В декабре 1918 г. английские крейсера вошли в гавани Мемеля, Либавы, Риги и Ревеля. В Ревеле англичане предоставили значительную помощь националистам во главе с К. Пятсом, начав процесс отторжения Эстонии от России. Англичане перевезли из Финляндии добровольцев, и те отбросили русские части. Подобная же картина имела место и в Риге, где англичане заручились поддержкой германского верховного комиссара А. Виннига. Именно тогда, в январе 1919 г., англичане и немцы после пятилетней взаимной ненависти сумели «понять» друг друга. На прибалтийских территориях Лондон начал поддерживать добровольческий германский «Свободный корпус». Англичане начали платить, а немцы поставлять ландскнехтов. (Временное буржуазное правительство Латвии пообещало латвийское гражданство всем возможным германским добровольцам. В Литве им платили четыре марки в день[483].) Англичане и немцы с моря и суши пытались остановить продвижение красных войск, которые все же смогли 3 января 1919 г. войти в Ригу, а 5 января — в Вильнюс. Это было время, когда красная Россия одерживала победы и на Юге — она вошла в Харьков и продвигалась в направлении Киева.

Сейчас нет сомнения в том, что германский генерал фон дер Гольц, командующий всеми частями «фрайкорпуса» в балтийских провинциях, смотрел на свои операции как на способ получить на Востоке компенсацию тому, что Германия потеряла на Западе[484]. Его помощник Эрнст фон Саломон считал, что «только страх Запада перед большевизмом сделал нашу войну в Курляндии возможной»[485]. И если французы еще боялись вооруженных немцев, то англичане жили уже в другой эпохе. Сложилось странное соотношение сил, когда англичане через немцев поддерживали Литву, а французы — поляков, выступивших в Вильнюсе против литовцев.

Как критичный политик и ощущая важность происходящего, британский премьер всегда боялся стать заложником бюрократической схемы. Он стимулировал продолжение декабрьской дискуссии. В январе 1919 г. Ллойд Джордж задал ключевой вопрос: «Готовы ли мы вести революционную войну против страны с населением в 100 000 000 человек, связывая себя при этом с союзниками, подобными японцам, вызывающими у русских негативные чувства»[486]. Размышляя об оптимальном курсе, Ллойд Джордж ставил вопрос: насколько «рентабельной» может быть политика интервенции в огромной, трудноконтролируемой России? Отмечая опасную восприимчивость британских рабочих к большевистской агитации, Ллойд Джордж подчеркивал социальную уязвимость своей страны: «Мы индустриальная нация, мы беззащитны перед пожаром. Для взрыва, возможно, нужна только искра». Но, если Россия уйдет в степи, кто поставит предел «Дранг нах Остен», распространению влияния Германии на Восток, кто сумеет удержать Берлин от доминирования в евразийском пространстве, сдерживать ее на Балканах и Ближнем Востоке? На этапе подготовки Версаля вторая величайшая сила Запада — Британия старалась настроиться на конструктивный лад.

Напрашивается вывод, что в начале 1919 г. британский премьер начинает опасаться всесилия революционных идей. Возможно, прежде он недооценивал силу революционной волны. В. Вебб записала 14 января 1919 г. парадоксальные слова Ллойд Джорджа (лидера страны, тысячи военнослужащих которой шагали по всем европейским дорогам), сказанные Клемансо: «Мой дорогой друг, наши солдаты не пойдут в Россию и даже в Берлин: это просто факт. И не полагайтесь на Вильсона. Он в ослеплении своей великой мечты о самоопределении: его народ имеет только одно определенное намерение — вернуться к прибыльному бизнесу. Если армия не готова завоевывать Россию и осуществлять полицейские функции в мире, мы должны стремиться к миру»[487]. Перед глазами Запада стоял «живой пример» — разложение самой дисциплинированной армии в Европе: 70 тыс. немецких солдат под знаменем Красного солдатского союза захватили казармы в Бохуме, разогнали полицейских, а затем завладели контролем над шестью городами Рура, провозглашая республику в каждом из них.

К середине января 1919 г. британские военные, разведка и дипломаты предоставили Ллойд Джорджу свою оценку ситуации в России. Британский Генеральный штаб считал, что позиции Советской России достаточно сильны, но что большевики уже осознали потерю возможностей поднять революционный мятеж в соседних странах. Британские аналитики придавали большое значение тому факту, что Москва выразила готовность участвовать в международных переговорах.

Исходя из малообнадеживающего прежнего опыта, Ллойд Джордж решил не посылать новых войск в Россию. Более того, Британия обдумывала возможности стимулировать переговорный процесс между российскими антагонистами. 19 января 1919 г. британский премьер предложил созвать всеобщую конференцию враждующих представителей политических фракций России. Британское правительство обратилось к советскому правительству, к Колчаку, Деникину, Чайковскому и «правительствам экс-русских государств» с предложением «воздержаться от дальнейшей агрессии, враждебности и репрессий как условия приглашения в Париж для дискуссий с великими державами по поводу переговоров об условиях постоянного мирного урегулирования»[488].

Пораженный поворотом британской дипломатии французский министр иностранных дел Пишон назвал его косвенной помощью «злобной мировой большевистской пропаганде». Не лучше ли предоставить слово тем русским, которые бежали и которые находятся здесь, в Париже? Если французы и готовы были слушать русских, то лишь тех из них, кто бежал из страны и нашел пристанище на Западе. Но Ллойд Джордж смотрел в суть дела: обсуждение русских проблем с эмигрантами ничего не решит. В Париже и других западных столицах можно найти представителей почти любого политического направления, кроме самого важного — того, которое воцарилось на просторах России и от которого зависела будущность отношений России и Запада.

При этом следует сказать, что Ллойд Джордж вовсе не хотел оставлять Колчака, Деникина и Юденича без помощи. В начале 1919 г. белых поддерживали не менее 180 тыс. войск интервентов из Англии, Франции, Италии, Греции, Сербии, Японии, Соединенных Штатов и Чехословакии, но Лондон постепенно стало заботить уже совсем иное. В Лондоне стали думать над тем, кто в будущем станет сдерживать посягательства на гегемонию в Европе — французы или немцы. Анализ дал однозначные результаты — главная линия британской политики пошла по пути учета потенциальной германской опасности. Британский премьер все более склонялся к мысли, что наилучшим курсом было бы предоставить русским решать свои противоречия между собой. Так будет восстановлен восточный вал против немцев, а вступившая в полосу депрессии британская промышленность получит крупный рынок.

Сложилась определенно парадоксальная ситуация. Вильсон и Ллойд Джордж, более чем далекие от социализма, начали объяснять эксцессы большевизма старыми грехами царизма. Вильсон и Ллойд Джордж приближались к тому, чтобы иметь дело с большевиками как де-факто правительством России (они готовы были даже бороться с оппозицией примирительному курсу в своих странах). А наследник великой революции Клемансо, простивший террор французской революции, сурово осуждал насилие и ужасы русской революции. Французы и итальянцы, Клемансо, Пишон и Соннино, на этом этапе стояли насмерть в своем отрицании любой возможности контакта с московским правительством. Французы выступили категорически против такого урегулирования. Как заявил Пишон, французское правительство «не сотрудничает с преступниками». Французскую позицию с энтузиазмом поддержали итальянцы и (менее демонстративно) японцы. Ллойд Джордж зафиксировал резкое расхождение британской и французской позиций в русском вопросе.

ГЕРМАНСКИЕ ПАРТИИ

Между тем политическая кампания главных претендентов на власть в Германии — основной массы социал-демократов — началась 1 января 1919 г. выдвижением Эбертом лозунга, который явно был «похищен» у левых: «Мир, свобода, хлеб!» Только в эти первые дни мы видим «шевеление» крупных буржуазных политических партий Германии, они начинают понимать, что бездействие автоматически ведет их к самоустранению с национальной политической арены, уход в политическое и общественное небытие. В то же время руководящие силы этих партий достаточно отчетливо понимали, что без некоего нового крена «влево», в сторону социальных уступок у крупных партий нет обеспеченного будущего.

Единственной более или менее реальной альтернативой германскому социализму виделись сугубо патриотические мотивы. Несколько партийных объединений пошли по этому пути. В тот самый день, когда «Спартак» призвал рабочий класс Берлина выйти на похороны жертв «кровавого Рождества», Германская демократическая партия (во многом наследница Прогрессивной партии) объявила мобилизацию своих сторонников. Приверженцы ГДП прошли бодрым строем под Бранденбургскими воротами с пением «Вахты на Рейне», вызывая своими черно-красно-золотыми знаменами смятение среди публики: чем они отличаются от социал-демократов? На углу Вильгельм-штрассе их ждали спартаковцы, несущие лозунг «Вперед с Либкнехтом!». Были слышны крики противников-демократов: «Долой Либкнехта!» Назревала потасовка. Но один из лидеров демократов взобрался на плечи своих сторонников и провозгласил, что их партия стоит «за порядок», И не добавил, за какой. Это уберегло обе колонны от схватки, они разминулись.

В ясный и холодный первый день нового года «восстали» клерикальные партии. Весьма внушительная демонстрация прошла под лозунгом «Защитить религию народа, не позволить социалистическому режиму расправиться с ней». Профессор Кункман в цирке Буша читал переполненному залу лекцию относительно необходимости создания «коалиции евангелических и католических избирателей». Прототип этой коалиции вышел к рейхсканцелярии. Эта группа избирателей видела себя продолжателем дела Партии Центра; но лидер партии Эрцбергер был слишком занят в комиссии по перемирию, чтобы реально возглавить обновленную партию. К тому же католики так и не смогли найти общий язык с протестантами; сказывался и весьма ощутимый сепаратизм. С полным основанием можно сказать, что политическая жизнь Германии, конечно же, с одной стороны, не напоминала политическую действительность России, а с другой, была очень далека от политической практики Британии и Франции.

Прежние вожди бросились спасать свои политические легионы. Всем им хотелось в этот момент народного подъема не выглядеть аристократическим островком, отсюда тяга к названию «народная». Густав Штреземан переименовал остатки своей Национально-либеральной партии в Германскую народную партию. Партия отечества и консерваторы организовали Германскую национальную народную партию. Обе эти партии, отличавшиеся примерным экспансионизмом во время войны, теперь с великим подозрением смотрели на новые республиканские установления. Правда, они не имели альтернативы. Эти партии «представляли в рейхстаге свои интересы», а вовсе (в отличие от Франции или Британии) не собирались править страной. Рейх Бисмарка создал такую систему, и путь к Аденауэру был еще долог. Индустриальная страна имела весьма старые, отдающие дань средневековой традиции политические инструменты.

Неизбежно должны были проснуться многолетние подлинные экономические хозяева страны — крупная буржуазия. Первым ее представителем в это суровое время выступил глава могущественной АЭГ — Всеобщей электрической компании — Вальтер Ратенау.

Его отец в свое время купил патент у Эдисона, и Всеобщая электрическая компания (АЭГ) стала самой крупной компанией на рынке своего времени. Мультимиллионер жил в спроектированном им самим особняке (прусский стиль конца XVIII в.) в берлинском пригороде Грюнвальд. Ратенау руководил экономикой Германии в годы войны и получил признание многих. Как говорит Грегор Даллас, «Ратенау был богат, как Гувер, и был философом, как Кейнс. Он был талантом в деле создания организаций, как Гувер, и он, подобно Кейнсу, думал, что искусство важнее бизнеса»[489]. Полковник Хауз в то время, когда Америка еще была нейтральной, встречался с Ратенау и находился под впечатлением от его талантов. «Интересно, многие ли в Германии думают так, как Ратенау?»[490] — пишет Хауз в дневнике. И он передал письмо Ратенау о том, что Германии еще предстоит революция, Вильсону. Лондонская «Таймс» писала, что благодаря Ратенау «германские войска держатся на Западе и наступают на Востоке»[491].

Ратенау как бы стремился повторить в Германии роль Дантона и Гамбетты: «К оружию, граждане!» Он соглашался с тем, что старое дерево прусского милитаризма и феодализма обветшало, но он категорически не был согласен с теми, кто распустил боевую германскую армию по домам. С его точки зрения, у Людендорфа сдали нервы. Мир, может быть, и нужно было подписывать, но не с позиций распущенной армии и зияющей германской слабости, а с позиций Германии как сильнейшей военной машины в Европе.

Ратенау призвал не устраивать пышные встречи военным героям, а немедленно же отправить боевые воинские части обратно на боевые позиции. Тогда западные союзники не смогут навязать Берлину «карфагенский мир». Ратенау обращается ко всем тем, кто в отчаянии не повернул к Советам солдатских и рабочих депутатов, а готов был сблокироваться на национальных идеях. Ратенау создает Демократическую лигу народа, которая обещает достойную жизнь и образование всем, высокие налоги на богатых, помощь бедным. «Экономика не может более рассматриваться как частное дело». Первостепенной задачей является создание современной экономики, предусматривающей оптимизацию производства, минимизацию потерь, управление правительством профессиональными союзами, широкую национализацию промышленности, обложение жестокими налогами импорта и предметов роскоши. «Экономика должна руководствоваться более моральными принципами, а жизнь должна стать проще»[492]. Не правда ли, многое просматривается впереди (хотя Гитлер, как общеизвестно, ненавидел «грязную свинью Ратенау»)?

Но время было против Ратенау образца 1919 г., и он распустил свою недолговечную лигу, примкнув к демократам-интеллектуалам немарксистского направления, таким, как Макс Вебер и Пройсс. Но симпатий к нему не испытывали и даже запретили во время предвыборной кампании выступать с речами. Неимоверно богатый, Ратенау был политически одинок и ненавидим, как немногие из немцев. «Я никогда не ждал благодарности за мою работу»[493].

ГЕРМАНСКИЕ ВЫБОРЫ

День общенациональных выборов — 19 января 1919 г. выдался превосходным. Страна была залита солнечным светом, и стихии никак не препятствовали свободному волеизъявлению граждан новорожденной республики. Активность избирателей превзошла все мыслимое. 83 % немцев вышли выразить свою волю, немыслимая активность в мире, утомляющемся от парламентской риторики и практики. Многие политические партии на волне демократической эволюции назвали себя «народными» — вплоть до сугубо консервативных. Активны были профессиональные союзы. Новая система пропорционального представительства разрушила прежние традиционные оплоты отдельных партий. Но корпоративный дух, столь характерный для традиционной Германии, разрушен не был.

Вопреки страстным ожиданиям сторонников обновления Германии, самым очевидным результатом национальных выборов было отчетливо проявившая себя сила традиционных устоев. Кайзеровская Германия вопреки всему — поражению и смене строя — похоронена не была. На нее относительно мало подействовали «социализация» и «советизация». Четыре с половиной года войны и правительство «комиссара Эберта» не сломили колоссальной инерции той Германии, что была создана Бисмарком. В определенном смысле между результатами выборов 1912-го и 1919 гг. нет радикального отличия. В определенном смысле они идентичны.

Социал-демократы были и остались самой крупной политической партией — 37,9 % голосов. 7,6 % немцев проголосовали за независимых социал-демократов. Мы видим мощный — но не преобладающий блок левых. На правом фланге крупнейшей буржуазной партией в 1919 г., как и в 1912 г., оказалась Партия центра Эрцбергера (19,7 % избирателей). Германская демократическая партия, как наследница Прогрессивной партии, получила 19,7 % голосов. Германская народная партия, идущая вслед за Национально-либеральной партией, взяла 4,4 % проголосовавших. Превратившаяся в Немецкую новую народную партию прежняя Консервативная партия овладела 10,3 % голосов. До сих пор не ясно, был ли смысл в бойкоте выборов новорожденными коммунистами.

Прав ли был Эберт, желавший посредством выборов расширить свою политическую базу? Только в том случае, если бы он сосредоточился на союзе с политическим центром. Без этого социал-демократы — уже в республике — «остались при своих». Важно, что его самая массовая партия получила политическую легитимизацию. Теперь не некие советы, а голоса избирателей сделали СДПГ политическим лидером Германии. Плохо то, что социал-демократы, четко знавшие, чего они хотят в кайзеровской Германии, менее отчетливо видели свое будущее в Германии, где они преобладали.

Существенно было то, что распался созданный вокруг «мирных резолюций» 1917 г. католическо-либерально-социа-листический блок, главенствовавший в рейхстаге с 1917 г. Руководящий орган этого блока — Межпартийный комитет почил в бозе в роковые дни конца 1918 г. А без такого руководящего центра ни одна партия не могла кроить будущее Германии по своему ранжиру.

Чрезвычайно важно то, что Верховное военное командование, расположившееся в Касселе, вовсе не видело себя осколком ушедших в прошлое кайзеровских структур. Как раз напротив, командование видело себя легитимным наследником массовой армии, а теперь ополчения граждан. Оно не чувствовало себя неуютно в новой республике — вся идейная атмосфера играла ей на пользу — это был оплот страны в буре отступления и неясного будущего. Это командование успело убедиться, что в лице Носке оно имеет таких социал-демократических союзников, которые не отрекутся от военной касты Германии.

19 января 1919 г., в день национальных выборов, Носке издал декрет, низводивший Советы солдатских депутатов до положения сугубо консультативных органов. Этого не было в ходе русской революции — вот почему офицеры пошли за социал-демократом Носке и отвернулись от трудовика Керенского.

Но с гибелью спартаковцев эпопея восстания не завершилась. Верные революционерам профсоюзы прибегли к единственному доступному орудию — забастовке. 22 января столица погрузилась во мрак, перестали ходить городские трамваи. Движение в городе остановилось, прекратили свою деятельность даже кабаре. Коммунисты и независимые социал-демократы распространили свою деятельность на всю страну. Скажем, в Бремене была объявлена Независимая Социалистическая республика. Сразу же после выборов Носке послал дивизию Герстенберга и сокрушил советскую власть в портовом германском городе. Восстания вспыхивали и угасали, и общая тенденция указывала на преобладание консервативных и прозападных сил.

НОВЫЙ 1919 г.

В день убийства двух ведущих германских коммунистов, 15 января 1919 г., поезд французского маршала Фоша прибыл в старинный германский город Трир, многим в России известный как родина Карла Маркса. Ныне город был оккупирован американскими войсками. Население испытывало на себе результаты британской морской блокады. У западных союзников — прежде всего американцев — были колоссальные запасы продовольствия (шла ведь подготовка кампании 1919 г.), но передать хотя бы часть этого продовольствия голодным немцам было почти невозможно: тем нечем было платить. В Америке готовились к предвыборной кампании, и «обидеть» фермеров было «никак невозможно»: раздача продовольствия фактически обозначала бы обесценение его на мировых рынках; если немцы хотят его иметь, пусть платит.

Англичане и французы желали, чтобы немцы, хотя бы частично, компенсировали их затраты. Британия подняла на борьбу с центральными державами 8,9 млн. человек, она потеряла 900 тыс. жизней. Несколько английских прибрежных городов подверглись бомбардировке. И метрополия, и доминионы, и колонии имели свою схему оптимальной компенсации, но они хотели, чтобы немцы заплатили. Французы полагали, что их требования не нуждаются в софистичных доказательствах. Целые регионы Франции были обескровлены и превращены в руины. Отсюда жесткие требования материальных компенсаций.

В поезде, привезшем маршала Фоша в Трир, было немало подлинных специалистов-экономистов, задачей которых было определить способность Германии выплатить пристойную компенсацию. Есть же у немцев, скажем, огромный флот, ржавеющий в их гаванях? Об этих проблемах думали четыре главных эксперта — американец Норман Дэвис, англичанин Джон Мейнард Кейнс, француз граф де Ластейри и итальянский профессор Аттолико. Военные обсуждали стратегические проблемы в одном коттедже, экономические советники — во втором коттедже.

Западные союзники запросили немецких экспертов относительно золотого запаса Рейхсбанка, относительно планов печати германских ассигнаций; западные союзники настаивали на переводе германских активов из мятежного Берлина поближе к западным союзникам. Немцы не отвергали этой идеи в принципе, но полагали, что данное конкретное время не благоприятствует. Они просили обратить внимание на то, что в Германии идет гражданская война — не лучшее время требовать от германского правительства последних ресурсов — ведь выиграет только хаос.

Французов было не остановить, они потребовали подписания соглашения немедленно. Немцы поддались, и 17 января 1919 г. Клемансо мог успокоить Вильсона и Ллойд Джорджа: немцы продлили еще на месяц перемирие, согласившись со всеми его пунктами. Французы явно спешили, они хотели решить все главные вопросы еще до роспуска огромных наземных армий Британии и Америки. Париж хотел создать барьер между Францией и рейхом; Клемансо стремился создать новый международный порядок в условиях победной диспозиции войск.

Немедленно по прибытии Ллойд Джорджа в Париж Клемансо начал переговорный процесс «большой тройки». Главное, что грозило опасностью этой могущественной силе, — неподвластность половины Европы. С этим фактором невозможно было не считаться. Никогда международная конференция такого охвата не работала с такой скоростью. История отвела на эту конференцию шесть месяцев, в то время как менее масштабные проблемы посленаполеоновского периода решались девять месяцев.

ВИЛЬСОН В ИТАЛИИ

Как утверждали политические специалисты, задерживаться в Париже президенту было нельзя: английская дипломатия прилагала большие усилия, чтобы переманить на свою сторону Италию, — и Вильсон, почувствовав угрозу, немедленно устремился на юг. Как и в предшествующих двух европейских странах, цветы, овации и приветствия напоминали встречу античного триумфатора. Но американский президент прибыл в Европу не для того, чтобы слушать приветствия на всех языках, а для того, чтобы решить самую большую задачу мировой дипломатии.

Поездка в Италию была для Вильсона своеобразной дипломатической катастрофой. Он умудрился обидеть или оскорбить итальянское правительство, итальянский парламент и римского папу. Раздражение Вильсона было ощутимо в его речи в итальянском парламенте. Здесь в нарушение всех правил и традиций ему, первому неитальянцу, предоставили право слова (социалисты демонстративно покинули зал заседаний). Но в речи прозвучали не ожидаемые восхваления доблестей союзников, а крайне неприятные для многих слова в пользу независимости балканских стран. Именно у этих стран итальянские империалисты намерены были отнять адриатическое побережье. Президент следовал своим планам и убеждениям, но он вел себя едва ли дипломатично в парламенте, воодушевленном идеей итальянской гегемонии на юге Европы. Столкнулись две настаивающие на своей линии державы, удар пока был мягок, но будущее уже не предвещало в американо-итальянских отношениях лучезарных дней.

Возникли проблемы, прежде не снившиеся американским президентам. Следовало ли посетить папу? Протестантское большинство Америки едва ли одобрило бы этот шаг, но католические епископы итальянцев и ирландцев оценили бы его по достоинству. Это была битва за умы и голоса американцев, хотя велась она в 5 тыс. километров от американского побережья. Вильсон решил рискнуть. Была сделана оговорка, что в тот же день он посетит протестантский храм. Решающим соображением было стремление заручиться поддержкой папы в создании мировой политической организации. Папа Бенедикт, видимо, учел это обстоятельство и в своем произнесенном по-английски приветствии указал на достоинства организации, объединяющей народы.

Однако интересы католического первосвященника и итальянского государства не совпадали. И когда Вильсон после беседы с папой на позолоченном троне хотел было подойти к толпе, заполонившей площадь, полиция разогнала римлян. Итальянский министр иностранных дел Соннино объяснил действия властей боязнью того, что эмоции толпы могут выйти за рамки дозволенного. Вильсон был разгневан. Годы власти, разумеется, отучили его покорно воспринимать произвол других. Но властители Италии дали ему понять, где лежат пределы итальянского гостеприимства. В Милане огромный плакат возвещал: «Италия требует тех границ, которые ей предназначил Бог».

Многократно описан случай на короткой остановке в Модене. Ему передали телеграмму из США, и на лице президента отразилось удивление, сожаление, облегчение. Умер тот, кто открыто объявлял его политическим банкротом и бесчестным политиком, — Теодор Рузвельт. В телеграмме соболезнования Вильсон исправил слово «опечален» на «потрясен» — так было ближе к истине. Смерть самого талантливого противника среди конкурентов-республиканцев укрепила веру Вильсона в то, что ему удастся сокрушить оппозицию и навязать конгрессу то дипломатическое решение, которое он сейчас намеревался предложить европейцам.

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА

Падеревский пишет из Варшавы полковнику Хаузу, что ситуация в Польше «просто трагична. У нас нет продовольствия, одежды, оружия, боеприпасов». Великий пианист просил прислать пушки и патроны к немецким винтовкам. «Если со всем этим запоздать, то результатом будет установление варварства во всей Европе»[494]. Именно в это время войска нищей Румынии бросились на Трансильванию, на улицах Берлина шли бои, итальянские войска высадились на побережье Истрии и вошли в Албанию. Венгрия готовилась к социалистической революции. Тем, кто отправлялся на конференцию в Париж, предстояло разобраться в этом историческом круговороте. Или победит порядок, о котором мечтали в Кремле.

А секретарь Парижской мирной конференции Морис Хэнки записал в дневнике: «Судьба Британской империи волнует меня больше, чем мирное разрешение конфликта»[495].

Германия хотела сохранить свое доминирование на европейском Востоке. Тренер и здесь свободнее всего пользовался «фрайкорами», свободными формированиями, готовыми, полагаясь лишь на себя, охранять германские интересы в той части Европы, которая несколько месяцев назад была в полном германском подчинении. В мемуарах Тренер рассказывает, как пересылал добровольцев из западной части Германии на европейский Восток. Хорошим материалом для рекрутирования были безработные и не нюхавшие пороха студенты. К концу зимы в германских руках было не меньше миллиона таких «летучих» образований, действовавших как бы нелегально, но твердо придерживавшихся своей линии на контроль над восточными землями. С одной стороны, регулярные части расформировывались, а параллельно добровольцы создавали новые ударные силы. Эти силы отсылали на восток, благо границы здесь еще не сформировались.

Эберт решил перенести столицу новорожденной республики в тихий Веймар. Причин было две: военно-стратегическая — отдаленность от западных противников; социальная — Веймар, родина гетевского либерализма, никак не был похож на кипучий пролетарский Берлин. Совершенно далекий от поэзии военный министр Носке настоял на выборе Веймара. Пятидесятитысячный Веймар будет проще защитить от пролетарских повстанцев, чем миллионный гигант Берлин. Носке послал 120 своих солдат в Веймар 30 января 1919 г. Но прежде чем этот отряд вышел на центральную площадь Веймара, он был разоружен и арестован местным коммунистическим отрядом. Лишь посланные вослед 7 тыс. правительственных войск освободили своих камарадов и организовали оборону вокруг города. А Национальная ассамблея открыла свои заседания в городском Новом Национальном театре лишь 6 февраля 1919 г.

Состав Ассамблеи разместился в партере, публика заняла ложи. На сцене пять народных комиссаров во главе с Эбертом сидели за столом, покрытым красной скатертью. Шел снег. «Фрайкор» Меркера защищал новую власть. На столе — пунцовые тюльпаны. Эберт, весь в черном, совершенно очевидно чувствовал себя неловко. Его черный фрак не вписывался в общую ситуацию, далекую от XIX в. Очевидец характеризует общую обстановку как «утренник в малом придворном театре». Представить себе, что сейчас на трибуну поднимется Дантон или Бисмарк, было невозможно.

Основная масса депутатов принадлежала к нижним ветвям «среднего класса». Вечером все они шли в местное кабаре — хорошая самооценка. Для таких людей, как Ратенау, думать, что эти жалкие люди решают судьбу Германии, было немыслимо больно.

На второй день заседаний Ассамблея выдвинула две кандидатуры на пост президента республики — Пауль Гинденбург и Вальтер Ратенау. При выдвижении первой кандидатуры в среде социал-демократов раздался смех; при выдвижении второй кандидатуры смеялись на правой половине политического спектра[496]. Уже тогда именовавшийся «деревянным» Гинденбург и глазом не моргнул. А Ратенау мучительно перенес смех части аудитории и с тех пор ненавидел Национальную ассамблею чистой ненавистью. И, надо сказать, он был не одинок в своем презрительном отношении к новорожденному парламенту. Многие немцы с этих дней начинали воспринимать веймарский парламент как нечто временное.

Первозданные мучения Ассамблеи частично закончились 11 февраля 1919 г., когда начавшая уставать Ассамблея избрала президентом республики Густава Эберта. О сделке можно было легко догадаться по тому, что Эберт немедленно назначил канцлером Шейдемана. Через два дня Шейдеман представил собранию то, что легко было представить заранее, — комбинацию из католиков, либералов и социалистов, слабую тень предшествующей эрцбергеровской политической комбинации — двухлетней давности «межпартийной комиссии». А ведь именно такое сочетание политических сил пятью годами ранее повело Германию к мировой войне.

СОХРАНИТЬ ВОСТОК

Между тем каждый непредвзятый наблюдатель способен увидеть, что германская военная машина еще делала движения, свидетельствующие о желании максимально ослабить уязвимость в отношении западных союзников. 10 февраля 1919 г. генерал Тренер ощутил опасность для Верховного командования в маленьком Касселе и решил переместиться в самый отдаленный угол Германии — в прославленный семилетней войной Кольберг на балтийском побережье Пруссии (нынешний польский Колобжег), известный также осадой наполеоновских войск в 1806 г. Смысл смещения на Восток был ясен даже очень непосвященным: отступая на Западе, максимально сохранить позиции на Востоке. Конкретно речь в тот момент заходила о родном городе Гинденбурга Познау (Познани).

Пусть депутаты в Веймаре торжественно говорят о примирении с поляками, но Верховное германское командование не сдаст осевых позиций Германии. Окружение Гинденбурга во главе с самим фельдмаршалом создало план возвращения под германскую юрисдикцию Познау. Как только Верховное командование разместилось в Кольберге, генерал фон Бюлов ворвался в Польшу со своим «фрайкором». Генерал Тренер издал приказ об общем движении на Катвиц (Катовице): «Угольные шахты не должны попасть в руки противника»[497].

Во весь рост встал гораздо более масштабный вопрос. Кумир военной касты фельдмаршал фон Гинденбург исключал для Германии фактический отказ от Брестского мира. Нет ли шанса для Германии и России договориться заново, пусть даже частично модифицируя Брестский мир? «Это подтвердит гегемонию Германии в Европе, несмотря на ее потери на Западе, и это даст русским (каким бы ни был победивший у них режим) то международное признание, в котором они так отчаянно нуждаются»[498]. Вместе с Гольцем были офицеры, о которых позже узнает вся Европа, — Ганс фон Сект, майор Вернер фон Фрич, капитан Вальдемар Пабст. Фон дер Гольц обозначил осевую линию своих действий: на север по латвийскому побережью, на юг через Либаву до Ковно. Бросок восточнее — вопрос только времени. Гольц спрашивал: «В союзе с «белыми» русскими под знаменем борьбы с большевизмом, почему бы не реализовать нашу Восточную политику, блокированную событиями 1918 г., пусть даже произведя некоторые изменения? Почему бы не создать экономическую и политическую зону рядом с Россией?» Гольца уже приглашал в союзники возглавивший Латвийскую республику экс-американец Ульманис; к нему слали переговорщиков представители британской эскадры, прибывшей на восток Балтийского моря. У Гольца при этом не было иллюзий: «У меня четверо врагов: большевистская армия; «солдатские советы»; германофобское латвийское правительство и западные союзники. Руководствуясь здравыми стратегическими принципами, я решил не воевать со всеми ими сразу, а бить одного за другим, начиная с большевиков»[499]. Итак, пока веймарский парламент обустраивался и брал в свои руки правление над Германией, Верховное военное командование разрабатывало планы сохранения влияния на Востоке. Ради этого Кольберг готов был начать даже массированное наступление.

ВОЕННЫЕ ИНСПЕКТОРЫ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Именно в эти дни офицеры западных армий начали прибывать в «нервные центры» Германии с целью определения состояния вчерашнего (и потенциального) противника. Союзных военных специалистов, прибывших в Берлин через разрушенную Бельгию, поражало благополучие небольших немецких городков, не знавших доли тех, кто многие годы был полем битвы на европейском Западе. Они начали сомневаться в истинности германского министра финансов Мельхиора: «Условия жизни низших классов и нижней части среднего класса отчаянные; единственный способ остановить распространение большевизма — прислать продовольственную и иную помощь»[500]. Союзных офицеров поражала немыслимая наглость требований, к примеру, помочь наладить оборудование, вывезенное немцами из Бельгии и Франции. Настораживало и другое. Один из германских офицеров, не моргнув глазом, указал, что «конечно же, Германия, без сомнения, примерно через двадцать лет начнет новую войну, поскольку нынешняя ситуация невыносима». Союзные офицеры жили в хорошо отапливаемом отеле «Адлон» и не имели никаких оснований жаловаться на кухню ресторана отеля. «Нет оснований жаловаться на нехватку продовольствия», — пишут в отчете три союзных офицера. Особенно их поразила охватившая даже рабочие районы «мания танцев». Везде висели объявления о готовящихся балах. «Публика в целом кажется удовлетворенной и склонна к увеселениям». Общее игривое настроение несколько испортил сопровождавший офицеров майор фон Швайниц, который на вопрос, почему в городе не видно собак и кошек, меланхолично ответил, что они, видимо, съедены. Сказанное подтверждал рацион детских домов и кухонь для бедных. По мнению Швайница, хроническое недоедание «видимо, сказалось на психологии и идеологии масс населения». И все же английские офицеры пришли к выводу, что «германское население не голодает»[501].

ЕВРОПЕЙСКАЯ РОЛЬ ПОЛЬШИ

Запад хотел подчинения Германии и России в рамках создаваемой им мировой организации, Лиги Наций. Французы при этом желали иметь британские и американские гарантии на случай внезапного германского подъема. Это было несколько отвлеченное мировидение, где уже разгорались споры о свободе морей и переделе колоний.

Второй вариант страстно лелеяли, как минимум, русские большевики и германские спартаковцы, а как максимум — все российские и германские силы, не склонные смириться с ролью жертв мировой войны. Вместе Россия и Германия непобедимы. Это понимал не только Ленин, но и Милюков. Это понимали Брокдорф-Ранцау и Брусилов. На пути этого варианта в конкретной плоскости встала буквально из пепла возрожденная Польша.

Поляков представлял едва назначенный на пост премьер-министра Игнаций Падеревский, министр иностранных дел Роман Дмовский, оставившие внутренние дела на Юзефа Пилсудского.

Зная чувствительность немцев в польском вопросе, западные державы едва помянули Польшу в пункте 12 ноябрьского Соглашения о перемирии. Теперь Запад обращался к Варшаве: какими видело новое польское руководство границы возрожденной державы? Падеревский и Дмовский предлагали брать за точку отсчета польские границы до первого раздела 1772 г. Поляки сразу же оговаривались, что та Польша «от можа до можа» — почти недостижимая мечта, но Польша «готова взять на себя максимальную ответственность». Поляки весьма отчетливо видели три свои козырные карты: только они могут ограничить аппетиты немцев в Восточной Европе; только Варшава может встать на пути большевизма на Запад; только возрожденное польское государство может воспрепятствовать сближению «потерпевших» — Германии и России.

Дмовский был более красноречив. Германия — это двуликий Янус, обращенный и к Западу и к Востоку. Берлин решил добиться мира на Западе, но на Востоке он готовится к войне. На Западе немцы отдадут все завоеванное, но на Востоке они обратятся к силе.

На пути максимальных германских планов Польша, которой угрожают с трех сторон. «Большевики — с востока, украинские банды — с юго-востока, немцы — с северо-запада»[502]. Поляки едва ли не первыми указали на создание немцами полуавтономных «фрайкоров», посредством которых якобы разоружающиеся германские вооруженные силы готовились контролировать весь европейский Восток. Их союзниками уже стали украинцы на Западной Украине, а в дальнейшем от отчаяния ту же позицию может занять и Москва.

Дмовский дал характерное определение большевизма. «Господство деспотической организации, представляющей хорошо организованный класс в стране, где все другие классы пассивны и дезорганизованы». Из этого определения вытекало, что западные союзники стоят перед реальной опасностью: создайте государство без устойчивого правительства, и вы немедленно получите новый отряд большевиков. «Украинское государство представляет собой лишь организованную анархию… Ни Литву, ни Украину нельзя считать нацией»[503].

В условиях растущего германского давления поляки обратились к западным союзникам. Они требовали перевода в Польшу с Западного фронта польской армии Халлера, они просили оружия. Больше и быстрее. Если кого не нужно было особо уговаривать, так это французов. Клемансо был шокирован тем, что депутаты Национальной ассамблеи в Веймаре начали свои заседания пением «Германия, Германия превыше всего». Всю власть получили деятели кайзеровского режима. Этот (по словам Клемансо) «закройщик» Эберт обратился к депутатам со словами, что «мы не примем условий мира, которые для нас слишком тяжелы».

Для обращения с такой Германией поляки были Клемансо более чем нужны. Именно Франция, так и не дождавшаяся возвращения «белых» к власти в Москве, с трепетом смотрела на гигантскую озлобленную германскую державу, способную подмять под себя Францию, если у нее не будет надежных союзников на Востоке. В отсутствие единой России только мощная Польша могла служить противовесом Германии на ее восточных границах. 22 января 1919 года маршал Фош предупредил западных союзников, что «Польша может быть задушена еще до своего рождения. У нее нет ни баз, ни выхода к морю, ни коммуникаций, ни запасов, ни армии». Фош представил «комитету десяти» план оккупации западными войсками критически важной железной дороги, соединяющей Данциг на Балтике с Торном на старой границе германской и русской Польши. Задачу способна решить армия Халлера. «Ей понадобится от трех недель до месяца»[504].

Англичане и американцы не были готовы к столь крутому повороту. Ллойд Джордж ожидал «естественного» установления баланса в Европе. Англия будет стоять за этот баланс. На данном этапе британская армия демобилизовывалась, и премьер решал задачу взбунтовавшихся войск. Дайте доброй Британии наладить прежние отношения внутри своей империи. Польская головная боль Лондону не нужна. Менее всего Ллойд Джордж хотел продолжения войны на польской территории. Вильсон мечтал о глобальной системе, и споткнуться на берегах Вислы его едва ли устраивало. Его помощники скрупулезно изучали демографическую и лингвистическую карту польской территории и с трудом могли себе представить, как новорожденное государство удовлетворит все свои претензии. Не было в природе границ, которые с полным основанием можно было бы назвать «польскими». Ни Америка, ни Британия не желали вмешательства своих вооруженных сил в смутные польские дела. В отличие от Франции, Британия и Америка не испытывали необходимости в восточном антигерманском противовесе.

Удивительным образом новоприобретенное единство создавало англо-американскую «Антант кордиаль» в пику агонизирующим французам. Этот «Антант» укреплялся по мере франко-американского ожесточения по конкретным европейским вопросам. Президент Вильсон предпринял попытку в своей речи во французском сенате 20 января 1919 г. Франция охраняет «границу свободы», ее положение — наиболее уязвимое. Но с созданием Лиги Наций ни одна страна не будет чувствовать себя изолированной и агрессия против такой страны не может стать безнаказанной. И все же Вильсон обескуражил французов, упекая их в излишней настойчивости. Сам же он был буквально озлоблен французской настойчивостью в приглашении посетить разоренные районы Франции. «Это негативно повлияет на мое хладнокровие… Даже если бы Франция целиком состояла из орудийной воронки, это не должно изменить конечного решения проблемы»[505].

Между американцами и французами «пробежала черная кошка». Американцы начали открыто жаловаться, что почтовая служба работает ужасно, телефонная связь отвратительна, цены на все неприемлемо высоки. Французы утверждали, что цены подняли неразборчивые в расплате богатые янки. Никто не ведет себя в общественных местах более высокомерно, чем американцы; особенно возмущало французов присутствие в самом центре Парижа американской военной полиции. Франция все же не азиатская колония и не позволит существования «белых сеттльментов».

Посетив 27 января 1919 г. прием, организованный французской прессой, Гарольд Николсон «обрел живейшие впечатления от разгорающейся франко-американской ненависти. На Вильсона падает тень от этой растущей непопулярности. Имя Лафайет становится призрачным символом былой дружбы»[506].

Для Парижа наиболее важным становится англо-американское взаимопонимание в Восточной Европе. Ллойд Джордж открыто усомнился в здравости «плана Фоша» для Польши. Польским представителям следует сказать, чтобы они претендовали лишь на бесспорно польские территории. Едва ли мудрым будет послать армию Халлера в собственно Польшу — это безусловно взвинтит немцев, и без того чувствующих себя обманутыми и униженными. Присутствующие немедленно заметили, что при обсуждении польского вопроса Вильсон начинает шептаться с Ллойд Джорджем. Англосаксы договорились предупредить поляков «отказаться от агрессивной территориальной политики». Халлер останется во Франции. В Польшу отправятся военные советники со строгим наказом избегать обращения к силе при территориальной демаркации.

Фош же предупредил германское Высшее военное командование прекратить преследование поляков. 24 января 1919 г. Фош огласил цифры вооруженных сил в Европе. Британская армия во Франции сведена к 350 тыс. солдат; Американская — 450 тыс. В германской армии оставалось еще до 700 тыс. солдат. Следовало в этой ситуации замедлить демобилизацию. Ллойд Джордж предупредил немцев, что сохранение германских вооруженных сил заставит Лондон остановить процесс демобилизации.

Но маршал Фош посчитал эти угрозы недостаточными, и с этого времени линия Фош — Ллойд Джордж стала означать значительное различие в подходе. Одна сторона (англосаксы) полагала, что немцам можно в принципе верить; вторая сторона (французы и следовавшие в их фарватере восточноевропейцы) считала, что тевтонское коварство бесконечно и доверять немцам нельзя ни при каких условиях. Президенту Вильсону хотелось скорее вернуть Германию на мировые рынки — завязанность на них он считал лучшим страховочным полисом. Французы боялись как огня возвращения Германии ее преобладающих экономических позиций в Европе — тогда малые европейские страны быстро окажутся в орбите ее влияния.

Ключевое противоречие. Французы хотели сделать более жесткие военные условия частью новых условий перемирия; американцы хотели уверить немцев, что условия перемирия не изменены, и решить ужесточение военного контроля на следующем этапе. Вильсон прямо сказал, что «питает глубокое отвращение к практике постоянного изменения условий»[507]. Французы же думали лишь об одном: как конкретно избежать удара из-за Рейна.

Теряющий присутствие духа Клемансо воскликнул: «Скажите немцам, что нападение на Польшу вызовет немедленное наступление союзных войск во всю ширину Западного фронта». Энтузиазма с британской и американской стороны не последовало. Примирительная комиссия сошлась на том, что Германия должна оставить себе 25 пехотных дивизий и 5 кавалерийских. Немцы должны сдать 1575 полевых орудий, 3825 пулеметов и 412 500 винтовок. Для обеспечения этих условий союзные войска оккупируют «Эссен и главные заводы Круппа, значительную часть рейнско-вестфальских каменноугольных шахт, а также связанные с этим сырьем заводы»[508]. Но американцы не согласились и с этими условиями. Ллойд Джордж потребовал от своих американских и французских коллег найти компромиссное решение. Но Клемансо был неумолим: «Если вы скажете немцам: не нападайте на Польшу, и вы получите продовольствие — это на немцев не повлияет; скажите, что в случае нападения на Польшу вы выступите тоже». Ллойд Джордж поспешил в Лондон, а Вильсон в Америку.

ПРОБЛЕМА ВОЕННЫХ ДОЛГОВ

Задолженность между союзниками составляла 3,5 млрд. долларов. Британия взяла в долг у Соединенных Штатов 800 млн. фунтов стерлингов. В то же время Британия предоставила своим союзникам 1,54 млрд. фунтов стерлингов. Франция взяла у Америки взаймы 485 млн. фунтов стерлингов и раздала в виде займов своим союзникам 365 млн. фунтов стерлингов (половина предоставлена России). Если бы все кредиторы отказались от своих требований, то наибольшие блага пали бы на Россию и Италию. Неплохо в этом случае чувствовала бы себя Франция — чистый выигрыш 510 млн. фунтов стерлингов. Убытки в этом случае несли бы Соединенные Штаты (чистые потери в 1668 млн. фунтов стерлингов) и Британия. При этом следует учесть, что США секвестировали германской собственности на американской территории на сумму 425 млн. фунтов стерлингов. Америка захватила германских кораблей общим тоннажем вдвое больше потерянного. Американцы не имели столь значительных людских потерь. Военное участие американской армии в войне было ограниченным. Америка не знала бомбежек. Страна буквально нажилась на войне. Эти чувства разделяли многие европейцы.

Но всякое упоминание о возможности взаимного прощения долгов вызывало у американцев лишь гнев. Вильсон заверил своего экономического советника Дэвиса, что он «постоит за страну»[509]. Американцы в этом вопросе были настроены настолько агрессивно, что отказывались вести переговоры на любую экономическую тему. Они отказались иметь в Лиге Наций экономический отдел. Отказ Америки принести какие-либо экономические жертвы значительно ослабил престиж американцев в Европе; такой высокий в ноябре 1918 г., он заметно упал к февралю 1919 г.

Между тем такие экстремисты, как призванный Ллойд Джорджем лорд Канлифф (прежний глава Английского банка), полагали, что Германия способна выплатить в виде репараций 25 млрд. фунтов стерлингов (что в четыре раза превышало сумму, выдвигаемую Министерством финансов Британии. А Федерация британской индустрии требовала от Германии возмещения всех потерь в мировой войне. Складывалось впечатление, что, чем решительнее американцы отодвигали от себя финансовые проблемы, тем решительнее англичане навязывали их. А французы в этом деле не заставили себя ждать, они немедленно двинулись за своими верными антантовскими союзниками. Задача дать отповедь англо-французским экономическим требованиям была возложена на молодого тогда Джона Фостера Даллеса (который возглавит американскую дипломатию при президенте Эйзенхауэре). Работа Комиссии по репарациям зашла в тупик.

Глава шестая

СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

В конце ноября 1918 года французские и английские войска высадились в черноморских портах России. Французы, демонстрируя энергию, продвинулись в Крым и на Украину. Англичане же обернулись на Восток и начали движение через Кавказ на Баку, к каспийским нефтяным месторождениям. В течение следующих девяти месяцев англичане и французы предоставили противостоящим большевикам силам миллион ружей, 15 тысяч пулеметов, 700 полевых орудий, 8 млн. единиц обмундирования. Это примерно столько же, сколько глубинные военные заводы России, находившиеся под контролем красных, сумели произвести за весь 1919 год — столь победный для них. Получив вооружение, и красные и белые начали создавать массовые армии.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Через неделю после подписания перемирия на Западном фронте, в глубине Евразии, в далеком сибирском городе Омске (шесть тысяч километров до ближайшего морского порта), адмирал Александр Колчак объявил себя 18 ноября Верховным правителем России, заменив собой существовавшее два месяца Всероссийское временное правительство («пятиглавую директорию»), пытавшееся объединить все противостоящие коммунистической Москве силы. (Генерал Болдырев, член Директории и командующий ее вооруженными силами, не уставал поражаться господствующей коррупции и называл Омск «Мексикой во льдах»[510]. Основой омской власти был союз правых социал-революционеров и либеральных российских партий. Сибирские казаки определенно смущались таким политическим соседством, их страсть вступить «За царя и Отечество!» гасла в глубокомысленных спорах местных и заезжих теоретиков, отличавшихся идейной и моральной непримиримостью. Фактический переворот Колчака снизил интенсивность внутреннего противостояния. Колчак вынес патриотические мотивы вперед, оставляя конституционные споры «на потом». Сам Колчак если и имел твердые идеологические убеждения, то практически никогда их не обнажал. В этом была часть его силы.

Те же «военные патриоты» в короткое время возобладали в Новороссийске (генерал А. И. Деникин) и в Архангельске (генерал К. Е. Миллер). Лозунг «Единая и неделимая» превзошел все прочие партийные потуги. Увы, этот лозунг мало касался устремившихся к своей земле русских крестьян, не говоря уже о националистически настроенных элементах в Прибалтике и других частях огромной империи. Технические лица (генералы) едва ли могли возобладать в этом идейном споре над «пролетариями всех стран», даже если сторонникам «единой и неделимой» активно помогали Клемансо и Черчилль.

Огромная крестьянская масса стояла за «черный передел», ее анархические взгляды, ее жажда «полной свободы» плохо коррелировалась не только с марксистским учением, но и с патриотическим порывом офицерства. В горящих имениях 1918–1919 годов сказалась вековая тяга к справедливости; патриотический порыв белых выступал как бы в неурочный час. Только что эти белые офицеры проиграли великую войну с немцами, заставили отречься самодержца, что и положило начало развалу армии и государства. А теперь из тех же уст «единая и неделимая»? Нужно было быть более умелыми в Восточной Пруссии в 1914 году, более лояльными императору в феврале 1917 года. Теперь же успокоить огромную разбуженную Россию, политически «отыграть все» можно было только на огромной крестьянской крови.

Российская цивилизация начала движение вниз. Жгли передовые фермы, уничтожали лучшие заводы, изгоняли и изводили ученых, бросили в неведомое интеллигенцию. Идеологические цели конфликта смешались. Старая черта оседлости рухнула; всплеск национальных чувств гасился социальным сознанием — и успех с обеих сторон никогда не мог быть полным. Воцарился террор, Гражданская война стала тем, чем она всегда была, — самым жестоким столкновением людских масс.

И красные и белые пытались ввести систему армейского набора, временами не без успеха. Окончание 1918 года, казалось, несло успех белому движению. В декабре адмирал Колчак в своем движении на запад пересек Уральский хребет и на северном фланге своего наступления взял стратегически важную Пермь. Ленин посылает главе Реввоенсовета Троцкому телеграмму: «Угроза нависла над нами. Боюсь, что мы забыли об Урале»[511].

А на Дону генерал Краснов начал движение на север и дошел до Воронежа. Добровольческая армия генерала Деникина двинулась на Северный Кавказ; в конце января 1919 года он взял Пятигорск, а 3 февраля вошел в Грозный. На Украине установила свою власть антибольшевистская «Директория». Лидеры большевиков признавали, что находились в Москве «сидя на чемоданах»[512].

Возможно, это была нижайшая точка красных в России. Уже 30 декабря 1918 года Красная армия взяла башкирскую столицу Уфу. Краснов к началу февраля 1919 года споткнулся о Царицын. Красные полки взяли Киев. Красные части столкнулись с немцами и поляками на западных границах.

ПУСТУЮЩЕЕ КРЕСЛО РОССИИ

1919 год дал большевикам господство в России, но он же ликвидировал их шансы на поддержку социально близких масс в Центральной и Западной Европе. Революция в Берлине, Баварии и Венгрии потерпела поражение, как и забастовки во Франции и Италии. Перед большевиками встала задача выживания собственной страны.

А Запад готовился к послевоенной мирной конференции, и вставал вопрос, будут ли учтены интересы России. Что делать с креслом, пока еще не занятым русским представителем? На этапе подготовки к мирной конференции Франция предложила посреднические услуги по своего рода «опеке» России как пока еще не восстановившего свой статус прежнего ближайшего союзника. Это предложение не устраивало русские эмигрантские круги. Они выступили за доступ на Парижскую мирную конференцию группы известных русских политических деятелей всех прежних режимов — царского правительства, Временного правительства, представителей белого движения. Инициаторами стали прежние русские дипломаты, возглавляемые Б. А. Бахметьевым и В. А. Маклаковым (представлявшие Временное правительство соответственно в Вашингтоне и Париже).

Прежде чем предстать перед главными действующими лицами послевоенного мира, находящиеся эмигранты всех мастей решили созвать собственную конференцию и на ней уладить старые споры. Заговорила старая дипломатическая гвардия. По прибытии в Париж (январь 1919 г.) Сазонов постарался убедить Запад не бояться пестроты спектра русских политиков: «Мы все люди доброй воли, патриоты, представляющие все политические течения, что следует хотя бы из того факта, что вместе с нами здесь Савинков и Чайковский»[513]. Б. И. Бахметьев стал председателем политической комиссии конференции некоммунистических русских сил, и ему было важно выработать представительную единую позицию, согласованную с Колчаком и Деникиным. Западу указывалось, что о простом возвращении старого режима не может быть и речи. Российская эмигрантская конференция обещала после победы антибольшевистских сил в России провести выборы в конституционную ассамблею, которая создаст «новые формы общественной жизни».

Конференция обещала обеспечить такие основания русской жизни, как суверенитет народа, равенство граждан перед законом, равенство религий, образование для всех, экономическое развитие посредством поощрения частной инициативы, привлечение западных инвестиций, прогрессивное трудовое законодательство, земельная реформа, децентрализация управления. Конференция указывала как на особые случаи суверенитет Польши и Финляндии, но подчеркивала также решимость «искоренить самые основы искусственного и нездорового сепаратизма». Уступки в отношении федерализма и автономии должны были быть скомбинированы с «взаимно благотворным» органическим единством. Россия должна восстать во всей своей целостности.

Российская конференция пыталась доказать Западу убийственность укрепления Польши за счет России: «Возобновление старых конфликтов между Россией и Польшей неизбежно нейтрализует силу обоих государств в такой степени, что ни одно из них не сможет служить противовесом Германии… Великая Польша не сможет стать заменой Великой России в качестве основы европейского равновесия. Поскольку население Польши всегда будет в численном отношении меньше населения России, она не сможет принять на себя такую роль. Несмотря на временную военную слабость России, ее огромный резервуар людской силы образует твердую основу для восстановления. Польша будет одним из самых слабых соседей Германии; именно поэтому Польша обречена быть одной из первых жертв униженной, уязвленной и полной жажды мести Германии… Сможет ли Польша эффективно противостоять германским амбициям и угрозам?.. В будущем стабильность и мир Европы будут требовать сильной России, полностью владеющей адекватными средствами обороны».

Конференция выразила несогласие в отношении идей расчленения России (Прибалтика), которые могли соответствовать лишь «самым диким мечтам Германии». Если Запад думает таким образом создать буферную зону между Россией и Германией, то он ошибается: получив независимость, эти страны должны будут выбирать себе патрона, и они могут не избрать в качестве такового Берлин — это будет то, чего добивался Берлин в Брест-Литовске. То же самое может произойти с Финляндией, а именно — вхождение в германскую зону влияния. Если Россия будет решительно ослаблена, то в конечном счете первой пострадает Франция, ее ждет отчуждение России и изоляция. Надежда на помощь малых стран — опасная иллюзия.

Снова ожили идеи союза с Францией как основы национальной безопасности России. И это вызвало буквально агонию Франции, которой — смертельно боящейся Германии — нужно было спешно выбирать между опорой на Россию и поддержкой лимитрофов. В идеале Клемансо хотел бы быстрого восстановления могущественной России, и он помогал Колчаку. Так сказать, «искреннее», чем другие западные страны. Но Клемансо не мог ждать слишком долго — он должен был определить внешнеполитическую стратегию страны на годы вперед, а Колчак застрял на подступах к Уралу.

На западных союзников действовали не только сообщения о поражениях белых. Помимо них, всяческие напоминания о потенциальной силе России были ослаблены русской разобщенностью. Оказавшийся в Париже Керенский и его социалистические друзья, словно уже владея Россией, бросились в бой против «консервативной» Конференции. «Демократические левые» выдвинули лозунг: «Ни Колчака, ни Ленина». Они потребовали от президента Вильсона вмешаться в русскую политику на стороне русской социальной демократии. И нет сомнения, что колебания Вильсона и Ллойд Джорджа в отношении признания Колчака явились (по меньшей мере, отчасти) итогом посеянных деятелями Временного правительства сомнений.

РУССКИЙ ВОПРОС НА НАЧАЛЬНОЙ СТАДИИ

На главном форуме Парижской мирной конференции — «встречах четырех» британский премьер — представитель страны, которая приложила самые большие интервенционистские усилия и при этом увидела ограниченность силовых методов, начал развивать ту тему, что «не следует преуменьшать значение факта превалирования большевизма как политического направления в России. Крестьяне — основное население России — принимают большевизм по той же причине, по которой французские крестьяне принимали французскую революцию, а именно — она дала им землю. Нечего ходить вокруг да около, большевики являются фактическим правительством России. «Избирать самим представителей великой державы противоположно всем принципам, за которые мы сражались. Возможно, что большевики не представляют Россию. Но определенно, что и князь Львов, как и Савинков, не представляет ее… Мы формально признавали царское правительство, хотя знали, что оно было коррумпированным. Мы признавали Донское правительство, архангельское правительство и омское правительство, хотя ни одно из них не удовлетворяло подлинным критериям демократии, но при этом мы отказываемся признавать большевиков. Думать, что нам принадлежит право самим избирать руководителей великого народа, противоречит идеалам, ради торжества которых мы вели войну. Британское правительство уже однажды, во времена Великой французской революции, совершило ошибку, придя к заключению, что эмигранты представляют собой Францию. В конечном счете такое умозаключение привело к войне с Наполеоном, которая длилась двадцать пять лет»[514]. Русские крестьяне, возможно, чувствуют в отношении Троцкого то же, что «французские крестьяне чувствовали в отношении Робеспьера», но они должны сами решить проблему собственной власти[515].

Западные лидеры начали придерживаться той точки зрения, что поощрение глубинных сепаратистских настроений в собственно России на данном этапе чревато серьезными осложнениями. Было бы ошибкой заключать мир с Сибирью, представляющей собой половину Азии, и с отдельно взятой европейской Россией — половиной Европы. Не следует пытаться самим избирать представителей стомиллионного народа — провоцирование русской озлобленности чревато серьезными осложнениями.

Великие западные державы согласились неофициально выслушать двух крупных деятелей прошлого — министра царского кабинета Сазонова и первого председателя Временного правительства князя Львова. Но при этом Вильсон и Ллойд Джордж жестко настаивали на непризнании их представителями России. Ллойд Джордж, в частности, не хотел, чтобы вопрос о представительстве вообще рассматривался вне контекста общей политики Запада в отношении России.

Британский премьер все больше приходил к выводу, что попытки военным путем сокрушить большевизм едва ли будут эффективными. Оказалось, что нет на земле силы, которая могла бы оккупировать страну российских размеров. Остается политика блокады, но ее первыми жертвами станут противники большевиков — друзья Запада, русские дворяне. Ллойд Джордж начал искать более рациональный вариант противопоставления прозападных и революционных сил в России. В конечном счете это и привело его к идее организации переговоров представителей всех основных противоборствующих друг другу в России сил. Пусть антагонисты соберутся в одном месте. Говорят, что, если большевикам будет позволено прибыть в Париж, они обратят Францию и Англию в свою веру. «Англия может стать большевистской не потому, что большевикам будет позволено проникнуть в страну, а в том случае, если против большевиков будет развернута широкомасштабная военная кампания».

Вильсона это определенно сбивало с толку. Именно от англичан он услышал год назад слово «интервенция». Британия лидировала в силовом подходе, и Вильсон в конечном счете начал соглашаться, поскольку США были уязвимы в этой классовой схватке. В Америке капитал и труд далеки от дружеской симпатии. Теперь же Лондон начал усматривать в интервенции угрозу для Запада, и Вильсону было трудно не согласиться с тем, что посылка войск в Россию может ожесточить внутренние антагонизмы американского общества. «Мы будем плыть против течения, если будем стремиться мешать России найти свой собственный путь к свободе»[516]. Из этого следовало, что замирение в России может соответствовать американским интересам. Если большевики не вторгнутся в соседние страны, президент готов даже встретиться с ними. Тем более следует приветствовать внутрирусский диалог. Пусть выскажутся все группы русских, их замирение откроет дорогу деятельности Лиги Наций.

Но французы на данном этапе были настроены в отношении России непреклонно. Можно ли представить себе «диалог с чумой»? Французы сконцентрировались на том, что войска победителей не должны тешить себя иллюзиями. Они должны овладеть контролем над двумя «прокаженными» странами Европы — Германией и Россией. Собственно, именно этим французы уже активно занимались. Они слали помощь полякам, осваивали плацдарм в Одессе, формировали Малую Антанту (союз Румынии, новой Сербии и Чехословакии). В этой ситуации Париж терял черты гостеприимного города для встреч по русскому вопросу. Ллойд Джордж предложил компромисс: нужно найти другое место. Вильсон согласился с Клемансо, что в Париже с большевиками встречаться не стоит, но в отдаленном месте — почему бы и не попробовать замирить этот угрожающий Западу социальный тайфун?

Главное усилие Вильсона на этом этапе его подхода к русской проблеме зафиксировано в предложении, выдвинутом 22 января 1919 г. и названном «Ко всем организованным группам, осуществляющим или пытающимся осуществить политическую власть или военный контроль в Сибири и в Европейской России». Американский президент предлагал белым и красным прислать своих представителей на Принцевы острова в Мраморном море[517]. Позитивным виделось то обстоятельство, что, в случае принятия русскими приглашения, их представителям не пришлось бы пересекать другие страны. Район Стамбула в то время контролировали англичане.

Французы посчитали неразумным открыто восстать против этой инициативы, и идея американского президента получила развитие. Вильсону было поручено написать текст приглашения к враждующим русским фракциям. В нем русскому народу была обещана реализация права на самоопределение. Запад отказывался от выделения в качестве привилегированной какой-либо предпочтительно избранной политической фракции среди русских. (Разумеется, это было поражение белых.) Французы назначили своими представителями на предполагаемой на Принцевых островах встрече посла в Дании Конти и генерала Рампонта. Англичане — сэра Роберта Бордена, американцы — Дж. Херрона и У.-А. Уайта. Итальянским представителем был избран маркиз де ла Пьеро Торрета, прежний посол в Петрограде.

Хотя французы и назначили своих представителей, их сердце не лежало к урегулированию на «красной» основе. Для них в этом случае на Востоке закреплялся режим, антигерманская позиция которого была сомнительной. Удивительно покорная пожеланиям Клемансо французская пресса стала поддерживать антисоветские и даже антирусские силы, прежде всего украинских националистов[518]. Американский представитель Херрон писал полковнику Хаузу, что на всех встречах с представителями восточноевропейских стран и сил «французские официальные лица подстрекали все партии и национальности отказаться от участия во встрече на Принцевых островах»[519].

На этом этапе все три лидера Запада — Америка, Британия и Франция — имели различное видение будущего России. Британский премьер, возможно, и согласился бы на желаемый французами раздел России, но не на такой, как это было сделано с Африкой. В конечном счете, он полагал, что большевики сами отделят «свою Россию» и своей политикой вызовут отчуждение «другой России» — Прибалтики, Украины, Польши, Сибири. Возможно, такой раздел и к лучшему, ведь в лице России терпел крах вековечный соперник Британии. Но одно Ллойд Джордж понимал ясно — великую державу нельзя унижать, нельзя антагонизировать ее, выходя за пределы определенного уровня. Есть риск, что Россия восстанет, яростно бунтуя против злостного посягательства на ее целостность со стороны Запада.

Вильсон вначале воспринял революцию в России как своего рода бунт против «большого бизнеса» с целью обеспечения большей личной свободы. Врач Грейсон сообщает любопытные детали отношения Вильсона к большевикам. «Конечно, сказал он, их кампания убийств, конфискаций и полной деградации законных систем заслуживает абсолютного осуждения. Однако некоторые из их доктрин были созданы из-за давления их капиталистов, которые полностью игнорировали права рабочих повсюду, и он (президент) предупредил всех своих коллег, что если большевики отдадут дань политике закона и порядка, то они вскоре сумеют овладеть всей Европой и сокрушат все существующие правительства».

16 января Ллойд Джордж поставил русский вопрос перед Верховным советом. История предоставляет нам возможности: уничтожить русский большевизм; обезопасить от коммунизма внешний мир; пригласить русских (включая большевиков) на конференцию. Британский премьер уже имел опыт первых подходов, он разочарован и предпочел бы третий путь. Вильсон в определенной степени поддержал Ллойд Джорджа. Но французы и итальянцы выступили весьма резко против. Появившиеся на заседании французский и датский послы только что возвратились из России, и их описание «красного террора» не способствовало движению по третьему пути. Вильсон пришел к выводу, что надо дать русским возможность «самим выработать свое собственное решение».

21 января 1919 г. Вильсон и Ллойд Джордж предложили Верховному совету своего рода компромисс: «Если не иметь диалога с большевиками, то многие русские поверят большевистской пропаганде о враждебности Запада».

МИССИЯ БУЛЛИТА

Ллойд Джордж и полковник Хауз — хладнокровные англосаксы — решили уйти из мира предвзятости и попытаться напрямую наладить связи с новыми владыками Кремля. Британский премьер карандашом начертал условия компромисса новой России с Западом, а Хауз нашел этим предложениям надлежащую форму[520]. Пытался ли Ленин зондировать почву? В палате общин Ллойд Джордж утверждал 16 апреля 1919 г., что «к нам никто не обращался, за исключением тех случаев, которые уже описаны в прессе». Миссия Буллита была порождена словесными эксцессами, подобными выступлениям Черчилля 14 февраля 1919 г. В словах Черчилля был пассаж, с которым согласились многие: «Россия — ключ ко всей ситуации». России следовало восстановить свою роль «контрбаланса» Германии в Европе. Не иметь политики в отношении России было уже нельзя. 16 февраля было решено послать в Москву Буллита, ситуацию следовало оценить на месте. Государственный секретарь Лансинг пишет Буллиту: «Вам предписывается проследовать в Россию с целью изучения политических и экономических условий, с целью информации полномочной американской делегации (в Париже)»[521]. 17 февраля 1919 г. с Буллитом встретился полковник Хауз. Стало очевидно, что Хауз чрезвычайно беспокоится по поводу позиции России в европейском раскладе сил. Хауза стала очень беспокоить возможность того, что воинственные французы (у Фоша уже готов был военный план) и частично поддерживающие их британцы (Черчилль) способны будут втянуть Соединенные Штаты в авантюру континентальных масштабов.

Буллит лично давно беспокоился по поводу внешнеполитической ориентации правительства Ленина. Для блага Запада Буллит призывал признать коммунистическое правительство в Москве. Как минимум, большевикам следовало предложить перемирие. Решающей стала беседа 17 февраля. С Буллитом встретился и помощник Ллойд Джорджа Филип Керр, обеспокоенный воинственностью Черчилля. А что, если эта воинственность бросит красных в объятия немцев?

Поезд 22 февраля 1919 г. отошел от парижского перрона. Буллит был примечательной личностью. Он был чрезвычайно богат. За такси в Париже он обычно расплачивался золотыми монетами. В кошельке у него были только стодолларовые купюры — или французские ассигнации в тысячу франков. В детстве в его семье говорили по-французски. Среди его предков были сподвижники Кромвеля, участники известного бунта на «Баунти»; его кузина леди Астор была первой женщиной — членом палаты общин. Уильям Буллит окончил Йель в 1912 г., получив признание «как самый талантливый студент курса». Далее — Юридическая школа Гарварда. Война застала его в Европе как корреспондента американских газет. Он своими глазами видел крах «старой дипломатии»[522]. Друг Буллита Джон Рид уже сотрудничал с большевиками.

«Они покончили с императорами, политическими императорами, финансовыми императорами, с моральными императорами. Они выслали своего царя. Взяли в свои руки банки и похоронили аристократию. Как нация они приобрели некое братство, сердечную открытость, у них исчез страх перед жизнью. Возможно ли такое же благословение для остальной Европы и Америки?»[523] 7 февраля 1919 года он пишет, что «Троцкий — это тот тип человека, который необходим нам владеющим властью в России»[524].

Двадцативосьмилетнего Буллита сопровождал уже известный своими социальными разоблачениями американский журналист Линкольн Стеффенс. Кроме него, о «миссии в Москву» знали только Филип Керр и полковник Хауз.

Буллита и Стеффенса сопровождали два американца: офицер военно-морского флота Линч должен был сопровождать их до Хельсинки; офицер американской военной разведки капитан Петит ехал с ними до Петрограда. Компания сошла на вокзале в Лондоне. Далее британский эсминец переправил их в Норвегию; оттуда — поездом до Стокгольма, где их познакомили со связанным с Красной Россией шведом Кимом Баумом, с чьей помощью они добрались через Хельсинки в Россию.

Совершенно очевидно, что правительство Красной России ожидало американцев и придавало их визиту немалое значение. Еще бы: народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин, образованный и светский человек, прибыл в Петроград из Москвы, чтобы встретить Буллита в холодный воскресный день 9 марта 1919 г. Не нужно было обладать талантами Буллита, чтобы понять следующее: большевистское руководство знает о расколе в рядах союзников по поводу интервенции в Россию и желало поддержать умеренные круги. Для большевиков это был вопрос политической жизни или смерти. Петит остается для оценки ситуации в Петрограде, а Буллит и Стеффенс отправляются в заснеженную Москву — договоренность о встрече с Лениным уже достигнута. Буллит отметил, что до войны экспресс, связывавший две российские столицы, шел тринадцать часов, а на этот раз — двенадцать.

Их разместили в конфискованном дворце некоего аристократа прежних дней. Было тепло (работало центральное отопление), и царило неожиданное гастрономическое изобилие. Американцев ждала опера и театр, где они сидели в царской ложе.

Еще большее впечатление на Буллита произвели крестьяне, которые, узнав о спартанских условиях в Кремле, привезли (на глазах у американца) Ленину дрова и хлеб. «Наряду с Марксом, портрет Ленина можно видеть повсюду», — докладывает Буллит. «При встрече лицом к лицу Ленин производит потрясающее впечатление своей прямотой и целеустремленностью, своей гениальностью, огромным чувством юмора и безмятежностью»[525].

Артур Рэнсом, знавший Ленина много лет, встретился с ним в феврале 1919 года: «Более чем когда-либо Ленин поразил меня тем, что он — счастливый человек… Он раскачивается на своем кресле взад и вперед, неизменно смеясь над различными вещами. Каждая из морщинок на его лице — результат смеха, а не обеспокоенности… Он был первым великим лидером, который с полным безразличием относится к своей личности»[526]. В эти же дни Анри Гильбо описывает Ленина как «живого, ироничного, дружественного»[527]. Далекий от симпатий к нему Людовик Нодо, только что выпущенный из Бутырок, был удивлен простотой его манер, шерстяным кардиганом на нем: «Он не был ужасен». С ним всегда соседствовал смех, его лицо часто освещалось улыбкой. Он смеялся, в частности, над Принцевыми островами, на которых не только принцы, но вообще никто не жил. «Почему выбор пал на Принцевы острова?»[528]

И Линкольн Стеффенс был приглашен к Ленину. По темной лестнице и пустынному коридору, мимо череды молоденьких телефонисток он прошел к кабинету с уставленными в алфавитном порядке книгами. Огромный портрет Маркса висел на стене. Обходительность Ленина (очаровавшего днем ранее Буллита) подействовала и на Стеффенса. Вождь мирового пролетариата встал ему навстречу с улыбкой.

«Не прекратят ли большевики свою пропаганду в Западной Европе после открытия им границ?» — спросил Стеффенс. «Никоим образом, — засмеялся, откинувшись назад, Ленин. — В случае открытия наши пропагандисты отправятся к вам, а ваши к нам. Мы можем просить наших пропагандистов соблюдать ваши законы, но мы не можем просить их не заниматься своей профессиональной деятельностью».

Американца приятно удивила открытость Ленина. И он рискнул спросить: «Можете ли вы дать уверения в том, что «красный террор» прекратится? Ленин: «Кто хотел бы просить нас о прекращении террора?» — «Париж», — ответил Стеффенс. «Вы хотите мне сказать, что люди, которые в бессмысленной бойне погубили семнадцать миллионов человек, обеспокоены несколькими тысячами убитых в революции с совершенно определенной целью — покончить с необходимостью войны и вооруженного мира?»

С точки зрения Ленина, Лига Наций была лишь эпизодом в большом марше человечества. «В конечном счете в мире возникнет новая цивилизация, ее развитие будет сопровождаться пробами и ошибками. Архаичное английское государство умирает, Германия обречена пройти через революцию. Старый мир не может более выжить — экономическое положение, порожденное войной, неизбежно ведет его к коллапсу».

14 марта 1919 г. Чичерин и его первый заместитель Литвинов вручили Буллиту подписанные Лениным мирные предложения Советской России. Буллита уверили также, что эти предложения одобрены Центральным Исполнительным Комитетом, главным правительственным органом Советской России. Предлагалось «прекратить враждебные действия на всех фронтах на территории бывшей Российской империи и Финляндии»; предлагалось признать де-факто функционирующие правительства и владеть теми территориями, которые контролировались на день подписания соглашения. Западные державы снимают экономическую блокаду, снимаются обоюдные торговые ограничения; жители стран, подписывающих данное соглашение, получают право перемещения по территории всех подписавших данное соглашение стран. Западные страны уводят свои войска с российской территории; объявляется всеобщая амнистия; военнопленные освобождаются; все существующие на территории бывшей Российской империи государства берут на себя обязательство выплатить официальные государственные долги. В последнем параграфе говорилось: «Советское правительство России обещает признать эти условия, если они будут приняты Западом не позднее 10 апреля 1919 г.»[529]. Буллит и Стеффенс подобрали в Петрограде Петита и выехали на Запад. Следовало немедленно писать отчет.

«Ныне Россия находится в состоянии острых экономических трудностей. Все голодны в Москве и Петрограде. Но народ России трудится сегодня над созданием системы, в которой ему предстоит жить». Так писал Буллит.

У Стеффенса мы находим такие строки: «Известная нам по Америке, Европе, да и в прочем мире организация жизни отринута и отвергнута большевиками… Они хотят достичь не только существующей у нас политической демократии, но и экономической демократии… демократии в магазине, в цеху, в деловой жизни». Основополагающая «Декларация прав работающего и эксплуатируемого народа», принятая съездами большевиков и левых эсеров, отменила частную собственность и передала заводы, шахты, железные дороги и банки «рабоче-крестьянской Советской Республике». Ленин объявил смертельную борьбу «богачам, бездельникам и паразитам».

МОСКВА ПОЗИТИВНА

24 января 1919 г. В. И. Ленин поручил Л. Д. Троцкому «поехать на встречу с Вильсоном». Но, чтобы позиции Советской России были усилены, Троцкому — главе Реввоенсовета желательно было накануне этой встречи отбить у белых несколько городов. Троцкий отложил на время дипломатическое поручение и усилил наступательные действия[530]. 4 февраля 1919 г. Красная армия взяла Киев. В тот же день народный комиссар иностранных дел Чичерин объявил о готовности своего правительства «вступить в немедленные переговоры на Принцевых островах или в любом другом месте со всеми Союзными державами вместе, или с отдельными державами по отдельности, или с любыми русскими политическими группами, как того пожелают союзные державы»[531].

Нота Чичерина открывала дорогу к реальным переговорам. В ней выделялись три группы проблем — экономические, территориальные и политические. В первой области Москва готова была обсудить проблему выплаты долгов, речь шла о поставках сырьевых материалов, о предоставлении концессий. Сложнее виделась вторая проблема. С точки зрения Чичерина, проблемой являлось не отсечение русской территории и не создание на ней новых государств, а использование этих государств, отношение этих государств к России, разрешение этих государств пользоваться своей территорией третьим сторонам. Народный комиссар настаивал, что «сохранение на любой части территорий прежней Русской империи, за исключением Польши и Финляндии, вооруженных сил Антанты или войск, поддерживаемых союзными правительствами… должно быть классифицировано как аннексия»[532]. Потрясающим, собственно, было согласие Ленина на союзное влияние в Польше и Финляндии, но Запад предпочитал видеть свое: ему предлагалось покинуть собственно русские территории. Стратегия Ленина заключалась в том, чтобы исключить для Запада роль инициатора реформ в русских делах. Он сажал Запад по одну сторону с русскими белыми и сепаратистами.

Разумеется, белые (в данном случае представленные вышеупомянутой Русской политической конференцией) резко выступили против переговоров Запада с Советами, против той политики, которую они назвали «точным повторением политики, проводимой большевиками со времен Брест-Литовска». Русских эмигрантов возмущало обсуждение Западом вопросов о территориальных уступках России. Большевики, с точки зрения эмигрантов, с такой же легкостью отдавали русские земли Западу, с какой вчера отдавали их немцам.

Нота Чичерина, возможно, негативно подействовала на чувствительного Вильсона. В ней все же говорилось о Западе как о силе, без помощи которой белое движение не могло бы надеяться на победу в борьбе с красными. Президент Вильсон хотел видеть себя не ангажированным противником красных, а надпартийным судьей русских дел. Но наибольшую ярость возможные официальные контакты с большевиками на их условиях вызывали во Франции. Правая парижская пресса писала, что, подобно тому так в 1823 г. британский премьер Каннинг «зарезервировал» Латинскую Америку для британской торговли (закрывая ее от европейских держав), так и в 1919 г. обе англосаксонские державы идут своим курсом — резервируют огромные (российские) районы мира как зону своего доминирования. В этой ситуации еще более настойчивым мотивом французов становится аргументация выгод переориентации Парижа с России на Польшу, которой следует как можно быстрее предоставить военную помощь[533].

Решительное противодействие белых и жесткость французов не могла не воздействовать на позицию англичан. Вокруг Черчилля группируются сторонники силовой политики в отношении России — и премьер Ллойд Джордж не мог игнорировать нажима правых и в феврале 1919 г. начинает склоняться к сомнениям относительно эффективности мирных усилий. 12 февраля премьер-министр на заседании кабинета согласился с необходимостью интенсифицировать помощь белым: «Нужно, чтобы миллион человек маршировал из Одессы и со стороны Польши»[534]. Ллойд Джордж обязал своих военных сделать оценку ситуации — проанализировать четыре возможности: интервенция, эвакуация, материальная помощь антибольшевистским правительствам в России, оборона «всех этих государств, которые в своей защите зависят от великих держав».

В результате идея западного арбитража в русских делах оказалась мертворожденной. Все предшествующие контакты Запада противились этому повороту. Колчак, по свидетельству генерала Нокса, ощутил себя преданным. Его язык не отличался утонченностью: «Внезапно вся Россия по радио узнала, что ее герои, сражающиеся на стороне цивилизации, приравнены к кровавым, ведомым евреями, большевикам»[535].

Совсем иным был ответ Советского правительства, и он произвел впечатление на «большую четверку». При условии невмешательства иностранных держав во внутренние русские дела, Советское правительство обещало выплатить Западу долги, поставить сырьевые материалы, предоставлять на выгодных условиях концессии и даже отказаться от части своей территории. Что касается пропаганды, то Москва обещала умерить свой пыл и не вмешиваться во внутренние дела западных стран.

За Западом оставалась трактовка этого документа. Клемансо пришел от него в восторг: вот он, макиавеллизм в чистом виде — мнимая чистота советских помыслов декларировалась на фоне безудержной жадности Запада. Такие приемы использовались западными пособниками большевиков, создававшими во всех европейских (и не европейских тоже) странах коммунистические партии. На Париж восточное иезуитство не действует — французское правительство оказалось несгибаемым. Обладая самой большой армией на континенте, доминируя на европейском Западе, правительство Клемансо предпочло поставить на победу белых армий. Если они победят, Париж рассчитывал сделать ослабленную Россию частью профранцузской системы. Разумеется, не были забыты и огромные французские инвестиции в русскую промышленность и транспорт. Клемансо напомнил, что «Франция. инвестировала в Россию около двадцати миллиардов франков, две трети этой суммы пошли в ценные бумаги русского правительства, а остальное — в промышленные предприятия»[536]. Теперь, после злоключений мировой войны, когда финансовый центр мира переместился на Уолл-стрит, Франции самой нужно было платить по обязательствам военных лет, и возвращение русскими долгов было бы как нельзя кстати.

Но еще более важной являлась стратегическая оценка будущего. Хаос в России может дать шанс Германии, и та, при благоприятном стечении обстоятельств, компенсирует в России с лихвой все то, что потеряла на Западе. Никакая цена не казалась излишней, когда речь заходила о способах предотвращения русско-германского сближения. В этом отношении Франция оказалась кровно заинтересованной в сохранении оси Россия — Запад, иначе ситуацией могли воспользоваться тевтоны. Среди русских (это главное) Париж видел своим союзником кого угодно, но не тех, кто подписал Брест-Литовский договор. Более чем кто-либо на Западе надеясь на победу белых, именно французы торпедировали попытки ослабить ожесточение кровопролитной Гражданской войны и наладить связь с Россией любых возможных политических цветов.

Стоит скорбеть о крахе этой попытки, ведь Гражданская война унесла пять миллионов русских жизней, вдвое больше, чем Первая мировая война. Однако политическая необходимость (какой она виделась) не знала жалости. Париж был непреклонен, и встречи лидеров России и Запада ушли из круга реальных возможностей. Они отодвинулись на многие десятилетия.

Вильсон и Ллойд Джордж выступали за приглашение всех основных русских фракций на Парижскую конференцию, но Клемансо был категорически против приглашения в Париж «красных»: если представители «Ленина и его банды» прибудут в Париж, то в стране начнутся бунты. Соперников за власть в Москве следует собрать в неком отдаленном месте. Вильсон и Ллойд Джордж нашли такое отдаленное место — маленькие острова посредине Мраморного моря, которые англичане называли Принцевыми, а турки — Принкипо. Императоры Византии содержали там преступников с бритыми головами. Младотурки перед Первой мировой войной высылали туда бешеных собак.

22 января 1919 года «Совет десяти» послала по радио приглашение борющимся русским фракциям. Предпосылкой встречи должно было стать общее перемирие[537].

Большевистское правительство более всего нуждалось в дипломатическом признании и поэтому потребовало официального приглашения. Приглашения не поступало, и тогда правительство Ленина заявило, что «готово купить» такое приглашение посредством признания долгов России, предоставления западным союзникам важных концессий и экономических преимуществ в России. Но собравшаяся в Париже Российская политическая конференция увидела в западном приглашении большевиков обращение с ними на равных с другими — союзными Западу фракциями — и отказалась принять предложение Вильсона и Ллойд Джорджа. Белые руководители в самой России также не хотели быть принятыми Западом на равных с красными и отказались участвовать в предлагаемой конференции.

Не следует винить одних французов и Черчилля. Президент Вильсон также проявил решающее недоверие к большевикам. Он расценил советский ответ на приглашение русским фракциям собраться на Принцевых островах как оскорбительный, «выявляющий намерение большевиков добиться двух целей — поделить между собой добычу и добиться признания». Ну а каков был официальный ответ белых сил? Его попросту не было. Это извиняло и без того не расположенного к контактам с красными президента Вильсона. К сожалению, говорил президент журналистам, на приглашение откликнулись лишь «наименее желательные» элементы России. Не подали свой голос те, «кто мог бы восстановить в стране порядок»[538].

И все же шанс следовало испытать до конца. Оставить Европу в разоре, в условиях опасности социального взрыва, детонируемого из России, Вильсон не мог. В качестве последнего средства следовало разыграть карту личной дипломатии. Вильсон решил послать в Красную Россию своего представителя — «разведка боем» должна была показать, каковы шансы России в конечном счете все же стать частью Запада и каковы возможности Запада не допустить ухода России в международную изоляцию.

По-своему счастлив был в этот период лишь Черчилль. Ложное положение арбитра ему претило. Но и он не был лишен недобрых предчувствий: «Мы можем оставить Россию; но Россия не оставит нас. Мы постараемся удалиться, но она будет следовать за нами. Медведь бредет на своих кровавых лапах через снега на Мирную конференцию. К тому времени, когда делегаты прибудут, он будет уже ожидать нас за дверью». Ллойд Джордж в мемуарах утверждает, что Черчилль воспользовался провалом планируемой на Принцевых островах конференции и возглавил в Британии — да и на Западе в целом — партию интервенции, партию насильственного вмешательства в русские дела[539].

Позднее историки будут обвинять Ллойд Джорджа в том, что он слишком долго отсутствовал в Париже и слишком много свободы предоставил замещавшему его на мирной конференции военному министру Черчиллю. Возможно, это делалось сознательно. Ллойд Джордж перемежал мягкий подход с твердой линией. И он верил в неистощимую фантазию своего министра, в его способность породить конструктивные идеи. Черчилль действительно периодически выдвигал неортодоксальные планы. Так, 15 февраля 1919 г. Черчилль (в письме Ллойд Джорджу) предложил дать большевикам строго определенный временной период — десять дней для прекращения боевых действий против своих сограждан на фронтах Гражданской войны. Если Москва подчинится ультиматуму, такое же требование следует выдвинуть перед белыми. Взаимное согласие послужит предпосылкой начала мирных переговоров.

Все это лишь внешне смотрелось благообразно. Черчилль практически был уверен, что Советское правительство не согласится на ультиматум. В этом случае аргументы в пользу совместной союзнической интервенции в Россию прозвучат гораздо более убедительно. Черчилль был убежденным сторонником той идеи, что Запад не должен пассивно наблюдать за происходящим в восточной части Европы. Глубокая тревога таилась в его аргументах. «Если Россия не станет органической частью Европы, если она не станет другом союзных держав и активным партнером в Лиге Наций, тогда нельзя считать гарантированными ни мир, ни победу»[540]. Никто не слушал Черчилля с большей симпатией, чем Клемансо. Он объявил, что готов немедленно начать строительство «барьера вокруг России»[541].

Агрессивность Черчилля и Клемансо, возможность сговора двух крупнейших стран европейского Запада откровенно пугали полковника Хауза, периодически замещавшего на конференции президента. Он всегда ненавидел этот подход: все или ничего. Русский вопрос был сложнее предлагаемой простой схемы. Объединение Запада против России может означать столетнюю внутриевропейскую войну. Социальные идеи коммунистов набирают силу вследствие разорений войны и роковой несговорчивости (глупость, жадность, превратно понимаемая честь) Запада и Германии, банкротства западной дипломатии, выразившегося в мировой войне. Хауз потребовал отказаться от поисков скороспелых решений, отставить ультимативный тон, вооружиться хладнокровием и продолжить обсуждение. Следует еще раз опробовать возможности компромисса, послать телеграмму в Москву с предложением установить перемирие. Следует не ожесточать коммунизм, а найти для него нишу в европейском развитии. Прежде же всего нужно подождать, когда пыль осядет на полях России, когда ярость и ожесточение уступят место рациональному подходу.

Между тем ставить знак равенства между неукротимым антагонизмом Черчилля и официальной британской позицией все же не следовало. Возможно, Ллойд Джордж нуждался в фасаде бескомпромиссных тирад Черчилля, чтобы за ними поискать иные пути. Так, премьер совещался с министром финансов Остином Чемберленом — тот считал, что участие в войне в России нежелательно хотя бы потому, что британская казна пуста. Весомым фактором становилось противостояние войне со стороны лейбористов. Но премьер-министр, слушая Чемберлена, при этом не останавливал и Черчилля, который как раз в это время (февраль 1919 г.) распорядился послать британские войска на Северную Двину, увеличивая тем самым зону влияния Британии на Севере России. В полном согласии с Черчиллем опять же был Клемансо, который как раз в это время предложил напустить на Россию «всю Восточную Европу, финнов, эстонцев, поляков, румын и греков»[542].

Читая сообщение об этом повороте французской стратегии, Ллойд Джордж мог только удивляться превратностям политики: именно большевики обещали указанным народам самоопределение. Именно при торжестве большевистского режима эти окраины Российской империи могли рассчитывать на отделение от России. Если этот сонм народов все же сокрушит большевиков, то утвердившийся с их помощью в Кремле новый правитель никогда не согласится на ампутацию национальной территории и никогда не пойдет на поощрение сепаратизма. Более того, воздвигнутый на трон «маргиналами» правитель первым делом возвратит прежние российские владения под сень российского герба, какой бы формы или символического значения он ни был[543].

Лидер «ястребов» — Уинстон Черчилль вечером 14 февраля 1919 г. постарался выяснить возможности и препятствия, диктуемые американской стратегией. На встрече с ним в Париже президент Вильсон аргументировал ту точку зрения, что ради достижения стабильности в послевоенных международных отношениях союзные войска должны будут покинуть Россию. Черчилль мрачно ответил, что результатом будет не некая умозрительная стабильность, а уничтожение всех антибольшевистских сил в России и последующий «бесконечный праздник насилия».

Но в чем определенно убедился Черчилль, наиболее усилившаяся западная страна — Соединенные Штаты — ощутили предел силового подхода в России. Желательно ли было для Британии ужесточить отношения с Америкой на фоне необычайной активности французов в Восточной Европе, грозного молчания поверженной Германии и перенапряженных собственных имперских связей? Если общий подход Запада к России не получался, следовало пересмотреть основные ориентиры.

Черчилль впадает в нехарактерную для него мрачность. На заседании Комитета десяти 15 февраля Черчилль потребовал более гуманного обращения с Германией и содействия восстановлению ее в качестве важного элемента европейского порядка. Теперь он рассуждал следующим образом: «Германия может приступить к производству вооружений, но она начнет выполнение своих глубинных замыслов только тогда, когда между нами и нашими нынешними союзниками начнутся ссоры, чего, к сожалению, нельзя исключить в будущем… Если мы не создадим прочного мира в ближайшем будущем, Россия и Германия сумеют найти общий язык. Обе эти страны погрузились в пучину унижений, причину которых они усматривают в безрассудном противостоянии друг другу. Если же Германия и Россия объединятся, это повлечет за собой самые серьезные последствия»[544].

14 февраля проблему вмешательства в русские дела решал французский Генеральный штаб. Красная армия наступала на всех направлениях, кроме эстонского. Но Красной армии явно не хватало специалистов-офицеров, система ее коммуникаций была далека от достаточной, у нее не было современной техники. Западные специалисты пришли к выводу, что «даже будучи численно меньшими, регулярные войска союзников смогут их легко победить»[545].

Черчилль предложил создать Союзный совет по русским делам, «в котором были бы политическая, экономическая и военная секции, и которому данная конференция дала бы определенные полномочия… Высшему военному совету предоставлен был бы выбор — действовать или вывести свои войска и предоставить русским вариться в собственном соку».

Встает вопрос: почему Черчилль с такой горячностью предлагал военное вмешательство в русские дела? Объяснения, основанные на эмоциональности, не годятся. Черчилль был историк и стратег, он смотрел гораздо дальше сиюминутных эмоций. С его точки зрения, Россия на европейской карте представляла собой восточный европейский противовес. И блистательно осуществляла эту функцию до 1914 г. Если предоставить Россию самой себе, то через пять-десять лет Германия будет оказывать на Россию «преобладающее влияние», меняя в свою пользу ситуацию во всей Европе. Если же не сделать Россию вообще частью Европы и другом западных союзников, то «в мире не будет ни мира, ни победы»[546].

Как свидетельствуют очевидцы, красноречие Черчилля «имело электрический эффект»[547]. Идея встречи на Принкипо была похоронена. Клемансо заявил, что всегда относился к этой идее с подозрительностью. Бальфур признался, что эта идея ему всегда была не по сердцу. Даже полковник Хауз выступил с запоздалым признанием, что «никогда не поддерживал встречу на Принкипо». Но никто не поддержал идеи создания Совета по российским делам. В то же время советник Филип Керр убеждал премьера Ллойд Джорджа: «Я умоляю вас не привязывать страну к тому, что может стать чисто безумным предприятием, основанным на ненависти к большевистским принципам». Французы плохие советчики в этом деле. Лорд Риддел сказал Ллойд Джорджу, что «в Париже Черчилль стал опасной личностью. Он желает вести войну против большевиков. Это лишь создаст условия для революции! Наш народ не позволит этого. У Уинстона очень возбудимый ум»[548]. В каблограмме Ллойд Джорджа Керру говорилось: «Я верю, что Уинстон не вовлечет нас в дорогостоящую операцию».

Итак, предлагалось рассоединить потенциальных союзников. Немцам послабление, русским ужесточение. Черчилль предложил создать единый союзный совет по русским делам, состоящий из политической, военной и экономической секций. Военной секции поручалась «выработка плана совместных действий против большевиков». На заседании военного кабинета 17 марта 1919 г. Черчилль предупредил, что «бессмысленно думать о возможности избежать беды, если Запад застынет в пассивном созерцании. Если поток большевизма не остановить, то он затопит всю Сибирь, дойдет до Японии, прижмет Деникина к горам, а приграничные прибалтийские государства будут завоеваны. В ситуации, когда все наши ресурсы рассредоточены и под угрозой оказалась Индия, западные державы должны обезопасить себя и удесятерить усилия для изменения складывающегося опасного положения».

ТРЕТИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ

Сгорая от нетерпения в отношении революции в Германии, Ленин в конце февраля 1919 года создает Третий — Коммунистический Интернационал. Это была, собственно, и попытка ответа на воссоздаваемый на конгрессе в Швейцарии, в Берне, в феврале 1919 года Второй — Социалистический Интернационал. Ленин стремился предотвратить создание «нового мирового порядка», творимого представителями западной буржуазии на мирной конференции в Париже. В работе Третьего Интернационала Ленин решил противопоставить «буржуазной демократии диктатуру пролетариата». Если парижские миротворцы преуспеют, то великий социальный эксперимент потеряет всякий смысл.

Создание Третьего Интернационала происходило в обстановке строжайшей секретности. Коммунистами в Москве разделялась общая ненависть к «кровавой собаке Носке», который подавил в крови восстание пролетариев в Берлине. Жертвы «Спартака» должны были быть отмщены. В ответ на убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург большевики поставили к стенке Петропавловской крепости 27 января 1919 г. четверых великих князей — Георгия Михайловича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Павла Александровича. И это в ситуации, когда приглашению прислать в Принкипо своих представителей не исполнилось и недели.

Поражение «Спартака» как бы делало Всероссийскую Коммунистическую партию большевиков «главным ответственным перед историей» за полное изменение всего европейского порядка. Ждать больше было нельзя.

Заседание открылось 2 марта 1919 г. во Дворце справедливости, в здании, построенном Екатериной Великой. Конгресс длился до 6 марта. В относительно небольшом зале, декорированном красным, разместились 34 делегата. Важен был мандат Хуго Эберлайна, представлявшего Германскую коммунистическую партию. Китайский представитель выступал от имени самой населенной страны планеты; Файнберг представлял «империалистическую» Британию. Райнштайн выступал от лица Американской социалистической рабочей партии. Были представители коммунистов Норвегии, Швеции, Оттоманской империи, Австрии. Изгнанный из Швейцарии Гильбо представлял нарождающуюся коммунистическую партию Швейцарии. Японских коммунистов представлял американец голландского происхождения Рутгерс, некогда бывавший в Японии. От Англии выступал русский эмигрант Фейнберг, работавший в штате Чичерина. Венгрию представлял бывший военнопленный. Францию — Жак Садуль, бывший в Москве в 1918 году в составе французской военной миссии.

Разумеется, российские коммунисты были представлены наиболее полным образом: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Чичерин, Литвинов, Карахан. Внушительнее всех выглядел явившийся с фронтов глава Реввоенсовета Троцкий, пришедший в кожаном пальто и меховой шапке с пятиконечной звездой. (Ленин пришел в негодование, когда Троцкий сообщил ему, что Красной армией командуют тридцать тысяч бывших офицеров царской армии; но потом увидел в этом доказательство силы новой власти.)

Заседание началось речью Ленина, открывшего «первый международный коммунистический конгресс». Он отметил успехи коммунистического движения в Германии и Британии. «Временное поражение в Германии не ослабит движения к окончательному триумфу». Речь Ленина все говорила об ораторе: он верил в победу всемирной пролетарской революции и в обреченность «буржуазной демократии». 4 марта 1919 г. Ленин озвучивает свои тезисы «О буржуазной демократии и диктатуре пролетариата». Это было страстное выступление против таких соглашателей в среде европейской социал-демократии, как Карл Каутский. Особое возмущение Ленина вызывали «сомнения» Каутского относительно прогрессивной природы российских советов и германских рабочих советов.

6 марта, в речи о международном положении, большевик Николай Осинский предпринял то, что, собственно, было атакой на империалистическую конференцию, проходящую в Париже. Словами Осинского, «Парижская конференция попирает принципы национального самоопределения, выраженные в конституции советской федерации». Выдвинутая в Париже идея Лиги Наций — это схема, посредством которой Соединенные Штаты бросают вызов британским и французским колониальным интересам. В Париже царит «империалистический капитализм», он делает неизбежной дальнейшую гонку вооружений. Это был очень отличный от западного анализ происходящего в версальской Европе.

Советские газеты в тот день впервые назвали по имени Коммунистический Интернационал. А Ленин придал финалу этой встречи революционеров подлинно энергичный характер. Он уверенно и серьезно говорил о мировых победах коммунизма, «который ныне шагает даже по Британии». Будущее уже обозначилось, и это будет коммунистическое будущее. «Победа пролетарской революции во всем мире гарантирована. Перед нами задача создания международной советской республики». Публика в зале встала со своих мест и запела «Интернационал». Гимн пролетариев звучал молитвой. Рэнсом пишет, что «я слышал нечто подобное лишь раз — когда во время Всероссийского совещания принесли весть о начавшейся во время Брестских переговоров забастовке в Германии (речь идет о забастовке в Берлине в январе 1918 года. — А. У.). Следующий день был объявлен выходным, и Троцкий принимал парад частей Красной армии на Красной площади.

Ленин написал в «Правде»: «Лед тронулся. Советы победили во всем мире. Они победили прежде всего и больше всего в том отношении, что завоевали себе сочувствие пролетарских масс. Это — самое главное. Этого завоевания никакие зверства империалистической буржуазии, никакие преследования и убийства большевиков не в силах отнять у масс»[549].

И сейчас большевики объявили выходной день в честь создания Третьего Интернационала. Между тем Москва была почти вся погружена в темноту. Яков Свердлов слег с «испанкой», и жить ему, главному примирителю Троцкого и Сталина, осталось только несколько дней.

И именно в эти дни в Москву поступили сообщения, что Колчак начал решительное наступление в направлении Уфы. Советская Россия вошла во власть голода, и казалось, что ничто — кроме германской революции — не может ей помочь. Следует сказать, что на Западе не имели четкой картины происходящего в России. А между тем здесь шли бои, более кровавые, чем битвы Первой мировой войны. По недавним оценкам, за период, последовавший после заключенного на Западе перемирия, здесь погибли 12,6 млн. человек[550].

В начале марта 1919 г. адмирал Колчак пересек Уральский хребет и продолжил наступление на трех фронтах. На севере он уже взял Пермь и шел на Вятку и Вологду на соединение с генералом Миллером в Архангельске, где обнаруживала себя связь с западными державами. На центральном направлении взятие Уфы и Казани должно было открыть путь на Москву. На юге, форсируя Волгу, дивизии Колчака должны были встретиться с Добровольческой армией генерала Деникина, перекрывая при этом большевикам путь в Центральную Азию. Это был месяц невиданных побед войск Колчака, на всех трех направлениях его войска продвинулись более чем на 600 км. В долине Волги и севернее ему помогали антибольшевистские крестьянские восстания. В апреле 1919 г. его войска на некоторых направлениях находились в 30 км от Волги.

Москва в марте 1919 г. была более всего занята Украиной — без донецкого угля индустрия Центра не могла существовать. Директива из большевистского центра требовала также «полного, быстрого и решительного уничтожения казачества». В ответ Троцкий телеграфировал: «Сыны каиновы должны быть уничтожены»[551]. Но яростный напор Колчака ставил под угрозу основные территории под красным флагом, и главе Реввоенсовета Троцкому пришлось переориентироваться на Восток, что сразу же дало шанс добровольцам Деникина, опиравшимся на Ростов. Одновременно генерал Юденич, прикрываясь прибалтийскими озерами, начал давление на Псков, создавая плацдарм выходу к Петрограду. Весной 1919 г. Гражданской войной была охвачена огромная территория — от Черногории на западе до Архангельска на севере и сибирских плоскогорий на Востоке и Кавказа на юге. На этих огромных территориях не было единого фронта, что давало шанс местным политическим силам всех мастей, вплоть до бандформирований.

Сердца вождей революции согревали известия из Центральной Европы. Венгрия и Бавария объявили себя социалистическими республиками. В Политбюро эти события обсуждали с горящими глазами. Зиновьев торжественно объявил, что отныне в Европе существуют три Советские республики, и не успеют высохнуть чернила на бумаге, как возникнут еще три: «Старушка Европа с головокружительной скоростью несется навстречу революции»[552].

В августе 1919 г. Троцкий начал наказывать части, допустившие массовое дезертирство, — старый прием укрепления дисциплины. Тогда-то и появились заградотряды, сдерживающие воинские части от массового бегства.

НЕМЕЦКИЕ «СВОБОДНЫЕ КОРПУСА» В РУССКОЙ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

С потерей в пользу красных Риги в декабре 1918 года латвийские националистические отряды Ульманиса обратились к немцам, организовавшим первые, внешне децентрализованные «свободные корпуса». Фон дер Гольц в Митаве выслушал отступающего бывшего американского учителя. Через Митаву прибывали немецкие добровольцы — остзейские немцы, обосновавшиеся в Мюнхене, солдаты и офицеры старой кайзеровской армии, авантюристы-«ганзейцы» из приморских городов Германии. Под началом фон дер Гольца образовалась странная армия: солдаты не стригли волосы, всячески подчеркивали свою независимость, отдавали честь только тому, кому хотели; подчинялись командирам, которых именовали фюрерами.

Первым делом фон дер Гольц создал собственную базу, оборонительную линию, которая шла от Балтийского побережья до литовского города Ковно. Укрепив тыл, Гольц 3 марта 1919 г. начал наступление на отряды Красной армии, которая в это время отбивалась от белых со всех сторон. Немцев Гольца ждал быстрый успех. В течение всего десяти дней «дранг нах Ост» дал немцам Латвию и Литву. Большевики владели теперь в этом регионе только индустриальной космополитической Ригой. Немцы начали массовый террор. Каждый день на центральной площади Митау германская расстрельная команда уничтожала десятки захваченных красных и подозреваемых. Немецкие власти потребовали регистрации всех, кто так или иначе сотрудничал с советскими учреждениями. И тех и других ждала та же участь. Две российские балтийские провинции оказались залитыми кровью; немцы вели себя самым жестоким образом. Здесь как бы перекидывается мост от цивилизованного германского офицерства к зондеркомандам Второй мировой войны.

Немцы избрали своим плацдармом не только Прибалтику. Отступая в ноябре — декабре 1918 г. с Востока на Запад, они укрепились в ряде мест Белоруссии и Украины. На гигантской территории Восточной Европы, по городкам и селениям Белоруссии и Украины к весне 1919 г. пролегла «серая» стена германской обороны. У немцев был превосходный предлог «не спешить». Как уже говорилось, в тексте перемирия содержалась оговорка: немецкие части уходят с Востока «как только союзные войска сочтут момент подходящим». Удивительно прямая линия глубиной всего примерно в 25 километров протянулась от Литвы на Гродно, затем на Брест-Литовск и на Ковель, поворачивая затем непосредственно на восток — от Карпат до почти Киева. Это и был германский оборонительно-наступательный «вал» в Восточной Европе. Немцы подавали его как «европейскую оборону» и как «германскую оборону» от красных. Строго говоря, немцы разделили функции с поляками, но именно они создали «непроницаемый форт», сквозь который не могли пройти люди, повозки, поезда. Никакого продовольствия и никаких дипломатов. Советская Россия при помощи этого вала оказалась изолированной от Запада полностью. Особенно это сказалось начиная с первых месяцев 1919 г. Немецкой военной системой на Востоке руководило Oberkommando-Ostfront (или «Ober-Ost»).

Командовал «Обер-Остом» генерал Макс Гофман («Брестский»), чья штаб-квартира размещалась в Кенигсберге. Его слабым пунктом была порожденная невероятной жестокостью Гофмана в ноябре — декабре 1918 г. ненависть поляков.

Поляки наблюдали за наступлением к Балтике русских в декабре 1918 г., а затем за созданием германских «Фрай-Кор» в январе — феврале 1919 г. При всей ненависти к Гофману верхушка польского руководства во главе с Пилсудским решила договориться с Гофманом. 5 февраля 1919 г. высшие военные чины двух сторон встретились в Белостоке. Для германских генералов становилось ясным следующее: поляков следовало снести с лица земли (а учитывая их отношения с западными союзниками, это было чревато) либо договориться о том, что немцы смещают свои фронтовые линии севернее, а поляки смещаются южнее. Было оговорено следующее: немцы уходят на север до Сувалок (Восточная Пруссия); поляки получают право сместить свои армии южнее — до Волковыска. Через четыре дня поляки выступили на юго-восток.

Штаб Западного фронта Красной армии, располагавшийся в Смоленске, одновременно выступил на запад. Столкновение с поляками произошло близ деревни Береза Картузская в семь утра 14 февраля 1919 года (в этот день Парижская конференция приняла устав Лиги Наций). Сам эпизод, может быть, и не стоил бы упоминания, но с этого времени в сложном европейском раскладе сил возникает новый — и важный элемент: война между Россией и Польшей. Взаимное озлобление повлияет на всю историю XX века. Не так уж много коммунистов было в этих местах, населенных русскими, белорусами, литовцами, евреями, поляками, и это придало конфликту характер межэтнического. Россия владела этими землями многие столетия. Этот озерно-болотно-лесистый край не был никогда частью собственно Польши. И вот теперь возрожденная Польша бросила все свои силы, чтобы вернуться к временам первого Романова, к Деулинскому миру. Россия была ослаблена, но она была велика и сильна патриотическим духом; поляки зря начали переигрывать историю — все сказалось в 1920-м, 1944-м и дальнейших годах.

Да и тогдашние руководители имели определенное представление о принадлежности этих мест. Троцкий родился под Херсоном, Радек — во Львове, Дзержинский — в Вильнюсе, откуда родом был и Пилсудский. Судьба Вильнюса уже была экзотична, после 1917 г. политический режим в городе менялся восемь раз: царский, режим Временного правительства, германская оккупация, советский строй, литовское прогерманское правительство, польская Речь Посполита. 1 января 1919 г. группа польских офицеров предотвратила захват власти «Рабочим советом». Но 5 января 1919 г. город захватил 5-й коммунистический полк Западного фронта Красной армии. Пилсудский нацелился на Вильну, собирая своих жолнежев неподалеку.

РОССИЯ

У партнеров были смешанные чувства. В 1914 г. Россия спасла Францию от разгрома. В течение трех лет Россия отвлекала огромные силы Центральных держав на своем Восточном фронте. Коллапс России вызвал крушение империи; на карте возникли никем прежде не виданные государства. Союзники в последний год войны слали в Россию войска, чтобы поддержать распадающегося титана и сохранить тень Восточного фронта, сковывавшего немцев. Теперь союзные войска оставались на российской территории, но какова была их миссия? Сокрушить большевизм, восстановить империю или помочь новорожденным государствам?

Но более, чем какая-либо другая, над заговорщицки действующими дипломатами в Париже нависла проблема, как бороться с революционным подъемом в Европе. Проблема России затмила к моменту выработки устава Лиги Наций все прочие. Англичане, которых 14 февраля сверхэнергично представлял Уинстон Черчилль, и японцы требовали немедленной крупномасштабной интервенции. Клемансо настаивал на участии американских контингентов в планируемой ими центральноевропейской армии, действующей против России.

Собственно, Вильсон уже связал себя с политикой интервенции еще в 1918 г., когда американские войска высадились в Мурманске, Архангельске и Владивостоке.

Сейчас вставал вопрос о резком увеличении масштабов интервенции. Спецификой позиции Вильсона было его желание, чтобы американские войска в данном случае не подчинялись союзникам, насколько бы войска этих союзников ни превосходили американские. На севере европейской части России президент Вильсон вывел американские войска из-под общего с англичанами командования, а на Дальнем Востоке американцы не сумели договориться с японцами. То, что империалистические противоречия не позволили интервентам создать единый фронт, облегчило Советской России разрыв удушающего кольца интервенции.

В некоторых отношениях администрация Вильсона в своей ненависти к Советской власти забежала дальше своих партнеров-конкурентов. Так, президент Вильсон санкционировал в сентябре 1918 г. публикацию мнимой переписки между Генеральным штабом Германии и Совнаркомом. Идея, разделяемая Вильсоном, была ясна: германские деньги вызвали революционный взрыв в Петрограде. Нужно сказать, что работа была сделана настолько грубо, что британский Форин-офис публично усомнился в аутентичности опубликованных «документов», а Лансинг утверждал, что только незнакомство с этими материалами не позволило ему прекратить их публикацию.

Представляли ли Вильсон и его окружение, что публикация этих фальшивок ставит под вопрос саму возможность контактов Америки с Советской Россией? Более чем. Вильсон в частной беседе согласился с Хаузом, что публикация данных документов явится фактическим объявлением войны Советскому правительству. Такова была ненависть вождей мирового капитализма к новому социальному строю. В Москве это воспринимали не иначе. Нота наркома иностранных дел Г. В. Чичерина от 24 октября 1918 г., адресованная президенту США, прямо называла лидеров стран-интервентов «империалистическими разбойниками», что абсолютно соответствовало истине.

Все первые годы существования советской власти в России Вильсон ожидал краха большевистского правительства и изменения режима в Москве. На совещаниях в Париже в январе 1919 г. президент Вильсон стал призывать к совместной, скоординированной интервенции в России. Вильсон выдвигал «русский вопрос» на первый план обсуждения мирной конференции. Этот вопрос подвергся многодневным обсуждениям, поскольку, по мнению Ллойд Джорджа, было «невозможно решить вопрос о мире в Европе, не решив русского вопроса».

Главенствующими были геополитические соображения. В 1919 г. французы предпочли бы быструю победу белых и восстановление России как проверенного контрбаланса Германии. Да и огромные французские займы били по массовому французскому избирателю. Итальянский премьер Соннино также считал, что не следует усложнять простое: собрать всех белых генералов, вооружить их и помочь восстановить цивилизованную власть. Англичане пели другие песни — крушение Российской империи снимало вопрос угрозы Британской империи с севера. Именно поэтому Альбион ликовал по поводу утраты Россией Закавказья — по меньшей мере так выражался лорд Керзон, отвечавший за внешнюю политику Лондона. Потому-то Ллойд Джордж и сказал, что не намерен в России таскать каштаны из огня ради французов, потому-то он и не поощрял особо Черчилля в его антибольшевистском рвении. Потому-то британский премьер и спросил итальянцев: а сколько войск понадобится для восстановления порядка в огромной стране? Сколько войск готовы предоставить собственно итальянцы?

Вудро Вильсон немедленно запросил пишущую машинку. Европейцев следует научить практичности. Журналисты ожидали появления очаровательной машинистки, но гонец президента принес старую, весьма потрепанную личную машинку президента Вильсона. Клемансо недоуменно смотрел на бьющего по клавишам президента. Тот не обращал внимания. Печаталось приглашение российским властям прислать своих представителей на острова Принкипо в Мраморном море (излюбленное место отдыха богачей Стамбула).

Большевистское правительство в Москве было уведомлено о приглашении по коротковолновому радио. В Москве размышляли. Если мировая революция разразится в обозримом будущем, то надобности в контактах с лидерами капиталистического мира нет. Но если произойдет заминка? Уже был создан Третий Коммунистический Интернационал, во многих странах создавались коммунистические партии, но время шло и порождало сомнения. Обескураживала неготовность к активным действиям германских социал-демократов.

21 января 1919 г. Вильсон предложил Верховному совету своего рода компромисс. Если не иметь диалога с большевиками, то многие русские поверят большевистской пропаганде о враждебности Запада. Если поддержать французов в их нежелании видеть «красных в Париже», то почему бы не повидать их где-нибудь в другом, предположительно нейтральном месте?

Сменивший Троцкого Чичерин был более склонен к контактам с Западом. Его заместитель — Максим Литвинов был «улыбчивым большевиком», он жил несколько лет в Лондоне, и жена его была англичанкой. На призыв Вильсона московская власть ответила 4 февраля 1919 года довольно осторожно. Она избегала согласия на перемирие, что было условием Верховного совета. Дверь была несколько приоткрыта, но давать согласие на прямой контакт с буржуазными владыками мира коммунисты 1919 г. не рискнули.

А французы не дремали. Нужно сказать, что вильсоновское предложение красным встретиться на Принкипо со своими боевыми противниками шокировало многих белых. Вильсон как архангел мира потерял среди весьма многочисленной русской белой общины Парижа всякое влияние. Прежний министр иностранных дел царской России Сазонов спросил британского дипломата: как может он пожать руку убийцам его семьи? Вильсон мог оказать давление на белых русских, но не стал этого делать. И Вильсон не стал откликаться на частично позитивный ответ красной Москвы. А 16 февраля белые русские категорически отказались встречаться с красными. Российская проблема осталась нерешенной.

Черчилль — тогда британский военный министр — бросился к Вильсону 14 февраля: неопределенность губительна для союзных войск в России. Президент вежливо выслушал энергичного министра. Он согласился с тем, что внезапный вывод западных войск может породить несчастье. «И насилие воцарится в России». Но западные войска, все же полагал Вильсон, не делают ничего особенно хорошего в России. Отплыв через океан в Америку, Вильсон прислал телеграмму, говорившую о его обеспокоенности неуемной активностью Черчилля — «такое развитие событий будет фатальным и окончательно ввергнет Россию в хаос». Молодые Стеффенс и Буллит получили распоряжение изучить русскую ситуацию и не поддаваться на французско-черчиллевские позывы углубить интервенцию.

«БОЛЬШАЯ ПОЛЬША»

Польская политическая верхушка видела свой шанс в том, что Франция смертельно нуждалась в противовесе Германии с Востока. Париж достаточно долго ожидал восстановления России, но русские сцепились в Гражданской войне, и Клемансо отчаялся ждать. Министр иностранных дел Роман Дмовский начал яростно защищать перед «Советом десяти» в Париже 29 января 1919 г. идею о «большой и мощной» Польши. Только такое государство могло успешно противостоять России и Германии. При этом опасения относительно Советской России были меньшими: поляки (их гонор был немыслим) открыто выражали сомнение относительно возможности подъема Российского государства. Россия кончена. На «Совдепию» нацелились все основные государства мира, как может ослабевшая Россия восстановить свою силу? Хозяева Варшавы не верили в русскую судьбу. Россия опустится до состояния второстепенной державы. Место могущественнейшей державы Восточной Европы займет Великая Польша в пределах границ семнадцатого века — «от можа до можа», от Балтики до Черного моря. Это будет демократическая страна с политической системой парламентского типа.

Беспокоил национальный вопрос. Дмовский был категорически против придания автономных прав литовцам, украинцам, белорусам, евреям, русским. У Пилсудского никогда не умирала мечта о новом варианте своего рода повтора Австро-Венгерской империи, некоей Центральноевропейской федерации, куда вошли бы малые народы от Финляндии до Кавказа с Польшей как стержневой державой.

Россия — и красная и белая — не верила в свою замену некоей федерацией искусственно созданных народов. Большевики верили, что социальный фактор безусловно поколеблет устаревший. Устаревшее буржуазное образование — национальное государство будет погребено социальным фактором современности. Грядущая социальная революция в Европе низвергнет жалкие гербы, флаги и гимны — будущее за Всемирной социальной республикой. И это будущее уже начиналось. В январе 1919 г. — сразу после взятия Киева была создана Украинская Советская Социалистическая Республика. В феврале была создана Литовско-Белорусская Советская Республика. Настоящие революции — с отменой частной собственности, закрытием магазинов, коллективизацией крестьянства, реквизицией продовольствия и уничтожением буржуазии. 12 января Верховное Советское командование выдвинуло «Цель — Висла», операцию по советизации Польши, огромное представительство которой явственно наблюдается в русской революции. К февралю 1919 года советские полки в отдельных местах прошли путь от Немана до Буга. Теперь целью военной операции становилась Варшава[553].

Но ряд членов большевистского Центрального Комитета не желали создания еще одного фронта — у Советской России их хватало. Польша, пользующаяся помощью западных держав, была мощным противником. И все же Ленин и Троцкий видели кратчайший путь к мировой революции в походе на Польшу и в дальнейшем выходе к Германии.

Для Пилсудского и его окружения логичным было бы попытаться наладить связь с белыми армиями, яростно сражающимися с красными. И новые правители восстановленной Польши в феврале 1919 г. попытались наладить связи с борющимися противниками большевиков. Напрасно. Деникин, Колчак и Юденич не готовы были идти на переговоры, предлагающие распад прежней Великой России. Для Колчака Пилсудский был таким же врагом его родины, рвущим ее на части, как и любой другой сепаратист, с которым он до сих пор сражался. Он считал, что его сила в безоговорочной преданности «единой и неделимой» России. «У меня нет абсолютно никаких политических целей»[554]. Белые верили в восстановление могущественной сверхдержавы — за тысячу лет с Россией и не то творилось, но она преодолевала все напасти.

Генерал Деникин, приобретавший все большую значимость в белом движении, категорически отказывался признать суверенность какой бы то ни было части прежней Российской империи. Пусть такие вопросы решает Учредительное собрание, военному русскому офицеру не пристало соглашаться на раздел своей страны. Польский министр иностранных дел Дмовский запросил мнение Русской политической конференции, но представляющий конференцию Сазонов ответил подобным же образом.

В этом сказалась сила красных, право на самоопределение было записано в советской конституции. Что особенного в признании польской независимости, она все равно «растопится» в костре всемирной революции. Один из ключевых деятелей российско-польского коммунистического движения, Юлиан Мархлевский, со всей убедительностью доказывал: «В ближайшем же будущем все границы потеряют свое значение благодаря революционному взрыву в Европе — Польша будет в центре этого взрыва, речь идет лишь о нескольких годах»[555].

При этом у большевиков была прямая и конкретная задача — всеми возможными способами предотвратить сближение белополяков и белых генералов. В октябре 1918 г. Москва предложила кандидатуру Мархлевского, одного из основателей «движения Спартака», в качестве посла Советской России при поддерживаемом немцами Регентском Совете в Варшаве. В январе 1919 г. он вместе с Радеком в составе «советской делегации» прибыл в Берлин. После поражения «Спартака» в Берлине Мархлевский бежал в рабочий Рур, где начал готовить массовое стачечное движение. В час опасности он (под видом сезонного рабочего из Галиции) бежал из Германии.

В марте 1919 г. Мархлевский прибыл в Варшаву. Он начал публиковать статьи в польской социалистической газете «Роботник», призывая сблизиться с революционной Россией. Правительству Пилсудского он предложил посреднические услуги в отношениях с Лениным. Пилсудского такой канал общения устраивал, и в течение девяти месяцев, несмотря на ведущиеся боевые действия, красные комиссары встречались с националистами Пилсудского. Встречи происходили в исключительно тайных условиях — Пилсудский боялся, что об этих встречах могут узнать западные его союзники. Мархлевский был ключевым звеном этих связей. Мархлевскому было нетрудно убедить Пилсудского, что самым прискорбным для того оборотом событий явилась бы победа в российской гражданской войне белых. Тогда Польше ни за что не удалось бы удержать свою «неподлеглость», а французы быстро переориентировались бы на Москву. Пилсудский отчетливо понимал важность для него красных в этих обстоятельствах.

Теоретические договоренности имели практические результаты. К осени 1919 г. войска Юденича начали решительное наступление на Петроград при молчаливом попустительстве (и ступоре) поляков, эстонцев и латышей. Но в критический момент битвы на Волыни в октябре 1919 г. польские войска, расположенные за правым флангом Двенадцатой Красной армии, прекратили боевые действия, позволяя «высвободившимся» красным войскам нанести страшный удар по белому движению на Западе России. От этого удара Деникину было уже трудно оправиться. (На Западе не зря пишут, что нечто подобное делал Сталин в сентябре 1944 г., глядя на Варшаву.)[556]

При всем этом Мархлевский не сумел добиться мира между Пилсудским и правительством Ленина. Коварно и неожиданно Пилсудский взял 19 апреля 1919 г. Вильну. Пилсудский вошел в Вильну (чтобы держать ее в составе Речи Посполитой целых двадцать лет). Он выступил из Вильны с прокламацией о создании свободной федерации восточноевропейских народов. «Наконец-то ныне, на этой почти позабытой богом земле воцарилась свобода, право свободно и без ограничений выражать свои чаяния и нужды. Польская армия несет свободу и волю всем вам»[557].

Ответом Ленина была телеграмма штабу Западного фронта Красной армии с требованием немедленно отбить город, поскольку «потеря Вильны укрепила общие позиции Антанты. Существенно в кратчайшие сроки возвратить Вильну»[558]. Ведь речь шла о связующем звене между русской революцией и индустриальным Западом. Это был бы крах всего замысла Октябрьской революции. Но поляки за Вильно стояли цепко.

ГЕРМАНИЯ

Поникшая и смятенная Германия ждала вердикта. Именно по поводу германского вопроса между западными союзниками возникает первый конфликт. Французы хотели бы предъявить немцам еще более жесткие условия перемирия. Это вовсе не входило в планы Вильсона. Он подзывает самого опытного в контактах с союзными военными — генерала Блисса, долго обсуждает с ним животрепещущую проблему и утверждается еще более твердо в своей позиции: было бы «неспортивно» ставить немцев в еще более суровые условия, чем те, которые были выработаны в пылу военных баталий. Военные советники имели все возможности выдвинуть свои условия перед финалом переговоров в Компьене, зачем же ужесточать для них ситуацию, когда они решили сложить оружие?

В легком Париже завертелся такой ураган межсоюзнической борьбы, что даже стоически настроенный Блисс написал своей жене: «Мир кажется мне еще худшим, чем война». Большинство суждений не имели никакого отношения к делу, ради которого президент США пересек океан, — шла речь о частном (пусть и большом — германском) вопросе, а не о глобальной трансформации. Американцы не желали уступать, и Клемансо, никому не передававший (по существу, узурпированное им) председательское кресло, ради избежания взрыва, начал делать подачки американским новичкам в большой дипломатии. Клемансо пошел навстречу пожеланию Вильсона ограничить круг обсуждения.

Было решено, что чисто военные проблемы будут изъяты из процесса заседаний и переданы в руки военных экспертов. А проблемами выработки мирных условий займется «комитет десяти», среди которых доминировать будут пять великих стран (США, Англия, Франция, Италия, Япония). Нужно ли подчеркивать, что Клемансо не пришлось уговаривать основных переговорщиков сверх меры, американский нажим шел в самом желанном для него направлении.

При этом президент Вильсон настаивал на назначении Гувера главой союзной комиссии по гуманитарной помощи, но европейцы, столь сговорчивые в дни наступления Людендорфа, выступили резко против. Ллойд Джордж жаловался, что в этом случае Гувер станет «продовольственным царем» Европы, а американские бизнесмены получат невиданные возможности вторжения в Европу. Для Вильсона Гувер был эффективным, работоспособным и неулыбчивым. Для Ллойд Джорджа он был бестактным и непредсказуемым. Получив 100 млн. долл. от правительства Соединенных Штатов, он открыл офисы в тридцати двух странах. Уже в 1919 г. Гувер следил за движением по железным дорогам и за работой угольных шахт. Он сделал ареной своей деятельности огромную территорию и вовлек буквально десятки миллионов людей.

Французы были «зациклены» на германской проблеме. Они первыми приняли германский удар, война все четыре с половиной года велась на их территории, они пропорционально потеряли больше других населения, их история не давала им оснований смотреть на Германию отвлеченно. Разумеется, никаких подобных ощущений американцы не испытывали. И две стороны неизбежно «схлестнулись» друг с другом по германскому вопросу.

Единомышленники — Вильсон и Хауз — очертили четыре пункта предлагаемого ими решения германской проблемы: 1) сокращение наземных и морских сил Германии; 2) изменение германских границ и лишение Германии колоний; 3) определение суммы выплачиваемых Германией репараций и срока их выплаты; 4) соглашение об экономическом положении Германии.

Французы потребовали введения ограничений на работу германской промышленности, запрета выпуска главных видов продукции. И нет сомнения, что вначале они искренне рассчитывали на благожелательность американцев. Но для Вильсона и его окружения этот вопрос был мелким в сравнении с грандиозной схемой мирового переустройства, с созданием мировой организации, которая будет корректировать действия своих членов и сделает процесс предотвращения военных конфликтов упорядоченным. Более того, стремясь в конечном счете подключить Германию к этой организации, Вильсон не желал «преждевременных» репрессий, способных лишь вызвать отчуждение крупнейшей европейской страны. Поэтому «крик сердца» Клемансо не произвел на американскую делегацию никакого впечатления. Напротив, в нем виделась лишь шовинистическая узость мышления. Президент Вильсон, смертельно раздражая самолюбие Клемансо, назвал предлагаемое «панической программой». Напротив, американская сторона стала говорить о необходимости снятия продовольственной блокады Германии. На фоне страданий французского населения это казалось Клемансо и его коллегам высшей степенью лицемерия и черствости.

Европейцы стали напоминать, что Соединенные Штаты на протяжении своей короткой, но изобилующей захватами истории постоянно ратовали за самую высокую добродетель и в то же время постоянно нарушали свой символ веры. Принцип равенства между людьми не был применен ни к желтым, ни к неграм. Доктрина самоопределения не распространялась ни на индейцев, ни даже на южные штаты, а такие события в истории США, как война с Мексикой, освоение Луизианы, война с Испанией и бесчисленные нарушения договоров с индейцами, свидетельствовали о том, что великая американская империя всегда опиралась на грубую силу.

И, по существу, Вильсон противопоставил себя всем, когда обрисовал свое видение решения вопроса будущего Германии. Он сказал, что, «если не будет восстановлена германская промышленность, Германия, совершенно ясно, не сможет платить». Могли ли, скажем, французы с симпатией слушать пожелание американцев восстановить индустриальную мощь Германии, которая по меньшей мере компенсировала бы военную мощь Франции на Европейском континенте, а экономически ее значительно превзошла бы?

ОЖЕСТОЧЕНИЕ

Еще одним разочарованием для американской дипломатии было поведение малых держав, еще недавно вовсю пользовавшихся поддержкой США в реализации своих прав на самоопределение. Самоопределение — хороший и действенный лозунг, но, когда вставал вопрос о формировании новых государств, неизбежно возникал критический вопрос об их границах. И здесь Вильсон с его антипатией к территориальному дележу (он-то надеялся все эти страны сделать своими клиентами через посредство Лиги Наций) быстро превращался для малых стран из ангела в дьявола. Эти новые государства, с его точки зрения, еще имели наглость обращаться к США за помощью войсками, за подтверждением их часто спорных границ, за кредитами и оружием.

Делегаты конференции еще раз пошли на поводу у американцев: они осудили установление границ посредством силовых действий и указали, что насильственное самоутверждение ослабит, а не усилит позиции этих стран на мирной конференции.

Итак, три силы обозначились как препятствия для дипломатии Вильсона: Англия и доминионы спешили поделить германское и турецкое наследство; Франция — демобилизовать Германию, нейтрализовать ее военную промышленность и осуществлять над ней контроль; малые страны стремились определить себя в максимальном территориальном объеме. Пока союзники еще не создали антиамериканского фронта на самой конференции — это было чревато взрывом, опасностью раскола с непредсказуемыми последствиями. Но пресса европейских стран не была столь же сдержанна, а президент Вильсон всегда был чувствителен к общественному мнению.

Тон, вполне понятно, задали французские газеты, за годы войны попавшие под контроль правительства. Пресса стала открыто преподносить столкновение мнений на конференции как разброд. Каждый инцидент использовался французской прессой для осмеяния президента. Для верующего пресвитерианина подвергаться преследованиям значит быть увенчанным славой. Всякая оппозиция рассматривается им как возможность борьбы за право, ниспосланное богом. Но спокойные насмешки доводят пресвитериан до бешенства. Газеты утверждали, что Вильсон не симпатизирует Франции, что он пренебрегает нуждами малых стран. Это по существу. А по стилю его стали изображать лунатиком, несколько комической и донкихотской фигурой. Наиболее серьезные обвинения журналистов сводились к тому, что лидер страны, последней вступившей в мировую схватку, пытается лишить такие страны, как Франция, плодов их победы.

Смирение никогда не было отличительным качеством Вильсона. Профессору Раппарду он прямо сказал, что французская пресса не свободна и что французское правительство столь же бюрократично, как и прусское. Один из французских издателей передал Вильсону тайные инструкции правительства Франции прессе: 1) подчеркивать факты республиканской оппозиции Вильсону в Америке; 2) подчеркивать состояние хаоса в России и необходимость союзной интервенции; 3) убеждать читателя в способности Германии платить большие репарации.

10 февраля Вильсон поручил своему врачу Грейсону намекнуть знакомым американским журналистам, что продолжение антиамериканской кампании во французской прессе может заставить американское руководство потребовать переноса работы конференции в одну из нейтральных стран. Такая реакция была симптомом, Вильсон начал перенапрягать свои физические возможности. Он работал иногда по восемнадцать часов в сутки. Напряжение стало сказываться в еще большей подозрительности. В письме симпатичному ему Н. Бейкеру Вильсон пишет, что «трудности нахождения из многообразных подходов единой модели» приводят его в отчаяние. Никакие уговоры взять день отдыха не имели успеха. Президент утверждал, что конференция и без того движется слишком медленно.

Мобилизовав всю свою гибкость, Вильсон постарался улучшить свои отношения с французской прессой. Когда Ллойд Джордж в очередной раз упомянул, что лично он видел свидетельства страданий Франции, президент Вильсон вместе с супругой отправился в Северную Францию. Поездка не послужила делу американо-французского сближения. Подача этого визита в печати расходится: одну историю рассказывают французы, другую — американцы. Ценность визита Вильсона в разоренные области остается спорной. Президент жаловался, что был отрезан от контактов с людьми. Французов же шокировало его холодное безразличие.

Недалек от оценок, даваемых французской прессой, был и Лансинг. Он в целом иначе смотрел на стоящие перед американцами проблемы. На очередном заседании американской делегации Лансинг предложил быстро заключить мир и оставить экспертов вырабатывать детали соглашения о международной организации. Получив весьма нелюбезный отказ, Лансинг ответил тем, что повторил свое предложение на заседании «Совета десяти», где Вильсон не мог обращаться с ним с лаконичной простотой на виду у своих партнеров по переговорам. Неожиданное предложение Лансинга снимало страх европейцев перед американским опекунством, оно поворачивало их в сторону традиционного дележа добычи, поэтому предложение было принято сочувственно. Вильсон поступил в этой неожиданной ситуации максимально дипломатично. Он попросил Лансинга изложить свои идеи в виде проекта резолюции и, разумеется, не принял этого проекта, молча загубив всю затею.

В эти тяжелые для Вильсона дни ему явно не хватало Хауза, который был долгое время болен и только позднее смог подключить свой изощренный ум к затянувшейся дипломатической игре. План Хауза был таков: воспользоваться поддержкой идеи создания Лиги Наций английскими сторонниками во главе с лордом Сесилем, склонить на свою сторону Ллойд Джорджа, через него вовлечь итальянского премьера Орландо — и оставшимся французам ничего не оставалось бы, как примкнуть. Надо ли говорить, что жизнь, как обычно, оказалась богаче, чем эта схема. Да и, собственно, не в схеме уже было дело. Идея Лиги Наций, вернее, ее смысла, роли и функций постепенно под давлением обстоятельств (и союзников) теряла первоначальный характер американского варианта для Европы.

Видя сложность противостояния Вильсону в открытую, вожди Антанты решили изменить не Вильсона, а его план: они сконцентрировались не на противодействии Лиге Наций, а на придании ей желаемого им вида. В конце концов не Лига, а конкретика новых границ больше волновала союзников на этой мирной конференции. Согласие с идеей Лиги стало как бы авансом, платой за поддержку американской стороной той или иной претензии союзников. Первым это понял Клемансо, за ним последовали другие. Итальянский премьер-министр Орландо на встрече с Вильсоном 30 января 1919 г. сразу же оговорил, что поддерживает идею создания международной организации, и тут же перешел к более существенным для итальянцев вопросам о границах на Адриатическом побережье. Таким образом, столь привлекательно видевшаяся из Вашингтона задача создания контролируемой международной организации в реалиях переговоров отошла на задний план. А спорные вопросы территориальных претензий вышли вперед.

Один из решающих шагов от абстракции к реальности (от «гранитных» основ к скользкой почве текущего дня) Вильсон сделал тогда же, 30 января, когда в ответ на благожелательные слова Орландо фактически пообещал ему помощь в овладении Трентино. Обратим внимание на этот эпизод. Девятый пункт программы Вильсона говорил о праве населения на самоопределение, а теперь одним жестом Вильсон фактически присоединился к столь обличаемому им Лондонскому тайному договору, дававшему Италии права на Трентино. А что он получил взамен? Признаваемый незначительной группой стран устав Лиги Наций. Работа над уставом велась наиболее интенсивно между 3 и 13 февраля (десять встреч), поскольку Вильсон подстегнул работу своим решением отбыть в США 14 февраля. Работу осуществляла Комиссия по Лиге Наций, состоявшая из пятнадцати человек (по два от великих держав плюс пятеро от малых стран). Вильсон полагал, что устав должен быть выработан за закрытыми дверями и уже готовым и санкционированным будет изложен публике.

Напряжение этих дней было велико. Если «Совет десяти» заседал в утренние часы, то комиссия — в вечерние. Вильсон был здесь энергичен как никогда. Речь шла о главном детище его политической жизни. Но все больше и чаще на пути возникали совершенно не предвиденные им препятствия.

Должна ли у Лиги Наций быть своя армия? Вильсон не предвидел таковой. Напротив, он полагал, что после победы над Германией будет осуществлена демобилизация и экономический фактор (американский козырь) станет решающим. Довольно неожиданно французы, которые и вообще-то встретили идею Лиги весьма прохладно, стали выступать за наличие крупной армии в распоряжении Лиги. Их мотивы были достаточно ясными. Если в США и Англии традиционным для мирного времени был отказ от всеобщей воинской повинности, то именно таковая была характерна для Франции, имеющей на своей границе Германию. А располагая крупнейшей в Европе армией, Клемансо надеялся и на дополнительные рычаги воздействия в Лиге. Обсуждая этот вопрос, комиссия заседала весь день 11 февраля. В решающий момент французский представитель процитировал слова самого Вильсона о том, что «должна быть создана сила, сила столь мощная, чтобы ни одна нация или комбинация наций не смогла бы бросить ей вызов».

Выслушав французский перевод своих слов, а затем их новый перевод на английский, Вильсон вначале не знал, как ответить. Он шептался с Хаузом, и замешательство было ощутимо в зале. Затем, поблагодарив за цитирование, он указал, что эта мысль была высказана «в состоянии стресса, вызванного отчаянной войной». Но изменилась ситуация в мире, и создание объединенной военной машины в мирное время будет способствовать процветанию международного милитаризма, едва ли лучшего, чем милитаризм национальный. И еще, конституция США не позволяет кому бы то ни было осуществлять контроль над американскими вооруженными силами. Враги Лиги Наций в Конгрессе США используют это обстоятельство, чтобы дискредитировать саму идею Лиги.

Началась война нервов. Выслушав ответ Вильсона, представитель Франции Л. Буржуа откинулся в кресле, выждал паузу и заявил, что бессильную Лигу, которую предлагают создать американцы, французы могут отвергнуть как таковую. Для проницательных наблюдателей было достаточно ясно, что французы стремятся не столько дискредитировать проект Лиги Наций, сколько создать «задел» для дипломатической торговли потом, чтобы продать свое согласие в обмен на желаемое для Франции решение самого насущного для нее вопроса — германского. Отнюдь не выигрышной оказалась позиция американской делегации, когда президент Вильсон стал убеждать французов: «Верьте нам, в случае опасности мы придем к вам на помощь».

Накануне объявленного дня отплытия Вильсона комиссия согласовала свои позиции по шести пунктам из двадцати шести. Понадобилось искусство мастера компромисса Хауза, чтобы спасти положение. До сих пор его шепот слышал лишь президент США. Теперь полковник обратился к комиссии в полный голос. Он сумел заручиться английской оппозицией против предлагаемого французами плана создания Генерального штаба войск Лиги Наций. Так же, закулисно, он достиг соглашения с японской делегацией (в обмен на провозглашение расового равенства в уставе). В отсутствие президента обещая всем все и вся, Хауз сумел создать текст устава, относительно удовлетворяющий все стороны. Главными потерями — это очень важно отметить — были следующие: США отказались от двух прежних условий существования Лиги — создания международного арбитража и организации Мирового международного суда. Это была существенная уступка. Если, противостоя французам, американцы выступили против военной организации Лиги Наций, то теперь они отказались от того, на что очень надеялись, — от ее судебных функций.

Очевидно, что Вильсон не был доволен тем, как реализуется его инициатива по трансформации современной дипломатии. Но все же содеянное имело большое значение. Разумеется, игнорируя пока крупнейшие мировые силы (Советскую Россию, Германию), Лига Наций не могла называться в полном смысле мировой организацией, но это было новое слово в дипломатической практике. И когда 14 февраля 1919 г. Вильсон представил устав Лиги Наций на пленарной сессии мирной конференции, это был его день. Создавалась крупнейшая международная организация. Руководил ею Совет из представителей пяти великих держав (США, Англии, Франции, Италии, Японии) и четырех выборных представителей малых стран. Вильсон свято верил в лидерство США в этом новом вавилонском столпотворении дипломатов. Мощь США, обладавших к тому времени половиной промышленного производства мира, не давала ему оснований для сомнений.

Создаваемая организация представляла 1200 млн. человек, формально именно от их лица говорил в этот день В. Вильсон. Он зачитал устав и приступил к комментариям: «Живое творение рождено нами, и мы должны позаботиться, чтобы тесные одежды не повредили ему… Этот документ приложим к практике, он должен очищать, исправлять, возвышать». Лидерам крупнейших стран, собравшимся в пышном Зале часов, казалось, что они поставили под контроль всю динамику мирового развития. Ворвавшиеся представители прессы искали главного творца «Евангелия XX века». Торжественность момента была слегка искажена поправками французов и японцев, но дело было сделано — устав был передан в секретариат конференции.

Несомненно, Вильсон был в эйфории. Он перескакивал через две ступеньки, салютовал американским солдатам у дворца Мюрата, уже мысленно видел себя в Белом доме. Длинная красная дорожка вела его к вагону. Дипломаты пожимали ему руку и целовали руку Э. Вильсон. Покидавшего вокзал Клемансо спросили его мнение о президенте США. «Вполне возможно, что он имеет добрые помыслы», — ответил французский премьер.

ТЕРРОРИЗМ

19 февраля 1919 г. двадцатитрехлетний плотник Эмиль Коттен с криком «Я француз и анархист!» трижды выстрелил в Клемансо. Две пули лишь оцарапали премьера, но третья пробила плечо и остановилась рядом с легким. Премьеру было 77 лет. Он сам вышел из авто и простил покушавшегося, которого суд приговорил к смертной казни. Он вышел на свободу в 1924 г. На некоторое время не американцы (Вильсон был в Соединенных Штатах) и не французы (на время потерявшие своего лидера), а англичане — среди них выделялся лорд Керзон — на протяжении примерно трех недель (между последней декадой февраля и 13 марта, когда прибыл Вильсон) играли заглавную скрипку на мирной конференции.

Двумя днями позднее, 21 февраля 1919 г., к пересекающему Променад-плац бородатому главе баварского социалистического правительства Курту Айснеру подошел решительный молодой человек, вынул пистолет и дважды выстрелил Айснеру в голову. Охранники бросились на двадцатидвухлетнего графа Антона Арко-Валли, и вскоре тот лежал в крови на тротуаре. Граф, лейтенант Баварской гвардии, увлекался литературными экзерсисами в кружках, где члены приветствовали друг друга приветствием «Хайль!» и где свастика была признана как общий знак антисемитского движения. Он выжил, его судили, и он занял камеру № 70 баварской государственной тюрьмы Штадельхайм — именно в эту камеру был приведен Адольф Гитлер после так называемого «пивного путча» 1923 г.

Насилие охватило столицу Баварии на протяжении всей весны 1919 г. Сторонники Айснера бросились на улицы с жаждой мести. В ландтаге противник покойного министер-президента Эрхард Ауэр — лидер «социалистов большинства» был убит прямо в зале ландтага подмастерьем мясника на виду у всех депутатов и публики. Подмастерье был застрелен на месте. Ауэр претерпел многое, но выжил. Все происходящее дало шанс революционерам большевистско-спартаковского толка. 27 февраля последовала всеобщая забастовка. В Мюнхене теперь не было места буржуазным парламентариям. Их газеты были закрыты; на улицах началась перестрелка. На месте, где Арко-Валли произвел свои выстрелы, его сторонники разбросали специально обработанную муку, привлекшую бесчисленное скопище собак, — надругавшись тем самым над жертвой.

Новое коалиционное правительство Баварии переместилось в Нюрнберг. Тем временем Густав Носке начал концентрировать на границах Баварии отряды «фрайкоров», сепаратизм баварцев (мечта французов) не следовало поощрять. Чтобы заглушить сепаратизм баварцев, Густав Носке готов был применить силу. Он не позволит Германии распасться. Иной была точка зрения на национальное единство у русских большевиков, готовых ради минутного выигрыша поддержать то один, то другой национализм.

Германия ведь совсем недавно стала объединенной страной. В ней еще силен был регионализм. Особенно проявили себя сепаратисты в Бремене, Мюльхайме, Брунсвике, Халле. Зашел разговор о побеждающих в этих городах большевиках. Да и сама Национальная ассамблея в Веймаре способна была выполнять свои функции только под прикрытием добровольческих частей Меркера. Вот как оценивает различие между Германией и Россией английский историк Даллес: «Вся Германия начала залезать в корпоративные ячейки. В этом и заключалось различие между Россией и Германией: в Германии эти ячейки существовали. Огромные колеса германской экономики все еще вращались. Но те, кто их вращал, поделились теперь на малые группы, каждая в своей малой щели, которая, хотя и связанная с общим движением, становилась все более индифферентной и даже враждебной к рычагам и колесам, вращающимся рядом, над или позади. Германия — департментализированная страна еще до 1914 г. — оказалась окончательно фрагментаризированной войной. Здесь было нечто большее, чем просто восстание против государства. Само государство оказалось разделенным: шейдемановское новое коалиционное правительство в Веймаре было построено на нереализуемом компромиссе между националистами и социалистами»[559].

Германия оказалась разделенной. Граф Брокдорф-Ранцау вел курс внешней политики своей страны сепаратно. Хозяева банков и индустрии шли своим ходом. Большие профсоюзы резко отличались по своей позиции от малоквалифицированных рабочих. Сельское хозяйство страны шло своей дорогой. И при этом вооруженные силы медленно, но верно крошились на глазах у всего мира.

Все это очень отличалось от положения в других западных странах, где государственный курс определялся сотрудничеством либеральных фритрейдеров и сторонников централизованного планирования. В Германии же началось их противостояние. В годы войны Вальтер Ратенау — при полной поддержке фельдмаршала Гинденбурга — обеспечил плановое обращение с германской экономикой. Сам Ратенау стал своего рода символом планового ведения хозяйства в критических обстоятельствах.

Его наследником в качестве главы Отдела сырьевых ресурсов военного министерства стал идеологический антипод плановой экономики — полковник Йозеф Кет, возглавивший затем (ноябрь 1918 г.) и Отдел демобилизации военного министерства. На федеральном уровне у Кета в феврале 1919 г. появился мощный союзник — новый министр финансов Ойген Шиффер. Оба они поддерживались банкирами Северной Германии, ненавидевшими Ратенау. Когда Шиффер 15 февраля 1919 г. представил годичный бюджет Германии, он обрушился с беспрецедентной критикой на национального героя — Гинденбурга, сдерживавшего, по его мнению, мощные либеральные силы германской экономики. (Заметим, в России критики военного завинчивания гаек не было.) Кет и Шиффер стали приглашать к руководству крупнейшей европейской экономикой своих идейных и политических союзников — либералов в пику плановикам Ратенау военных лет.

Но «плановиков» не так-то легко было сокрушить. Их ударной силой в данный момент стал прежний соратник Ратенау по АЭГ — заместитель экономического отдела рейха (организации, созданной в конце 1917 г., когда в Берлине поверили в свою победу) Вихард фон Мелендорф. Этот высокопоставленный офицер был безусловным сторонником центрального планирования и централизованной технократической рационализации. Мелендорф выступал категорически против краткосрочных действий, он видел надежду только в долгосрочном планировании, в макроподходе к экономическим и социальным проблемам. «Не должны быть потеряны самые отдаленные цели, и будущая экономическая система должна готовиться уже сейчас»[560]. Он выступал за теснейший союз с профессиональными союзами рабочих, за долгосрочное взаимодействие с ними на пути выхода из национального кризиса. Мелендорф был горячим сторонником «программы Гинденбурга» военных лет. И главным союзником Мелендорфа стал в феврале 1919 года новый министр экономики, вышедший из профсоюзных кругов, — Рудольф Виссель. В правительстве социал-демократов, в первом правительстве Веймарской Германии обозначился резкий раскол по линии макроэкономики. Либералы стали противостоять «плановикам», министр финансов — министру экономики.

Москва ждала не этого. В феврале 1919 г. Ленин в Кремле, беседуя с английским писателем Артуром Рэнсомом, заявил, что абсурдно утверждать, будто в Англии не развернется классовая борьба. Пролетариат Англии ведет ожесточенную борьбу со своей буржуазией, и эта борьба должна закончиться победой пролетариата; подождите еще несколько дней, и над зданием парламента взовьется красный флаг. Он размышлял о своей удаче: «Нас спасли расстояния. Немцы испугались их, а ведь они могли с легкостью проглотить нас и получить мир, и союзники дали бы им его в благодарность за то, что они нас уничтожили»[561].

Коммунисты во главе с Лениным жаждали революционизации самой мощной социо-экономической силы Европы. Германские коммунисты получили новый шанс с отменой запрета на выпуск главной коммунистической газеты «Роте фане». Главное: следовало дискредитировать веймарскую конституцию, в которой, естественно, ничего не говорилось о «Советах рабочих депутатов». На веймарской парламентской сцене 24 февраля 1919 г. профессор Хуго Пройсс представил проект конституции новой Германии. Типичная буржуазная конституция, социал-демократы не изменили социальной сути — власти богатства в обществе. Процесс принятия конституции должен быть приостановлен, заявил председатель Центрального комитета Коммунистической партии Германии Лео Иогихес. Орудие — всеобщая забастовка. «Роте фане» опубликовала этот призыв 3 марта 1919 г., в день открытия в Москве Третьего Интернационала.

«Роте фане» охарактеризовала «социалистическое» правительство как «исполнителя массовых казней германского пролетариата». Членов партии, ее друзей и пролетариат страны просили остановить работу и спокойно оставаться на своих рабочих местах. «Не позволяйте втянуть себя в бессмысленную взаимную стрельбу»[562]. Часть германской буржуазии именно в эти дни задумалась: а почему бы и нет? 20 февраля в Веймаре Вальтер Ратенау говорил, сколь совершенной является советская система, только вот у большевизма нет талантливых голов. Парижская «Лига Наций» — это слегка прикрытый империализм, а вот международные объединения производителей, твердых профсоюзов, работающего и планирующего мира были бы выходом из мирового кризиса.

Между Ратенау, Кесслером, Мелендорфом, Висселем начало вырабатываться взаимопонимание, к которому они давно шли, планируя в военной Германии все — от военного производства до частной жизни. Парламентская демократия, о которой столько говорили в эти дни в Веймаре, казалась им упаднической схемой. Ничего нового. Смесь эксплуатации и лицемерия. К тому же экономически неэффективная схема. Пойти на поклон к победителям в Париж — когда можно все разом перевернуть и сделать надутых победителей побежденными — это им казалось верхом убожества. Корпоративное государство дарует эффективность современной индустрии, социальный мир и невиданные успехи коллективного труда. Пойдет ли за этим большинство германского правящего класса?

Ратенау считал, что было бы глупостью противостоять Западу нарочито и немедленно сейчас, в момент слабости Германии. Слишком уж многие в этом мире ненавидят Германию. Следует несколько выждать время. «Мы должны развивать неформальные контакты неполитического характера, организовывать научные конгрессы и тому подобные мероприятия, создать нечто вроде Салона отверженных посредством развития международных связей, когда неизбежные интриги и раскол проявят себя в Лиге — тогда созреет момент, и мы взорвем ее»[563].

Кесслер полагал, что союз против западной Антанты можно создать гораздо быстрее; он прибыл в Веймар, чтобы найти идейных сторонников. И сторонники нашлись, влиятельные сторонники. Это был прежде всего Рудольф Надольный, который в годы войны сумел установить довольно тесные связи с русскими большевиками. Кесслер нашел взаимопонимание у графа Брокдорфа-Ранцау, министра иностранных дел нового режима. Это было уже серьезно. Как пишет Кесслер, Ранцау «сразу же понял мой намек, который вел в сторону поисков пути взаимодействия с Россией и большевиками». Главной мыслью Ранцау было нечто фантастическое: создать союз с Россией против Запада — в том случае, если западные союзники выставят неприемлемые условия. «Он искал пути и подходы к России». Ранцау был готов начать переговоры с «независимыми социал-демократами» и даже с германскими коммунистами. Единственно, он боялся, что это повредит аншлюс-су (инкорпорации Австрии) и подтолкнет к созданию независимого Рейнланда.

Люди типа Ранцау и Кесслера считали, что история делается в Берлине, а не в заштатном Веймаре. Брокдорф-Ранцау уехал в столицу при малейшей возможности. Кесслер, считая, что германская реконструкция будет основана на «системе рабочих советов», начал переговоры с независимыми социалистами. Он пришел к заключению, что западный подход и классический парламентаризм не подходят Германии: «Шейдеман, Эрцбергер и Партия Центра в целом должны быть отставлены и заменены независимыми социалистами». 4 марта он докладывал Брокдорф-Ранцау о результатах переговоров с «независимыми»: «требуется реконструкция правительства, что, собственно говоря, означает coup d'etait». Брокдорф-Ранцау «прочувственно поблагодарил меня, он полностью придерживается этих идей»[564].

А далее наступила среда, когда в Берлине все же стрельбы избежать не удалось. Первым, в чем сказалась забастовка национального масштаба, был невыход газет. Утром в понедельник трамваи покорно шли своими берлинскими маршрутами. На стенах домов висели правительственные плакаты, говорящие о том, что «социализм уже наступил». Не все поверили этому утверждению. Движение трамваев остановилось в семь часов вечера. Но министр внутренних дел отреагировал жестко. Он объявил Берлин на осадном положении, в случае неповиновения будут применяться «законы военного времени». В Веймаре министр полиции Ойген Эрнст предупреждал, что главное силовое противостояние еще предстоит и оно будет иметь место в Берлине. И нельзя исключить обильного кровопролития.

Тишина стояла до среды, а потом раздались первые выстрелы. Это было самое мощное выступление после подписания перемирия. Сейчас мы точно знаем, что министр иностранных дел первого веймарского правительства — граф Брокдорф-Ранцау был согласен принять участие в государственном перевороте и готов был возглавить режим, опирающийся только на независимых социалистов. Именно об этом мечтал Ленин. К 9 марта 1919 г. была подготовлена прокламация о взятии государственной власти «der Raterepublik» — «республикой Советов». Теперь можно смело утверждать, что такой шаг навстречу Советской России был подготовлен при содействии министра Брокдорф-Ранцау. Весы истории колебались. Берлин искал свое место между Парижем и Москвой.

БЕРЛИН, МАРТ 1919-ГО

В столицу, как и в другие крупные немецкие города, продолжали возвращаться части демобилизуемой армии. В Берлине они проходили под украшенными цветами Бранденбургскими воротами. Газеты писали о «доблестной армии, воевавшей с половиной мира и не потерпевшей поражения». 2 марта 1919 г. была очередь «героев Восточной Африки» пройти гусиным шагом под историческими воротами. Толпы оживленных берлинцев заполонили окрестные улицы, присоединяясь к парадному торжеству. В это же время на восток отправлялись другие солдаты — для многих война только еще начиналась. В течение первых трех месяцев 1919 г. немецкие газеты писали открытым текстом о «нашей войне с Польшей». Публиковались фотографии о «жестокостях большевиков в Прибалтике». На железнодорожных станциях грузились танки и пушки, предназначенные для боев на новом Восточном фронте. Символом «фрайкоров» — добровольческих формирований в Берлине были черные знамена с белым черепом и скрещенными костями, традиционный пиратский символ.

Режим Эберта стремился обеспечить национальную стабильность прежде всего за счет создания рабочих мест, раздачи хлеба и пропаганды мира. Новый режим (Ваймар) обратился к Рейхсбанку. Ответственность в этом деле уступила место авантюризму — как и в случае с Александром Керенским. В течение февраля 1919 г. правительство запросило немыслимую сумму — 25 миллиардов марок — и получило их. Правительство старалось платить всем, и прежде всего вооруженным матросам (так и не покинувшим Марсталь) и прочим вооруженным формированиям, желая таким образом купить их миролюбие. И успешно покупали. Так, Народная военно-морская дивизия соблюдала необходимый правительству нейтралитет во время январской недельной бойни «Спартака». Но теперь эти матросы требовали увеличить свое содержание. Весь Берлин был напичкан воинскими частями, которые «продавали» свое миролюбие за счет растущих государственных подачек.

Особенно прославилась Республиканская гвардия — главный оплот правительства Эберта в Берлине с ноября 1918 г. Их «советы» обеспечивали их снабжение, и они насторожились, когда в конце февраля 1919 года Шейдеман решил перейти от системы «советов» к традиционным республиканским учреждениям. Военная вольница Берлина немедленно проявила свое неудовольствие. Убийство Айснера добавило пламени. «Роте фане» призывала ко всеобщей забастовке. Теперь в городе росла значимость КПГ — Коммунистической партии Германии.

Всеобщая забастовка, номинально начавшаяся в понедельник, 3 марта, сопровождалась криминальными эксцессами. Первой целью грабителей стали богатые магазины вокруг Александер-плац, но затем появились и такие цели, как богатые частные квартиры в районе Тиргартена. Прусское правительство не замедлило отреагировать. В конце этой недели вездесущий Носке был призван в Берлин. Под его командование были отданы добровольческие части региона — речь шла прежде всего о расположенных на окраинах Берлина лагерях фрайкоровцев, готовых выступить против возмутителей порядка. Как уже говорилось выше, Носке объявил Большой Берлин находящимся на осадном положении, которое давало властям право использовать «чрезвычайные законы военного времени»[565]. Мы уже говорили об остановившихся вечером трамваях, о переходящей в реальность забастовке берлинского пролетариата. Дело пошло еще дальше. Последовавшей ночью вооруженные группы людей захватили примерно тридцать полицейских участков. На следующий день рабочие Берлина выдвинули свои требования. Они включали в себя признание «советов рабочих и солдатских депутатов, освобождения всех политических заключенных, создания «революционной рабочей армии», роспуска добровольческих формирований и дипломатического признания Советской России[566]. На политическую сцену Германии выходила коммунистическая партия.

Боевые действия развернулись, когда фрайкоровцы Лютвица наткнулись на революционные войска на рынке Халле. Войска, верные правительству, расположились в полицай-президиуме Берлина — на окраине Александерплац. На президиум приступом революционные войска шли в среду и четверг. А Носке при помощи самолетов снабжал осажденных патронами. В ход пошла артиллерия. Не все тогда осознавали серьезность Носке. В пятницу он ввел более 30 тысяч своих — верных режиму Веймара — войск в столицу. Это были наиболее лояльные из фрайкоровцев. Защитники полицайпрезидиума были освобождены; моряков вытеснили из Марсталя. По их убегающим рядам били фрайкоровские пулеметы. Теперь члены республиканской гвардии срывали свои банты и кокарды, снимали красные нарукавные повязки. Отступающие повстанцы отошли к востоку от Франкфуртер-аллее. Здесь подлинной крепостью стояла пивная Бетцева — «Крепость Эйхгорна».

Прорыли противотанковые рвы, укрепили колючую проволоку, баррикады создали из перевернутых автомобилей. На Страусбергер-плац и Андреас-штрассе установили пулеметные гнезда. В воскресенье Носке издал приказ: «Всякий, использующий оружие против правительственных войск, будет расстрелян на месте». Это была индульгенция бандитам всех мастей, наводнившим город. Они разъезжали по улицам города под черными пиратскими флагами. Недоумение вызвал кайзеровский флаг, появившийся над Королевским замком. Город был полон слухов о том, что имели место массовые казни революционеров. Многие цифры впоследствии оказались завышенными, в то время смятения найти истину было трудно. Фактом является применение танков, огнеметов и тяжелой артиллерии. Противопоставить этому что-либо, кроме собственной доблести, революционеры не могли. К 10 марта 1919 г. смолкли выстрелы на берлинских улицах. По оценкам Носке, за неделю боев погибли 1200 человек. С коммунистической стороны эту цифру доводят до двух тысяч. Погиб и Лео Йогихес, глава коммунистов, его застрелил в полицейском участке детектив по имени Тамшик.

Бои наложили отпечаток на город, он обрел фронтовой вид. Пулеметная копоть, выщербины в стенах, баррикады разметаны, гильзы и изуродованные орудия на тротуарах. Такие районы, как Лихтенберг, несли следы весьма ожесточенных городских сражений.

В понедельник, после недели боев, морякам из Народной военно-морской дивизии было приказано явиться за получением зарплаты в дом № 32 по Францозише-штрассе. «Раздачей денег заведовал руководитель местного отделения «фрайкора» лейтенант Марло (главой «фрайкора» был будущий оберфюрер СС Берлина Рейнхардт). Во двор набилось столько матросов, что Марло запросил Рейнхарда о дальнейших действиях. Тот ответил: «Самое лучшее решение — пули». Марло отобрал двадцать девять матросов, выстроил их у стены и расстрелял. Лейтенант отбирал еще 300 смертников, но «наверху» на этот раз отменили приказ. Наступала мягкая берлинская весна, снова зажегся электрический свет, увеселительные заведения работали на полную мощность. Видя стальные шлемы солдат Рейнхарда, Кесслер рассуждал: «Возможно, однажды традиционная прусская дисциплина и новая социалистическая идея сомкнутся, чтобы образовать пролетарскую правящую касту, которая возьмет на себя роль нового Рима, распространяющего новый тип цивилизации, держащейся на острие меча. Большевизм — либо любое другое название — могут вполне подойти»[567].

О необходимости сплотиться вокруг планового ведения хозяйства говорили отнюдь не единицы германского общества и правящего класса. Корпоратистская программа веймарского министра финансов Висселя находила довольно широкое понимание. Многие индустриалисты выступали против либеральных проектов министра Шиффера по снятию ограничений военного времени. Они стояли на стороне Брокдорф-Ранцау и были благосклонны в отношении пробольшевистских увертюр, за более жесткий подход к Западу. Германские либералы были образованным меньшинством не только в собственной стране, но и в собственном классе. Министры и переговорщики типа Мельхиора и Вартбурга видели восстановление Германии только как часть процесса «возвращения» Германии в лоно капиталистической экономики. Но американцы своими требованиями покупать американскую сельскохозяйственную продукцию сами подрывали идеологию «14 пунктов», обращаясь к священному эгоизму. Мельхиор и Вартбург теперь могли полагаться лишь на личные связи в банковском мире Запада. А военные круги давно вымыли руки по поводу отношений со все более суровым Западом, начавшим с «14 пунктов», а пришедшим к массированной оккупации рейха.

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

В пятницу, 28 февраля 1919 г., Ллойд Джордж призвал свой кабинет ответить на предложение французов о создании отдельной сепаратной Рейнской республики — барьера между Германией и Францией. Нетрудно провести параллель с поведением герцога Кэсльри, «выдвинувшего» Пруссию к французским границам в 1814 г. Теперь французы хотели оккупировать Саар, как это сделал Наполеон в 1814 г., перед решающими битвами на полях Бельгии.

На этот раз британский кабинет не был настроен в пользу уступок Франции. Британские министры откровенно растерянны были в польском вопросе; а агрессивность Черчилля в отношении России не получила ожидаемой поддержки.

Происходило нечто очень важное. Несмотря на абсолютную победу в мировой войне, Британия ощутила исторический отлив. Она не породила в прошедшей войне ни Нельсона, ни Веллингтона. Миллион англичан полег во Франции и Бельгии, страна растеряла банковское могущество, а на морях Дядя Сэм строил равный английскому флот.

Из Германии агент Интеллидженс сервис V.77 сообщал, что страна, выдержавшая натиск всего мира, склоняется к большевизму. Союз Германии с Россией крушил все высокомудрые британские схемы, создавал силу, которой Британия, демобилизующая свою армию, фактически ничего противопоставить не могла.

И не только в отношении Германии. Все, что было восточнее Германии, так же не признавало британского льва. При этом, если мы всмотримся в портреты основных политических деятелей станы, мы увидим некую статику. На этот раз уже никто не собирался бомбардировать Копенгаген. О лучшем — о Ллойде Джордже, Кейнс пишет как о «лишенном глубоких корней, действующем исходя из того, что лежит непосредственно рядом», Он сам себя называл призмой, «которая собирает свет, чтобы затем исказить его». Бонар Лоу видел лишь то, что располагалось на его письменном столе. Герберт Асквит, при всем своем интеллекте и быстроте мыслительного процесса, «был абсолютно лишен оригинальности и творческого подхода»[568].

Дэвид Ллойд Джордж, выходец из скромного дома в Северном Уэльсе, один из немногих британских премьеров (как Дизраэли, Каллагэн, Мэйджор) не заканчивал хорошо известных частных школ, не наследовал большого состояния, не заканчивал одного из знаменитых старых университетов. Ллойд Джордж не был «человеком партии». Он был пацифистом в ходе Бурской войны, талантливым оратором левых. Но по отношению к Германии он занял жесткую позицию задолго до 1914 г., и французы буквально ликовали, имея такого союзника в британском парламенте. Еще в начале 1890-х годов он писал, что «уэльские либералы являются империалистами, потому что они националисты». Но он считал необходимым перераспределить богатство в Британии (особенно часто он говорил это рабочим), иначе социальный котел не выдержит. Отсюда известный «Народный бюджет» 1909 года. Он считал несчастьем нации наличие крупных землевладельцев («британских юнкеров», как он их называл).

В ходе войны Ллойд Джордж всегда был «восточником» — выступал за то, чтобы бить коалицию Центральных держав в их уязвимые места, а не замыкаться на безнадежном Западном фронте. Он не доверял профессионалам и верил в импровизацию.

Отметим, что по происхождению Ллойд Джордж был баптистом — так же, как и президент Вильсон, Гувер, Кейнс (мать Клемансо принадлежала к гугенотам). Эти люди понимали друг друга. В феврале 1919 г. он удивлял окружающих громким пением церковных валлийских гимнов — откинувшись в кресле и закрыв глаза. Никто не мог сравниться с Ллойд Джорджем по «жадности» тяги к чтению, по способности слушать собеседника. Он всегда старался избегать делать окончательные суждения — нужно держать открытыми несколько дверей. Его спонтанность и мастерство логических заключений еще поражали окружающих. Но война наложила свой отпечаток. Он стремительно поседел и с трудом отходил от «испанки», которой болел осенью 1918 г. Его политические союзники-консерваторы намекали ему, что победе на национальных выборах он обязан им. Тогда Ллойд Джордж пригрозил объявлением новых выборов. В Лондон доходили слухи о невероятной социально-политической трансформации Восточной Европы; в Москве открыто говорили, что Британия будет следующей Советской республикой. Ленин говорил об этом со всей серьезностью.

На прошедших в марте 1919 г. дополнительных выборах либерально-консервативная коалиция потеряла два искомых места, и тори обвинили в случившемся премьера. Тот нашел нужным огрызнуться: «Я не намереваюсь играть в их игру, страна стоит за перемены». Ллойд Джордж провел через парламент закон об удешевлении земельных участков, стремясь смягчить проблему жилья для малообеспеченных. В Париж в марте он вернулся без обычной своей беспечности — раздраженный, мрачноватый. Он сказал лорду Ридделю: «Цивилизация переживает период напряжения»[569]. Мисс Стивенсон говорит, что в Париж премьер прибыл «бледным и утомленным». 13 марта — за день прибытия в Париж президента Вильсона, Ллойд Джордж прибыл в столицу Франции, и Френсис Стивенсон уговорила его взять день отдыха. Они поехали в Фонтенбло. «Стоял восхитительный весенний день, и знаменитый замок стоял во всей красе. Неудивительно, что именно здесь Наполеон отрекся от престола».

ПЕРЕГОВОРЫ В СПА

Пока Берлин в начале марта 1919 года истекал кровью, союзная комиссия западных держав заседала вместе с немецкими представителями в Спа, обсуждая жгучую проблему поставок продовольствия в Германию. По условиям перемирия, западные союзники обязались «рассмотреть проблему снабжения Германии продовольствием, как только найдут момент подходящим». Союзники не были готовы предоставить продовольствие как акт человеколюбия, слишком много кораблей потопили немецкие подводные лодки. И теперь западные союзники требовали в обмен на продовольствие предоставить Западу немецкие суда.

Немцы заученно повторяли, что они не проиграли войны; в данной ситуации они со все меньшей охотой обсуждали судьбу немецких кораблей и сосредоточились на вопросе об американском займе. Глава германской делегации Отто фон Браун все больше ужесточал немецкую позицию, все более настойчиво требуя американского займа. Активно вел себя доктор Карл Мельхиор из банка Вартбурга (Гамбург). Западную сторону возглавлял британский адмирал Джордж Прайс Хоуп — именно Британия еще «правила морями».

Спа был грустным местом на земле — здесь агонизировали военные вожди Германии на том этапе, когда поражение стало неминуемым. Так, Джон Мейнард Кейнс (экономический советник) жил на прежней вилле Людендорфа, окруженной темными елями. Внутри Людендорф имитировал средневековую аскетичность. Кейнс считал бесконечные переговоры «ведущими в никуда». Тем не менее в уже упоминавшемся отеле «Британик» западные союзники сидели по одну сторону стола, а немцы — по другую. Немцы вели себя все жестче. Они отказывались говорить по-английски, они категорически не соглашались сдавать свои торговые суда, они указывали на сложности перевода.

Несколько британских попыток получить германские суда в обмен на продовольствие завершились фиаско, и западные делегации демонстративно вернулись из Спа в Париж 6 марта 1919 г., докладывая своим руководителям о жесткости немцев. Здесь Клемансо возвратился к активной жизни, временное всемогущество Бальфура завершается — из Лондона прибывает Дэвид Ллойд Джордж.

И здесь вперед выходит премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж. Его очень волновала разразившаяся германо-польская война; он пришел к заключению, что Германию нужно разоружить. Фош доказывал, что распустить германские вооруженные силы — сложное дело; легче сохранять на германской территории превосходящую союзную армию. Но британский премьер во время выборов пообещал покончить с армейским призывом, а это было возможно только в случае резкого ослабления германской армии. Американцы требовали мер по стимуляции работы германской экономики. Они отказывались обсуждать столь популярную у европейцев тему военных долгов. У европейцев складывалось впечатление, что американцев интересует только продажа избыточных партий американской свинины, а не предоставление союзникам кредитов для того, чтобы те могли сами закупать продовольствие для своего измученного населения. 19 февраля 1919 г. Кейнс, находясь перед фактом прекращения американского кредитования Британии, объявил французскому министру финансов Клотцу, что Лондон прекращает субсидии своим европейским союзникам. Клотц и министр иностранных дел Пишон бросились в отель «Крийон» к полковнику Хаузу: американцы провоцируют социальное восстание в Европе. Американцы так и не предоставили кредиты, но оказали давление на англичан и Ллойд Джорджа, в результате чего Лондон пообещал 2 млн. фунтов стерлингов для стабилизации французской экономики.

Французы удивлялись, как Британия, чья территория — в отличие от французской — не подверглась таким потерям, могут быть столь скаредными. Англичане, прежние банкиры коалиции, удивлялись нечувствительности американцев, столь многое (в финансовом смысле) получивших от этой войны. Американцы указывали на то, что новоизбранный конгресс предельно прижимист и не склонен оплачивать европейские безумства. Ллойд Джордж говорил, что президент мог бы кредитовать союзников вне капитолийских обсуждений. Американцы терпеливо доказывали, что в американской политической практике такое невозможно. Ллойд Джордж указывал на неординарность переживаемого времени; косность должна быть преодолена.

Над союзническим миром нависли тучи. Финансовые споры наложились на разногласия по вопросу обращения с Германией. Ллойд Джордж был все более серьезен в вопросе разоружения повергнутого противника. Британия оказалась в невыгодной позиции между двумя идущими противоположными курсами союзниками — Америкой и Францией. При этом американцы были как бы «готовы милостиво» подойти к Германии, «доверять ей». Французы же были убеждены, что хороший мир — это жестко навязанный «военный мир», требующий активного военного присутствия на территории противника.

Ллойд Джордж шел своим курсом. Он считал безусловно необходимым общее разоружение в Европе, понижение уровня военного противостояния. Английская сторона потребовала от немцев размораживания германского золотого запаса. Итак, жестко ведя дело в вопросе разоружения, Ллойд Джордж призывал в экономических отношениях восстановить взаимообмен — для всеобщего блага. Ллойд Джордж понимал, что обещанием хлеба не остановить германского наступления на поляков, но в этом умозаключении он не доходил до французских крайностей. Экономической блокадой можно воздействовать на дезориентированных немцев.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ СЦЕНА: ПАРИЖ

Что касается Лиги Наций, то англичане не испытывали симпатии к идее мировой организации, они в принципе не хотели вставлять устав Лиги Наций в мирный договор, но они считали глупым начинать лобовую атаку против Америки, ныне самой мощной индустриальной державы мира. Как народ практичный и трезвый, англичане постарались снизить накал послевоенного триумфализма и опуститься на грешную землю обездоленной, раздраженной, измученной Европы 1919 г. Идеализм в сторону, практические проблемы — прежде всего; наиболее актуальной такой проблемой была помрачневшая, считающая себя взятой на крючок «14 пунктов» Германия — фактор неистребимый, постоянный, решающий. (Только итальянцы были недовольны; они воевали с австрийцами, и их интересовало только побережье Адриатического моря.)

Западные границы Германии были более или менее определены, но на ее востоке шли устрашающие боевые действия, с трудом понимаемые в Париже.

Все же во французской столице пришли к пониманию того, что на восточных границах Германии полыхает война. Бальфур выразил мнение многих, что работа парижской конференции не представляется эффективной и убедительной. «Совет десяти», понуждаемый сейчас прежде всего англичанами, решил прекратить ежемесячное возобновление условий перемирия и дать Берлину четкие лимиты в военно-морских, наземных и воздушных вооружениях. Специально созданная комиссия обратилась к цифрам. Министр Бальфур приказал секретарю конференции Хэнки ускорить ритм работы и максимально приблизиться к финальному тексту мирного договора.

Лансинг и Хауз не имели планов затягивать мирную конференцию, Вильсон, находившийся в Америке, не посчитал нужным выразить своего отношения. Тогда всем отдельно работающим комиссиям поставили срок выработки документов — 8 марта. Бальфур, которого в свое время называли самым талантливым человеком в его поколении, придал работе грандиозной конференции ускорение. Очень важным было принятое 24 февраля решение переправить польскую армию генерала Халлера с французских позиций в Польшу. Пилсудский получал первоклассную вооруженную силу, воодушевленную идеей воссоздания Польши.

В день покушения на Клемансо полковник Хауз встретился с лордом Керзоном и раненым премьером в небольшой квартире на рю Франклин. Клемансо сидел в кресле, но не потерял обычной остроты видения, несмотря на постоянно падавшие очки и разбросанные вокруг кресла бумаги. Клемансо жаждал вала между Францией и Германией, таким валом мог стать лишь Рейн — лишь его немцы не могли пересечь неожиданно в третий раз за столетие. В отличие от Пуанкаре и Фоша, Клемансо не настаивал на присоединении немецкой территории до Рейна к Французской республике. Этого не делал даже Наполеон. Клемансо был согласен на создание германской Рейнской республики, независимой от большой Германии. Смотрите: Соединенные Штаты и Великобритания получали безопасность благодаря исчезновению германского флота. Только Франция не имела безопасной границы. «Мы сделаем все, чтобы жители Рейнской области были довольны и жили в процветании»[570]. Им не придется даже платить контрибуции. Хауз был почти убежден человеком, в которого сегодня стреляли.

«ЧЕТВЕРКА»

7 марта Ллойд Джордж, Клемансо и Хауз встретились в отеле «Крийон» для доверительных бесед. Позже к ним стал присоединяться итальянский премьер Витторио Орландо; так был институциирован «Совет четырех», который, собственно, и был средоточием власти всемогущего Запада. Здесь не было формального секретариата. Еще в период болезни Клемансо великие мира сего встречались на его квартире — проложена тропка к последующему формату встреч и обсуждений. В этом было позитивное — раскрепощенность бесед, открытость высказываний. В этом же был и великий недостаток: память несовершенна, политики часто помнили то, что им хотелось помнить. Заметки делал, собственно, лишь личный секретарь Ллойд Джорджа Филип Керр. «Четверка» ощутила этот недостаток и между 24 марта и 28 июня 1919 г. начала делать официальные записи по-французски, эти записи делал полиглот Поль Манту.

Трудно переоценить значимость этих неформальных встреч, на которых не было даже экспертов и секретарей, где три лидера (или три их представителя) могли без особых церемоний обмениваться мнениями. Прибывшему вскоре в Париж премьер-министру Ллойд Джорджу эта упрощенная процедура понравилась больше пышных, но неэффективных церемоний. «Совет десяти» — где всегда находилось не менее пятидесяти человек в одном зале — едва ли мог быть эффективным органом, решающим самые острые проблемы. К концу марта 1919 г. «десятка» уверенно превратилась в «четверку».

Ллойд Джордж решил подготовиться к решающим встречам. Все англичане были приглашены в его большую гостиную. Разыграли подписание мира с Германией. Присутствующие играли роли союзников, противников, нейтралов. Генерал Генри Вильсон повернул свою фуражку, чтобы больше походить на немца. С явственным немецким акцентом он говорил об угрозе большевизма, если он ворвется в Германию. Хэнки играл типичного англичанина.

Он же играл роль французской женщины — полотенце через плечо и фальцет. Мадам настаивала на том, что получившие избирательные права женщины Франции являют собой основную часть французского общества — заменяя погибших мужчин, выкраивая приемлемый семейный бюджет и стоя стеной за страну.

Хэнки изображал типичного англичанина, говоря о том, какую роль сыграла британская военная сила в конечной победе над Германией. Страна создала и колоссальную полевую армию, четырехлетняя агония которой в европейских и иных траншеях привела к победе. Было бы опрометчивым «клюнуть» на лозунг «свободы морей». Британия справедливо рассчитывает на прежние германские колонии. Важной задачей Лондона является избежать всех возможных конфликтов на континенте. Что касается Германии, то «огромность ее преступлений должна быть компенсирована немецким народом».

Но что важно: Германии должно быть оставлено достаточно военных средств, чтобы противостоять натиску большевизма. «Немцы должны продолжать верить в собственную цивилизацию, а не в ту, что несет с собой большевизм». Лучшие английские умы тут же составили меморандум и разослали его Вильсону и Клемансо. Германия должна признать свою вину за войну. «Не так трудно установить мир до тех пор, пока живы поколения, пережившие ужасы этой войны». Германии должны быть предложены условия, которые она может выполнить. Величайшей бедой было бы решение Германии связать свою судьбу с большевизмом. Предлагаемый договор должен быть альтернативой большевизму; он должен «обезопасить народы, готовые честно обращаться со своими соседями, от угрозы тех, кто посягает на права своих соседей — будь это строители империй или империалистические большевики».

Главной уступкой Ллойд Джорджа американцам было то, что предложение о создании Лиги Наций было поставлено во главу угла; с репарациями не было жестких условий — создавалась лишь Постоянная комиссия по репарациям. Безопасность всех обеспечивалась Лигой Наций и «ограничением вооружений всех наций». (Ллойд Джордж был очень встревожен стремлением Соединенных Штатов содержать большую наземную армию и удвоить свой военно-морской флот, превознося одновременно блага Лиги Наций)[571]. Что же касается Франции, то Британия и Америка дадут ей гарантию. «Поскольку Франция естественным образом обеспокоена поведением соседней страны, которая дважды на памяти одного поколения вторгалась и разоряла ее территорию, Британская империя и Соединенные Штаты Америки берут на себя обязательство прийти на помощь Франции со всей своей мощью в случае перехода германскими войсками Рейна»[572].

Клемансо молча воспринял этот документ. Свои комментарии он прислал 31 марта 1919 года. Его главная критическая линия касалась умеренности территориальных условий Германии. Страдающая сторона — прежде всего Польша и Чехия. «Если требуется умиротворить Германию, почему бы это не сделать за счет возвращения ей заморских колоний, а сейчас это делается за счет стран, наиболее пострадавших от Германии. Зачем же ограничивать все уступки европейской территорией?»[573]

Стояла холодная погода, яростный ветер с Атлантики приносил то снег, то холодный дождь. И армия нового штамма вируса гриппа — «испанки» косила всех трудоспособных. Красные глаза, содрогающиеся от кашля помещения, морок самых обстоятельных людей — все это признаки той эпохи. Как и периодические похороны. Ввиду централизации на самом верху, где выделились «сверхдержавы» того времени, огромная масса чиновников, специалистов, секретарей оказалась ненужной. По существу, отныне только трое — Вильсон, Джордж и Клемансо — решали судьбы мира.

Квартира Ллойд Джорджа на рю Нино находилась недалеко от того места, куда въехал президент Вильсон, и премьер рассчитывал «по-соседски» объяснить президенту, что у них нет времени на долгие обсуждения, которые можно поручить помощникам. Скажем, Ллойд Джорджа ждет в Англии забастовка железнодорожников и шахтеров. Но Вильсон прибыл в Париж ожесточенным и непримиримым. Сесиль пишет о нем как о находящемся в «очень задиристом настроении, категорически отказывающемся сделать какие-либо уступки сенаторам-республиканцам»[574]. С британским премьером Вильсон готов был говорить только на одну тему: Лига Наций. Клемансо высказал ту точку зрения, что едва ли стоит включать предварительный текст устава Лиги Наций в предварительный же текст мирного договора. Президент вспыхнул. Текст договора будет окончательным, он не намерен ставить подпись под неким предварительным текстом. «Это была бы чистая потеря времени»[575]. При президенте теперь уже никто не смел говорить о готовящемся документе как о «временном».

Ллойд Джордж позволил себе взорваться. У него огромной важности дела дома, и он не может потратить на пребывание во Франции более недели. Тогда-то Вильсону, Клемансо и Орландо пришлось упрашивать британского премьера остаться в веселом городе Париже.

Именно в это время Ллойд Джордж решил навести порядок в рядах своих собственных министров. Наиболее воинственный среди них Уинстон Черчилль был всего лишь министром кабинета, и его могущество зависело от благосклонности премьера. 25 марта 1919 г. премьер-министр Ллойд Джордж прибыл на один день в Фонтенбло, чтобы определить свою стратегию в новой европейской ситуации. Написанный им в этот день меморандум освещает британскую точку зрения. Ллойд Джордж как бы «остыл». Это уже не тот раздраженный борец, который на обеде в день подписания перемирия предложил повесить кайзера. Он пишет, что его интересует прочный мир, а не некая тридцатилетняя передышка между войнами. Тот, кто стремится к короткому миру, может руководствоваться чувством мести и наказания немцев. Но, если немцев каким-либо образом не привлечь к себе, они обратятся к большевикам и русский большевизм получит преимущество, «вооружившись организационным даром лучших в мире организаторов национальных ресурсов».

Худшее, что в данной ситуации можно придумать, — это политика выколачивания репараций. Если постараться сохранить Германию на неограниченное время в будущем под иностранным управлением, «то мы нашпигуем Европу всяческими Эльзасами и Лотарингиями». Премьер подчеркнул, что немцы — «гордый и умный народ с великими традициями», а те, кого им сейчас предлагают в управители, — это «расы, которые немцы считают уступающими себе, и не без основания… Я испытываю несогласие с передачей многих немцев из-под германского управления под главенство других наций. Нет более вероятного пути к будущей войне, чем окружение германского народа, который воистину показал себя одним из наиболее энергичных и могущественных в мире, рядом малых государств, населяемых народами, которые никогда прежде не имели собственного стабильного правительства, но под управлением которых ныне содержатся большие массы немцев, стремящихся к воссоединению со своей собственной страной»[576].

Эти аргументы Клемансо прокомментировал так: «Если англичане так обеспокоены умиротворением Германии, они могут предложить им колониальные, военно-морские или торговые уступки… Англичане — морской народ, и они не испытали на себе чужого нашествия». Рассерженный ремаркой Клемансо, Ллойд Джордж ответил кратко: «То, что по-настоящему интересует французов, — это передача данцигских немцев в руки поляков».

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОСТОК

Итак, Москва пела «Интернационал», Берлин умывался кровью, Варшава воссоздавала Польшу в максимальном объеме.

Между концом марта и серединой апреля 1919 г. Колчак не без успеха рвался к Волге. Он овладел территорией больше Британии, но все это происходило так далеко, что западные союзники всерьез увидели успехи белых только месяц спустя — поздно для эффективной помощи. А к тому времени восстали крестьяне Симбирска и Самары, не желавшие отдавать полученную от большевиков землю. Семен Петлюра начал вырезать на Украине русских всех «цветов» — от белых до красных.

Клемансо боялся поставить в русском раскладе на неверную карту. Вот как он инструктирует своего командующего в Одессе: «Союзные действия не должны носить наступательного характера, пусть просто у русских будет материальное превосходство над большевиками». Четырнадцать французских танков и четыре неважных полка (из района Салоник) плюс три греческих полка и небольшое подразделение поляков встали на севере Одессы, имея за спиной миллионный (с беженцами) город. Первое же настоящее наступление красных заставило Париж 3 апреля 1919 г. отдать приказ эвакуировать Одессу. Наступил хаос и анархия. Французский флот поднял красный флаг, арестовал своих офицеров. Город горел, старый мир покидал его.

Главная задача — мирный договор с Германией. Хауз и Ллойд Джордж хотели согласовать текст договора до конца марта. Клемансо в этом случае был скептиком, он не верил в такую скорость. На создание мирного договора влияло то обстоятельство, что создавала его четверка отнюдь не равных сил. Вообще говоря, Соединенные Штаты перевешивали три остальные стороны, вместе взятые. Но остальные державы считали, что счет должен вестись иначе: США позже всех других вступили в войну, и их вклад в целом был наименьшим.

Ллойд Джордж в последний раз дал своего рода карт-бланш сторонникам силового подхода. В апреле 1919 г. был увеличен славяно-британский легион.

Британские силы начали наступление из Архангельска на Котлас с целью сомкнуть ряды с северным флангом армий Колчака. Два противонаправленных бело-западных потока смешались. 26 мая британский корпус волонтеров сменил в Архангельске американские и французские войска. Колчак с востока подошел на расстояние семисот километров от Москвы, и именно в это время западные союзники признали его русским правителем де-факто. 17 июня три британских торпедных катера ворвались в кронштадтскую бухту и потопили крейсер под красным флагом. Англичане передали белым более полумиллиона винтовок и полмиллиона единиц снаряжения. В Россию были посланы эксперты по использованию газов.

К марту 1919 г. Запад послал в Россию до миллиона солдат (200 тыс. греков, 190 тыс. румын, 140 тыс. французов, 140 тыс. англичан, 140 тыс. сербов, 40 тыс. итальянцев).

Однако в июне 1919 г. удача изменила Колчаку, его войска начали отступать, и британская операция, нацеленная на Котлас, так и не осуществилась. Этот фронт, собственно, потерял свою стратегическую значимость. Под тяжестью изменившихся обстоятельств критическому пересмотру была подвергнута направленность основных западных усилий в России. На заседании военного кабинета 18 июня 1919 г. было решено перенести центр союзных усилий на деникинский фронт. 27 июня Черчилль предупреждал коллег, что «доверие к нам в России находится под угрозой. Все цивилизованные силы в этой стране понимают, что лишь одни мы (возможно, хотя и сомнительно, что также японцы) готовы оказать им дружественную помощь; и если мы повернемся сейчас к ним спиной, подрыв нашей репутации будет невосполним». Британский военный министр убеждал, что одного мощного усилия будет достаточно: «Весь имеющийся опыт свидетельствует о неспособности большевиков оказывать длительное сопротивление. Генерал Деникин разбивал их даже тогда, когда они превосходили его войска в соотношении 10:1».

Но Запад уже знал, что в Россию проще войти, чем выйти из нее. Однако даже французский министр Пишон уже считал невозможным чисто военное решение: «Нельзя решить проблему глубоким проникновением в Россию или посылкой туда большого экспедиционного корпуса»[577].

Глава седьмая

КОНФЕРЕНЦИЯ

Пока еще никто не следовал заранее продуманной процедуре — не было выработано еще самой процедуры. Парижские хозяева пока не знали даже, сколько прибудет гостей, сколько стран они постараются представить. В декабре 1918 г. Японии было предоставлено место пятой великой державы на Парижской конференции. Токио приобрел значение мировой столицы, а Москва потеряла. Удивительно, но не была определена главная тема конференции. Одни считали таковой мир с Германией, другие — мировое устройство.

От каждой великой державы должно было прибыть пять представителей. Ллойд Джордж сделал все проще и логичнее других — он сразу же после всеобщих выборов избрал главных представителей, составивших его коалиционное правительство. Одно место ротировалось премьер-министрами доминионов. Имеющиеся архивы говорят, что британская делегация общалась внутри себя более, чем любая другая.

Клемансо огласил свой список непосредственно перед началом первого заседания. Многих французов возмутило отсутствие «лучшего ума Министерства иностранных дел» — Филиппа Вертело. Наиболее ярким из «призванных» был Андре Тардье. Чаще других к публике обращался похожий на сову министр иностранных дел Стефан Пишон. Секретарем конференции был избран друг Клемансо Поль Дютаста (о талантах которого говорилось немного). Отметим, что основная часть японской делегации еще не преодолела гигантского разделяющего расстояния.

ПУСТУЮЩЕЕ КРЕСЛО РОССИИ

1919 г. дал большевикам господство в России, но он же ликвидировал их шансы на поддержку социально близких масс в Центральной и Западной Европе. Революция в Берлине, Баварии и Венгрии потерпела поражение, как и забастовки во Франции и Италии. Перед большевиками встала задача выживания собственной страны.

А Запад готовился к послевоенной мирной конференции, и вставал вопрос, будут ли учтены интересы России. Что делать с креслом, пока еще не занятым русским представителем? На этапе подготовки к мирной конференции Франция предложила посреднические услуги по своего рода «опеке» России как пока еще не восстановившего свой статус прежнего ближайшего союзника. Это предложение не устраивало русские эмигрантские круги. Они выступили за доступ на Парижскую мирную конференцию группы известных русских политических деятелей всех прежних режимов — царского правительства, Временного правительства, представителей белого движения. Инициаторами стали прежние русские дипломаты, возглавляемые Б. А. Бахметьевым и В. А. Маклаковым (представлявшие Временное правительство соответственно в Вашингтоне и Париже).

Прежде чем предстать перед главными действующими лицами послевоенного мира, находящиеся эмигранты всех мастей решили созвать собственную конференцию и на ней уладить старые споры. Заговорила старая дипломатическая гвардия. По прибытии в Париж (январь 1919 г.) Сазонов постарался убедить Запад не бояться пестроты спектра русских политиков: «Мы все люди доброй воли, патриоты, представляющие все политические течения, что следует хотя бы из того факта, что вместе с нами здесь Савинков и Чайковский»[578]. Б. И. Бахметьев стал председателем политической комиссии конференции некоммунистических русских сил, и ему было важно выработать представительную единую позицию, согласованную с Колчаком и Деникиным. Западу указывалось, что о простом возвращении старого режима не может быть и речи. Российская эмигрантская конференция обещала после победы антибольшевистских сил в России провести выборы в конституционную ассамблею, которая создаст «новые формы общественной жизни».

Конференция обещала обеспечить такие основания русской жизни, как суверенитет народа, равенство граждан перед законом, равенство религий, образование для всех, экономическое развитие посредством поощрения частной инициативы, привлечение западных инвестиций, прогрессивное трудовое законодательство, земельная реформа, децентрализация управления. Конференция указывала как на особые случаи суверенитет Польши и Финляндии, но подчеркивала также решимость «искоренить самые основы искусственного и нездорового сепаратизма». Уступки в отношении федерализма и автономии должны были быть скомбинированы с «взаимно благотворным» органическим единством. Россия должна восстать во всей своей целостности.

Российская конференция пыталась доказать Западу убийственность укрепления Польши за счет России: «Возобновление старых конфликтов между Россией и Польшей неизбежно нейтрализует силу обоих государств в такой степени, что ни одно из них не сможет служить противовесом Германии… Великая Польша не сможет стать заменой Великой России в качестве основы европейского равновесия. Поскольку население Польши всегда будет в численном отношении меньше населения России, она не сможет принять на себя такую роль. Несмотря на временную военную слабость России, ее огромный резервуар людской силы образует твердую основу для восстановления. Польша будет одним из самых слабых соседей Германии; именно поэтому Польша обречена быть одной из первых жертв униженной, уязвленной и полной жажды мести Германии… Сможет ли Польша эффективно противостоять германским амбициям и угрозам?.. В будущем стабильность и мир Европы будут требовать сильной России, полностью владеющей адекватными средствами обороны».

Конференция выразила несогласие в отношении идей расчленения России (Прибалтика), которые могли соответствовать лишь «самым диким мечтам Германии». Если Запад думает таким образом создать буферную зону между Россией и Германией, то он ошибается: получив независимость, эти страны должны будут выбирать себе патрона, и они могут не избрать в качестве такового Берлин — это будет то, чего добивался Берлин в Брест-Литовске. То же самое может произойти с Финляндией, а именно — вхождение в германскую зону влияния. Если Россия будет решительно ослаблена, то в конечном счете первой пострадает Франция, ее ждет отчуждение России и изоляция. Надежда на помощь малых стран — опасная иллюзия.

Снова ожили идеи союза с Францией как основы национальной безопасности России. И это вызвало буквально агонию Франции, которой — смертельно боящейся Германии — нужно было спешно выбирать между опорой на Россию и поддержкой лимитрофов. В идеале Клемансо хотел бы быстрого восстановления могущественной России, и он помогал Колчаку. Так сказать, «искреннее», чем другие западные страны. Но Клемансо не мог ждать слишком долго — он должен был определить внешнеполитическую стратегию страны на годы вперед, а Колчак застрял на подступах к Уралу.

На западных союзников действовали не только сообщения о поражениях белых. Помимо них, всяческие напоминания о потенциальной силе России были ослаблены русской разобщенностью. Оказавшийся в Париже Керенский и его социалистические друзья, словно уже владея Россией, бросились в бой против «консервативной» конференции. «Демократические левые» выдвинули лозунг: «Ни Колчака, ни Ленина». Они потребовали от президента Вильсона вмешаться в русскую политику на стороне русской социальной демократии. И нет сомнения, что колебания Вильсона и Ллойд Джорджа в отношении признания Колчака явились (по меньшей мере, отчасти) итогом посеянных деятелями Временного правительства сомнений.

ВОЖДИ

С начала 1919 г. европейские газеты начали говорить о непонятной задержке с открытием конференции. Дело объясняли усталостью Клемансо, но вот он возвратился из вандейской глуши. Затем многое объясняли электоральной занятостью британского премьера, но Ллойд Джордж сумел решить свои политические задачи в Англии. 11 января, демонстрируя свою знаменитую энергию, «валлийский Тигр» на эсминце переплыл Ла-Манш. Наконец-то «большая тройка» собралась.

Особой симпатии между ними не было с самого начала. Клемансо был старше, и он считал Ллойд Джорджа «шокирующе невежественным» в отношении Европы и Америки. И Ллойд Джордж «мало напоминает английского джентльмена». Со своей стороны, Ллойд Джордж видел в Клемансо «не очень приятного старого мудреца с плохим характером». В большой голове Клемансо, полагал Ллойд Джордж, «не было места благожелательности, уважению и даже простой доброте». (Только со временем Ллойд Джордж признает ум и силу характера французского премьера. Со своей стороны и Клемансо смягчится в отношении британца, хотя и в лучшие дни будет напоминать, что тот «недостаточно образован».)

Каждый из трех нес свое: Вильсон — ощущение новосозданного американского могущества, уверенность в способности Соединенных Штатов разрешить споры старого мира. В Клемансо бил фонтаном французский патриотизм, еще не остывшее чувство чудесным образом отодвинутого несчастья, очевидный страх перед германским реваншем. Ллойд Джордж не забывал об огромной колониальной империи и первом в мире военном флоте. Между январем и июнем 1919 г. эти трое уверенно решали судьбы мира. До марта их еще сопровождали министры иностранных дел и ближайшие советники, позже тройка встречалась практически только наедине. В эти долгие дни они довольно хорошо узнали друг друга.

Ллойд Джордж был самым молодым из троих. Его розовое, всегда светящееся оптимизмом лицо контрастировало с поразительно синими глазами и абсолютно белыми волосами. В отличие от Вильсона, Ллойд Джордж был словно рожден для кризисов, он словно цвел в обстановке всеобщей фрустрации и безнадежности. Впечатления лорда Роберта Сесила (не очень благоволившего к премьеру): «Что бы ни происходило на конференции, какой бы тяжелой ни была работа, сколь ни тяжела была ноша ответственности, мистер Ллойд Джордж был уверен, что его мнение возобладает, — он всегда был готов сделать проницательный и никогда не злобный комментарий по поводу мнения тех, с кем он обсуждал проблемы».

Четыре года предшествующей невероятной работы словно не отложили отпечатка на этом политическом таланте. В чем-то он был похож на Наполеона, который описывал свой мыслительный процесс так: «Различные дела и различные проблемы расположены в моей голове в строгом порядке. Когда я Хочу покончить с одним потоком мыслей, я просто переключаюсь на другой. Хочу ли я спать? Я просто выключаю все потоки — и вот я сплю». И как Наполеон, британский премьер чувствовал, что думают другие. Своей близкой подруге Френсис Стивенсон он говорил, что любит останавливаться в отелях. «Мне всегда интересны люди — я пытаюсь угадать, что они собой представляют, чем живут, находят ли жизнь полной удовольствий или устали от нее».

Черчилль близко знал своего патрона, друга и покровителя. «Самой восхитительной чертой характера Ллойд Джорджа была полная свобода даже в условиях нахождения на вершине власти, ответственности и успеха, отсутствие помпезности и чувства превосходства. Он всегда был естествен и прост. Он всегда был ровен с теми, кого знал; он воспринимал неприятные факты прямо и открыто». Его шарм заключался в сочетании любознательности и внимания. И он был великим оратором. Его тщательно подготовленные речи слышались как спонтанное выражение его мнения. Вильсон словно произносил проповеди, Клемансо с великой ясностью излагал пункт за пунктом; речи британца воодушевляли. (Напомним, что Ллойд Джордж, как и Вильсон и Клемансо, ввел в своей стране налог на прибыль. Но, как и Вильсон и Клемансо, он был «отъявленным» индивидуалистом, всякое коллективное творчество его отвращало.)

Теперь Ллойд Джордж, естественный оптимист, только что победивший на национальных выборах, был готов к дипломатической битве. Он фактически — как и президент Вильсон — игнорировал Министерство иностранных дел и использовал собственный маленький штат помощников — таких же self made men.

Жорж Клемансо был совершенно иным человеком. За ним лежал примечательный жизненный путь. Клемансо был потомственный медик, но основной его профессией был журнализм. Мир интеллектуалов Третьей республики был его миром. Он долго жил в США, был женат на американке, удивляя ею своих родственников в Вандее. Разведенная жена, Мэри Палмер, жила в Париже, водя приезжих американцев по музеям и вырезая газетные статьи о своем бывшем муже. Клемансо не женился вновь, воспитывая троих детей от первого брака.

Его подлинной страстью была политика. Он был борец по натуре и был наделен ораторским талантом. Ему не доверяли. Один из его знакомых сказал: «Он пришел из стаи волков». Его дуэлям позавидовали бы герои Дюма. Чтобы победить в политической борьбе, он был готов на все. Только после шестидесяти он стал министром. Но лояльных себе он любил. Его большим другом был сосед Клод Моне, и Клемансо не уставал любоваться лилиями в пруду на полотнах великого соседа: «У меня от них перехватывает дыхание». Смелость и упорство Клемансо вошли в легенды. Когда паникующие депутаты в 1914 г. начали обсуждать возможности покинуть Париж, Клемансо просто сказал: «Да, фронт приблизился». Все было в его поведении вызовом судьбе. Так он стал «отцом Победы».

Будучи старше своих партнеров, Клемансо чувствовал, что его энергия подходит к пределу. Жизнь за стенами конференции его откровенно не интересовала. Перчатки на руках скрывали нервную экзему. Плохо спал. Он вставал очень рано, часто в три часа утра, читал до семи, завтракал просто. Утром встречал посетителей, на ленч ехал домой (и ел чаще всего в одиночестве — вареные яйца и минеральная вода). Работал во второй половине дня, ужинал молоком и хлебом, ложился в девять. Слуги были земляками из Вандеи и работали с ним уже много лет. Весьма редко он позволял себе пить вечером чай с Ллойд Джорджем на рю Нино, где повар готовил любимые им пирожные «кошачий язык».

Клемансо не нравился ни Вильсон, ни Ллойд Джордж. Весь Париж повторял его слова: «Я чувствую себя, словно сижу между Иисусом Христом по одну сторону и Наполеоном Бонапартом по другую». Он признавался, что не может разгадать загадки Вудро Вильсона. «Я не думаю, что он плохой человек, но я еще не определил, сколько в нем хорошего». Он видел в поведении Вильсона высокомерие. «Он верит, что все можно сделать при помощи формул и «14 пунктов». Сам Бог удовлетворился десятью заповедями… Четырнадцать заповедей — это слишком!»

Не доверял Клемансо и Ллойд Джорджу. У них было немало общего — оба начинали как радикалы, и оба были невероятно эффективны. Но Ллойд Джордж обращался к интуиции там, где Клемансо превозносил рациональность. Ллойд Джордж: «Он любит Францию и ненавидит французов». Клемансо не любил президента Пуанкаре. О своем президенте премьер высказывался еще хуже: «В мире есть две бесполезные вещи — аппендикс и Пуанкаре». (Пуанкаре не оставался в долгу: «Старый морон, пустой человек».) На людях после победы они обнялись в Меце — столице Лотарингии, но общего языка не нашли. Пуанкаре пришел в ярость, когда Клемансо согласился сделать английский язык вторым (наравне с французским) языком конференции. Клемансо не интересовали германские колонии, его волновало только соотношение сил в Европе и на Ближнем Востоке. Палата депутатов накануне конференции одобрила его политику.

Говорят, что он завешал похоронить себя лицом на восток, чтобы наблюдать за Германией даже из гроба. Большую часть своей жизни он решал германскую задачу своей страны. Молодым депутатом он голосовал против мира с Германией в 1871 г. Проблема, говорил он, не во Франции; проблема в Германии, неукротимо стремящейся к доминированию. На открывающейся конференции Клемансо стремился держать в руках все нити; он редко консультировался со своими коллегами в правительстве или с помощниками. Великий дипломат Поль Камбон жаловался: «Он не организовал свои идеи, он не подготовил метода своей работы. Он аккумулировал в себе все обязанности и всю ответственность. А ведь ему было 78 лет, он часто болел, он страдал от диабета… Он принимал в день по пятьдесят человек и держал в голове тысячи деталей, которые нужно было бы перепоручить своим министрам… Ни в один момент военных действий я не был так обеспокоен, как в эти дни выработки мира».

Его личный штаб составляли талантливый молодой Андре Тардье, военный советник генерал Мордак и промышленник Лушер. Вечером они собирались у премьера (а тот показывал отчеты полиции, следившей за всеми тремя в течение дня).

Клемансо теперь был уверен, что Франция нуждается в сохранении военного союза. Ради этого он был готов на многое. Он сказал палате депутатов в декабре 1918 г.: «Чтобы сохранить этот союз, я готов на любые жертвы». Ближайшим советникам: «Без Америки и Англии Франция не может существовать». Не у всех он вызывал симпатии. Морис Хэнки: «Я нашел его преисполненным интриг и хитростей всевозможного рода». Этот политик жил величием французской цивилизации и недовольством англосаксонским процветанием. И американцев, и англичан такой подход раздражал.

Шло время, и в начале 1919 г. европейские газеты уже начали говорить о непонятной задержке с открытием конференции. Вначале дело объясняли усталостью Клемансо, но вот он возвратился из вандейской глуши, а Ллойд Джордж решил свои политические задачи в Англии.

ДЕБЮТ

Первая встреча миротворцев состоялась 12 января 1919 г. во французском Министерстве иностранных дел.

Во второй половине дня 12 января 1919 г. старое министерское здание на Кэ д'Орсе увидело необычное. На автомобилях прибыли представители самых разных стран, начиная с Японии и Китая. Они были молчаливы, их жесты были многообещающими. Удивили арабы в бурнусах. Индийские принцы тогда еще носили британскую генеральскую униформу, дополненную тюрбанами. Всего прибыли представители двадцати семи наций. Президенту Вильсону пришлось отказаться от правила послеобеденного субботнего отдыха. Во фраке, в черных на пуговицах ботинках, с огромным портфелем под мышкой, он со своим врачом доктором Грейсоном прибыл во французское Министерство иностранных дел на Кэ д'Орсе.

Собравшиеся организовали то, что было названо «Совет десяти» — или, согласно прежней привычке, Верховным советом. «Совет десяти» заседал в зале с высоким, как купол храма, потолком, огромными окнами, смотрящими на Сену. На стенах все то, что создало внешний облик дворца во времена Второй империи, — гобелены Екатерины Медичи, ковры из Обюссона и тяжелые канделябры, дорические колонны из дуба подпирали потолок. Массивные лестницы вели в высокие залы. За столом времен Регентства обычно председательствовал Клемансо. «Большая десятка» сидела в нестройном ряду справа от Клемансо. Вильсон, чтобы не затекли ноги, периодически прогуливался по толстому обюссоновскому ковру. Главы правительств и министры иностранных дел сидели за покрытым зеленым сукном столом, эксперты, секретари и переводчики размещались за спинами своих руководителей на маленьких позолоченных стульях. В перерыве совещающихся ожидали чай и легкие закуски.

Первое заседание произошло в кабинете министра иностранных дел Франции Стефана Пишона — панели из тяжелого резного дерева, ковры XVII в. Председательствовал Клемансо. За его спиной трещали поленья камина. У Вильсона, как у единственного главы государства, кресло было несколько выше, чем у других. Официальный переводчик Поль Манту переводил с французского на английский. Французы жестко настаивали на том, что официальным языком конференции должен стать французский язык по той официально выдвинутой причине, что он является наиболее точным и передает малейшие нюансы. Французский долгое время был языком международных конференций. Но Ллойд Джордж едва справлялся с французским (к тому же абсурдно то, что 170 млн., говорящих по-английски, будут унижены), в то время как Клемансо и Соннино хорошо говорили по-английски, так что необходимость в переводчике периодически пропадала. Помощники неслышно вносили в зал документы и карты. Усердно работали Американский исследовательский центр («Инквайери»), Британский специальный исследовательский Центр, французский Комитет исследований. Секретарем конференции вскоре стал Морис Хэнки. Привлекались внешние эксперты, что немало смущало профессиональных адвокатов. Американцы представили шестьдесят докладов только лишь по тихоокеанскому региону. Сказались цивилизационные различия. Как вспоминает Андре Тардье, «англосаксонский ум инстинктивно отвергал методический подход латинской расы. Вильсон же хотел иметь абсолютный минимум структур и процедур. Его интересовал максимально быстрый переход к существу вопроса. Но и он не мог остановить колоссальное разбухание повестки дня, включавшей в себя все новые вопросы. Клемансо говорил: «Мы — лига народов», на что Вильсон отвечал: «Мы мировое государство». И оставалось таковым на полных пять месяцев.

Вильсона удивлял «полдник», когда двери широко раскрывались и вносились баки с чаем и макаронами. Президента стало раздражать то, что обсуждение будущего мира прерывалось столь банальным образом. Но, как говорил он своему доктору, влезать в чужой монастырь со своим уставом было не к лицу.

Президента Вильсона — парадокс — отвращала всякая тайная дипломатия. Ничто не раздражало американского лидера больше, чем тайные договоры — в прошлом, настоящем и будущем. Это создавало сложности в мировом конструировании.

Перед началом собственно заседания секретарь конференции Морис Хэнки наскоро переговорил с Клемансо, и они решили держать проблему продления перемирия отдельно от собственно работы мирной конференции. Вперед вышли приглашенные Морисом Хэнки из Версаля военные. Фош сделал краткий комментарий к перемирию; фельдмаршал Вильсон прокомментировал продвижение коммунизма в Европе — он полагал, что доставка продовольствия поможет в борьбе с коммунизмом вернее, чем посылка штыков. Затем последовал перерыв на чай. Второе заседание началось в 4 часа пополудни, обсуждалось, сколько дипломатов должны представлять собой двадцать семь официальных делегаций. Обозначились два формата: «Высший военный совет» и «Совет десяти», в который входили премьер-министры и министры иностранных дел пяти великих стран. Именно «Совет десяти» заседал на Кэ д'Орсе.

Эта первая сессия была прикидочной. Соперники присматривались друг к другу, искали слабые места соседей, опробовали объединительные мотивы. Все без исключения обратили внимание на манеры невиданного на международных конгрессах гостя — американского президента. Вильсон сидел чрезвычайно прямо, лишь изредка наклоняя голову к одному из советников. Когда же он говорил, то наклонялся вперед, подчеркивая дидактическую, профессорскую манеру изложения. Первые впечатления были едва ли благоприятны для Вильсона. Даже англичане, которые и в языковом смысле, и политически понимали Вильсона, находили его утомительным.

Совместимость с европейцами оказалась труднодостижимой. Там, где европейцы обходили детали и ставили финальную точку, Вильсон только лишь развертывал свою аргументацию. По каждому вопросу Вильсон выступал как судья: он определял две полярные позиции и обрисовывал картину спора, не давая заключения, а на настойчивые призывы изложить свою точку зрения предлагал отдать вопрос на обсуждение экспертам. Такой подход особенно резко контрастировал с английским — у Ллойд Джорджа на все вопросы были уже готовые ответы. Но и у Вильсона были свои сильные стороны. Коллеги не могли не признать ясности его мышления, исключительной точности языка, большой степени самоконтроля, терпения в изучении различных точек зрения, высшей аналитичности мысли. Нужно было только «прижать его к стене», а это удавалось не часто. По вопросам, где Вильсон выражал несогласие с господствующим мнением, он старался всячески затянуть «мозговую атаку» ссылками на экспертов, необходимостью более тщательного подхода и т. п.

В понедельник, 13 января, англичанин Вильсон поднял вопрос о повестке дня конференции. Неожиданно Вильсон достал из кармана листок бумаги, в котором были обозначены пять пунктов: Лига Наций; репарации; новые государства; границы и территориальные изменения; колонии.

Особую проблему для Вильсона представила пресса. Кто лучше, чем американский президент, знал могущество этого «четвертого сословия»? Только американских журналистов в Париже было более полутысячи. Но их держали на голодном пайке, что увеличивало дерзость и недовольство газетчиков. Попытки подсмотреть через плечо, перехватить копию документа, заглянуть за дверь, подслушать разговор ничего не давали. Высокие договаривающиеся стороны соблюдали закрытость обсуждений. Но голод прессы мог дать страшные политические последствия. Надеясь на помощь Вильсона, пресса потребовала своего присутствия на заседаниях Верховного совета. Если это случится, сказал Ллойд Джордж, конференция будет длиться вечно. Лучше издавать пресс-релизы. Вильсону пришлось согласиться.

В то время как англичане и французы постепенно давали послабления своим журналистам, Вильсон категорически отказывался нарушать «блэк-аут» — запрет на передачу сведений о ведущихся переговорах. Согласно официальным объяснениям, это делалось в целях максимальной эффективности межгосударственных диспутов, но в конечном счете оказалось серьезной политической ошибкой. Журналисты начали жаловаться пресс-атташе Вильсона Бейкеру. Тон их жалоб постоянно рос: президент — лицемер и воплощение наивности в одном лице. Некоторые журналисты пригрозили покинуть Париж, но сделали это лишь немногие.

Нарастало ожесточение. Во Львове журналисты показывали точки на стене от пулеметной очереди и называли эти отметины «14 пунктов Вильсона». К моменту начала заседаний Польша уже была восстановлена, Финляндия и прибалтийские государства шли к национальному самоопределению; чехи сближались со словаками, а сербы с хорватами и словенцами. Таскер Блисс, американский военный советник, писал жене из Европы, что «впереди тридцатилетняя война. Возникающие нации едва всплывают на поверхность, как сразу бросаются с ножом к горлу соседа. Они — как москиты — носители зла с самого начала».

ОТКРЫТИЕ КОНФЕРЕНЦИИ

18 января 1919 г. мирная конференция открывается официально. Именно Клемансо настоял на этой дате — в этот I день в Версале много лет назад была провозглашена Германская империя. Теперь в том же зале — в Зале часов — президент Пуанкаре напомнил присутствующим о злонамеренности и жестокости второго германского рейха, о его крушении и надеждах на долгий мир. Обращаясь к президенту Вильсону и главам правительств, Пуанкаре сказал: «Вы держите в своих руках будущее мира».

Не все питали надежды с самого начала. Греческий премьер Венизелос не явился, оскорбленный более многочисленной сербской делегацией. Канадский премьер Борден был оскорблен приглашением премьер-министра Ньюфаундленда. Японцы еще не прибыли. Но более всего зияло отсутствие России. Ллойд Джордж сказал, что Россия — это джунгли, где в двух метрах уже ничего не видно. Клемансо твердо придерживался той точки зрения, что Россия предала Запад в решающий момент. Бейкер полагал, что страх пред Россией и большевизмом определял работу конференции.

Во вступительной речи старший представитель Германии граф Брокдорф-Ранцау неожиданно накалил атмосферу: «От нас требуют признать, что мы одни виноваты в начале войны: признание такого факта в моих устах было бы ложью». Разразился скандал, ожесточение которого ощутили многие, — этот спор не погас и сейчас. Британская газета «Дейли мейл» писала тогда: «После этой выходки никто не может обращаться с гуннами как с цивилизованными людьми».

Все главные проблемы решала четверка Вильсон — Ллойд Джордж — Клемансо — Орландо. Черчилль 14 февраля 1919 г. описывает председательствующего Клемансо как «мрачного, грубого, убеленного сединами»[579]. Гарольд Николсон характеризует французского премьера как «полуулыбающуюся раздраженную, скептическую и неврастеническую гориллу». Он никогда не снимал серых перчаток, даже когда писал; длинные усы прикрывали его рот; густые брови прятали вечно сонные глаза; редко что искренне интересовало его. Если он считал, что дебаты затянулись, то внезапно вскрикивал: «Возражения?.. Принято!» Он весьма часто изъяснялся на английском языке, имевшем у него неистребимый галльский акцент. В этом от него в лучшую сторону отличался барон Соннино, чей оксфордский английский был выше всяких похвал. Вильсон весьма часто явственно испытывал беспокойство. Он вставал из-за своего стола и как бы бродил по старинному обюссоновскому ковру, пиная его своими модными блестящими черными ботинками. Ллойд Джордж считался наиболее занимательным среди присутствующих. Он был «очень алертным, но не знал многого из обсуждавшегося, а то, что знал, не всегда понимал в достаточной мере»[580].

Многое на конференции решалось в том «антерум», который в России часто называют «предбанником». Эксперты разных стран знакомились здесь друг с другом, особенно если на серебряных тележках развозили превосходный чай. Здесь рождалось много версий и интриг. Участники конференции просто обязаны были брать во внимание то обстоятельство, что огромным полевым армиям приходилось переносить зиму в весьма суровых условиях. Слово «демобилизация» висело в воздухе, но в реальности многие дивизии жили в практически военных условиях. Корреспонденты описывали «море грязи… Мы теряем многих солдат из-за неоправданно суровых условий их квартирования»[581]. О многих французских дивизиях говорили, что они находятся на грани бунта.

Даже прилежные и примерные англичане взывали к справедливости. (22 января 1919 г. в британской армии произошло немыслимое — бунт солдат, захвативших весь порт Кале. Две дивизии были отозваны с передовых линий. 30 января особые части 3-й армии (Вими, Камбре, Бапом, Ле Кенуа) окружили многострадальный Кале. Главари бунта были арестованы, а рядовые участники возвращены в свои военные лагеря.

Запад не баловал второстепенных союзников и уж тем более новообразования. В Париж представители националистов из новых малых стран приглашены не были. Разумеется, туда не была приглашена и красная Россия — ни одна из западных стран не выдвинула идеи приглашения большевистского правительства на мирную конференцию. В начале работы конференции французский министр иностранных дел Пишон твердо указал, что главные участники конференции не признают и не позовут в Париж ни представителей Москвы, ни представителей Омска. Запад спешил решить проблемы послевоенного устройства.

Итак, предлагалось рассоединить потенциальных союзников. Немцам послабление, русским ужесточение. Черчилль предложил создать единый союзный совет по русским делам, состоящий из политической, военной и экономической секций. Военной секции поручалась «выработка плана совместных действий против большевиков». На заседании военного кабинета 17 марта 1919 г. Черчилль предупредил, что «бессмысленно думать о возможности избежать беды, если Запад застынет в пассивном созерцании. Если поток большевизма не остановить, то он затопит всю Сибирь, дойдет до Японии, прижмет Деникина к горам, а приграничные прибалтийские государства будут завоеваны. В ситуации, когда все наши ресурсы рассредоточены и под угрозой оказалась Индия, западные державы должны обезопасить себя и удесятерить усилия для изменения складывающегося опасного положения».

Но Черчилль был всего лишь министром кабинета. 25 марта 1919 г. премьер-министр Ллойд Джордж прибыл на один день в Фонтенбло, чтобы определить свою стратегию в новой европейской ситуации. Написанный им в этот день меморандум освещает британскую точку зрения. Ллойд Джордж как бы «остыл». Это уже не тот раздраженный борец, который на обеде в день подписания перемирия предложил повесить кайзера. Он пишет, что его интересует прочный мир, а не некая тридцатилетняя передышка между войнами. Тот, кто стремится к короткому миру, может руководствоваться чувством мести и наказания немцев. Но, если немцев каким-либо образом не привлечь к себе, они обратятся к большевикам, и русский большевизм получит преимущество, «вооружившись даром лучших в мире организаторов национальных ресурсов».

ЯСТРЕБЫ И ГОЛУБИ

Мы видим, что на Парижской конференции сложилось своеобразное соотношение сил. Умеренные в Британии нашли союзника в лице президента США, а британские «ястребы» обеспечили себе поддержку французов и японцев. Американский генерал Блисс считал, что для того, чтобы остановить Россию, нужно просто накормить Германию — «естественный барьер между Западной Европой и русским большевизмом». Блисс еще более утвердился в своей позиции, когда в середине января 1919 г. выборы в новый германский рейхстаг дали перевес умеренным элементам — немцы не потеряли головы. Главный советник Вильсона — полковник Хауз присоединился к идеям Блисса. В центре его внимания была прежде всего Германия. Хаос в России, по его мнению, позволял подождать с русским решением.

Собственно, Вильсон уже связал себя с политикой интервенции еще в 1918 г., когда американские войска высадились в Мурманске, Архангельске и Владивостоке. Сейчас вставал вопрос о резком увеличении масштабов интервенции. Спецификой позиции Вильсона было его желание, чтобы американские войска в данном случае не подчинялись союзникам, насколько бы войска этих союзников ни превосходили американские. На севере европейской части России президент Вильсон вывел американские войска из-под общего с англичанами командования, а на Дальнем Востоке американцы не сумели договориться с японцами. То, что империалистические противоречия не позволили интервентам создать единый фронт, облегчило Советской России разрыв удушающего кольца интервенции.

Как же хотели его решить американские дипломаты? По мнению Хауза, наилучшим решением был бы распад России на несколько частей. Россия «слишком велика и однородна (!) для безопасности мира». Предполагались отделение Сибири и раскол европейской части России на три части. Лишь тогда, полагал Хауз, угроза миру со стороны России не будет превышать угрозы миру со стороны Британской империи. Очевидец Д. Пул свидетельствует: «Высшие военные руководители имели определенные планы раздела России и откровенно говорили мне об этом в Париже в июле 1919 г.». Лишь мощь Красной армии, ее убедительные победы и растущая солидарность с Советской Россией трудящихся масс западных стран предотвратили силовое решение парижских судей мира.

ПЕРВЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

У Вильсона начали складываться далеко не отрадные впечатления от конференции. Был ли это тот форум, созыва которого желал американский президент? Едва ли. Еще пересекая океан, он выразил сомнение в целесообразности решения крупных дипломатических проблем в рамках большого коллектива. «Собрать двадцать пять или тридцать делегатов в одной комнате для обсуждений и споров в отношении деталей мирного договора было бы преступной тратой времени». Именно это и увидел Вильсон в распивающем чаи собрании на Кэ д'Орсе. Они напомнили ему провинциальный американский клуб кройки и шитья.

Что возмущало президента, что вызывало его очевидное раздражение? Не он ли с потрясающим красноречием говорил о равенстве больших и малых стран, о порочности практики отдавать судьбу мира в руки могучих военных держав, о настоятельной необходимости выслушать каждого и дать самым малым народам право участвовать в мирном строительстве? Был ли президент наивен? Вовсе нет, путь по американской политической лестнице убивает наивность на самой ранней стадии. Можно предполагать, что Вильсон был органически двулик, был искренен, и когда выступал за демократизацию дипломатического процесса, и когда возмущался им. Но правильнее искать истину в оценке конкретной ситуации. На изломе войны, когда Франция и Англия мобилизовали многие миллионы солдат, когда их силами держался Западный фронт, нужно было изобрести метод, чтобы сломать «право сильного». И Вильсон обратился — ощущая, что необходимо перехватить пафос большевистских лозунгов, — к праву народов, к праву самоопределения и политического самовыражения. Было бы нелепым не признать определенной эффективности этого хода хотя бы потому, что и Германия, и Австро-Венгрия именно к Вильсону с его «14 пунктами» обратились в поисках выхода из войны.

Но вот карта брошена, она принесла американской стороне определенные дипломатические дивиденды. И, как увидел Вильсон, на Кэ д'Орсе продолжать пользоваться этой картой означало потерять колоссальный вес США, приравнивая их к малым странам, скажем, балканским. И «великий демократ» в одночасье превращается в сторонника разговора, по существу, лишь с избранными, с теми, кто имеет вес. Сторонник открытой дипломатии с отвращением отворачивается от собрания двадцати с лишним персон как от пустой говорильни.

Чего же желает президент получить взамен? Пусть соберутся «подлинные судьи», представители четырех стран — США, Англии, Франции и Италии, пусть встречи будут сугубо секретными, пусть выработка договора произойдет за кулисами. Итак, столько разговоров о демократизации дипломатического процесса — и такой жалкий итог. Напомним (от этого просто не удержаться) первый из «14 пунктов»: «Открытые соглашения, достигнутые путем открытых обсуждений». Сейчас об этом лучше и не вспоминать. Вильсон, с его претензией на реформаторство мировой дипломатической практики, не находит ничего лучшего, как обратиться к типичной европейской закулисной тяжбе между избранными.

Не только способ дискуссий, но и состав их участников не удовлетворяет Вильсона начиная с 12 января 1919 г. Его явно раздражает инициатива, которую берут на себя французы и англичане. Вильсон хотел бы быстро — в несколько дней — «реформировать мир» и уплыть в заокеанский Вашингтон. Погодите, все не так просто, как бы говорит Клемансо. Самый насущный вопрос — это отнюдь не финальное мирное урегулирование, а принятие решений, на каких условиях будет продлено перемирие с Германией, срок которого истекает через пять дней.

Возникает первый конфликт. Французы хотели бы предъявить немцам еще более жесткие условия перемирия. Ну уж это вовсе не входило в планы Вильсона. Он подзывает самого опытного в контактах с союзными военными — генерала Блисса. Американцы не желали уступать, и Клемансо (никому не передававший, по существу, узурпированное им председательское кресло), чтобы избежать взрыва, начал делать подачки американским новичкам в большой дипломатии. Клемансо пошел навстречу пожеланию Вильсона ограничить круг обсуждения. (Несомненно, втайне Тигр был и сам доволен — это повышало престиж Франции. Важным было то обстоятельство, что это категорическое требование звучало не от старых врагов Германии, а от новоявленных демократов в мировой политике — янки.) Было решено, что чисто военные проблемы будут изъяты из процесса заседаний и переданы в руки военных экспертов, а проблемами выработки мирных условий займется «Комитет десяти», среди которых доминировать будут пять великих стран (США, Англия, Франция, Италия, Япония). Нужно ли подчеркивать, что Клемансо не пришлось уговаривать сверх меры, американский нажим шел в самом желанном для него направлении.

Президент Вильсон настаивал на назначении Гувера главой союзной комиссии по гуманитарной помощи, но европейцы выступили резко против. Получив 100 млн. долларов от правительства Соединенных Штатов, он открыл офисы в тридцати двух странах. Уже в 1919 г. Гувер следил за движением по железным дорогам и за работой угольных шахт.

В конечном счете работа Парижской конференции нашла две свои формы. Первая — парадная — заключалась в пленарных сессиях, где присутствовали дипломаты и куда допускалась вся пресса. Таких сессий было шесть. Вторая — неизмеримо более существенная — в закрытых встречах лидеров главных стран.

Первая пленарная сессия состоялась 18 января 1919 г. в Зале мира Версальского дворца. Присутствовали 72 делегата из 26 суверенных стран и четырех британских доминионов. Это был последний бал буржуазной дипломатии XX в. В зале находились только «свои» — единомышленники по культуре, воспитанию, цивилизации и социальной принадлежности. Они создавали новый мир и упивались своим всемогуществом. Никогда уже история не даст мировой буржуазии подобной возможности. На востоке Европы, отражая силы белых армий и интервентов, крепло государство новой исторической формации. Здесь утверждался мир социализма, и он изменит весь ход дипломатии в мире. А пока Версаль слушал лучших мастеров парламентской риторики.

Президент Франции Р. Пуанкаре, ветеран-империалист, один из главных творцов Антанты, открыл пленарную сессию великодушной оценкой каждой из представленных стран. Следующей была очередь лидера Нового Света. Вильсон, в соответствии с этикетом, начал с рукопожатия с президентом Французской республики, затем предложил сделать Клемансо постоянным председателем конференции и перешел к комплиментам в адрес Франции и города, на который ныне смотрит весь мир, — Парижа.

Комплименты требовали ответа. Клемансо восславил союз стран-победительниц, поблагодарил американского президента и огласил программу, разработанную на основе американских предложений и состоящую из пяти пунктов, первым из которых был вопрос о Лиге Наций. В лагере миротворцев, казалось, царили мир и согласие. Двухчасовое заседание прошло без единого пункта расхождения.

Первым среди вопросов суженного круга участников стал вопрос о национальном правительстве. Было решено, что побежденные страны не принимают участия в переговорах, а прочие приглашаются лишь после того, как великие державы-победительницы решат вопрос между собой. Далеко не гладким оказалось второе пленарное заседание, состоявшееся 25 января. Малые страны были явно недовольны решением великих держав приглашать их на дискуссии только в том случае, если обсуждаемый вопрос непосредственно касается данной страны. Имея за спиной договоренность великих держав, Клемансо мог смело подавить голоса недовольных.

Важной была речь Вильсона на этом пленарном заседании. Президент постарался подать себя мыслителем, обеспокоенным не преходящими тревогами момента, а магистральным путем развития человечества. Он выступил, как и следовало ожидать, за ассоциацию всех наций мира, за регуляцию процесса международного общения всемирной организацией — Лигой Наций. Она должна наблюдать и за развитием науки, и за развертыванием вооруженных сил. В эффектной позе, нащупав правой рукой свой пульс на левой руке, Вильсон заключил: «Пульс всего мира бьется в унисон с этим предприятием».

Без споров и возражений были приняты следующие резолюции:

«1. Для достижения мирового урегулирования, которого ассоциированные нации намереваются достичь, необходимо создание Лиги Наций с целью укрепления международного сотрудничества для обеспечения выполнения принятых международных обязательств и обеспечения охранительных мер против развязывания войны.

2. Лига должна быть создана как неотъемлемая часть общего Договора о мире и должна быть открыта для каждой цивилизованной нации, которой можно доверять в достижении ее целей.

3. Члены Лиги должны периодически встречаться на международной конференции и должны иметь постоянную организацию и секретариат для ведения работы Лиги в интервалах между конференциями».

Создавалось полное впечатление, что американцы — новички на таких международных форумах — сделали очень крупный шаг в реализации своей схемы нового дипломатического порядка. Воодушевленный президент Вильсон послал записку Хаузу: «Мы обязали их всех в торжественной форме, они вовлечены в удовлетворительной для нас степени».

Успех окрылил президента. Он решил принять непосредственное участие в работе комиссии, которой было поручено выработать организационные основы Лиги Наций. Президент Соединенных Штатов не мог быть рядовым членом этой комиссии. В качестве же председателя он надеялся не упустить шанса создать такую организацию, в которой США владели бы контрольными механизмами. Главным ее элементом должно быть экономическое могущество. А кто мог в мире 1919 г. осуществить полный экономический бойкот или, напротив, предоставить кредиты, сырье и технологию? Если же экономического бойкота было бы недостаточно (практически невероятный случай), тогда следовало пустить в ход военную машину стран, объединенных в Лиге Наций. Кто смог бы противостоять этой силе?

Армии союзников давали возможность задержать участие американских войск в европейской бойне. США могли не иметь достаточно войск. Спор о том, кому возглавлять экспедиционный корпус, мог расколоть единство. Нет, надежнее экономические рычаги: санкции, блокады и т. п. Здесь у США не было реальных конкурентов, они возглавили бы любое такое предприятие. Подобная эволюция ощущается во взглядах президента Вильсона между осенью 1918 г. и зимой 1919-го. (Вильсон отверг также план известного американского историка, творца теории «американской границы» Ф. Тернера, который предлагал создать всемирный парламент, где международные политические партии располагались бы в классическом спектре. Вильсон не был уверен в прочности американской фракции в предлагаемом мировом парламенте.)

Какие настроения и идеи владели Вильсоном, видно по восторгу, с каким он цитировал южноафриканского генерала Сметса: «Европа ликвидируется, и Лига Наций должна быть наследницей ее огромных состояний». Памфлет, из которого была взята эта фраза, предлагал прежде всего взять под опеку территории России, Австро-Венгрии и Турции. К радости президента, в предисловии к памфлету генерал Сметc писал: «Мир созрел для величайших шагов вперед, когда-либо сделанных со времен возникновения государства».

Разумеется, все это не вызывало воодушевления у западноевропейских лидеров. Не смея открыто противостоять этой идее, они настороженно оценивали возможный политический ущерб. Особые опасения в отношении Лиги Наций выразил французский премьер Ж. Клемансо. Ллойд Джордж прямо зафиксировал в своих мемуарах: «Клемансо боится предоставления слишком широких прав Лиге… Лига Наций, по его мнению, должна быть Лигой защиты, которая обеспечит мир во всем мире. Он думает, однако, что союзники уже преступают эти пределы, когда предлагают создать Лигу Наций с административными функциями для вмешательства во внутренние дела, с ее чиновниками в различных странах, посылающими донесения неведомо кому». Клемансо боялся, что этими «неведомыми» будут, увы, не французы, а американцы. Чтобы ограничить ущерб, Клемансо хотел бы разместить штаб-квартиру Лиги «под боком», на французской территории. Это было абсолютно неприемлемо для американской стороны. Вильсон полагал, что штаб-квартира Лиги, управляемая советом высших дипломатов, должна размещаться в столице одной из малых стран. Этот постоянный совет будет как бы исполнительным комитетом Лиги.

Ллойд Джордж считал, что американской стороне уплачено вниманием сполна. Хватит месяца обсуждений вопроса о Лиге Наций, нужно переходить к более реальным вещам. И хотя в согласованной повестке дня вопрос о Лиге Наций стоял первым, а о колониях — последним, Ллойд Джордж решил не медлить. «Мир ждет, — бросился в бой английский премьер, — реальных, а не абстрактных решений. Удовлетворим же общественный аппетит скорым разрешением судьбы германских колоний».

Возможно, Вильсон не уловил момента, когда вопрос был поставлен, но дальнейшее течение событий остановить было сложнее. «Совет десяти» поручил державам, имеющим территориальные претензии, подать их в десятидневный срок. Для самого Ллойд Джорджа нужды в десятидневных раздумьях не было. Его список претензий был готов давно. Умелый адвокат британского империализма сумел сделать так, что практически вовлек своего американского оппонента в обсуждение острейшей проблемы, прежде чем тот понял, что попал на минное поле. Ллойд Джордж сделал значительный прорыв, сумев добиться согласия Вильсона (наряду с другими) на главный принцип: германские колонии возвращены Германии не будут.

Как предполагал Вильсон руководить территориями, которые, как он считал, нуждаются в опеке? Им выдвигалась система мандатов. В своих мемуарах Ллойд Джордж отмечает, что «у президента Вильсона были собственные, лично им выношенные представления о мандатах. Это вряд ли можно было назвать планом, так как было ясно, что он не разработал своих предложений в деталях и не мог представить конференции сколько-нибудь подробный проект. Он только очень туманно сказал, что, по его мнению, управление германскими колониями должно осуществляться мандатариями под непосредственным руководством Лиги. Когда его спросили, кто же должен нести расходы по осуществлению такого руководства, он сказал, что нести это финансовое бремя обязана Лига».

Англичане постарались заинтересовать Вильсона конкретными приобретениями в Европе. Так, после того как Вильсон высказал пожелание, чтобы турки были полностью удалены из Европы и чтобы Константинополь был передан какой-либо державе, действующей по мандату Лиги Наций, лорд Бальфур предложил передать мандат на Константинополь Соединенным Штатам. Вильсон отклонил это предложение.

В конце концов Ллойд Джордж и Клемансо согласились: колонии побежденных стран станут подмандатными территориями. Но это не касалось тех земель, которые были захвачены британскими доминионами и населены «нецивилизованными» народами, жестоко страдавшими от дурного управления Германии. Сейчас нужно закрепить статус-кво, следует передать эти колонии под администрацию оккупировавших их доминионов, а не некой международной организации, расположенной далеко в Европе. Клемансо приветствовал такой быстрый суд над судьбой «людоедов» (его слова) и попросил огласить конкретные предложения. Представленные Ллойд Джорджем руководители британских доминионов достали свои списки. Империалисты почувствовали живой интерес, еще недавно приглушенный дебатами о Лиге. Вильсон воспринимал разверзавшийся поток слов не без тоски. Этот дележ мира был далек от той идеальной схемы, где весь мир опекается Лигой Наций во главе с сильнейшим своим членом, подлинной сверхдержавой XX в. — Соединенными Штатами. Ажиотаж ораторов остывал, когда они смотрели на высокую прямую спину американского президента, всем своим скорбным видом выражавшего непричастность к оргии глобального грабежа, который воспевали империалистические хищники. Дождавшись желанной тишины, Вильсон посмотрел в упор вначале на Ллойд Джорджа, а затем на Клемансо и заявил, что то, к чему они призывают, — это возврат к старой, исчерпавшей себя системе империалистического соперничества, гонки вооружений и роста государственных долгов. Это подвергает риску всю систему. Она снова взорвется мировым конфликтом, если вожди коалиции-победительницы не создадут более надежной системы. (Напомним, что это говорилось в разгар Гражданской войны в России, когда лозунг социальной революции, выдвинутый в Петрограде, уже обнаружил всемирную притягательность. Вильсон предостерегал близоруких.) Если уж делить зоны влияния, то следует делать это централизованно, через мировую организацию — Лигу Наций. Тогда возникнет та упорядоченность, которая нужна для предотвращения гибельной конкуренции ведущих держав. Итак, во-первых, действовать не спонтанно, а через Лигу Наций, во-вторых, получать искомые земли не как колониальные приращения, а как подопечные территории.

Эта точка зрения и манера ее изложения произвели большое впечатление на присутствующих. Глава делегации наиболее заинтересованной стороны — Великобритании, видя твердость американской позиции и не ощущая особой разницы между понятиями «владение» и «опека», выступил следом и поддержал предлагаемый принцип опекунства. Сейчас нам ясно, что Ллойд Джордж придерживался тактики избегать лобового столкновения и намеревался сломить ригоризм Вильсона при обсуждении конкретных тем.

Но французы не считали нужным демонстрировать бесконечную угодливость. Отбросив французскую галантность, Клемансо нажал на самую неприятную для Вильсона ноту — на соглашения военных лет. Почему Франция должна церемониться в обсуждении правомочности того, ради чего она пролила кровь целого поколения? Согласно тайным договорам военных лет, она имеет заранее оговоренное право владеть наконец-то захваченной добычей. Французы были готовы зачитать эти тайные договоры, их остановил только отчаянный жест Ллойд Джорджа. Опытный британский политик не хотел конфронтации между победителями с первых же дней мирной конференции. За конференцией наблюдал весь мир, наблюдали растерзанная Европа, поверженная Германия. И он частично достиг своей цели: представители британских доминионов (Хьюз от Австралии и Мэсси от Новой Зеландии) признали высокое моральное значение замыслов президента, но потребовали того, ради чего они пришли со своими войсками в Европу и за что они платили своей кровью.

Японский делегат вторил им, напоминая присутствующим, что, исходя из тайных соглашений, германские острова севернее экватора принадлежат Стране восходящего солнца. Из всех выступавших наиболее откровенным и упорным был австралийский премьер-министр Хьюз, которого уже трудно было остановить. Он заявил государственным мужам Лондона, что если они не проявят осмотрительности, то окажутся на поводу у президента Вильсона. Он готов отдать должное той роли, которую сыграла во время войны Америка, но «роль эта не дает президенту Вильсону права стать своего рода «deus ex machina» на мирной конференции и указывать всему миру, как ему следует жить в будущем. Соединенные Штаты не понесли никаких денежных затрат. Они даже не израсходовали тех барышей, которые получили за первые два с половиной года войны. Что касается людских потерь, то в этом отношении Соединенные Штаты не могут равняться даже с Австралией».

Всем присутствующим (а по мере раскрытия тайн — и всему миру) стало ясно, что единство первых дней конференции, уважение и определенная субординация — весьма ветхие структуры при дележе мира. Усилиями более дальновидных среди империалистов, боявшихся раскола победителей на этой стадии, в ход были пущены «тормозные устройства». Таких радикалов, как Хьюз, сумели уговорить смирить гордыню. И претенденты на аннексии, и более осторожный Вильсон пришли к выводу, что спор следует отложить, а в дальнейшем вести его в более замкнутом кругу. На следующий день президент Вильсон указал, что продолжение спора может привести к полному расхождению союзников, может «взорвать» конференцию. США не уступят и, судя по яростному натиску их оппонентов, претенденты на колонии — тоже. Вильсон предложил перенести окончательное решение вопроса о подмандатных территориях в создаваемую Лигу Наций. Он не остановился и перед угрозами. Если мир не пойдет по пути, указанному Соединенными Штатами, то американцам придется создать такую армию и флот, чтобы их принципы уважались.

Никогда еще американский президент не говорил ничего подобного. Присутствующие замерли. Они были свидетелями рождения феномена, который в капиталистическом мире получил в дальнейшем широкое распространение: Соединенные Штаты навязывали свое решение и весом своего политического престижа, и экономической приманкой. Если этих двух компонентов оказалось бы недостаточно, то США прибегнут к силе.

Англичане, по-видимому, первыми ощутили новизну и важность момента. Ллойд Джордж услышал в словах бывшего принстонского профессора не пустое упрямство, то был голос претендующего на исключительное положение американского империализма. «Взорвать» конференцию? Разумеется, немцы будут довольны. И не произойдет ли американо-германская перегруппировка? А шансы, которые получит большевистская революция? В качестве примирителя Ллойд Джордж выпустил южноафриканского генерала Сметса, об идеях которого в отношении Лиги Наций говорилось выше. И все же компромиссный проект был отвергнут Вильсоном. 30 января он жестко поставил вопрос: давайте вначале создадим Лигу Наций, а потом обсудим мандаты.

В зале бурлили страсти. Еще недавно Ллойд Джордж призывал Вильсона сохранять хладнокровие и терпение, а теперь они поменялись местами. Вильсон, по-видимому, понял, что берет слишком круто, и, желая восстановить рабочие отношения с Ллойд Джорджем, предложил принять проект Сметса как «предварительное соглашение», подлежащее пересмотру тогда, когда будет построено все здание Лиги Наций. Желая найти тот же компромиссный уровень с французами, Вильсон на словах согласился с требованием Франции иметь право держать войска на тех территориях, на которые она претендовала. Президент, правда, категорически отказался заключить формальное соглашение на этот счет, но уже сама уступка была многозначительна. В конечном счете она не означала ничего более, кроме попустительства империалистическим аппетитам партнеров.

Оппоненты воспрянули духом. Взбодренный Ллойд Джордж пообещал поторопить коллег с выработкой статуса Лиги Наций. Но британский премьер уже не был всесилен в своем лагере: австралиец Хьюз опубликовал в Лондоне отчет о дискуссиях 28 января 1919 г., который изображал Вильсона оторванным от жизни доктринером. Американский президент не привык оставлять удары без ответа. Через день он в гневе, пылая от возмущения, пригрозил собственным обращением к прессе. До сих пор он играл в игру, навязываемую ему партнерами, но, если против него выступят с запрещенными приемами, он тоже нанесет удар. Он многое может сообщить миру. Если против него в совете будут блокироваться враждебные силы, он сделает публичную оценку работы конференции, прервет переговоры и отправится домой.

Президент становился агрессивнее буквально с каждым днем. Когда австралийский и новозеландский представители еще раз открыто посягнули на тихоокеанские острова (они, мол, не могут инвестировать развитие этих территорий, не имея гарантий, т. е. не владея ими), Вильсон спросил их в лоб, могут ли 6 млн. (население Австралии и Новой Зеландии) бросить вызов «всему цивилизованному миру». «Восстание» британских доминионов имело бы шансы, если бы его поддержала Англия. Но Ллойд Джордж предпочел на этом этапе не бросать все силы величайшей империи против самой развитой индустриальной страны мира. Повторяем, развал конференции мог бы воспламенить надежды немцев, этот страх тогда был очень силен.

Примирение поручили генералу Боте из Южной Африки. Его многословие и чувство юмора должны были смягчить возникший конфликт. Стараясь ослабить пресс эмоций, Вильсон вышел из-за стола и начал расхаживать по ковру. Как только генерал окончил говорить, Вильсон, обращаясь к Ллойд Джорджу, заметил, что это была самая впечатляющая из слышанных им в жизни речей. В компромиссной резолюции было решено считать некоторые достигнутые в дележе колоний результаты «временными решениями». Под нажимом Вильсона Ллойд Джордж отвел свои дипломатические силы назад. Решили следовать первоначальной договоренности — обсуждать вначале проблемы создания Лиги Наций. На этом этапе Вильсон если и не одержал дипломатическую победу, то сумел ограничить алчные аппетиты своих партнеров.

Для тех, кто знал президента близко, было очевидно, что он не такой представлял себе мирную конференцию и надеялся на более быструю реализацию американских предложений. Его душевное равновесие подтачивалось и атмосферой в американской делегации. Охлаждение отношений с государственным секретарем Лансингом становилось все более очевидным. Вильсон не мог оставить его вместо себя во главе американской делегации ни на один день, опасаясь, что будут потеряны существенные для реализации его дипломатического курса позиции. Да и среди прочих членов делегации были раздоры, ликвидировать которые выпало на долю президента. Но главное было в том, что упрощенное видение мира и его будущего у Вильсона все более приходило в противоречие с теми реальностями, которые он встретил в Париже. Поставить разоренную Европу в зависимость от колоссальной экономической мощи США, создать мировую организацию во главе с Соединенными Штатами, закрепить сдвиг в мировой политике, явившийся результатом резкого ослабления Европы в 1914–1918 гг., остановить и блокировать социальную революцию в Восточной и Центральной Европе и после этого триумфально возвратиться в США, оставляя свое имя на скрижалях истории, а США во главе мира — вот что виделось.

На деле же озлобленные победители просто жаждали материальной помощи США, но еще больше — материальной компенсации за счет Германии. Союзников возмущало, что держава, вступившая в войну последней и понесшая относительно других наименьшие жертвы, стремится диктовать свои условия. Интересы западноевропейской буржуазии, раненой, ослабленной, но оттого лишь еще более энергично выставлявшей свои условия, никак не способствовали раболепному восприятию американских милостей. Европейцев стал удивлять и возмущать Вильсон и как политик, и как человек. Его профессорский стиль и морализаторство вызывали у профессиональных циников либо усмешку, либо гнев. Когда Вильсон начал объяснять присутствующим, почему Иисус Христос не преуспел в своем деле (он, мол, был лишен всемирной организации), Клемансо широко раскрыл глаза и долго обводил ими присутствующих, наслаждаясь произведенным эффектом.

Англичане и французы попеременно возглавляли оппозицию странным для них американским идеям (и это их только сближало). Французы были «зациклены» на германской проблеме. Они первыми приняли германский удар, война все четыре с половиной года велась на их территории, они пропорционально потеряли больше других населения, их история не давала им оснований смотреть на Германию отвлеченно. Разумеется, никаких подобных ощущений американцы не испытывали. И две стороны неизбежно «схлестнулись» друг с другом по германскому вопросу. Французы потребовали введения ограничений на работу германской промышленности, запрета выпуска главных видов продукции. И нет сомнения, что вначале они искренне рассчитывали на благожелательность американцев.

Но для Вильсона и его окружения этот вопрос был мелким в сравнении с грандиозной схемой мирового переустройства, с созданием мировой организации, которая будет корректировать действия своих членов и сделает процесс предотвращения военных конфликтов упорядоченным. Более того, стремясь в конечном счете подключить Германию к этой организации, Вильсон не желал «преждевременных» репрессий, способных лишь вызвать отчуждение крупнейшей европейской страны. Поэтому «крик сердца» Клемансо не произвел на американскую делегацию никакого впечатления. Напротив, в нем виделась лишь шовинистическая узость мышления. Президент Вильсон, смертельно раздражая самолюбие Клемансо, назвал предлагаемое «панической программой». Напротив, американская сторона стала говорить о необходимости снятия продовольственной блокады Германии. На фоне страданий французского населения это казалось Клемансо и его коллегам высшей степенью лицемерия и черствости.

Европейцы стали напоминать, что Соединенные Штаты на протяжении своей короткой, но изобилующей захватами истории постоянно ратовали за самую высокую добродетель и в то же время постоянно нарушали свой символ веры. Принцип равенства между людьми не был применен ни к желтым, ни к неграм. Доктрина самоопределения не распространялась ни на индейцев, ни даже на южные штаты, а такие события в истории США, как война с Мексикой, освоение Луизианы, война с Испанией и бесчисленные нарушения договоров с индейцами, свидетельствовали о том, что великая американская империя всегда опиралась на грубую силу.

И, по существу, Вильсон противопоставил себя всем, когда обрисовал свое видение решения вопроса будущего Германии. Он сказал, что, «если не будет восстановлена германская промышленность, Германия, совершенно ясно, не сможет платить». Могли ли, скажем, французы с симпатией слушать пожелание американцев восстановить индустриальную мощь Германии, которая по меньшей мере компенсировала бы военную мощь Франции на европейском континенте, а экономически ее значительно превзошла бы?

Еще одним разочарованием для американской дипломатии было поведение малых держав, еще недавно вовсю пользовавшихся поддержкой США в реализации своих прав на самоопределение. Самоопределение — хороший и действенный лозунг, но когда вставал вопрос о формировании новых государств, неизбежно возникал критический вопрос об их границах. И здесь Вильсон с его антипатией к территориальному дележу (он-то надеялся всех их сделать клиентами через посредство Лиги Наций) быстро превращался для малых стран из ангела в дьявола. Эти новые государства, с его точки зрения, еще имели наглость обращаться к США за помощью войсками, за подтверждением их часто спорных границ, за кредитами и оружием. Делегаты конференции еще раз пошли на поводу у американцев: они осудили установление границ посредством силовых действий и указали, что насильственное самоутверждение ослабит, а не усилит позиции этих стран на мирной конференции.

Итак, Англия и доминионы спешили поделить германское и турецкое наследство; Франция — демобилизовать Германию, нейтрализовать ее военную промышленность и осуществлять над ней контроль; малые страны стремились определить себя в максимальном территориальном объеме. Пока союзники еще не создали антиамериканского фронта на самой конференции, это было чревато взрывом, опасностью раскола с непредсказуемыми последствиями.

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ВЕРДЕН

15 февраля пушки Бреста отсалютовали американскому президенту, отбывшему в США. Позади были шесть недель жестокой дипломатической битвы. Наступила пора подведения итогов. Правда, в Париже еще велись бои и Хауз сообщал ему не очень ободряющие новости, но все же промежуточный финиш был достигнут. Какими были итоги? Прежде всего Вильсон не ожидал встретить на конференции скрупулезное обсуждение деталей. Вильсон не предполагал, что союзники так быстро откажутся от угодливости военных лет. Он ошибался, считая, что в Европе установится зыбкое квази-равновесие, и не думал, что Клемансо, Ллойд Джордж и Орландо бесстрашно ринутся против него, защищая интересы национальных отрядов буржуазии. Ведь ясно же было, что все они стоят на краю вулкана, именуемого социальной революцией. Президент недооценил мощи центробежных сил.

Вильсон принял особые меры предосторожности, чтобы парижские партнеры не знали, что он даже в отдалении следит за ходом дел в Париже. Из тайных сообщений Хауза он знал, что у трех его главных партнеров дела шли неважно. По пути на встречу с Хаузом в Клемансо стреляли, и пуля, угодившая под лопатку, уложила Тигра в госпиталь. Внутренние проблемы отвлекли Ллойд Джорджа от мировых дел, и он застрял в Лондоне. В Риме премьер-министр Орландо не встретил понимания достигнутого им с Вильсоном компромисса в вопросе о спорных территориях на адриатическом побережье. Ни у одного из лидеров избранной четверки не было видимых позитивных результатов.

Вильсон очень надеялся, что в его отсутствие полковник Хауз не даст угаснуть американской инициативе. Он верил, что оставляет дело в надежных руках. «Вам предстоит тяжелая работа, Хауз», — сказал президент, при прощании обнимая с несвойственной ему фамильярностью советника за плечи. Именно ему, а не Лансингу поручил Вильсон фактическое руководство американской делегацией, хотя формально руководителем значился госсекретарь. Главный наказ Вильсона Хаузу — не обсуждать вопросов о территориальных изменениях и репарациях, то есть как раз того, к обсуждению чего рвалась европейская дипломатия. Единомышленники — Вильсон и Хауз — очертили четыре пункта предлагаемого ими решения германской проблемы: 1) сокращение наземных и морских сил Германии; 2) изменение германских границ и лишение Германии колоний; 3) определение суммы выплачиваемых Германией репараций и срока их выплаты; 4) соглашение об экономическом положении Германии. Вильсон, поступая согласно установившейся между ними традиции, не оставил Хаузу письменных инструкций, надеясь на имеющееся взаимопонимание. Пожалуй, это был последний случай такого доверия.

Вильсон помрачнел, когда Хауз пообещал ему «решить все за четыре недели». Видя реакцию шефа, полковник стал смягчать свою мысль: он имел в виду предварительное согласие. Президент взял с него слово не поступаться принципиальными положениями. Особенно ни в коем случае не соглашаться с намерением Франции образовать Рейнскую республику из западных земель Германии. Это нарушило бы равновесие в Европе в пользу Франции, а Вильсон видел возможной реализацию своих планов только в условиях примерного равновесия противостоящих в Европе сил.

Но более, чем какая-либо другая, над заговорщицки действующими дипломатами в Париже нависла проблема, как бороться с революционным подъемом в Европе. Проблема России затмила к моменту выработки устава Лиги Наций все прочие. Англичане, которых 14 февраля сверхэнергично представлял Уинстон Черчилль, и японцы требовали немедленной крупномасштабной интервенции. Клемансо настаивал на участии американских контингентов в планируемой ими центральноевропейской армии, действующей против России.

ОППОЗИЦИЯ В США

В США первые шаги по созданию Лиги Наций первоначально вызвали одобрение правящего класса. Популярным стало обращение к библейским сравнениям. «Нью-Йорк трибюн» писала 25 февраля 1919 г., что устав Лиги Наций содержит идеи «почти столь же возвышенные, как и идеи Нового Завета». На Среднем Западе ту же самую тему развивала «Сент-Луис глоуб-демократ»: «Итак, устав рожден, и ни одно решение в истории, за исключением одного, не имело большего значения для человечества». Многое говорилось в те дни о «Pax Americana», принадлежащем Америке веке. И Вильсон решил начать борьбу за этот век с первого же шага на американской земле.

Политические советники рекомендовали высадиться не в Нью-Йорке, а в Бостоне, где сторонники Лиги Наций имели надежный оплот. И здесь предзнаменования не порадовали суеверных. У входа в гавань течение тянуло судно с такой силой, что сложилось впечатление о возможности катастрофы. Обеспокоенный Вильсон тщательно спрятал текст устава, готовясь к худшему. Внезапно пошел густой снег, и это заставило бросить якорь. Лишь на следующий день, 24 февраля 1919 г., губернатор Массачусетса (и будущий президент США) К. Кулидж поднялся на борт «Джорджа Вашингтона». В городе отмечали прибытие Вильсона как национальный праздник. Школы были закрыты, а жители Бостона высыпали на улицы по маршруту следования президентского кортежа. Кулидж охарактеризовал прием как «еще более примечательный, чем оказываемый прежде генералу Дж. Вашингтону, более единодушный, чем любой продемонстрированный со времен Авраама Линкольна». Неизбежными были сравнения устава Лиги Наций с Декларацией независимости и Великой хартией вольностей. Прием обнадеживал, но Вильсон не заблуждался: Бостон был оплотом демократов, а следовало готовиться к битве с республиканцами. Перед огромной толпой президент осудил «узкие, эгоистичные, провинциальные цели» и предупредил: «Во мне течет кровь воителя, и позволить ей пульсировать — это восторг… Мы не ограничиваем наши концепции и цели Америкой, и мы освободим человечество. Если мы не сделаем этого, вся слава Америки увянет и вся ее мощь рассеется. Думайте об этой партии, думайте о том мраке, в который может погрузиться мир… И всякий, кто подозревает, что Америка разочарует мир, не знает Америки. Я приглашаю вас присоединиться к чувствам нации». Националистический мотив был пущен в ход со всей силой. Американцев приглашали перестроить мир по-американски.

На волне общенационального ажиотажа противники-республиканцы не рискнули подвергнуть сомнению идею Лиги до выступления президента перед конгрессом. Вечером 26 февраля президент устроил в Белом доме банкет для тридцати четырех членов конгресса. Яркие огни впервые осветили президентский дворец после двухлетнего военного затишья. После обеда конгрессмены расположились в креслах, расставленных в форме подковы, в открытой части которой их ждал Вильсон. Из его кармана на пол выпал каштан — талисман, хранимый им с давних лет на счастье. Талисман упал — еще один дурной признак.

Президент изложил слушателям итоги заседаний в Париже, а затем в течение двух часов отвечал на вопросы, главный смысл которых сводился к тому, сможет ли Америка утвердиться в качестве лидера, не ловушка ли эта Лига Наций. Не все конгрессмены были удовлетворены словесными гарантиями президента. (Политические противники критически отметили и скудную выпивку, и качество сигар, и манеры хозяйки.)

Главный противник идеи вильсоновского вторжения во внешний мир выступил спустя два дня. Сенатор Лодж постарался суммировать контраргументы против устава. Он, разумеется, начал с цитирования предостережения президента Вашингтона об опасности для США вмешиваться в европейские дела, о том, что достаточно «доктрины Монро», обеспечивающей Соединенным Штатам преобладание в «обеих Америках». Кульминации речь Лоджа достигла тогда, когда он приступил к критическому рассмотрению статьи 10 устава, которой Вильсон придавал особое значение. Эта статья предусматривала, по существу, полицейские функции США в мире, легализовывала военное вмешательство США в военные конфликты вдали от американских берегов. Сенатор Лодж прямо назвал это обязательство США перед Лигой Наций «очень опасным обещанием». С максимальной отдачей «поработал» Лодж над аргументацией опасности создания некоего наднационального правительства, которое может лишить США свободы маневра на мировой арене и, хуже того, вовлечь в конфликты, где интересы США никак не затронуты. Что же делать с предлагаемым уставом? Значительно исправить: «Я не думаю, что интеллект его создателей и их положение в мире столь преобладающи, что мы не можем предложить дополнений к уставу этой Лиги».

Вокруг Лоджа как выразителя более умеренного курса американской дипломатии стала формироваться антивильсоновская оппозиция. Сенаторы Хичкок, Маккамбер, Брандиджи, Нокс и др. выставили ряд существенных возражений. Говорилось, в частности, о том, что создание Лиги Наций будет означать потерю позиций США в Китае. Американцы-ирландцы говорили, что Лига Наций — это выдача Ирландии Англии и т. п. К началу марта оппозиционеры подсчитали свои силы. Для ратификации предложения о вступлении США в Лигу Наций требовалось одобрение двух третей членов сената. Стало ясно, что в оппозиции Вильсону находится более трети сената, а это лишало членство в Лиге Наций реальности. К концу дня 3 марта 1919 г. в доме сенатора Нокса были подсчитаны голоса тех, кто выступает против Лиги Наций, — 37 человек (из тогдашних 96 сенаторов).

Лодж умело выполнил свою миссию. В ноль часов две минуты 4 марта 1919 г. он, нарушая процедуру, с места начал высказывать аргументы против резолюции об одобрении Лиги. Подобного рода оппозиция не фиксировалась. Но в эмоционально наэлектризованной обстановке случилось то, на что Лодж рассчитывал: один из демократов, вместо того чтобы замолчать устный протест Лоджа, с места начал возражать. Отвечая возражениям демократа-сенатора Свенсона, Лодж потребовал зафиксировать голоса несогласных в «Конгрэшнл рекорд», и пораженный Вильсон, а вслед за ним и весь мир узнали, что устав Лиги Наций отклонен в сенате США.

У противников вильсоновского вовлечения в европейские и мировые дела был еще один эффективный рычаг. Конгресс имел право сократить фонды на зарубежное вмешательство во всех его видах — от помощи до интервенции. Красноречив такой пример. Один из членов американской делегации на Парижской мирной конференции, Г. Уайт, обратился к сенатору Лоджу с просьбой об увеличении американской помощи Германии. Уайт объяснял сенатору, что немцы готовы заплатить любые деньги за американское продовольствие. Лодж ответил, что в США существует значительная оппозиция «передаче продовольствия или денег немцам». Принятый палатой представителей билль о помощи был «подправлен» сенаторами во главе с Лоджем, которые исключили из сферы американской помощи Германию, Австрию, Болгарию и Турцию.

Возможно, фаталистическое начало в Вильсоне позволяло предчувствовать роковые осложнения. На завтраке в Белом доме в день решающей речи Лоджа в сенате конгрессмены-демократы услышали от президента упреки в том, что они не приложили всех сил в пользу Лиги Наций, что их дезорганизованность дала шанс республиканцам-оппозиционерам. Вильсон уже перешел на патетические ноты: «Верьте мне, джентльмены, цивилизованный мир не может позволить, чтобы мы потерпели поражение… Все это принимает очертания трагедии». Сдержанность изменила президенту, когда он заметил, что «резервирует для частной жизни право выразиться непарламентским образом о своих противниках», Присутствующие — его сторонники-демократы — видели смятение своего лидера. Только что он выдержал битву с Ллойд Джорджем и Клемансо, а теперь терял почву под ногами на собственной территории.

После полудня рокового дня 4 марта президент Вильсон отправился поездом в Нью-Йорк. Все в нем кипело, когда он покидал столицу. В Филадельфии он сделал остановку, чтобы посмотреть на новорожденного внука. Младенец не закрывал рта, но никто не мог уговорить его открыть глаза. «Судя по внешности, это будет сенатор Соединенных Штатов», — сказал президент. Угрюмым и непримиримым прибыл Вильсон в «Метрополитен-опера», где его ожидала пятитысячная аудитория. Максимум, что ему позволили выдержка и дипломатическое искусство, — это взять под руку республиканского экс-президента Тафта. Последний принадлежал к той фракции республиканской партии, которая считала, что США уже созрели для выхода за пределы Западного полушария. Примерно в этом духе Тафт открыл митинг. Президент в своем выступлении тактично выразил признательность тем людям, которые вначале «были скептичны в отношении возможности формирования Лиги Наций, но теперь признали, что, если мы сможем ее сформировать, она станет бесценным инструментом, посредством которого можно будет обеспечить жизнедействие каждого пункта мирного договора». Все остальное свидетельствовало о том, что президент встал на «тропу войны», — возможно, это не было лучшим видом тактики: обсуждая аргументы оппозиции, он лишь увеличивал их весомость. Он вел себя агрессивно и недипломатично. Его сторонники продолжали оставаться сторонниками, но колеблющиеся не переходили в его лагерь после подобных наступлений. Был виден и предел его физических возможностей.

Глава восьмая

ВЕРСАЛЬСКИЙ ФИНАЛ

ЕВРОПА

Многим было ясно, что Вильсон может не выдержать испытания — это был человек с подорванным здоровьем. На борту возвращающегося в Европу «Джорджа Вашингтона» у Вильсона развилось то, что казалось тяжелой простудой. У него было воспалено горло. Несколько дней Вильсон пролежал в постели в своей каюте. И даже обвинил доктора в ошибочном диагнозе. Вопрос о Лиге Наций стал идефикс президента. Среди бушующего моря он пишет полковнику Хаузу: «Население Соединенных Штатов несомненно выступает в пользу Лиги Наций, но существуют многочисленные силы, настроенные против этой идеи, и вы должны постоянно об этом помнить».

Несколько дней отдыха укрепили Вильсона. Впереди были решающие сражения на дипломатическом поприще. Хватит ли сил? Гордящийся цельностью своего характера, Вильсон, подписав поправку к конституции о запрете алкогольных напитков с едким замечанием, что она несет ему «лишения», налил себе шотландского виски.

Океанский переход был коротким. Еще в Париже президент поклялся противиться любым изменениям в уставе Лиги Наций. Менее жесткий Хауз процитировал Э. Берка: «Управление — это искусство компромисса». Президент тогда засмеялся, но погрозил пальцем. «Позвольте мне единожды, — сказал он, — не согласиться с вами и Берком, если вы верно его процитировали. Я пришел к заключению, что, в жизни не добьешься ничего стоящего, если не будешь отчаянно за него бороться». Именно в таком настроении президент провел февраль и часть марта в США. В таком же настроении он возвращался в Париж. Итак, бороться на двух фронтах — против желающих принизить роль США в Европе (французы открыто ликовали, видя серьезную сенатскую оппозицию идущему своим курсом президенту) и против изоляционистов в США.

Тринадцатого числа Вильсон увидел на горизонте Брест, где его ждал полковник Хауз. Советник и друг горел желанием поделиться информацией, ведь эти дни принесли столько нового. Хауз постарался в отсутствие президента установить контакт с главными действующими лицами дипломатической драмы. Его деятельность получила самые разноречивые оценки различных лиц. Представляют интерес суждения его коллег. Двое членов американской делегации — генерал Блисс и Уайт — полагали, что Хауз находится под чрезмерным влиянием Клемансо. Насколько видится это сейчас, Хауз постарался приложить максимум усилий в стиле американских дипломатов — мастеров компромисса. Он развил лихорадочную активность, шаг за шагом сближая взгляды сторон. Возможно, что с определенной точки зрения он достиг впечатляющих результатов. Но, с другой стороны, учитывая стремление Вильсона не вступать в типичную европейскую «торговлю», Хауз в некоторой степени скомпрометировал американскую позицию.

Трудно судить Хауза: оставленный Вильсоном базовый документ — «14 пунктов» — не позволял давать достаточно четкие ответы на вопросы англичан, французов и итальянцев по конкретным проблемам мирного урегулирования. Наиболее значительная из идей, переданных Хаузу Вильсоном, — фактический приказ противостоять «докладу Фоша» (требовавшего ужесточения обращения с Германией, предъявления ей суровых экономических и территориальных условий). Вильсон и Хауз хотели «открыть» Германию для американской продовольственной и иной помощи, с тем чтобы увеличить свое воздействие на всю европейскую ситуацию (и, в частности, чтобы поддержать германскую буржуазию в этот сложный Для нее час социального подъема трудящихся масс).

Хаузу в отсутствие президента пришлось противостоять желанию Клемансо создать демилитаризованную Рейнскую республику. В сложных переговорах Хауз сумел выстоять «на Рейне», но согласился с французским вариантом решения саарской проблемы. Было решено передать Данциг Польше, а Люксембург — Бельгии. В сложном клубке территориальных и прочих противоречий Хаузу было нетрудно сделать шаги, которые не понравились Вильсону.

По прибытии «Джорджа Вашингтона» в Брест президент сам принялся задело. Присутствующие (в частности, бывший посол Жюссеран) нашли его бледным и сосредоточенным. Церемониальный осмотр войск не интересовал Вильсона. Он спешил удалиться с Хаузом в вагон поезда, направлявшегося в Париж. В те недолгие часы, когда специальный состав мчал американского президента в столицу Франции, Вильсон и Хауз обсудили состояние дел на двух полях битвы — на мирной конференции и в сенате.

Хауз увидел «нового» Вильсона, ожесточенного и полного мрачной решимости. Именно в эти дни Вильсон признался жене, что дипломатическая игра во многом разочаровывает. Складывалось впечатление, что реальна необходимость пересмотреть частично уже согласованный устав Лиги Наций, находящийся под ударами критики и на конференции, и в США. По крайней мере французы требовали более жестких гарантий от восстановления германской мощи, чем обещание прийти на помощь в сложную минуту. Им было видно, что, уклоняясь от более жесткого подхода к Германии, Вильсон стремился к созданию некоего франко-германского равновесия. Абсолютное доминирование Франции в Западной Европе его не устраивало. Понятно, что Клемансо и ведшему переговоры с американцами А. Тардье не импонировали настроение и позиции американцев.

В ПАРИЖЕ

Тем временем поезд с американским президентом прибыл к вокзалу Инвалидов 14 марта 1919 г. Разительный контраст не мог ускользнуть от Вильсона: три месяца назад его встречали не так. Тогда он был «спасителем Франции». Теперь же враждебные голоса утверждали, что союзники не могут наказать Германию только из-за упорного стремления Вильсона утвердить в Европе свой порядок.

Мнение западноевропейцев о Вильсоне теперь часто звучало убийственно. «Нельзя понять характер и политику президента Вильсона, если мы не уделим внимания той черте фанатического мистицизма, которая искажает в нем академическую способность к рациональному мышлению. Его детское суеверие в вопросе о счастливом тринадцатом числе (чертовой дюжине) является симптомом мистицизма, который временами носил почти патологический характер… Ему кажется, что мириады глаз смотрят на него как на пророка, пришедшего с Запада, как на человека, избранного Богом, чтобы возвестить миру новые заповеди и новый строй… Утверждение, что президент Вильсон тщеславен, упрям, сектант и замкнутый человек, недостаточно. Он также человек, которого преследуют навязчивые идеи, он — одержимый».

Ощущая перемену психологического климата, президент Вильсон искал утешения в упорной работе. Наступала новая фаза в вильсоновской дипломатии. Атакуемый политическими соперниками дома, потеряв долю уверенности в полной реализации своих планов в Европе, оттолкнув (вольно или невольно) прежде лояльных сотрудников, президент Вильсон решил частично пожертвовать догмой, рискнуть частью своего тщательно созданного ореола и начать реальные переговоры с двумя сильнейшими партнерами по переговорам: с крупнейшей морской и колониальной державой — Англией и обладательницей величайшей сухопутной армии — Францией. В сверхклуб избранных периодически допускался итальянский премьер Орландо, а иногда, когда требовалось, приглашались специалисты.

Эта работа велась уже не в роскошном дворце Мюрата, а в более скромном особняке на площади Америки. Время не терпело промедления. Уже в первый день Вильсона ожидал Ллойд Джордж, а после обеда к ним присоединился Клемансо. «Тройка» провела трехчасовое заседание в обстановке полной секретности в приемной супруги полковника Хауза.

Клемансо помог двум членам Общества Лиги Наций — Леону Буржуа и Ларноду — выступить с идеей непринятия американских поправок, в случае если Франция не реализует двух условий: безопасные границы и военные гарантии. В речи, произнесенной в Национальной ассамблее, министр Клотц добавил еще одно условие: Лига Наций будет гарантировать упорядоченность мировым финансам. В отличие от американцев и англичан французы стремились связать экономические, территориальные и военные вопросы воедино.

Итальянцы практически не интересовались проектом международной организации, все, что им нужно было, — так это благоприятные для них границы на севере «сапога» и на северо-востоке. Это было уже зафиксировано в процессе вхождения Италии в войну в 1915 г. Величайшую страсть итальянцы проявляли лишь тогда, когда речь заходила о порте Фиуме. Рим желал получения земель, где большинство населения не были итальянцами, и итальянцев принцип национального самоопределения интересовал не столь уж интенсивно.

Британская империя не была сосредоточена на Европе.

Новые подмандатные территории, общее положение Лондона в мире — вот что было жителям Британской империи важнее Лиги Наций. Британия? Как пишет историк Грегор Даллас, «сидящий рядом с упрямыми французами и морализующими американцами, британский премьер-министр вынужден был играть сложную театральную роль. У него не было ни проектов, подобных французскому, ни идеалов, подобных американским. Он выиграл поразительную победу на национальных выборах, но за ним не стояло твердо организованной партии — его огромное парламентское большинство могло рухнуть в течение дня. Для Дэвида Ллойд Джорджа, мастера пантомимы, наступил звездный час»[582].

Главная сюжетная линия конференции сосредоточилась на следующем. Американцы отказывали в кредитах, а европейские страны, не имея альтернативы, стремились покрыть свои долги репарациями с Германии. Начался бесконечный спор о доле каждой страны. Вначале казалось, что Ллойд Джордж нашел «золотое сечение»: 50 % германских репараций идет Франции, 30 % — Великобритании, остальные 20 % — всем прочим, включая Бельгию. Но возмутился самый большой получатель; Франция потребовала 56 % и ни процентом меньше.

Ллойд Джордж объяснял своему кабинету: «До тех пор, пока президент Вильсон не готов сосчитать общую стоимость войны и определить долю Америки, у него не будет морального права отвергнуть наши требования о репарациях»[583]. Как только одна из стран начинала жаловаться на малость своей репарационной доли, следовало увеличение общей суммы диктуемых немцам репараций.

Тогда же возникает вопрос о «преступлениях перед человечностью». Подходить к его определению начал Клемансо: «Один закон господствует над всеми прочими, это закон ответственности. Цивилизация — это организация человеческих ответственностей. Требуется установление международной справедливости, которая до сих пор существовала только в теории»[584]. Ответственность — не вина — стала ключевым определением. Был создан также прецедент личной ответственности. Это сказалось на вырабатываемом тексте: «Союзные и присоединившиеся страны публично обвиняют Вильгельма Второго Гогенцоллерна, бывшего германского императора, в высшем оскорблении, нанесенном международной морали и священности договоров». В разделе о репарациях — пункт 231 — говорилось: «Союзные и присоединившиеся правительства утверждают, а Германия принимает ответственность Германии и ее союзников за все потери и ущерб, нанесенные союзным и присоединившимся странам, как следствия навязанной им войны и агрессии Германии и ее союзников»[585].

Во время ранения и выздоравливания Клемансо полковник Хауз сумел сблизиться с французским премьером, сохраняя при этом прежние, весьма сдержанные отношения с «главенствовавшим» в феврале 1919 г. Бальфуром. Кстати, при Бальфуре англичане старались не лидировать в «крайних» требованиях. Исключение составил вопрос о суде над кайзером Вильгельмом, что премьер-министр Ллойд Джордж обещал своим избирателям во время национальных выборов в декабре 1918 г. Но во всех основных вопросах (выплата репараций, требование разоружения Германии) Британия не выражала желания применить силу против Германии. Ллойд Джордж: «Целью Британии является добиться от Германии максимально возможных репараций, которые она может заплатить, не нарушая при этом экономического благосостояния Британской империи и мира во всем мире, не вводя при этом на германскую территорию оккупационной армии для сбора указанных репараций»[586]. Англичане достаточно хорошо знали, что «томми» хотят домой, что Лондону не по карману содержать почти двухмиллионную армию, готовую воспринять принципы большевизма, классовой справедливости. Начальник имперского Генерального штаба генерал Вильсон 18 марта 1919 г. призвал к себе вращающихся в элите переговорщиков Керра и Хэнки: «Хотя каждое изъятие денег у Германии может быть оправдано, аккумуляция подобных условий поставит Германию в абсолютно нетерпимую позицию»[587]. В Москве на это надеялись, там не думали, что голос трезвости и здравого смысла можно будет услышать от британских военных, столь агрессивных в России.

Американцы были непоколебимы, они и слышать ничего не хотели о репарациях. Хауз убеждал Клемансо, что в интересах Франции не увеличивать общую сумму репараций — тогда и доля Франции будет выше. И ведь никто не знает, сколько физически способна выдать ослабленная Германия своим победителям. Именно из этих споров возникает вопрос, которому пришлось потом быть много лет в центре общественного внимания: «Кто виноват в начале войны? Кто виноват в войне?» До весны 1919 г. этот вопрос не звучал; впоследствии он забивал все остальные.

Для обстоятельного ответа на этот вопрос западные союзники создали Комиссию по вопросу определения ответственности в развязывании войны. Эта комиссия предоставила свой доклад 29 марта. Выход доклада совпал с пиком напряжения в вопросе о репарациях. (Вильсон начал дебаты по этому вопросу 1 апреля 1919 г.)

ПРОЦЕСС

Как работала всемогущая «тройка»? Во-первых, заседания продолжали проводиться в здании Министерства иностранных дел, но уже не в конференц-зале, а в менее впечатляющем личном кабинете министра Пишона. Все же это было величественно: великие полотна Рубенса, гобелены времен Генриха Четвертого и Марии Медичи. Кабинет был просторный, собиралось до шестидесяти человек.

Во-вторых, каждое утро и во второй половине дня все трое (иногда четверо) встречались обычно в нижнем этаже отеля «Бишофсгейм». В саду расхаживал американский бой с эмблемой конференции — белыми весами, вытканными на синей перевязи. Иногда встречи происходили во французском Военном министерстве, в темном и неуютном кабинете Клемансо. Каждый по привычке занимал облюбованное место. Обычно эти встречи имели характер бесед. По свидетельству Николсона, «Вильсон, Клемансо и Ллойд Джордж — три поразительно контрастные фигуры, полные противоположности, какие только можно было встретить или представить себе». Президент Вильсон спорил как профессор университета, критикующий диссертацию, развивая свои мысли многословно, но ясно, в дидактической манере философа. Периодически собеседники вставали со своих кресел. В обставленном громоздкой мебелью кабинете на полу, на ковре, лежит географическая карта. Склонившиеся над ней Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо (как три ведьмы в «Макбете», пишет Г. Николсон) подтащили свои кресла к ковру и нагнулись низко-низко над картой. Ллойд Джордж обычно весел, Вильсон молчалив, Клемансо мрачен.

На острие дискуссий среди конкретных тем был вопрос о продовольствии для Германии и о судьбе германских судов.

Докладывал монотонным голосом лорд Роберт. Немцы обязаны платить за продовольствие. Самым простым способом была бы передача западным союзникам интернированного торгового и грузового флота. Ллойд Джордж сказал, что присутствующие тратят 24 часа на проблему, которая не стоит и 24 секунд. Клемансо был согласен, пусть Фош выступит с ультиматумом. Ллойд Джордж сказал, что ультиматум вручат англичане. 18 марта первые поставки союзного продовольствия поступили в Германию. Германские суда поступили в распоряжение победителей.

По приказу Ллойд Джорджа ведущий английский экономист Джон Мейнард Кейнс определил максимум возможного взимаемого с Германии — 400 млн. фунтов стерлингов в год до 1951–1960 годов (общая сумма — 3,8 млрд. фунтов стерлингов). Это было меньше одной шестой, запрашиваемой Хьюзом. Но Ллойд Джордж намекнул по секрету американцам, что согласится на общую цифру в 5 млрд. фунтов только в том случае, если американская сторона поддержит его безоговорочно. Кейнс пошел еще дальше. Он выдвинул И марта 1919 г. идею взаимного прощения долгов. Кейнс призвал к реализму: рейх не может платить, его можно разорить, но тогда он взорвется социально. И постарается так изменить ситуацию в Европе, что смысл победы будет утрачен.

В конечном счете «большая четверка» пошла именно по этому пути. Была создана Межсоюзническая комиссия по репарациям, которая должна была определить германскую платежеспособность к 1 мая 1921 г., а затем разложить долг на тридцатилетний период. Сумма долга — 20 млрд. золотых марок, что равнялось примерно 1 млрд. фунтов стерлингов. Однако все планы англичан быстро восстановить внутриевропейскую торговлю и за счет этого поднять жизненный уровень и смягчить революционное напряжение натолкнулись на жесткое несогласие американцев. «Они готовы, — пишет Кейнс, — помочь Германии, если увидят возможность сделать это без оказания помощи нашим схемам репараций. В то же время они полны решимости наказать Францию и Италию, противостоящие американской стратегии»[588].

Основная дипломатическая работа была проделана между 24 марта и 7 мая 1919 г.: территориальные, финансовые, экономические, колониальные вопросы.

НА БРЕННОЙ ЗЕМЛЕ

Когда Николсон в очередной раз входил в кабинет Вильсона, он видел американского президента растянувшимся на коврике перед камином, Клемансо на четвереньках позади него. Они внимательно рассматривают карту Малой Азии. Речь идет о передаче мандата на Константинополь и Армению Соединенным Штатам. Молодой дипломат-идеалист ужасается тому, что «Малую Азию делят, как сладкий пирог… Их решения аморальны и непрактичны». Подходит черед того, что позже станет Югославией. Президент Вильсон, расстелив карту на ковре в алькове комнаты, склоняется над ней на коленях. «Мы все становимся вокруг него. Похоже, будто мы занялись детской игрой «Каравай мой, каравай». Вильсон объясняет, что было принято на полу по поводу югославской границы. Он излагает дело с исключительной ясностью; к нему возвращается его профессорская манера». Под конец Орландо, стоя на коленях, в патетических выражениях пробует спасти для Италии тоннель Розенбаха. Он говорит, что «неудобно», если тоннель будет начинаться в одной стране, а кончаться в другой. Президент, все еще стоя на коленях: «Мои решения основываются только на желаниях народа. Нельзя сомневаться в его искренности. Хотя в глубине души он должен, однако, помнить, что мы давно уже сползли с этих высот».

Ллойд Джордж и Клемансо давно ждали этого перехода к делу. Именно так зубры западной дипломатии хотели решить мировые проблемы: за спинами народов, совмещая взаимные интересы. Особый колорит встрече придавал Клемансо. Недавно раненный, сидящий в коляске, мрачный французский премьер отнюдь не служил иллюстрацией французской галантности. С точки зрения Клемансо, Вильсону лучше было бы оставаться дома. Он нашел (или ему так казалось) общий язык с полковником Хаузом — «хорошим, — по его словам, — американцем, почти столь же хорошим, как француз». И англичане считали полковника Хауза лучшим из дипломатов, которых дала миру до сего времени Америка. Президент Вильсон не был столь мягким джентльменом.

Не придавал обычного блеска встрече встревоженный Ллойд Джордж. Только что на дополнительных выборах его коалиция потеряла два места. Пресса подталкивала его к тому, чему он и сам особенно не сопротивлялся, — сблокироваться с французами. Торговые круги требовали скорейшего заключения мира. Особенно беспокоили Ллойд Джорджа донесения разведки из Германии: недостаток продовольствия и анархия могут «большевизировать» страну. У британского премьера были и собственные счеты с президентом. Он боялся, что США встанут на путь ускоренного военно-морского строительства и обесценят британскую мощь на морях. Ллойд Джордж был солидарен с Клемансо в том, что с Германии нужно взыскать крупные репарации. Что будет с уставом, с Лигой Наций — это покажет будущее. Сейчас же нужно было решать актуальные проблемы сегодняшнего дня. Итак, тактикой Клемансо и Ллойд Джорджа стало «опускать» обсуждение устава всемирной организации и брать быка за рога, обращаясь к конкретным проблемам.

Теперь, когда лидеры трех крупнейших стран — США, Англии и Франции — решали дела втроем и втайне, никто, даже официальные члены делегаций, не знал, что творится за кулисами, в доме номер одиннадцать на площади Америки. Никогда прежде не было у президента секретов от Хауза, на этом этапе даже верный техасец потерял контакт с творимой тайной.

Несомненно, Вильсон был в сложном положении. Потери демократов на осенних выборах сделали его едва ли не слабейшим (политически) членом «верховной тройки». Ллойд Джордж и Клемансо знали об оппозиции республиканцев в конгрессе, заставлявшей Вильсона отойти от прежней роли своего рода «пророка» и лавировать. Президент хотел укрепить тыл, чтобы снова обрести уверенность в Европе. Вильсон не оставил надежды преодолеть оппозицию его глобальным планам в США. 18 марта 1919 г. он пригласил полковника Хауза и англичанина лорда Р. Сесила обсудить за обедом все возможные варианты пересмотра главного документа Лиги, пункт за пунктом.

Чего добивались сомневающиеся в ценности участия США в Лиге Наций сенаторы? Главным образом следующего: недопущения иностранного вмешательства во внутриполитическую жизнь (американцы еще боялись вторжения Европы в их дела); сохранения во всем объеме «доктрины Монро»; права выхода из Лиги Наций; уточнения прав владельца мандата на выделенную ему Лигой Наций территорию. Как видим, это был несколько более осторожный подход, приверженный господству в Западном полушарии («доктрина Монро») и опасающийся перенапряжения в попытке глобализировать эту доктрину. Вильсон был готов пойти на некоторые уступки «консервативно» мыслящим сенаторам, но не желал отступать в главном: США стали мировой державой, поле деятельности американской дипломатии распространяется на весь мир, провинциализм XIX в. нужно похоронить. На заседании Комиссии по Лиге Наций 22 марта 1919 г. начались решающие обсуждения.

Силой объективных обстоятельств США и Франция оказались на противоположных полюсах. Как уже отмечалось, США видели в Лиге Наций инструмент перевода своего экономического могущества в политическую силу на глобальном уровне. Франция хотела использовать крах Германии, чтобы утвердиться крупнейшей военной величиной Европы. Французский представитель Л. Буржуа потребовал создания международного Генерального штаба и международной инспекции по вооружениям. Ясно, что французский Генеральный штаб, опираясь на победоносную многочисленную армию, рассчитывал доминировать в обеих специализированных военных организациях. Вильсону, разумеется, претило такое возвышение французов в Европе, которому США, при всей их экономической мощи, в реальности мало что могли противопоставить.

В Вильсоне начала закипать кровь. Он видел в действиях французов предпосылку к разделу Германии и обеспечению французской гегемонии на европейском континенте. Французы уже энергичнейшим образом создавали союзную польскую армию для участия в войне против Советской России, французские военные специалисты направлялись в прежние части Австро-Венгрии и на Балканы. В условиях, когда Советская Россия была в огне Гражданской войны и Германия ждала решения своей участи, Париж был близок к реализации своих самых амбициозных планов.

Президент начал запоздалую кампанию по завоеванию общественного мнения Франции. В ближайшее же воскресенье он посетил разрушенные немцами города, а затем в присутствии Клемансо и Ллойд Джорджа постарался наладить мир с генералиссимусом Фошем. И все же он не пошел так далеко, как того хотели французы. Вильсон хотел совсем иной Лиги Наций, он не желал делать ее простым прикрытием для активизировавшейся в Европе Франции.

Вильсон оказался как бы между двух огней. Если США решили «твердой ногой» вступить в Лигу, они благодаря своей экономической мощи могли рассчитывать на группу если не сателлитов, то следующих за ними стран — но это только в том случае, если эти страны не боялись неожиданного выхода США из Лиги Поэтому президент Вильсон, с одной стороны, гарантировал им постоянное американское покровительство, с другой — под давлением сената все же вынужден был обещать конгрессу внести в устав право выхода из Лиги при условии предварительного (за два года) уведомления. Эта поправка пошатнула престиж и влияние Америки в Европе и мире в целом, не удовлетворив при этом изоляционистов в конгрессе. Отступление Вильсона было почти трагически воспринято французами. Перспектива ясно выраженной возможности ухода США оставляла Францию один на один с более населенной и развитой индустриально Германией. Новые союзники среди малых стран тоже «содрогнулись», в этом нет сомнения.

К концу марта 1919 г. парижская эпопея Вильсона достигла своего апогея. Весь мир видел, как за закрытыми дверями три «гранда» современного империализма расписались в своем бессилии договориться. Среди буржуазии стран-победительниц, желавших дележа плодов победы, непрактичный проект американского идеалиста — Лига Наций — стал козлом отпущения в их недовольстве затяжкой решения насущных европейских вопросов. Что толку в Лиге с ее никого не удовлетворяющим уставом, когда на востоке Европы побеждает огромная социальная революция и когда пример новой России каждую минуту может вызвать мощный революционный подъем в поверженных центральноевропейских странах?

Конфликт американской и французской точек зрения перестал быть секретом для кого бы то ни было. Разумеется, у Вильсона всегда был в запасе свой выход: сесть на пароход и оставить весь этот кошмар позади. Но такой капитуляции Вильсону не простят ни история, ни правящий класс его страны. Ради чего тогда были жертвы военного времени? Как он распорядился уникальным историческим шансом? Возможно, французы были бы и не против отплытия несговорчивых янки, хотя они явно хотели иметь их в запасе как членов контрольного механизма, предотвращающего новый бросок Германии к гегемонии в Европе. Да и только ли в Германии было дело? Когда обиженный Вильсон надуто молчал в своем кресле, с европейского Востока поступали потрясающие известия.

Граф Михали Карольи, занимавший сразу три поста — президента, премьер-министра и министра иностранных дел новой Венгрии, — не сумел предотвратить распад «большой Венгрии». В весьма краткое время чешская, сербская и румынская армии оккупировали три пятых венгерской части прежней Австро-Венгрии. Возобладавшие инсургенты в Белграде 13 ноября 1918 г. вынуждены были согласиться на новые демаркационные линии и новые границы. Французы вначале пытались приостановить этот процесс расчленения Венгрии — ведь это была зона французской ответственности, определенная Высшим военным советом союзников. Но французы фактически не могли остановить начавшийся процесс. Расположенных неподалеку французских войск было немного. Вначале они встали на сторону Карольи, но противостоящий блок чехов, югославов и румын был несравненно более мощным.

На Кэ д'Орсе решили сделать благо из неизбежного. По схеме Филиппа Бертело (осью которой было противостояние немцам и большевизму) указанные три побеждающие страны создавали cordon sanitaire против Германии и России. Бертело выдвинул идею «вала» от Балтийского до Черного моря. С помощью Франции и возрожденной Польши, полагали в Париже, галльская дипломатия будет доминировать в Восточной Европе, сдерживая Германию и Россию. Хорошо было лишь на бумаге. В реальной жизни победоносные соседи Венгрии нарушали все соглашения и увеличивали свои территории, что для Будапешта обесценивало всякую опору на Францию. Все новые уступки требовали западные военные наблюдатели во главе с французскими генералами от поверженной Венгрии. И здесь геополитический фактор возобладал. Ультиматум французов от 20 марта 1919 г. расколол венгерское правительство.

Дезавуированный Карольи обратился к революционно настроенным социал-демократам, а те, видя, что только Россия может изменить региональный баланс сил, обратились к венгерским большевикам (сидевшим, между прочим, в тюрьме). Их лидер Бела Кун стал фактическим диктатором Венгрии. 24 марта 1919 г. было сформировано советское правительство Венгрии на более чем три месяца.

Германия бурлила, приближаясь к порогу мощного революционного переворота. Творцы мира в Париже должны были рассматривать свои действия уже в новом историческом измерении. Новый мир грозил сокрушить старый эксплуататорский со всей его дипломатической машиной. Было о чем задуматься столпам Запада в марте 1919 г. Клемансо увидел в общем ухудшении положения залог успеха: «Это заставит нас ускорить выработку общего соглашения»[589].

ГРАНИЦЫ

В начале апреля 1919 г. Вильсон слег. Этот месяц был посвящен главным территориальным проблемам. Франция сражалась как лев за свои восточные границы. За те, споры по которым столько раз приводили к войне. Осложнений было более чем достаточно. Еще одна жертва — Бельгия требовала изменений границ и с Германией и с Люксембургом. Но осевой проблемой было желание Франции создать разделяющий Францию и Германию Рейнланд. Постепенно все большую жесткость принимала поддержка Францией своих восточных антигерманских соседей — Польши и Чехии. Яростно столкнулись две идеи: американская самоопределения и французская санитарного кордона. Это противоречие било по самым уязвимым местам британской политики, по самой главной проблеме: до какой степени Британия должна вмешиваться в европейские дела. Это противостояние изолировало итальянцев — те думали только о длине своего адриатического побережья. Этот американо-французский спор столкнул идеалистов, веривших в единые, общие принципы, и суровых реалистов, предлагавших прежде всего посмотреть на политические карты.

Идея «свободного Рейнланда» процвела в короткое время — между 14 и 18 апреля 1919 г., когда Ллойд Джордж отсутствовал (занятый внутренними делами), а Вильсон еще не пошел ва-банк против новых германских государств. Клемансо готов был пойти на многое ради создания нейтрального Рейнланда, но англосаксы ощетинились. Ему удалось добиться только демилитаризованного статуса Рейнланда. Местные жители не имели права на военную подготовку, а германское правительство на ввод туда воинских частей. Англичане и американцы пообещали Франции немедленную военную помощь в случае захвата Германией Рейнланда в смысле ввода туда воинских подразделений. Хауз был за гарантии Франции в этом случае, но все зависело от президента. И от американского сената. Американцы вступали в дело в случае «неспровоцированной атаки со стороны Германии». Клемансо был бы счастлив иметь эту оговорку при одном условии: «неспровоцированная агрессия определяется как вхождение германских войск в пятидесятикилометровую зону за берегом Рейна». Это было главное, чего хотел Клемансо и Франция.

Но даже французы не были едины. Фош не желал признавать Рейнланд частью Германии ни при каких обстоятельствах. Если немцы быстро выйдут к портам Северного моря, то англоамериканские гарантии потеряют всякий смысл. Ллойд Джордж пообещал построить туннель под Ла-Маншем. Но самым большим противником независимого Рейнланда был личный секретарь премьера Филипп Керр. Он участвовал в работе специальной комиссии по этому вопросу еще в феврале 1919 г., где он столкнулся с Андре Тардье. Керр полагался на всемирное разоружение, что и было зафиксировано в написанном им «меморандуме Фонтенбло». Весной 1919 г. «всемирное разоружение» было лейтмотивом британской внешней политики. Скептики говорили: а как же иначе, страна без постоянной армии не может иначе относиться к миллионной германской армии. Но очень многие в Британии утверждали, что немцы не вторгнутся во Францию вновь. Мы видим, как убеждает в этом французского посла в Лондоне лорд Керзон 2 апреля 1919 г.[590] После этой жуткой войны, объяснял Керзон Клемансо 17 марта, «произойдет перемена в мировой международной системе». По меньшей мере, в западном мире. Если же Германия не оставит своих мечтаний об экспансии, то полем этой экспансии будет европейский Восток[591]. Англичане были удовлетворены точкой зрения бельгийского короля Альберта, который выступил против французского военного присутствия в Люксембурге и который пришел к такому стратегическому выводу: «Германия более не будет опасной еще двадцать или двадцать пять лет»[592]. Но Клемансо сумел сблизиться с полковником Хаузом, и (с согласия президента) французы получили право пятнадцать лет оккупировать Рейнскую область. Ллойд Джордж был в ярости, но против такого тандема он выступить не мог. Клемансо постарался смягчить его недовольство: «Я не спрашиваю о многом, мне достаточно, чтобы вы оставили один батальон и флаг»[593].

Конец апреля характерен «пробуждением» итальянцев, до сих пор настолько находившихся в тени, что протокол периодически не фиксировал их присутствия. Вильсон относился к итальянцам с презрением. Американский президент никак не собирался уступать им. В данном случае принцип «самоопределения» был священен. Англичане и французы относились к Орландо и Соннино с гораздо большим сочувствием, и они безусловно поддержали бы итальянскую позицию, если бы она придерживалась условий секретного Лондонского договора. Но Орландо не мыслил мирного договора без отнятой у распавшейся Австро-Венгрии славянской Фиуме. Накал страстей перехлестнул через край: 22 апреля вся итальянская делегация покинула переговоры и возвратилась в Рим. «Четверка» стала «тройкой».

ПОЛЬША

Полковник Хауз, возглавлявший американскую делегацию в дни болезни президента, после событий в Венгрии и в Одессе заметил: «Я предпочел бы немедленный мир и возвращение к порядку, более совершенному миру, отложенному в будущее». С чем Ллойд Джордж и Клемансо полностью согласились.

Но более всего проблем вызвала снова появившаяся на политической карте Европы Польша, которую Наполеон назвал «ключевым камнем европейского свода». Едва ли нужно напоминать, что ее границы были подлинно былинными; они не существовали уже столетия.

Британские консерваторы предпочитали не вникать в характер спорных аргументов поляков; пусть здесь порядок наведут немцы. Иначе большевизм ворвется в Центральную Европу. И чтобы не было нужды в британских дивизиях.

Ллойд Джордж не был большим поклонником Польши. С его точки зрения, она заслужила свой исторический крах. Он довольно часто проводил аналогии между Польшей и Уэльсом. В обоих случаях крупные землевладельцы погубили свой край. В современном польском правительстве он видел «клику жадных феодальных лендлордов, которые вовсе не сражались во время войны вместе с Британией»[594]. Почему британский премьер должен был считать Восточную Галицию польской провинцией? Население Восточной Галиции является украинским.

Вызрел общий вопрос: согласен ли Запад воевать за спорные польские границы? Мнения на Западе разделились. Так называемый «меморандум Фонтенбло» очень критично относился к Комиссии по польским делам, чье решение признавало за Польшей полный контроль над балтийским портом Данциг и над стратегической железной дорогой, идущей от Данцига к Варшаве. Меморандум утверждал, что «данцигский коридор должен быть обозначен безотносительно к стратегическим или транспортным соображениям… так, чтобы включить в свой состав минимально возможное число немцев»[595]. Ллойд Джордж говорил «большой четверке», что не следует беспокоиться по поводу чувствительности поляков. Главным соображением является облегчить немцам возможность подписать мирный договор. Франция, если у нее будут оспаривать Эльзас, готова пойти на войну. «Но согласны ли мы воевать за Данциг?»

Те же принципы Ллойд Джордж прилагал к границам нового государства Чехословакия. И здесь, как и в случае с Польшей, главными защитниками лимитрофов явились французы. «Если исходить из принципа сугубо национального самоопределения, то, — говорил француз Жюль Камбон, — карта новых стран будет представлять из себя шкуру леопарда». Пользуясь одним из отсутствий Вильсона, Клемансо предложил в данном случае воспользоваться старой картой, разделяющей Богемию и Германию. Так решилась судьба судетских немцев[596].

Проблема Польши заключалась прежде всего в том, что у нее не было даже «старых карт». Не было «старых границ». Здесь главным фактором была решимость маршала Фоша воспользоваться коллапсом Германской и Австро-Венгерской империй в интересах укрепления восточного союзника Франции. Фош разворачивал свою карту региона со словами, что плоские Польша и Румыния едва ли могут быть надежным оплотом от большевизма — и поэтому их нужно укрепить: от реки Буг на севере до Днепра на юге. У Польши историческая миссия — сдерживать Россию и Германию.

В конце марта 1919 г. западные союзники помогли перебраться в Польшу армии Халлера; они высадились именно в Данциге. Клемансо преодолел Ллойд Джорджа при молчащем Вильсоне. Для Клемансо в данном случае ничего не могло быть важнее военно-стратегических соображений. Почему молчал Вильсон? На него было оказано огромное воздействие. Приведем пример. 31 марта 1919 г. группа польских крестьян, «весело декорированная красным шитьем, с казацкими меховыми шапками», вошла в офис президента. Они просили инкорпорировать в новую Польшу 120 тыс. своих единоплеменников. Их сопровождали польский ксендз и польский астроном. «Горные костюмы крестьян не стирались с момента создания и пахли травами и козлами, оставленными на родине»[597].

Ничто не могло остановить Клемансо. Он пишет Ллойд Джорджу, что «силой новорожденных стран является национализм. Стратегия и экономика должны определить их границы, столь важные для Запада, обеспокоенного германской экспансией и большевизмом. Армия Халлера была с западной помощью переправлена в Восточную Галицию, завоевав ее для Варшавы. Президент Вильсон обязан был думать о миллионах польских голосов для демократической партии, и он не стал осуждать нарушение прав украинцев на самоопределение. Так же вел себя и Клемансо, которого волновали не польские избиратели, а создание противовеса Германии с Востока. Ведь Польша начала войну с Советской Россией, зачем же помогать большевикам, которые стремятся поднять на борьбу рабочий класс западных стран?

И все же Ллойд Джордж понимал цену обиды крупнейшей индустриальной страны Европы. 1 апреля 1919 г. он выдвинул идею превращения Данцига в «свободный город». Жива ли ганзейская столетняя традиция? «Они процветали во времена, когда уважение к международным законам было более прочным, чем сегодня». Премьер также считал, что соседняя провинция Мариенвердер, большинство в которой составляли немцы, должна быть частью Восточной Пруссии; в этом случае польский выход к морю был очень узким. Но Вильсон настаивал, что судьбу Мариенвердера должен решить плебисцит. Ллойд Джордж считал, что удовлетворить поляков — «пустая трата сил». «Мой совет: выработать самим план и навязать его полякам»[598]. Свободный город Данциг отдать в управление Лиги Наций (хотя таможенные права отдать полякам).

Поляки были возмущены. Падеревский не видел «средних веков» в расколе Германии. Поляки, говорил президент новорожденной Польши, очень хорошо знают, что такое германские гарантии. Для них они просто «клочки бумаги». И так было с десятого века до наших дней. Тевтонский орден вгрызался в Польшу огнем и мечом, несмотря на множество миролюбивых соглашений. Поляки категорически отказались от идеи референдума в Мариенвердере. «Так можно решать разногласия с союзниками, но не с врагами». Но «большая четверка» уже тогда боялась германской «ирреденты». Падеревский предупреждал, что «сколь мало бы ни было изъято от Германии, это в любом случае приведет к движению Germania irredenta».

Ллойд Джордж старался объяснить, что предлагает своего рода «самоуправление для Данцига». Данциг будет «меньше автономен в отношении Польши, чем Канада в отношении Англии». Уговорить Падеревского было невозможно. К тому же он чувствовал поддержку Франции. Он утверждал, что Польша с населением в 25 млн. нуждается в Данциге. «Это вопрос жизни или смерти». Германия же, с населением в 60 млн. человек, прекрасно без него обойдется, у нее есть Эмден, Бремен, Гамбург, Штеттин и Кенигсберг. Почему не дать полякам всего один порт? Склонить Ллойд Джорджа все же не удалось.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

«Большая четверка» 13 апреля приняла решение призвать полномочных представителей Германии в Версаль 25 апреля 1919 г. Именно в Версаль — где 18 января 1871 г. была провозглашена Германская империя. Удобным было и то обстоятельство, что весь административный аппарат Верховного военного совета западных союзников размещался именно в Версале. Клемансо убеждал, что подписание мира в Париже опасно — он был мэром Монмартра в 1871 г.

Старый город французских королей, Версаль хранил в своем ансамбле и относительно современные здания. Одним из них был отель «Дворец Трианон», расположенный на самой оконечности великого парка. В ходе последнего года войны здесь заседало Верховное военное командование западных союзников. Длинные коридоры. Высокие белые потолки, огромная столовая в северной части здания; часы громко отбивали неумолимое время.

Немцы ответили 20 апреля 1919 г. телеграммой: «Мы посылаем в Версаль троих представителей от Вильгельм-штрассе — Херрена фон Ханиэля, фон Келлера и Шмидта с целью получить предварительные мирные предложения и немедленно доставить их в Берлин». Вспышка негодования в Париже. Ллойд Джордж ответил, что «мы не сможем встретиться с этими посланниками». Такие манеры говорят о неуважении. Четыре великие западные державы уведомили германское Министерство иностранных дел, что примут только обладающих всеми необходимыми полномочиями представителей Германии.

Вопреки устойчивой легенде, французы сначала не пытались создать унизительные условия для побежденной стороны. 7 мая 1919 г. столы разместились подковой — точно так, как «большая десятка» размещалась во французском министерстве иностранных дел на Кэ д'Орсе. Секретари и помощники сидели непосредственно за главными — официальными членами делегаций. Отдельный стол в основании подковы обычно использовался Клемансо как председательская трибуна. Теперь этот стол предназначался германской делегации, а Клемансо сидел во главе полукруга противостоящих столов. Американская делегация — по правую от него сторону, а британская — по левую.

За два дня до предполагаемого подписания Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж посетили этот зал, и было специально решено не создавать такой ситуации, когда германская делегация смотрелась бы обвиняемой. Проблемой было разместить сорок пять специально отобранных журналистов. Это заставило продвинуть германский стол далеко вперед, и он поневоле оказался окруженным полукольцом из двадцати семи делегаций, представляющих противостоящую коалицию. Вот теперь немцы оказались в роли изолированных и практически обвиняемых. Изолированных самым очевидным образом.

Церемония была назначена на три часа дня. Было жарко. Многие говорили о «первом дне лета». Утром «большая тройка» обсуждала адриатические проблемы, когда внезапно открылась дверь и в помещение вошли, словно ничего не случилось, улыбающиеся члены итальянской делегации. Итальянский премьер кошачьим шагом занял свое пустующее кресло. «Мы были слишком поражены, чтобы сказать что-либо, — поделился Вильсон позже со своим секретарем. — Словно он и не удалялся»[599].

Не будем превеличивать величину толпы, собравшейся у отеля «Трианон». Правда, собрание красок было пестрым: хаки, темно-синее, серое, черное, зеленое. Клемансо прибыл первым — водитель его «Роллс-Ройса» был чемпионом Франции. Орландо и Соннино улыбались с примечательной безмятежностью. Все представители союзников сели на свои стулья ровно в три пополудни. Не было только польского президента Падеревского. Маэстро думал, что опаздывать — хорошая манера. Только в театральном мире; в этом же, дипломатическом, все смотрели на «большую тройку».

Неправда то, что большинство присутствовавших в зале не знали условий выработанного мира. Эти условия достаточно широко обсуждались, и утренние газеты дали адекватное изложение основных положений. Неверно утверждать, что условия мира были полным сюрпризом для немцев. Специально назначенный чиновник Министерства иностранных дел, Эдгар Ханиэль фон Хаймхойзен, просвещал на эту тему активистов Национальной ассамблеи, кабинет Шейдемана и различные заинтересованные группы. Его предсказания оказались на удивление точными: Лига Наций; разоружение Германии; демилитаризация приграничных районов; судьба Эльзаса и Лотарингии; экономические права Франции в Сааре; передача Познани Польше, получающей выход к морю; потеря колоний. Фактически немцев удивил в предоставленном тексте лишь вопрос о репарациях.

В две минуты третьего французский дворецкий в черной ливрее и бриджах по колено, украшенный внушительной серебряной цепью, возвестил: «Господа немецкие делегаты». Все поднялись, и воцарилось молчание. Тип немца, который Запад встретил в министре иностранных дел графе Брокдорф-Ранцау, не был ему знаком. Надо сказать, что во время контактов последних месяцев западные политические деятели и дипломаты так и не смогли найти точки соприкосновения с германскими коллегами по переговорам. И вошедшие были незнакомцами. Высокий, худой и белый как мел Брокдорф-Ранцау вел за собой пятерых членов делегации и двух переводчиков. Никто на Западе тогда не знал, что Брокдорф-Ранцау уже в декабре 1938 г. выдвигал предложения отказать Западу в подписании мирного договора. Брокдорф-Ранцау был аристократом бисмарковского, «восточного» направления. Он был превосходно образован, сильной стороной его личности было планирование, постоянный анализ. Ему представлялось, что будущее Германии скорее на европейском Востоке.

Еще один делегат — Кесслер, весьма нервическая натура, также не питал особой симпатии к веймарскому творению социал-демократов. О нем американец Генри Уайт написал: «Никогда не видел более открытой формы нервозности в дипломате; его колени буквально сходились друг к другу, и казалось, что в любой момент он может потерять сознание»[600].

Клемансо хладнокровно возвестил: «Наступил час для подведения наших счетов. Вы просили о мире. Мы настроены дать вам его». Клемансо назвал документ «вторым Версальским договором». По поводу договора не будет устной дискуссии. Он дал немецкой стороне право на письменный ответ в течение пятнадцати дней. Доктор Вальтер Симмонс, который вел все административные дела германской делегации во время переговоров с русской делегацией в Брест-Литовске в марте 1918 г., написал своей жене, что Клемансо «сказал свои вступительные слова краткими фразами стаккато, он словно выбросил их с концентрированной злостью и презрением, что с самого начала сделало для немцев ответ невозможным»[601].

Обстановка была нервная. Обычно безукоризненно хладнокровный Манту так и не смог перевести слова Клемансо на хороший английский язык. Переводчик на немецкий язык сделал свое дело еще хуже. Во время перевода Поль Дютаста передал германской стороне договор — документ в 80 тыс. слов. Граф Брокдорф-Ранцау поднялся и взял этот документ с поклоном, прошелся по нему пальцами и отложил в сторону.

ВОПРОС О ВИНЕ

Именно в этот момент граф Брокдорф-Ранцау постарался испортить союзникам праздник. Он не удосужился встать и, в отличие от Клемансо, сидя ответил победоносным союзникам, ответил довольно долгой речью. Слова Брокдорфа-Ранцау, произнесенные резким голосом, соответствовали его манерам: «От нас требуют, чтобы мы признали себя единственными виновниками войны. Такое признание в моих устах было бы ложью». Он признал «глубину нашего поражения и степень нашего бессилия. И интенсивность злобы, которая встречает нас». Он признал, что, возможно, германское правительство и внесло свою лепту в войну, но, по большому счету «виноват империализм всех европейских стран». Возможно, что германские вооруженные силы «внесли свой вклад в грехопадение войны», но то же сделали и союзные армии. Ранцау признал несправедливость, совершенную в отношении Бельгии, и предложил германские репарации для восстановления Бельгии и Северной Франции. Да, «возможно, военные преступления трудно простить, но они были совершены в борьбе за победу», в то время как союзники продолжали чинить преступления уже после подписания перемирия в форме морской блокады — в результате «сотни тысяч мирных людей погибли после 11 ноября, убиты хладнокровно и сознательно уже после того, как наши противники возымели определенную победу». Ранцау сказал, что его люди изучат представленный документ «в надежде, что наша встреча сможет дать окончательный результат в чем-то, что смогут подписать все»[602].

Зал затих. Ллойд Джордж играл ножом из слоновой кости для разрезания бумаг и в конце концов сломал его. Клемансо барабанил пальцами по столу с непроницаемой улыбкой. Австралийский премьер Хьюз потребовал, чтобы Ранцау встал. Вильсон был возмущен не менее других. Выходя из зала, он сказал: «Отвратительные манеры!.. Немцы действительно глупый народ. Они всегда делают не то, что надо. Они всегда делали ошибки во время войны — почему я и нахожусь здесь. Они не понимают человеческой природы». Но внутренне Вильсон был не намного больше удовлетворен проектом договора с Германией, чем граф Брокдорф-Ранцау. Вот его подлинные слова: «Если бы я был немцем, я бы никогда не подписал этого договора».

Трудно представить себе сейчас, насколько далек был тогда в Берлине Вильсон от Клемансо и Ллойд Джорджа, но протест против союзных условий мира был обращен прежде всего к американскому президенту. Именно от него немцы ждали закулисной защиты. Разочарование германской делегации было направлено прежде всего против него. Канцлер Шейдеман обрисовал ситуацию так: «Президент Вильсон является лицемером, а Версальский договор представляет собой самое злостное преступление в истории».

Немцы готовили свой ответ задолго до приезда Ранцау в Версаль. Это был больной для Германии вопрос, и он подвергся в стране основательному обсуждению. Одним из центров такого обсуждения стал Гейдельбергский университет, где в феврале 1919 г. было создано особое Гейдельбергское объединение, целью которого было определение причин начала войны. Принципы этого объединения выработал, уйдя в отставку, принц Макс Баденский, плотно приступивший к этому вопросу еще в ноябре 1918 г. — он читал лекции на эту тему в университетах и организовывал сторонников. Он верил в то, что воля (или ее отсутствие) будет определяющим фактором на грядущих переговорах и в целом в будущем страны. В принятой в марте 1919 г. резолюции ведущие германские специалисты в области права, истории и социологии пришли к выводу, что «союзники не имеют права выносить суждения по вопросу, в который они сами вовлечены».

И теперь Брокдорф-Ранцау, сидя, выразил надежду, что «возможно, будет выработано нечто, что сможем подписать мы все».

Клемансо спросил: не желает ли министр что-либо добавить? Жестом указательного пальца Брокдорф-Ранцау дал понять, что ему нечего добавить. Клемансо объявил: «Таким образом, заседание закончено». Делегаты начали подниматься, но Клемансо умолял не спешить. Сидя в своих креслах и на своих стульях, политики и дипломаты союзников наблюдали уход немцев. Дойдя до двери, граф Брокдорф-Ранцау развернулся лицом к союзникам и закурил сигарету.

НЕМЕЦКИЕ «НИ ВОЙНЫ, НИ МИРА»

Непредвзятым наблюдателям было очевидно, что веймарские вожди Германии, помимо прочего, хотели нажить политический капитал за счет простой формы использования патриотизма — протеста против суровых условий Версальского мира, согласно которому Германия отдавала в пользу соседей 13 % своей территории и 10 % своего населения. В тот момент немцы едва ли могли разобраться в оттенках американо-франко-английского конгломерата отношений; в противном случае они, видимо, должны были играть не против, а за Вильсона. Вильсон от лица «тройки» писал, после выпада Брокдорф-Ранцау, «ответ на ответ»: «Совет не может опуститься до дискуссий о своем праве настаивать на условиях представленного текста мирного договора. Он может рассматривать лишь практические предложения полномочных германских представителей».

В последовавшие дни стороны обменялись нотами. Последовали недели страстных дебатов. Немецкие эксперты прислали свои комментарии к переданному им тексту. Союзные эксперты отказались изменить согласованные между собой условия. Курьеры сбивались с ног, принося немецкие «поправки» и союзные отказы. Большинство германских критических замечаний исходило из того, что данный пункт не согласуется с «14 пунктами» президента Вильсона — или с обещанием государственного секретаря Лансинга.

Союзники же ссылались на «варварские разрушения, совершенные германской армией», или на «германскую агрессию и ее последствия». Подавляющее большинство нот касалось Польши и германо-польских границ. 29 мая 1,919 г. немцы прислали в Париж небольшую книгу, в которой давалось описание того, что произойдет с миром в том случае, если текст предложенного союзниками договора не будет значительно ревизован. В книге достаточно детально рассматривались вопросы репараций, территориальных изменений и вопрос о «виновности за войну».

Немецкий ответ от 29 мая 1919 г. на подписанную Вильсоном ноту западных держав вызвал панику даже у претерпевших все. Даже Ллойд Джордж всерьез теперь опасался, что Германия возобновит военные действия. В Вашингтоне и в Лондоне, как и в штаб-квартирах американцев и англичан в Париже, стали задаваться вопросом, не перегнули ли союзники палку в своем обращении с Германией. Лишь Клемансо упорно полагал, что суровость условий мира недостаточна, и 2 июня заявил своим американскому и английскому коллегам, что любая уступка Германии вызовет падение его кабинета и приход к власти во Франции еще более жесткой в отношении Германии политической коалиции.

Могла ли Германия реально изменить условия мира? Эти дни и недели едва не привели к новой войне.

ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

Трудно передать то ожесточение, которое охватило Германию после раскрытия условий мира. Германская делегация в Версале разместилась в прежнем доме мадам Помпадур — отеле «Резервуар», совсем неподалеку от отеля «Дворец Трианон». Германская делегация, ознакомившись с текстом, единодушно проголосовала против принятия подобных мирных условий. Они потребовали фундаментальной ревизии условий. Прозвучали предложения немедленно отбыть в Германию. В телеграмме президенту Эберту германская делегация докладывала, что предложенный договор «невыносим и его невозможно выполнить»[603]. Телеграмма настаивала на том, чтобы президент Эберт, обращаясь к германской нации, употребил именно эти слова.

Многие в Германии не уделяли должного внимания Парижской конференции — в стране шла Гражданская война. «Фрайкоры» бились на улицах Мюнхена, и невиданная республика, созданная независимыми социал-демократами, теряла свои баварские позиции. Несколько тысяч человек погибли в уличных боях. В Берлине крушение Баварской советской республики отметили военным парадом. В Веймаре ликования не было — Национальная ассамблея была 15 апреля распущена на пасхальные каникулы. Итак, в Германии существовали особые условия — парламент отсутствовал, а гражданская война продолжалась. Собственно, это была стандартная ситуация для всего периода после ноября 1918 г.

Получив союзные условия, президент Эберт решил устроить неделю национального траура вследствие «самого горького разочарования и невыразимого горя всего народа». Запрещены были все увеселительные мероприятия. Театры обязаны были иметь «только такой репертуар, который соответствует серьезности этих мрачных дней». Канцлер Шейдеман объявил, что предложенные условия мира являют собой «смертельный приговор» Германии. Специальная сессия Национальной ассамблеи была назначена на 12 мая 1919 г.

Бушевало возмущенное людское море. 15 мая 1919 г. вокруг рейхстага собрались 200 000 человек. Митинг открыл министр колоний Йоханнес Белл, возвестивший о том, что будущее страны лежит в африканских колониях. Президент Эберт заверил присутствующих, что правительство не намерено подписывать карфагенский договор.

На указанной специальной сессии доктор Вильгельм Каль, профессор юриспруденции, воззвал к памяти Иоганнна Готлиба Фихте, первого ректора Берлинского университета, который так воззвал к патриотическим чувствам немцев, что они вышвырнули Наполеона из страны. Шейдеман предсказал, что «отсохнет рука, которая создала такой позорный договор, условия которого «неприемлемы». Шейдеман особенно был взбешен созданием «польского коридора» — горький комментарий к принципу «самоопределения наций»[604].

Германская пресса приняла самый жесткий тон. Газеты пестрели оценками типа «неприемлемо», «нетерпимо», «неисполнимо». В своей официальной речи канцлер Шейдеман, по существу, повторил аргументы «сидячего» Брокдорф-Ранцау. Версальский корреспондент «Берлинер тагеблат» охарактеризовал душевное состояние присутствующих как «приговор Германии к смерти». Германская цивилизация взошла на плаху. «Антант кордиаль» готова задушить главную хранительницу культуры. Рабство, которое предназначено Германии, «во много раз более жестокое, более варварское, более позорное, чем рабство прежних времен; к примеру, немецкие военнопленные работают без оплаты своей работы. Германская торговля низведена до нуля. После пяти столетий конструктивной работы Пруссия вычеркивается с карты мира.

Как и в годы войны, германская пропаганда жесточайшим образом обращалась с Британией. В эту «неделю скорби» Англия осуждалась за продолжительный характер войны, за «балканизацию» Европы. «Фоссише цайтунг» писала: «Британия празднует триумф не только над Германией, но и надо всей Европой»[605]. Францию немецкие газеты называли не иначе как «гиеной». (К слову говоря, немцы совершенно неверно избрали главный предмет своего ожесточения. Как раз Ллойд Джордж объективно был почти союзником Германии в рядах «большой тройки». И карикатуристы рейха зря изображали Джона Буля с акульими зубами. Более тонкий подход, пожалуй, мог бы определенным образом оттенить более мягкую британскую политику.)

Германское правительство вернулось после каникул в тихий Веймар, куда 18 июня прибыл граф Брокдорф-Ранцау. Шейдеман заявил, что этот договор он не подпишет никогда, и ушел в отставку. Президент Эберт также пытался уйти в отставку, но лидеры большинства социал-демократов уговорили его сохранить свой пост — иначе в стране начнется хаос. Брокдорф-Ранцау также ушел в отставку. Эберт призвал сформировать правительство социал-демократа Густава Бауэра; тот сформировал коалицию с центристами Эрцбергера, выступил с заявлением перед Национальной ассамблеей и тоже ушел в отставку. Отчаявшийся Эберт призвал Бауэра вновь, и тот согласился. До начала новой войны на Западе оставались часы.

Было видно, что Германия агонизирует. Немцы сожгли трофейные боевые знамена французов. Что было более серьезно, 21 июня 1919 г. на Оркнейских островах, в северо-западной оконечности Скапа-Флоу, немецкие матросы начали бросать свои пожитки в пришвартованные лодки. Немцы начали топить свои военные корабли. Накренился на борт огромный «Фридрих дер Гроссе». «Брюммер» исчез под водой первым. На линейном корабле «Гинденбург» еще реял кайзеровский штандарт. Некоторые из офицеров надели белые перчатки и закурили сигары. Дольше других не мог пойти под воду «Зейдлиц».

Английская эскадра возвратилась с торпедных маневров примерно через два часа. На следующий день британский адмирал Фримантл выразил свое негодование свершившимся. Германский адмирал фон Ройтер взял на себя всю ответственность за содеянное. Это совершенно вывело из себя Клемансо, рассчитывавшего на значительную часть германской эскадры.

Вальтер Ратенау поспешил обозначить новые горизонты. В журнале «Будущее» 31 мая 1919 г. он опубликовал статью «Конец». Он постарался подвести резюме германской дипломатии последних лет. Необоснованной была вера в подводные лодки, в сдержанность Америки, в вильсоновские «14 пунктов».

В состояние разбалансированности пришла германская армия. Сидящий в Кольберге генерал Тренер совещался с высшими лицами теперь уже социалистического рейха. 14 мая его вызвали в Берлин. С точки зрения Тренера, минимальной численностью германской армии был предел в 350 тыс. человек. Теперь для Тренера главным было сохранить единство рейха. По мнению Тренера, потеря Рейнланда или Баварии будет страшным ударом по рейху, но к подлинному коллапсу Германию приведет потеря восточных территорий[606]. Вооруженные силы Германии могут устоять против Запада или Востока, взятых отдельно. Но у рейха нет сил сопротивляться обеим сторонам. Тренер советовал высшему военному руководству отступить на Западе (рассчитывая, что западные союзники на некоем этапе в будущем потеряют солидарность). В то же время германские войска должны жестко стоять против поляков, защищая германские восточные земли.

В такой обстановке возникла тема «национал-большевизма». В начале марта 1919 г. Кесслер, поддерживаемый «фрайкоровцами» Рейнгарда, начал пропаганду коалиции, совмещения «традиционной прусской дисциплины с новыми, социалистическими идеями». Во время национальной «недели скорби» национал-большевизм стал главным предметом общественных дебатов. Так, доктор фон Унгерн-Штерберг обсуждает эту идею 13 мая 1919 г. в газете «Дойче альгемайне цайтунг»: «Сближение Германии с Советской Россией будет иметь в качестве немедленных последствий стабилизацию ныне порушенной ситуации. Мы в будущем должны иметь экономические отношения с Россией, наши отношения не должны быть скомпрометированы мирным договором… Только Англия и Франция могут противостоять нам»[607]. Германии следует просто отвернуться от Запада и построить империю на Востоке. Популярность этой идеи сразу стала необычайной. Единственные, кто откровенно были против нее, — германские либералы. Чрезвычайно неловко себя чувствовали с этой идеей германские социал-демократы — правительство Шейдемана. Орган социал-демократов «Форвертс» писал, что Россия слишком бедна, а состояние ее слишком хаотично, чтобы быть привлекательным. Но нужно отметить, и в «Форвертс» находилось место для аргументации идеи союза с Россией.

На кого же мог опереться Запад во внутригерманском раскладе сил? Прежде всего на политика, который первым перешел линию фронта, чтобы подписать перемирие, — на Матиаса Эрцбергера, лидера центристских сил. Эрцбергер был категорически против Брокдорф-Ранцау в его вызове Западу. Он и не разговаривали и игнорировали друг друга. Эрцбергер говорил, что политика отсылки нот западным союзникам никуда не ведет. Что произойдет, если Германия не подпишет мирного договора? Западные армии войдут в Германию и отделят юг от севера. Поляки войдут в Германию с Востока, и все дело кончится тем, что Берлин подпишет еще худший мир. Эрцбергер предлагал немедленно подписать имеющийся мирный договор за исключением статей 227–231 (об экстрадиции кайзера и его советников и об определении «виновника начала войны»)[608].

Но на Эрцбергере было несмываемое пятно — он был человеком, остановившим войну посредством германской просьбы о сдаче. Националисты — да и все прочие — не желали иметь с ним дело, он был конченый политик. Все — от пангерманистов до национал-большевиков — к Эрцбергеру испытывали если не ненависть, то глубокое подозрение.

РЕАКЦИЯ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Итак, немцы не разобрались в стратегической ситуации: они считали страной, способной их понять, Америку, тогда как все доступные ныне документы говорят о том, что Британия склонна была к модификации договора. Ее, а не вильсоновское окружение, стоило охаживать немецким дипломатам и политикам.

Ллойд Джордж не любил поляков, и это сказывалось на его политических воззрениях. (Это было очень на него похоже — премьер эллинофил и не любил турок.) Это был сильный премьер и один из самых талантливых британских политиков XX в. Его неприязнь была страшной силой. Его энергию не мог в его время превзойти никто. Он вел Британию, ослабившую свою двухпартийную систему, твердой рукой. Начиная с 1916 г. он смело двигался в водах мировой политики.

В мае 1919 г. противоречивые чувства раздирали его. Прежний банкир мира оказался в сложной финансовой ситуации, когда его должники не могли ему платить, лишая Лондон возможности рассчитаться с американскими кредиторами. Кейнс выдвинул план «Оздоровления европейского кредита», согласно которому участники финансовой замкнутой кривой прощали друг другу свои военные долги. Для Лондона это было рациональнее, чем трясти пустые европейские кошельки. 5 мая 1919 г. президент Вильсон ответил следующим образом: «Наши экономические специалисты и финансовые эксперты здесь в Париже убеждены, что представленный план снабжения Германии работающим капиталом лишен здоровой основы. Как можно снабжать Германию капиталом, лишая ее собственного капитала полностью?» Англичане посчитали эти слова частью лицемерия янки, потому что растущие экономические претензии к Германии возникают именно ввиду отказа Вашингтона компромиссно решить проблему европейских долгов[609].

Во время, когда все прославляли британо-американскую дружбу, Ллойд Джорджу очень не нравился американский военно-морской бюджет, ставящий американский флот на один уровень с британским. Зачем он Америке, если не для подрыва британского мирового морского могущества? Британский премьер начинает выступать за всеобщее разоружение. Ему более всего необходимо американское разоружение. Американцы не без жадности смотрели на разделяемый германский торговый флот. Добавление 654 тыс. тонн германских судов делало США передовой мировой державой на морях. А ведь у нее не было четверти мира под своим флагом, надобности в связях с доминионами. А ведь Британия потеряла в морской пучине более семи с половиной миллионов тонн торговых судов (в то время как США — 350 тыс. тонн).

Единственное, что по-настоящему утешало Ллойд Джорджа, — это были мачты германского флота, покорно стоявшие в главной гавани британского флота Скапа-Флоу: одиннадцать линейных кораблей, пять тяжелых крейсеров, восемь легких крейсеров и пятьдесят эскадренных миноносцев разного типа. Эта армада в полмиллиона тонн водоизмещения обещала быть заметной прибавкой к морскому могуществу Британии.

Ллойд Джордж не менее кого-либо другого приложил руку к созданию текста мирного договора. Но ему не нравилось то, как пользуются ситуацией поляки, оккупирующие все, что плохо лежит. Раздражение росло среди рядовых сотрудников британской делегации. Многие из них просто не любили французов. Другие были плохо размещены, работали много, а получали мало. Повсюду витала страшная опасность познакомиться с «испанкой». Гарольд Николсон размышляет: «Не ужасно ли то, что счастье миллионов людей решается таким образом»[610]. (И это при том, что Ллойд Джордж лучше других организовал работу отдельных комиссий; британская делегация была самой организованной. И англичанин Хэнки — секретарь конференции — делал броуновское движение конференции осмысленным).

В последнюю неделю мая 1919 г. Ллойд Джордж начал инициативу, которая способна была эвентуально разрушить пресловутый договор. В качестве предлога он использовал последнюю (из многочисленных) ноту немцев — от 29 мая. Ллойд Джордж и лорд Риддель ужинали вместе и бросали взгляды на прибывший германский интеллектуальный продукт — 65 тыс. слов, величиной с договор или с роман средней величины. Ряд его советников был очень критичен в отношении договора. Всеми уважаемый бур — глава южноафриканского правительства Сметс — со всем присущим ему прямодушием указывал, что финальный договор не соответствует «14 пунктам» президента Вильсона, на которых базировалось согласие немцев прекратить боевые действия. Эту точку зрения разделял один из ведущих лейбористов — Джордж Барнс. Теперь в присланном немцами документе содержалось скрупулезное сопоставление «14 пунктов» и полученного немцами договора. Подсказка в нужный момент.

Ллойд Джордж вызвал двоих членов своей имперской делегации. Заседание 1 июня 1919 г. было, по словам самого премьера, «одним из самых примечательных заседаний кабинета, когда-либо имевших место в Британской империи». Присутствовали почти все члены кабинета и премьер-министры доминионов. Заседание всеми характеризовалось как спокойное и рассудительное. Присутствующие потребовали ревизии договора. Премьер суммировал услышанное: определить фиксированную сумму репараций; период оккупации сократить до нескольких лет; Германию немедленно принять в Лигу Наций; на восточных границах Германии произвести изменения — слишком много немецких земель попали к полякам[611].

Вопрос о Польше и ее границах приобрел критическое значение. Кто собирается воевать за Польшу? По определению Ллойд Джорджа, «Польша являет собой хронологию исторической неудачи и всегда будет таким примером коллапса, а в этом договоре мы пытаемся изменить вердикт истории»[612]. Границы Польши может определить только плебисцит местного населения.

3 июня 1919 г. Ллойд Джордж представил новые английские предложения «группе четырех». Он снова сделал акцент на польском вопросе, вызывающем у немцев ярость. Помимо прочего, сказал премьер, «я боюсь, что поляки используют право экспроприации для преследования евреев». Вильсон неожиданно энергично выступил против: речь идет о сугубо болотистой местности, чрезвычайно редко населенной. Вильсон знал, что его внимательно читают в Мичигане и Иллинойсе миллионы его демократических избирателей-поляков.

Ллойд Джордж заметил, что шотландское Высокогорье тоже слабо заселено. Следует подойти с большей симпатией к жертвам перемены политических судеб. В немецкой делегации преобладают социалисты, которые отражают мнение большинства населения. Если продолжать оказывать давление, то можно «найти Москву вместо Берлина».

Президент Вильсон отрешенно сказал: «Уже поздно обсуждать все это». И немедленно нашел горячую поддержку Клемансо. Вильсон был близок к Клемансо в вопросе о репарациях. У них было изобилие солдат, и при этом они не спешили возвращать их обратно через океан. У американцев не было никакого желания идти на компромисс по вопросу о военно-морских вооружениях. Сближавший американцев и англичан вопрос о торговле уже был решен, а в остальном Вильсон не испытывал в отношении британцев никаких сантиментов.

Ллойд Джордж вел на договор атаку в течение недели. Решающий момент наступил, когда британский премьер в лицо сказал польскому президенту Падеревскому 5 июня 1919 г., что «ваша свобода оплачена кровью других народов». Единственный компромиссный шаг, на который согласился Ллойд Джордж, — это проведение плебисцита в Верхней Силезии. «Но при этом я не хочу скрывать от вас, что это решение будет воспринято нашим народом как суровое». Ради польских земельных магнатов Пилсудский и Падеревский кроили карту Европы. (Состоявшийся в марте 1921 г. плебисцит дал победу немцам в трех из пяти деревень и снова вызвал противостояние германской и польской армий.)

Итак, в договоре были сделаны следующие изменения: предложение о плебисците на восточных границах Германии; обещание плебисцита в Сааре после 15 лет пребывания его в составе Французской республики.

СОЮЗНИКИ В НЕВЕДЕНИИ

До сих пор американцы отличались примерной дисциплиной, тесно сомкнутыми рядами. Шаг немцев внес разброд. Ярче других видится позиция вернувшегося из Москвы Уильяма Буллита. Вильсон не собирался отвечать на мирные предложения Ленина, и молодой американский дипломат (будущий первый посол Америки в СССР) написал прошение об отставке. «Россия — это химический тест на доброту воли. Несправедливые решения на данной конференции по поводу Шаньдуна, Тироля, Фракии, Венгрии, Восточной Пруссии, Данцига и долины Саара делают новый международный конфликт неизбежным». Прискорбным Буллит считал и «маневрирование за закрытыми дверями»[613]. Хаузу Буллит пишет, что «ничего хорошего не выйдет из столь плохого».

Вильсон в эти дни всерьез думал о возможности новой мировой войны. «Я никогда не видел его (Вильсона. — А. У.) более воинственным», — пишет в эти дни Лансинг. Вильсон говорит об измене окружающих, о недостатке лояльности и союзнической солидарности. На европейской арене бессильный гнев президента вызывало то, что «новорожденные» государства вели себя не так, как он предполагал. Новообразованные страны, вопреки ожиданиям, не искали высокого американского покровительства, а вооружались, ссорились друг с другом, намечали военные союзы, и если смотрели на Запад, то скорее на Францию, чью поддержку они могли гарантированно купить проявлениями антигерманизма.

Одной из особенностей внешней политики этих малых стран было их отношение к Австрии. Собравшись на секретном совещании 3 мая 1919 г., малые страны резко выступили против проекта (подготовленного «тройкой») договора с Австрией как излишне мягкого. Опасаясь очередной организационной и словесной трясины, президент Вильсон сказал слова, которые прежде он старался камуфлировать. Речь шла о роли великих и малых стран: «Главное бремя войны пало на великие державы, и поэтому в конечном счете именно военная и военно-морская мощь великих держав будет конечной гарантией мира в мире». Такое кредо отличалось от словесного идеализма прежних дней, от утверждений о равенстве больших и малых стран.

Более того. Теряя надежду на устойчивое равновесие в Европе, Вильсон начинает подумывать о возможностях союза всех англоязычных народов. Беседуя с английскими политическими деятелями, выросшими в условиях близкой ему политической культуры, Вильсон заговорил о необходимости американо-английского руководства Лигой Наций.

Версальский мир, его условия подчеркнули ориентированный на собственные интересы характер дипломатической кухни в Париже. Стал обретать значимость и социальный фактор. В июне 1919 г. тысячи французских пролетариев вышли на улицы с красными флагами, что заставило французское Верховное командование привести войска в состояние боевой готовности. 13 июня Ллойд Джордж пообещал присовокупить к французским военным приготовлениям британскую морскую блокаду. Социальная обстановка во Франции и во всей Европе была такова, что общим императивом все более становилось стремление поскорее подписать мир с Германией и обратиться к общественно значимым проблемам, приобретавшим исключительную остроту. Гиганты мира ощутили опасность и стали более склонными к компромиссам. В результате по самому острому вопросу — об оккупации Рейнской области — в июне с Германией были подписаны два соглашения. Американская сторона сняла возражения против плебисцита в Верхней Силезии. Вильсон вписал в договор строчку о том, что в близком будущем возможным станет прием Германии в Лигу Наций.

Что делать, если Германия и сейчас не подпишет мира? Ллойд Джордж выступал за полную блокаду Германии, а Вильсон — за военную оккупацию. На что Ллойд Джордж отвечал, что это отражает желание американцев продавать излишки своей пшеницы. 16 июня Клемансо изложил «последнее слово» союзников Германии, отведя на ответ лишь семь дней. Все участники «большой тройки» совещались со своими военными советниками. Главным вопросом было: что делать, если немцы ответят отказом, как сформировать такое немецкое правительство, которое подпишет союзные условия? Германский кабинет пал, и лидеры политических партий новорожденной Веймарской республики попросили отсрочки с ответом. Было видно, что Германия агонизирует. Немцы сожгли трофейные боевые знамена французов и, что было более серьезно, потопили свои военные корабли. Это совершенно вывело из себя Клемансо, рассчитывавшего на значительную часть германской эскадры. Перед лицом этих обстоятельств, этих проявлений германской непримиримости союзники 23 июня 1919 г. отказались продлить срок подписания мирного договора. Их заседание было прервано неожиданным известием о том, что Германия подчинится преобладающей силе и подпишет договор без каких-либо новых условий.

ФИНАЛ

Напряжение стало достигать предела. Но германская армия указала, что не может продолжать военные действия, и Берлин сдался. 23 июня в пятом часу дня пришла весть о германском ответе. Редкий случай, когда Вудро Вильсон при всех широко улыбнулся.

Утром 27 июня в Версаль прибыли два германских представителя, уполномоченных подписать договор. Несомненно, это сняло напряженность. В течение часа Вильсон, наконец-то оживившийся, беседовал с представителями прессы. Мало сомнений в том, что президент в значительной мере делал хорошую мину при плохой игре, говоря журналистам, что условия мира оказались ближе к его замыслам и принципам, чем он «имел право ожидать». Германия действительно получила суровый мир, но увеличивал ли он американское влияние в Европе? Не был ли этот мир миром скорее Клемансо, чем Вильсона? Впрочем, и с формальной стороны далеко не все было в порядке. Оставленные один на один с Японией, китайцы отказались от подписания кабального для них мира и удалились в буквальном смысле в слезах.

На следующий день чета Вильсонов посетила президента Пуанкаре, и два люто ненавидевших друг друга политика церемонно восславили друг друга. С орхидеей в петлице, президент Вильсон прибыл на заключительную церемонию в Версаль. В Зеркальном зале Трианона, где была в 1871 г. провозглашена империя Гогенцоллернов, теперь была провозглашена ее смерть. Вильсон вошел в зал последним, когда за столом, возглавляемым Клемансо, уже разместился Ллойд Джордж. «Тройка» повела процессию. По знаку Клемансо взмахнули клинками гвардейцы у дверей и прозвучала команда: «Введите немцев». На этот раз «большая тройка» не поднялась навстречу двум фигурам в черном, которые были подведены к столу с текстом договора.

Вслед за немцами поставил свою подпись президент Вильсон. Это была значительная минута. Еще пять лет назад Соединенные Штаты стояли в стороне от блестящих европейских канцелярий и без них решались судьбы мира. Теперь же улыбающийся президент США скрепил своей печатью документ, фиксирующий полноправное представительство США в дипломатии великих держав. Разумеется, еще больше изменился сам мир, в котором раньше правила Европа. Упиваясь своим всемогуществом, победители Германии не подозревали, что через двадцать лет их ждет еще одна мировая схватка.

А пока же вокруг гремел салют, и фонтаны Версаля работали впервые с начала мировой войны. Вильсон выиграл мини-войну с коллегами, настаивая на том, чтобы стенограммы их заседаний не подлежали ни публикации, ни даже цитированию. Отстаивая правила тайной дипломатии, американский президент убеждал коллег, что в пылу ссор они наговорили много такого, чего не следовало знать массам.

На платформе вокзала Клемансо, нарушая свой режим дня, провожал Вильсона: «У меня такое ощущение, словно я теряю одного из своих друзей». На самом деле расставались носители двух схем послевоенного устройства Европы. Франция стремилась к гегемонии в Европе, США посредством Лиги Наций — к преобладанию в мире в целом. Но вожди были любезны. Да и не знали они, что и те и другие стратегические планы окажутся погребенными неумолимым ходом истории. Мир жил уже в другом измерении.

РОССИЯ: ИТОГИ

Что касается России, то Западу вскоре в очередной раз пришлось убедиться в отличии русской политической почвы от западной. В июле 1919 г. в архангельских казармах войск генерала Айронсайда вспыхнул мятеж и были убиты английские офицеры. Это дало британскому командованию дополнительные аргументы в пользу отказа от наступления на Котлас. В результате сторонники интервенции среди британских министров оказались «в обороне». Их последним аргументом оставалась ссылка на общестратегическую ситуацию. Они напоминали кабинету, что упускается благоприятный шанс — основные силы большевиков вовлечены в борьбу с Колчаком и Деникиным. Хуже будет, если оба белых генерала будут разбиты. «Большевики, — писал Черчилль, — располагают примерно 600 тыс. человек, которые будут использованы для распространения их доктрин, для наступления против меньших государств, таких, как балтийские провинции, Чехословакия и Румыния, с интересами которых мы себя идентифицируем».

Но следует ли решительно противостоять этой огромной армии в будущем? Большинство британского правительства уже видело в возможности победы Красной армии не аргумент в пользу силового присоединения России к Западу, а скорее наоборот — аргумент в пользу отстояния от русских дел. Ллойд Джордж уже скептически воспринимал перспективу похода против красных из Мурманска и Архангельска. Ресурсы в Лондоне не были бездонными, а материальные расходы на русском направлении до сих пор не дали каких-либо позитивных результатов. По личным подсчетам Ллойд Джорджа, стоимость английского военного вмешательства в русские дела уже составила 150 млн. фунтов стерлингов. Для потрясенной мировой войной, влезшей в долги британской экономики эти расходы становились непомерными. В Лондоне маятник качнулся в сторону невмешательства. Английскому командованию на севере России было предписано начать эвакуацию.

«Ястребы» пытались сопротивляться. Выступая 21 июля 1919 г. в Британско-русском клубе в Лондоне, Уинстон Черчилль так определил текущий момент: «Россия является решающим фактором в мировой истории настоящего времени… Россия, как и все великие нации, неистребима. Либо она будет продолжать страдать и ее страдания приведут к конвульсиям всего мира, либо ее следует спасать… Решение российской проблемы является испытанием для Лиги Наций. Если Лига Наций не сможет спасти Россию, та, в своей агонии, сокрушит Лигу Наций… Вы можете оставить Россию, но Россия не оставит вас. Нельзя переделать мир без участия России»[614].

В сложившейся обстановке нетронутая американская мощь стала решающей, а позиция американского президента — определяющей. По сравнению с Францией и Британией ставки Америки в России были относительно небольшими. «С точки зрения безопасности, Россия представляла для Америки сравнительно небольшую угрозу. В свете того, что Америка является преимущественно военно-морской державой, а Россия — континентальная держава, она не представляет для Америки угрозу. В этом смысле главной целью Вашингтона является скорее изгнание Японии из Восточной Сибири, чем создание там зоны американского влияния»[615].

Мы склонны присоединиться к мнению американского историка А. Мейера: «Если бы Вильсон прибыл в Европу убежденным в необходимости фронтальной атаки против большевистской России, оба — Клемансо и Ллойд Джордж (не говоря уже о Соннино) — почти наверняка последовали бы за ним. Даже не призывая свои войска в крестовый поход против большевиков, Вильсон бы мог вызвать этот поход своей воодушевляющей идеологией, которая нейтрализовала бы оппозиции европейских левых, в то время как его страна предоставила бы необходимые материальные резервы для крестоносцев. Но произошло противоположное. С поражением Германии, фактическим распадом германского государства нерешительность президента в отношении интервенции лишь возросла. Эта нерешительность, появлению которой было много причин, вела Вильсона к охране скорее существующего положения, чем к немедленному употреблению силы и решительному наступлению».

В то время как Франция и Англия стремились восстановить свои предвоенные соглашения с Россией, Соединенные Штаты меньше были завязаны на Европу и Россию. В экономическом плане объем влияния Америки в России, быстро росший в 1917 г., все же не достиг британских и французских показателей. Американские государственные займы, как и частные капиталовложения в России, не достигли уровня капиталовложений союзников. Торговля США с Россией также не превзошла по значимости западноевропейскую торговлю с этой страной. США разыгрывали свои карты на других направлениях. В частности, они были более заинтересованы в установлении более тесных отношений с Китаем, именно в этом Вашингтон видел способ изменения «европоцентричного» мира. Если Лондон и Париж смотрели на Европу, то американцев стали больше интересовать берега Тихого океана.

В этой ситуации президент Вильсон пришел к выводу, что двусмысленности в отношении России следует положить конец. Пусть восторжествует здравый смысл. Вильсон рассуждал в терминах макрополитики. Война в России так или иначе окончится. Задачей становилось привлечение любого (будущего) правительства России в коллектив мирового сообщества — Лиги Наций, а не доведение Москвы до положения мирового изгоя. У Америки был исторический шанс — лишь она, растущая и крепкая, могла оказать экономическую помощь России в минуту ее отчаяния. Создание же более определенной структуры взаимоотношений между США и Россией укрепляло базис международного порядка, в котором западноевропейским метрополиям приходилось потесниться. Было ясно, что без России невозможно подлинное европейское восстановление и новое мировое перераспределение ролей.

Поворот интересов президента Вильсона, возобладание премьера Ллойд Джорджа над воинственным крылом своего кабинета, обращение Клемансо к формированию Малой Антанты и опора на Польшу (проявившую себя сильным противником России в 1920 г.) позволили многострадальной России выйти из поля непосредственного давления Запада. Наконец и для России мировая война закончилась.

УНИЖЕНИЕ РОССИИ

В результате последовавшей за Брестским миром Гражданской войны, интервенции и нападения Польши Россия потеряла Польшу, Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву и Бессарабию, составлявшие в совокупности 15,4 % ее населения. Потеря 817 тыс. квадратных километров территории и 28 млн. подданных означала также потерю 10 % всех железнодорожных путей, трети всех индустриальных предприятий, использующих одну шестую часть всех индустриальных рабочих, производивших одну пятую всех индустриальных товаров[616]. Брест вызвал в России настоящий болевой шок. Не нужно обладать запредельной фантазией, чтобы увидеть реализацию планов германской Миттельойропы. Ведь Германия уже стояла кованым сапогом от Греции до Финляндии, от Бельгии до Грузии. И ее индустриальная мощь, организованная административная сила, военное превосходство получили многократное и наглядное подтверждение. Смогла бы Германия удержать эту невиданную зону влияния? Империя кайзера демонстрировала чрезвычайную эффективность, лояльность германского населения до 1918 г. не имеет параллелей, всеевропейское германское влияние направило бы историю в неведомое русло. Как жертвы этой невиданной силы, мы должны быть благодарны стойкости французов, решимости англичан и предприимчивости американцев — их жертвы и воля аннулировали самые жестокие положения Брест-Литовского мира, оторвавшего от тела России едва ли не половину ее территории.

Относительные потери Германии от Версаля имели схожие пропорции.

Но Брест и Версаль не были похожи на Вестфаль 1648 или Вену 1815 г., они не создали долговременной системы. С подписанием Брестского и Версальского мирных договоров боевые действия никоим образом не прекратились. Вернее, они прекратились только на Западном фронте. Весь 1918 год прошел в России в боях по всем азимутам. А стоило Людендорфу дать слабину на Западе, как в ноябре 1918 г. показали свою уязвимость его кавказские и восточнославянские приобретения. Ничуть не добавил в этом краю земли стабильности Версальский договор. Интервенты уходили под давлением новых социальных идей и ощущая силу нового русского национального чувства.

Советская Россия призвала в ряды своей армии полководцев типа Брусилова, который определил в качестве своей главной задачи «возбудить чувство народного патриотизма». Десятки тысяч офицеров, презрев прошлое, вошли в русскую армию после взятия Киева поляками в мае 1920 г. Киев не только был отбит, но в июле того же года Красная армия начала стремительное наступление на Польшу. На II конгрессе Третьего — коммунистического Интернационала присутствовали делегаты со всех стран Европы и многих стран мира. Была вывешена огромная карта зоны боевых действий, и Ленин призывал пролетариат всего мира помочь России как жертве агрессии и как родине «униженных и оскорбленных».

На II конгрессе Коминтерна, состоявшемся в Петрограде в июле 1920 г., Ленин выдвинул два главных положения своей доктрины: 1) диктатура пролетариата — железный пролетарский централизм в партии; 2)постоянная пролетарская революция, ведущая к созданию всемирной социалистической республики. Выдвинутые им двадцать одно условие принятия в коммунистический Интернационал делали теперь уже ВКП(б) безусловным лидером мирового коммунистического движения.

Но фиаско оторвавшегося от основных войск Тухачевского похоронило надежды на выход русского коммунизма в Центральную Европу. Наступившие холода открыли старую картину: окопы и колючая проволока по всему фронту. Рижский мир, подписанный в марте 1921 г., завершил этап безостановочного кровопролития в этой части Европы.

Германия не встала навстречу частям Тухачевского, конникам Буденного, бронепоездам Троцкого, что решило бы иначе судьбу европейского мира. Но мира здесь не было. Организации типа «Консул» корректировали боевые действия немецких партизан в Верхней Силезии и в других частях развороченной восточной границы Германии. Во время плебисцита 21 марта 1921 г. более 700 тыс. высказались за существование в пределах Германии, а 480 тыс. — Польши. Немцы восприняли результаты референдума как право на всю провинцию, а поляки, возбужденные противостоянием с Москвой, готовы были отдать лишь две трети. Развернулись бои. Так Ллойд Джордж изменил германо-польскую границу практически в решающем месте — Лига Наций провела границу, которая никого не удовлетворила. К тому же возник «польский коридор» — незаживающая рана на карте Европы.

Оба договора — Брестский и Версальский — покоились на временном соотношении сил и на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии. Яд национализма отравил несколько поколений, и вся история XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам. Пострадали и Россия и Германия, но триумф разделительной политики Запада (которую они ни в коем случае не были согласны примерить к себе) вызвал в обеих странах поразительный по силе антивестернизм, оказавшийся подлинной причиной Второй мировой войны. Из Германии и из России начала исчезать та бесценная материя, которая называется любовью и уважением к Западу.

При взятии в сентябре 1921 г. Баку глава Реввоенсовета Троцкий объявил, что «дорога на Париж и Лондон лежит через Афганистан, Пенджаб и Бенгал»[617]. Эту идею обыгрывал на все лады Конгресс народов Востока в золотом бакинском сентябре того же 1921 г. Большевики помогли встать на ноги новой Турции в 1923 г.

АМЕРИКА

Что же касается Америки, то ее газеты писали в момент подписания советско-польского договора: «Из долины Миссисипи Европа невидима»[618]. Да и не стоило знать эту часть мира, где столь много осталось от феодализма. Когда президент Вильсон говорил о Европе с прочувственной симпатией, это означало, что он имеет в виду «страну озер» в Англии и шотландские взгорья. А вовсе не букет ее культурного разнообразия. Полковнику Хаузу удалось все же подготовить все для первого заседания Лиги Наций в Вашингтоне, где председателем был бы президент Вильсон. Предполагалось провести это заседание сразу же после ратификации сенатом Версальского договора.

Символом соприкосновения двух эпох была демонстрация рабочих на виду у направляющегося к «Джорджу Вашингтону» президента. Но вот все позади: эскорт военных кораблей окружил лайнер, взявший курс на Нью-Йорк. Наступили спокойные дни, когда можно было обдумать прошедший дипломатический ураган. Главные надежды Вильсон возлагал на создаваемый им первый в истории международный механизм глобального диапазона — Лигу Наций. Она сумеет создать арену, на которой экономическая мощь США проявит себя в полной мере. По существу, Вильсон предлагал создать некое буржуазное «сообщество» с Лигой Наций в качестве парламента. Но он при этом неуклонно стремился сохранить те преимущества, которыми владела американская экономика. Отметим, что экономическими советниками президента Вильсона всегда были крупные бизнесмены, а не какие-нибудь говоруны-реформаторы. Сам же Вильсон отличался органическим отвращением к миру цифр, статистики и графиков. И с самого начала работы мирной конференции президент постарался сделать так, чтобы экономические проблемы обсуждались в особом комитете, работающем, так сказать, в стороне от главных обсуждений. «Большая тройка» говорила о цифрах лишь в связи с германскими репарациями.

И когда речь зашла о степени слияния американской экономики с европейской, что могло бы (гипотетически) породить тесные узы, президент Вильсон оказался не на высоте своего глобального замысла. В послании новоизбранному конгрессу от 19 мая 1919 г. Вильсон вопреки логике создания любимого детища — Лиги Наций — говорит не о сближении экономик главных центров капиталистического мира, а, напротив, о создании высокой тарифной стены вокруг американской экономики. Он говорит о необходимости защитить американскую индустрию для сохранения военно-оборонительной системы США. Именно это должно было позволить Америке «принять меры возмездия», если какая-либо держава обнаружит стремление к дискриминации американских интересов. Это крайне важное противоречие. Вильсон-политик хотел интегрированного мира, где самая крупная единица была бы впереди по закону больших чисел. Вильсон-экономист отражал заскорузлые интересы самой «некосмополитической» американской буржуазии, которая, несмотря на все свое могущество, боялась пускаться в не ограниченное тарифами мировое плавание. Рискуем сказать, что это противоречие убило бы планы Вильсона, связанные с Лигой Наций, даже если бы еще раньше против них не выступил сенат.

Было очевидно, что в своей основе американская элита вовсе не намерена была сливать свои рынки и ресурсы с европейскими в той же мере, в какой неприемлемыми были планы военной интеграции. Напротив, все более работал эгоистический мотив — не снижать темпов роста торговли, привыкшей к максимально благоприятным условиям военного времени. Вильсон говорил, что США должны стать банкиром мира, но, тормозя интеграционную тенденцию, он объективно затруднял и финансовые операции американских банков в различных регионах мира. Получается, что Вильсон верил в американское экономическое могущество, верил в «естественную» силу торговли США и боялся открытой схватки на освобожденной от тарифов арене.

Осталось убедить сенат. В Восточной комнате, сидя на расстоянии вытянутой руки перед сенаторами Лоджем и Нок-сом, президент Вильсон изложил аргументы в пользу быстрой ратификации договора: «Почти все элементы нормальной жизни зависят от ратификации мирного договора. Я должен честно сказать, что неспособен понять, почему выдвинуты такие сомнения». Но он уважает искренность сомневающихся.

Сенаторы выдвинули уже известные возражения: репарации, подмандатные территории, Шаньдунский полуостров. «Пиля собственный сук», Вильсон признал, что решение шаньдунского вопроса его также не устраивает. Это сразу же сделало Вильсона своего рода жертвой японского нажима. Ошибкой Вильсона было и то, что он по памяти начал отвечать на вопросы о весьма щекотливых соглашениях европейских держав между собой. Президент явно не был мастер действий в условиях перекрестного допроса. Когда сенатор Бора спросил президента, когда тот узнал о шаньдунской договоренности, мыслительный процесс Вильсона дал сбой, и он стал кивать на госсекретаря Лансинга: «Я узнал о нем только после прибытия в Париж». А европейские проблемы, о них Вильсон тоже узнал на последней стадии? Президент ответил положительно. Что о секретных договорах союзников? Вильсон не знал о них. Все это было динамитом для дела ратификации: осведомленный лишь в последний момент президент — жертва наивности, европейского макиавеллизма. Невежество на самом высоком уровне? Ведь большевики растиражировали тайные договоры, о них знает весь мир. Неловкость Вильсона дорого ему стоила. (Отвечая в 1920 г. на вопрос анкеты: «Хороша ли его память», он ответил: «Скорее хороша». Ведь он безусловно знал о тайных договорах задолго до отбытия в Париж.)

Сенаторы в большинстве своем решили сделать оговорки частью общего договора. 26 августа 1919 г. Комитет по международным делам американского сената принял примерно пятьдесят поправок, практически лишавших членство Соединенных Штатов в Лиге Наций всякого смысла.

Из Лондона полковник Хауз сообщал, что откладывание ратификации мирного договора препятствует закреплению американских позиций в Лиге: не имея согласия конгресса, американские дипломаты не могут занять свои места во влиятельных комиссиях. Полковник спрашивал, не поможет ли делу подталкивание других стран — Англии, Франции, Италии — к более быстрой ратификации договора? 21 августа Вильсон ответил, что ратификация договора союзниками желательна; каким же будет итог внугривашингтонской борьбы, он не берется предсказать. Вильсон полагал, что Совет Лиги Наций следует создать после одобрения договора по меньшей мере четырьмя великими державами и большинством малых стран. Иначе какая же это мировая организация?

Вильсон все больше начинает испытывать страх по поводу того, что, если Лига Наций будет создана без США, она будет во многом направлена против США. Более энергичные и предприимчивые англичане и французы найдут способ, как обратить к своей пользе его идею создания мировой организации. Страхи и опасения породили замысел «идти в народ» и через головы колеблющихся сенаторов призвать американцев к руководству миром. Достаточно робкие протесты против такого хода были заглушены. Разумеется, для трезвых глаз Тьюмалти предлагаемое было не чем иным, как попыткой «умереть с лицом, обращенным к врагам»: секретарь знал о состоянии здоровья Вильсона и его фактически исчерпанных ресурсах. Тьюмалти был против этого «крестового похода». Он видел, что прежний энергичный, стройный, активный, алертный политик на глазах превращается в пожилого бойца — седеют волосы, и мрачнеет решимость сражаться до конца. Лансинг тоже отговаривал Вильсона от этой отчаянной попытки переломить общественное мнение: это лишь ожесточит сенаторов. Эдит была против этой поездки; врачи категорически не советовали ее предпринимать. Грейсон: «Эту поездку невозможно предпринять без тяжелых последствий».

Убедить Америку принять на себя великую мировую роль — вот осевая идея турне президента. 4 сентября 1919 г. — Колумбус, штат Огайо; первая остановка и первая речь. Она удивила всех, кто видел в больном Вильсоне растерянного человека. Президент не нуждался в шпаргалках и говорил слушателям о сути дела без обращения к заранее заготовленным текстам: «Я желаю доложить своим соотечественникам о состоянии дел в мире, который нуждается в переустройстве». В Лиге Наций, говорил президент, Америка будет «опекуном мира». Его слушатели должны выбирать, желают они быть страусами или орлами, хотят ли они сыграть свою роль в истории «как члены совета директоров или как непричастные болтуны». Эдит пишет, что «речь была воспринята с грандиозным энтузиазмом». Но у Грейсона остались другие впечатления: «Небольшая толпа, ситуация весьма неблагоприятная». В общем и целом сторонники Вильсона все же были воодушевлены мужеством своего лидера и его прямым обращением к нации. Новая энергия президента их воодушевляла.

Следующая война будет оплачена американской кровью и американскими деньгами — так говорил пророк. Выбирайте, кем вы хотите быть, страусами или орлами. Нужно либо принять огромные обязанности этого мира, либо уступить свое место. На всех станциях и полустанках Вильсон говорил о том, что он сделал для своей страны в Париже.

12 тыс. слушателей приветствовали его в Колизее Сент-Луиса. В торговой палате Сент-Луиса (третья остановка на крестном пути президента) Вильсон, войдя в лучшую свою форму естественного евангелического проповедника, задал присутствующим вопрос относительно того, как разграничить внутренние дела от внешних: «Кто может сказать, что наши интересы отделены от интересов остального мира в торговом плане, промышленном, финансовом? Разрешите мне быть практичным. Становясь партнерами других стран, мы будем главенствовать в этом союзе. Финансовое превосходство будет нашим. Индустриальное превосходство будет нашим. Торговое превосходство будет нашим. Страны мира ждут нашего руководства». Величайшим националистом является тот, кто желает своей стране быть величайшей нацией, а величайшей нацией может быть лишь та нация, которая наилучшим образом осуществляет свои обязанности в семье народов.

Возможно, Вильсон делал ошибку. Он сам в свое время описывал яростные речи президента Эндрю Джонсона, который, как писал сам Вильсон, «своими пронзительными речами лишь увеличивал число своих оппонентов к вящей радости большинства конгресса. Противники стали подвергать сомнению запретное — его мотивы. «Харви уикли» изобразила его «беснующимся дервишем», проделывающим свои трюки за счет налогоплательщиков. Распространились слухи, что он готовит для себя третий президентский срок.

После выступления в Сент-Луисе Вильсон мог жить не иначе как с непрекращающейся головной болью. После выступления он сразу же ускользнул вместе с Эдит и Грейсоном в городской парк для непродолжительной прогулки. При всех гигантских усилиях в июле он так и не отошел от прежних физических ударов. Весь июль он жил под дамокловым мечом инсульта и паралича. Этот стресс сказался на его речах, где нетрудно обнаружить и неточности и ошибки. Багдад он поместил в Персии, австро-венгерского кронпринца, по его версии, убили не в Сараеве (Босния), а в Сербии. Он перепутал даты тайных договоров союзников, и сенатор Норрис открыто упрекнул президента в искажении истории.

Слабость провоцирует, противники активизировались. Его ловили на слове. Вильсон сказал в Колумбусе, что происходит от предков — борцов за американскую независимость. «Нью-Йорк геральд» немедленно сообщила читателям, что мать Вудро Вильсона была рождена в Англии и в 1833 г. эмигрировала в Канаду. Все родители его родителей родились и эмигрировали в Соединенные Штаты после Войны за независимость. «Что заставило президента Вильсона претендовать на звание потомка отцов пилигримов, неясно». Тогда гордость Вильсона в отношении своих предков приобрела новый оттенок. «Я вышел из расы, которая, живя на голых и неплодородных холмах Шотландии, обязана была работать, и работать упорно, — и они демонстрировали свои лучшие качества именно тогда, когда работа была тяжелой».

Газета «Лос-Анджелес экземайнер» заявила об «усталости американского народа, о пресыщенности американцев «сентиментальным теоретизированием и блистательными общими местами». Американский народ устал от европейских дрязг, он желает хорошего питания, денег и присутствия своих сыновей в родных пределах. «Народ желает, чтобы сенат снял Версальский мир с повестки дня своих обсуждений, нанес этому миру прямой нокаутирующий удар, присоединился к палате представителей в декларации об окончании войны. Народ желает, чтобы Англия, Франция, Италия и все прочие сели в собственные лодки и положили конец всему этому безумию». Все более открытыми врагами президента (и мишенями его иногда анонимной риторики) были сенатор-республиканец Филандер Нокс (госсекретарь в правительстве президента Тафта), призвавший конгресс отвергнуть Версальский мирный договор ввиду того, что условия мира с Германией были излишне суровыми, что неизбежно поведет к следующей мировой войне, непримиримыми становились сенаторы Джеймс Рид из Миссури, Уильям Бора из Айдахо, Хайрэм Джонсон из Калифорнии.

Между тем сенатская комиссия по иностранным делам методично дискредитировала глобальные планы президента. Ее председатель сенатор Лодж особенно доволен был показаниями У. Буллита, который представил все доказательства несогласия с президентом его государственного секретаря, по меньшей мере, отсутствие у Лансинга энтузиазма в отношении быстрой ратификации договора. (Повторим: в частной беседе 19 мая 1919 г. Лансинг сказал, что Лига Наций бесполезна для Америки, что эффективно преодолеть сопротивление других великих держав Соединенные Штаты не смогут и что, если бы сенаторы понимали, что означает Лига Наций для Америки, они безусловно отвергли бы ее.) Лансинг бросился к телеграфу, но его объяснения отнюдь не смягчили удара по политике президента. Стало ясно, что даже в высшем эшелоне власти участие США в Лиге Наций вызывает серьезные противоречия.

А президент сражался из последних сил. Вильсон все более терял в весе, его головные боли становились все более частыми, зрение слабело до таких пределов, что по меньшей мере однажды он вышел к толпе, не видя ее. У него постоянно двоилось перед глазами. Вудро Вильсон терял аппетит; доктор Грейсон питал его жидкой пищей, но нервное напряжение не позволяло переваривать даже самую малость. Президент лишился сна, а в Монтане, где воцарилась сухая и чрезвычайно жаркая погода, сел его голос. Оказалось, что это горловая инфекция. Развивалась астма, и всю ночь доктор вспрыскивал пациенту лекарства в рот и в нос.

Вечером 25 сентября его нервная система дала сбой. Массажистка была у Эдит, когда из соседнего купе — от президента раздался слабый стук. Вильсон сидел на кровати и пожаловался на свое состояние. Грейсон обратил внимание на опущенные уголки рта, особенно на левой стороне лица. Приступ длился почти всю ночь. В 2 часа ночи Вильсон едва дышал, мускулы лица дергались, неукротимая тошнота отпустила лишь к утру. Когда утром президент собрал силы к последнему броску, доктор Грейсон предупредил, что последствия будут фатальными. Возможно, в будущем Вильсон жалел, что не умер этой ночью. Но в напряжении данного дня, услышав слова Грейсона, Вильсон сказал: «Если вы так полагаете, я подчиняюсь». Секретарю Тьюмалти: «Я чувствую, что распадаюсь на части». И, отвернувшись к окну, постарался скрыть слезы.

То был безжалостный приступ атеросклероза, повторение примерно того, что уже имело место в Париже. После семи утра Вильсон появился тщательно выбритым и одетым, но всем было ясно, что мучению следует положить конец. Решение всех окружающих прервать турне он воспринял стоически. Собравшимся у Уичиты людям Тьюмалти сказал об отмене выступления. Дочерям послана телеграмма, что Вудро Вильсон возвращается в столицу, — он послал успокоительные телеграммы дочерям, чтобы газетные сообщения не перепугали их. Вильсон продиктовал сообщение жителям Уичиты: он сожалеет. Поезд бросился на Восток. Два дня и две ночи Вильсон сидел, глядя на мчащиеся пейзажи. То были руины его амбиций. Питался он только жидкостями, новости черпал из газет. Последние распоряжения президента говорят о его намерениях: послать эскадру военно-морского флота США в Адриатическое море, чтобы контролировать итальянцев, закусивших удила, — боевые корабли в Средиземноморье остановят амбициозных итальянцев.

Уже все американские союзники ратифицировали Версальский договор. Вашингтон стоял в одиночестве. Парализованный президент сражался со своей судьбой; первая леди отвечала на некоторые письма, но большинство (особенно от полковника Хауза) выбрасывала в мусор. Три группы сенаторов — сторонники серьезных оговорок (Лодж), республиканские сторонники «мягких» оговорок и более или менее лояльные президенту демократы. Это были три приблизительно равные части сената, а для ратификации договора требовались две трети его состава.

Теперь Вильсона мог спасти только полковник Хауз. Несмотря на осложнения с почками, полковник через своего помощника Бонсала связался с сенатором Лоджем. Они изменили в тексте договора примерно сорок слов и сделали пятьдесят вставок. Это был единственный вариант, приемлемый (по мнению полковника Хауза) для обеих сторон. Хауз в эйфории забыл о болезни. Он послал новый вариант в Белый дом, но о нем никто никогда ничего не слышал. Позже мы узнаем, что миссис Вильсон не сообщила мужу даже о самом возвращении Хауза из Европы. Начиная с сентября 1919 г. Хауз перестал получать корреспонденцию из Европы. И только в 1952 г. обнаружилось, что он подошел к конкретному решению проблемы с долгами.

6 ноября 1919 г. комиссия Доджа представила на рассмотрение сената Договор с четырнадцатью поправками. Вильсон передвигался в инвалидной коляске, но его мыслительный процесс стал более эффективным. Он стал соглашаться на некоторые поправки, но пообещал наложить на Договор президентское вето в случае изменения преамбулы и статьи 10-й. 19 ноября 1919 г. сенат США отверг Договор.

РОССИЯ

Ленин недоумевал: фантасту Герберту Уэллсу он говорит осенью 1920 г.: «Почему в Англии не начинается социальная революция? Почему вы ничего не делаете, чтобы подготовить ее? Почему вы не уничтожаете капитализм и не создаете коммунистическое государство?»[619] — этот вопрос занимал Ленина до конца его дней.

Две величайшие державы, вышедшие из Бреста и Версаля, несмотря ни на что, гигантами — Советская Россия и Соединенные Штаты, — руководились в этот решающий период людьми, воззвавшими к антимилитаристским, интернационалистским настроениям своего поколения. На день рождения 28 декабря 1923 г. Вильсону подарили специально сконструированный «Роллс-Ройс». У Ленина был такой же автомобиль. В дальнейшем оба они оказались фактически неспособными исполнять свои государственные функции. После инсульта 25 мая 1922 г. Ленин не мог участвовать в процессе управления. Вильсона не стало после четырех лет невообразимых мучений 3 февраля 1924 г. Ленина — двумя неделями ранее. Для обеих стран наступили новые времена.

Уже когда Москва в марте 1921 г. подписывала Рижский мирный договор и в Москве состоялся X партийный съезд, геополитическая перемена была видна всем. Уже никто не вывешивал огромных карт Европы и мира, все скромно склонились над внутренними задачами. Тем более что они были драматическими: голод на Юге; крах промышленности; губительные последствия отмены денег.

Ленин произнес трехчасовую речь, которая прозвучала похоронным звоном для приверженцев мировой революции. Категорически отвергая всякую оппозицию — а перед ним сидели многолетние борцы за мировой коммунизм, — Ленин потребовал перехода к улучшению условий жизни в одной стране. В России. Новая экономическая политика, объявленная вождем, предлагала мир крестьянству России как главную линию вместо прежней генеральной линии на союз с мировым пролетариатом (германским в первую очередь). Неумение пролетариата Центральной и Западной Европы взять власть в свои руки не оставило российскому пролетариату иного выбора, как союз с российским крестьянством. Теперь, выплатив свой фиксированный налог, крестьяне России могли остальное продавать. Самообогащение легализировалось. Немалое число революционеров приставили в эти дни пистолеты к своим вискам.

Чтобы сохранить свою власть, большевики повернулись к национальным элитам — в поддержку малых народов создавались школы, филармонии и академии. Особенно важными считал Ленин уступки таким частям страны, как Грузия. Созданные на местном уровне власти пошли по пути федерализации страны, апофеозом чего было создание в декабре 1922 г. Союза Советских Социалистических Республик. Все это означало драматический отход российских коммунистов от своей первоначальной идеи мировой коммунистической республики, ведомой софистичными германскими социал-демократами. (Драма этих социал-демократов вскоре, при Гитлере, была ужасающей; но на данный момент они считали, что остались на стороне цивилизации против варварства.)

Ленин надеялся, что его отступление имеет тактический характер («крестьянский Брест»). Рынок, создаваемый крестьянином, будет «социализирован». Но нэп будет длиться десятилетие, «возможно, дольше».

Решаемая одновременно «кронштадтская проблема» дала России первый концентрационный лагерь. 18 марта 1921 г. — день пятидесятой годовщины Парижской коммуны — на Соловецких островах был учрежден лагерь, в котором были размещены тысячи противников установившегося режима. В Северный лагерь особого назначения (СЛОН), побег из которого был практически исключен, были посланы представители самых различных политических направлений, несогласных с линией ВКП(б).

Чтобы сплотить партию, секретное голосование 16 марта 1921 г. запретило существование в ВКП(б) фракций. Ради контроля над исполнением этого решения в марте 1922 г., за два месяца до рокового инсульта Ленина, был создан пост Генерального секретаря партии. Его занял Сталин.

ФРАНЦИЯ

Во Франции долго не могли решить, что было бы лучшим монументом великой войне. Своего рода выход был найден едва ли не автоматически. Еще в ходе Версальской конференции муниципалитет Парижа купил у военных властей тридцать пять километров валов и бастионов, окружающих город. Это были могучие валы, наследие XIX в. Речь шла об огромной площади — почти четверти Парижа. Проблема усугублялась наличием здесь множества устрашающих хижин, периодически выдающих эпидемии. Власти начали взрывать эти площади. Последний камень из оборонительной стены был вынут в 1932 г. Но кризис парижского муниципалитета не позволил застроить грандиозную площадь, после взрывов более всего напоминавшую фронтовой пейзаж Первой мировой войны. Это и был наиболее впечатляющий ей монумент.

Когда нацисты в 1940 г. приблизились к Парижу, этот монумент «стоял на месте» и одной из задач оккупационных властей было стереть зону развалин. Когда союзники в августе 1944 г. освободили Париж, стало уже ясно, что будет на месте кольца развалин: огромная кольцевая автодорога — Boulevard Peripherique, без которой немыслим современный Париж.

В отличие от множества других лидеров, премьер-министр французского правительства смотрел на мирные соглашения только под одним углом зрения — как сохранить военный антигерманский союз. Ни в чем он не видел замены, ни в оккупации Рейнланда, ни в полученной Сирии, ни в репарациях. Умеренный Луи Марэн обвинял премьера, что он определил Франции роль «часового». Но Тигр помнил альтернативу. (И был исторически прав.) Он ответил Марэну, что «жизнь — это всего лишь борьба. Это борьба, и от этого факта никуда не уйти»[620]. Для Клемансо отказ американского сената ратифицировать Версальский мир был подлинной катастрофой. Теперь в случае столкновения с Германией Америка не придет на помощь; а без этого и Британия не рискнет на полнокровный отпор.

25 сентября 1919 г. Клемансо сказал во время ратификации Версальского договора: «Мы написали на своих знаменах слово «братство». Я не думаю, что в результате этого окружающие относятся к нам более по-братски». Приготовившимся к голосованию депутатам он сказал: «То, что вы собираетесь сегодня сделать, — это даже не начало, это начало начала — фраза, которая может быть высечена в основании каждого великого дипломатического договора. Крепко вбейте себе в голову, что данный договор являет собой только совокупность возможностей и его успех зависит от того, что вы сможете сделать с этими возможностями. Иными словами, не обвиняйте договор в собственных ошибках, смотрите на людей, исполняющих его. Этот договор — это не тот текст, цельность и значимость которого охраняет полиция. Те, кто наследует этот договор, обязаны будут исполнять сразу несколько ролей: нотариуса, объединителя партий, переводчика и полисмена. Тот, кто будет исполнять этот договор, поймет, как он плох, как много в нем уже известных нам дефектов. Он продолжает оставаться лишь пробным камнем»[621].

Клемансо объявил о своем решении покинуть правительство в декабре 1919 г. Сразу после парламентских выборов, которые дали в Национальной ассамблее большинство правому крылу — католикам, умеренным республиканцам, консерваторам. В самый последний момент Ллойд Джордж уговорил его бросить шляпу на президентские выборы в январе 1920 г. Клемансо не проводил собственной кампании. Победил Поль Дешанель, которого немедленно поразил инсульт, — третий полуживой лидер на мировой сцене. Клемансо путешествовал, затем он купил шале на побережье Вандеи, весьма скромную хижину. Клемансо писал о цветах, о греках, о философии. Сложнее стало переписываться с Клодом Моне — великий художник слеп. Вот что пишет Клемансо Моне 5 декабря 1925 г.: «Работа, работа. Это самое прекрасное, что есть на свете»[622]. Клемансо уговаривал своего друга создать художественный монумент великим прошедшим событиям. Моне начал с двух «декоративных панелей», число которых довел до двадцати восьми огромных полотен — «Нимфы» или «Водяные лилии» — символ жизни, смерти и воскрешения, история войны и мира[623].

Созданы были множество монументов, колоссальные кладбищенские комплексы, талант и скорбь творили незабываемое. Но одним из наиболее примечательных является молчаливый холл в Оранжерее, открытый Клемансо в год смерти Моне, где войну поразительно оттеняют пруды с синим, белым и зеленым.

И все же страшным фактом для Франции была ясность того, что, несмотря на все обещания, Британия уже не ринется на помощь Франции, если не будет иметь поддержки Соединенных Штатов[624].

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

Ллойд Джордж скорбел об отходе Клемансо от политических страстей. «Он жил в мире своих слов», — сказал великий валлиец. Казалось, что ему должен был нравиться похожий на него самого Аристид Бриан — с его быстрой реакцией, неукротимым очарованием, красноречием, интересующийся всем, сильный и в письме, и в устной речи. Но Клемансо выработал нечто «химически общее» с Ллойд Джорджем, чего не было у других французских политиков. Почему Клемансо согласился на военное присутствие французских войск в Сирии? Потому что он хотел видеть англичан в униформе расположившимися в Германии. Почему Клемансо оказывал такое жесткое давление на Ллойд Джорджа в вопросах о репарациях? Потому что хотел исключить британо-германское сближение. Почему Клемансо так упорно поддерживал поляков в их неправомочных территориальных притязаниях? Потому что видел, что Ллойд Джорджа Польша не интересует.

Особенностью Ллойд Джорджа было то, что он не хотел замыкаться в европейском микромире. Признаки этого были явственно видны уже в сентябре 1919 г., когда Ллойд Джордж посетил Париж и предложил закрыть (о том, что она работала, часто забывают) Версальскую конференцию. Предстояло еще ведь заключить мир с Австрией, Венгрией и Болгарией; решить немаловажные экономические проблемы; разрешить острые территориальные споры. Ллойд Джорджа остановили не французы. Глава американской делегации Фрэнк Полк немедленно связался с президентом Вильсоном, и Вудро Вильсон возмущенно телеграфировал с американского Дальнего Запада, что «было бы почти фатальным для всего состояния дел в мире увидеть уход англичан»[625].

Английская инициатива беспомощно провисла, но после ухода с французской политической сцены Клемансо британская политика в Европе потеряла всякую цельность. (Наиболее наглядно об этом говорит реакция Лондона на германскую политику Парижа в 1920–1937 гг.) Часть вины, вне всякого сомнения, падает на американцев — отказ ратифицировать Версальский договор. Клемансо спросил Полка, кто из американцев останется. Последовал ответ: «Не останется никто». Лорду Дерби Клемансо сказал: «Что же делает Всемогущий, если не защищает таких людей?»

А Ллойд Джорджу не нравилась «мировая» организация, которая занималась одной Европой. И он предпринял еще одну попытку выйти из союза, который победил в мировой войне. Ее, собственно, за него осуществил ведущий британский экономист с книгой «Экономические последствия мира». Кейнс писал со страстью. Он сам определил свою цель как «свирепая атака на мирный договор и предложения по будущему устройству мира»[626]. Кейнс начинал писать с восьми утра до полудня, а после ленча занимался в саду. Тысяча слов в день, и книга закончена к первой годовщине перемирия. Некоторые из друзей просили его снизить накал аргументации, но Кейнс хотел жесткого разговора. Даже мать просила сгладить две последние главы — «в них слишком много апокалиптических предсказаний в стиле пророка Иеремии». Генерал Сметс просил «быть конструктивнее». Другие считали, что книга ставит под вопрос американские кредиты европейцам. Кейнс отвечал, что ему нужна «только безжалостная правда»[627].

Главный смысл знаменитой книги Кейнса в том, что битвы за территории и титанические усилия сохранить союзы — дело прошлого. Определяющим фактором будущего явится «экономическое и финансовое развитие региона»[628]. Европейское процветание всегда строилось на сложном балансе между прибыльностью торговли и угрозой слишком большого роста населения, зависящего от заморских поставок. Война разрушила это весьма тонкое равновесие, она выпустила на арену истории «старого мальтузианского зверя», грозившего Европе до начала промышленной революции. Ныне миллионы европейцев находятся в зоне угрозы голода. Главной задачей воссоздаваемого мира является не уточнение границ, а возвращение торговле роли двигателя международного развития. Остальное последует почти автоматически за этим главным. Версальский мир принес огромное разочарование. «Неужели это правда, — спрашивали тех, кто возвращался из Парижа, — неужели договор так плох, как кажется?»[629] Расширение торговли с Германией следовало начинать со дня перемирия, с 11 ноября 1918 г., не обращая внимания на события на Востоке и на сонм нерешенных проблем.

Вместо того чтобы обращаться с Германией как с равным партнером, западные союзники пошли по тропе мести, по дороге, ведущей к обнищанию Центральной Европы. Кейнс без колебаний назвал Версальский мир «карфагенским». Неудивительно, что книга немедленно стала бестселлером в Германии.

Вся Европа обратила внимание на выписанные в книге Кейнса портреты. Клемансо, вопреки широко распространенному мнению, не был французским изданием Бисмарка. Таковым был президент Пуанкаре. Клемансо же боялся вернуться в 1870 год, он ненавидел Вторую империю Наполеона Третьего. Вудро Вильсона Кейнс подал как «старого пресвитерианина», руководствующегося принципами Пятикнижия. Одну фразу Вильсона Кейнс не престает повторять: «Осью всей структуры является торговля». Лигу Наций он назвал «общество спорщиков-полиглотов». Ни словом не упомянул о бушевавшей на Востоке Европы войне. Отверг как незначительный вопрос о том, «кто виновен в данной войне?». Хотя Германию этот вопрос будет в высшей степени волновать еще несколько десятилетий. Кейнс посвятил свою книгу «формированию общего взгляда на будущее». Эта книга оказала громадное воздействие на восприятие европейских событий целым поколением англичан. Его не презрели и не изгнали — напротив, его приглашали во все влиятельные клубы и квартиры. В его ближайшую компанию входили Остин Чемберлен, сэр Бэзил Блэкит и, особенно, сэр Джон Брэдбери, который в будущем окажет значительное воздействие на британскую политику. Важно: теперь требование взыскать с Германии максимальные репарации практически потеряло массовую поддержку. Тем более что в 1920 г. началась экономическая рецессия и даже заклятые враги Германии стали признавать, что у европейской экономики общее будущее.

Члены Комиссии по репарациям снизили требуемую у Германии сумму с 226 млрд. золотых марок (выплачиваемых в течение сорока двух лет) до 132 млрд. золотых марок[630]. (В мае 1921 г. общая сумма репараций была фактически понижена до 50 млрд. золотых марок.) Сторонники Кейнса заговорили о моратории на германские репарации. Даже Ллойд Джордж заговорил об экономической реконструкции Европы, причем новыми столпами должны были стать Россия и Германия. 20 февраля 1920 г. премьер сказал в палате общин: «Наши попытки силой обратить Россию к здравому смыслу потерпели поражение. Я полагаю, мы можем спасти ее посредством торговли»[631]. Только Черчилль оставался неколебим: он не собирался «хватать волосатую лапу бабуина для рукопожатия и заключения торговой сделки»[632].

Ллойд Джордж слушал других советников. Джордж Лансбери посетил съезд Коминтерна в период советского наступления на Польшу (лето 1920 г.) и телеграфировал премьеру свое мнение: «Большевики — первоклассные, ясномыслящие, честные и гуманные люди. Они делают то, что первые христиане называли Божьей работой». Ллойд Джордж говорит лорду Ридделу, что «Ленин — величайший политик нашего времени. Он осмыслил и осуществляет грандиозный эксперимент». Со своей стороны, Ленин был в восторге от торговой инициативы англичан и выразил желание встретиться с Ллойд Джорджем[633]. Советско-британское торговое соглашение было подписано 16 марта 1921 г. (Через неделю после заключения Москвой мира с Варшавой, в день решающего наступления на Кронштадт.)

ГЕРМАНИЯ

Версаль не сделал Германию частью Запада (об этом очень красноречиво пишет, к примеру, профессор Г. Гацке в монографии «Путь Германии на Запад»[634]. Понадобилось еще тридцать лет, чтобы канцлер Аденауэр в 1949 г. завершил это движение. Только в 1950-е гг. Германия стала интегральной частью Запада). В определенном смысле Версаль провел еще более значимую линию между Германией и Западом, на существовании которой сыграл позднее Гитлер.

В определенном смысле Германия закончила войну в 1918 г., занимая более сильные позиции, чем Германия 1914 г.: распался союз России с Западом, не было никакого подобия «окружения». Запад раздирался взаимными противоречиями, вокруг Германии была создана сеть малых стран, подверженных влиянию германского гиганта. Большевизация России обратила ее на внутренние нужды. Теперь не нужно было строить флот лучше британского или армию лучше коалиции всего мира. Нужно было просто шаг за шагом овладевать влиянием в малых соседях и ослабленной России, используя при этом процветающий западный цинизм и слабости сенильной, как тогда казалось, западной демократии. После всех потерь Первой мировой войны Германия странным образом стала еще сильнее, она стала еще более страшным врагом Запада в условиях, когда Россия перестала быть его союзником.

Более того. Теперь, в свете западного отчуждения, появилась возможность противопоставить Россию Западу, и германская дипломатия постаралась не упустить своего шанса. Веймарская республика пошла по дороге к Рапалло, к сепаратной договоренности с Россией.

Поворот интересов президента Вильсона, возобладание премьера Ллойд Джорджа над воинственным крылом своего кабинета, обращение Клемансо к формированию Малой Антанты и опора на Польшу (проявившую себя сильным противником России в 1920 г.) позволили многострадальной России выйти из поля непосредственного давления Запада.

Наконец и для России мировая война закончилась. 2 июня 1919 г. проект мирного договора получила австрийская делегация, и ей тоже был дан пятнадцатидневный срок для ответа. Реакция Австрии была похожа на реакцию Германии.

ГЕРМАНИЯ И ЗАПАД

Германская делегация прибыла в Лондон 28 февраля 1921 г.; немцы уже знали, что англичане склонны уменьшить сумму репараций и расширить обоюдную торговлю. Дело «портили» американцы: 9 февраля 1921 г. сенат США потребовал от союзников выплаты долгов «до последнего пенни». Это заставило Ллойд Джорджа колебаться.

Когда немецкая делегация 1 марта 1921 г. села за стол переговоров в Ланкастер-хаузе, она решительно рассчитывала на примирительные жесты британцев. Глава немецкой делегации Вальтер Саймонс предложил вместо первоначальных 226 млрд. золотых марок сумму в 53 млрд., а затем еще «округлил» ее — до 50 млрд. золотых марок. Потом немцы и из этой суммы вычли 20 млрд. за произведенные союзными войсками конфискации, равно как и за германский флот, который немцы сами потопили в Скапа-Флоу. В конечном счете приемлемая для немцев сумма опустилась до 30 млрд. золотых марок[635]. После некоторых колебаний Ллойд Джордж возмутился: «Эти предложения являются издевательством над договором»[636]. Премьер пригрозил оккупацией Дюссельдорфа, Дуйсбурга и Рурорта. Разразившийся скандал стал сценой для свежей мысли: Вальтер Ратенау (который в это время не был даже членом правительства) сделал оригинальное предложение. Вместо репараций Германия возьмет на себя выплату долгов западноевропейцев Соединенным Штатам. Это заинтересовало всех, а Ратенау укрепил свой престиж. Но правительство США отказалось «видеть какую-либо связь между германскими репарациями и долгами союзников»[637].

Вторая встреча подобного рода имела место в мае того же года. Здесь Ллойд Джордж решил показать всю свою жесткость, он дал немцам на размышление только шесть дней. Цифра выплат по репарациям была уменьшена до 132 млрд. золотых марок. Германское правительство ушло в отставку. Новый канцлер Йозеф Вирт призвал Ратенау в правительство, и тот в ноябре 1921 г. посетил Ллойд Джорджа в Лондоне. Одобряя поведение немецких властей в Верхней Силезии, британский премьер сказал, что «хотел бы видеть Германию сильной, крепкой, процветающей»[638].

Всегда жаждущий эффективного решения, Ллойд Джордж призвал в Лондон французского премьера Аристида Бриана. В течение четырех дней они обсуждали широкий спектр мировых проблем: будущее Центральной и Восточной Европы, перспективы России, реинтеграцию Германии в Европу, создание более единой экономической системы. Ллойд Джордж назвал эту систему «консорциумом». Зашла речь об общеевропейской конференции в самом начале 1922 г. Но вмешалась французская политическая практика. Правительство Бриана было послано Национальным собранием в отставку в январе 1922 г. Бриана заменил «французский Бисмарк» — Раймон Пуанкаре. В Германии на него люди типа Брокдорф-Ранцау и Ратенау глядели иначе, чем на более мягкого (с их точки зрения) Бриана. Берлин начал смотреть на Восток, на Москву.

А прозападных лидеров ждала в Германии горькая судьба. Прозападный католик Матиас Эрцбергер призывал затянуть пояса и выполнить все навязанное державами-победительницами. «Мы должны выполнить положения договора, какими бы ужасными они ни были»[639]. Линия, противоположная концепции Ратенау, который выступал за прекращение переговоров с западными союзниками. Эрцбергер вошел (в качестве министра финансов) в кабинет Густава Бауэра, когда Шейдеман отказался подписать Версальский договор. Его налоговая политика была воистину свирепой. «Мы требовали жертвы кровью, почему же мы не можем потребовать материальные жертвы?»[640] Такая политика не могла не нравиться англичанам и французам. Его новые налоги были свирепы — он действительно хотел расплатиться с Западом. На короткое время в 1920 г. марка стабилизировалась. Он был хорош для заграницы — документально доказал нелепость обвинений в «ударе кинжалом в спину»; доказал глупость неограниченной подводной войны; обличал германский аннексионизм. Он показал всей Германии, что Людендорф сам попросил о перемирии 4 октября 1918 г. Он неустанно изобличал сторонников превращения Бельгии в германскую колонию. Он показал миру, что германское имперское правительство надеялось посредством репараций с побежденного Запада снять напряжение с германской экономики. Почему такое возмущение сейчас?

Противники ответили яростно. Особенно талантливым было интеллектуальное контрнаступление Карла Гельфериха, ответственного за германские финансы до 1916 г.: «Эрцбергер привел нас в Версаль… Имя Эрцбергера неразрывно связано со страданиями Германии и ее бесчестьем. Эрцбергер приведет страну к полному краху, если не сломать его политического хребта»[641]. Гельферих показал, как Эрцбергер наживался во время войны, и Эрцбергер не мог опровергнуть этих обвинений. Это был тот самый Эрцбергер, который ликовал по поводу Брест-Литовского мира, столь жестокого в отношении России. Состоялся суд, и германское общество раскололось на сторонников внешне привлекательного Гельфериха и менее привлекательного, тучного Эрцбергера.

Суд 12 марта 1920 г. пришел к заключению, что Гельферих прав по ряду пунктов и не прав по другим. Озлобление охватило Берлин. Впервые были видны свастики тех, кто хотел расправиться с наживавшимися в годы войны. Речь шла об элитарных фрайкоровских частях — «железной дивизии» Бишофа, второй бригаде военно-морской пехоты Эрхарда. Правительство Бауэра отдало приказ об их роспуске 20 февраля, но войска подтянулись к столице, чтобы распустить правительство. Они вошли в Берлин в день вынесенного против Эрцбергера вердикта.

Генерал Вильгельм Тренер к этому времени уже переместился в более спокойное Министерство коммуниаций. Во главе вооруженных сил Германии (рейхсвера) встал генерал Ганс фон Сект, олицетворявший собой прусскую военную дисциплину. «У него было твердое, непроницаемое лицо; его монокль казался приклеенным к лицу, его серые усы смотрелись щеткой, его рот был высокомерно закрыт, его невероятно тонкая талия казалась находящейся в корсете»[642].

Сохранивший свой пост военный министр Густав Носке позвонил Секту и потребовал от армии выполнения ее обещания защищать республику. Сект самым твердым тоном ответил, что «войска не стреляют по войскам»[643]. У Носке не было выбора, он ушел в отставку. Правительство Бауэра бежало в Штутгарт. Эрцбергер нашел убежище в монастыре Цум Гутен Хиртен. В Берлине возобладали военные — под руководством восточнопрусского чиновника Вольфганга Каппа здесь утвердилось правительство «национального объединения». Капп проявил себя еще во время штурма Королевского замка при подавлении восстания «Спартака», но он не обладал государственными способностями. Бауэр противопоставил его военной силе призыв к всеобщей забастовке, что оборвало правительство Каппа на пятый день их coup d'etait.

Но и для Бауэра призыв к пролетариату не прошел бесследно, в Руре началось коммунистическое восстание. Униженный премьер вынужден был снова просить фон Секта подавить восстание. Армия ворвалась в Рур безо всякой пощады. В это же время (июнь 1921 г.) капитан Эрхардт создает в Баварии организацию «Консул» — фактический генеральный штаб «свободных корпусов». Одной из жертв «Консула» стал сорокаоднолетний самый блестящий оратор рейхстага и Национальной ассамблеи Матиас Эрцбергер, имевший солидную политическую базу — католические профсоюзы. Во время прогулки в баварском лесу двое неизвестных вышли навстречу и достали пистолеты.

Новым канцлером Германии стал Йозеф Вирт. Он нашел в энергичном Ратенау союзника по «социализации», некой новой форме государственного планирования в согласии с профессиональными союзами. Два холостяка, физик Ратенау и математик Вирт, оба увлекались философией. Социальные задачи казались им разрешимыми. Ратенау возглавил Министерство реконструкции.

Но Ратенау не был согласен с политикой Лиги Наций, призвавшей разделить Верхнюю Силезию. Протестуя против захватнической польской политики, Ратенау вывел свою относительно небольшую демократическую партию из правительства. Прибыв в качестве частного гражданина в Лондон в декабре 1921 г., он резко выступил против западной помощи разошедшейся в своих притязаниях Польше. Англичане увидели многое в позиции самого многообещающего немецкого политика, кроме самого главного — готовности вести на Востоке Европы сепаратную политику. В этом он нашел единомышленников в генерале фон Секте и в главе восточного отдела Министерства иностранных дел — бароне фон Мальцане. Идея противопоставить связи с Советской Россией враждебности западных держав в Германии начала обретать популярность (помимо пролетарских кругов) в мае 1919 г., когда все слои германского общества освободились от иллюзий и пришли к печальному выводу о своем поражении. Прусская дисциплина и большевистская социальная реформа могли дать неожиданные геополитические результаты. Ратенау заклинал еще в 1918 г.: заключите подлинный мир с Россией и сокрушите Запад. Теперь национального возрождения следовало добиться за счет экономического планирования и союза с Россией.

Ключом к сотрудничеству Германии с Россией было отношение к Польше, так было на протяжении двух с половиной веков. Характерный штрих: в апреле 1920 г., когда ожесточение в советско-польских отношениях стало достигать предела (через месяц поляки войдут в Киев), генерал фон Сект и Мальцан вели переговоры с советскими представителями по поводу «обмена военнопленными». Германское правительство во главе с канцлером Виртом договорилось с правительством в Москве о сотрудничестве в производстве танков, самолетов и бомб. Нэп в России и антизападный курс в Германии как бы совпали в 1921 г. Большевики воевали в Кронштадте и на Тамбовщине, а немцы — в Северной Силезии. То, что Ллойд Джордж призывал немцев заняться прежде всего экономикой, было манной небесной для Ратенау и его сторонников. Ратенау — Секту: «Германия должна укреплять свою мощь дома, внутри страны, затем нужно дождаться подходящего момента и нанести удар»[644].

В новом 1922 году Карл Радек, сыгравший такую активную роль в восстании «Спартак», прибыл в Берлин. 22 января 1922 г. Мальцан показал канцлеру Вирту первый вариант того, что в конечном счете стало русско-германским договором в Рапалло. Вскоре Ратенау стал министром иностранных дел Веймарской Германии.

ГЕНУЭЗСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Генуэзская конференция, состоявшаяся в апреле 1922 г., не отличалась помпезностью своей «старшей сестры» — Версальской конференции. Зияющим было отсутствие американцев. Но приметным являлось присутствие русских и немцев. Хотя Генуя не Париж и не Версаль, все же делегации разместились в ренессансных виллах и в палаццо XVIII в. Небольшая Генуя заполнилась журналистами со всего мира. Хозяева — правительство синьора Луиджи Факта (последнее перед Муссолини) — разместились во дворце на пьяцца делла Зекка. Мировая элита (финансисты, банкиры, промышленники, дипломаты, политики — равно как и шпионы и авантюристы) заполнила приморский город.

Как и в Париже, пленарные сессии начались формально 10 апреля 1922 г. Средневековый зал был темен настолько, что приходилось включать люстры даже в полдень. Та же полуподкова столов и кресел. Но не французский премьер Пуанкаре сидел на председательском месте. Он пытался оттянуть открытие до июня. Все вступительные речи читались по хорошо заранее подготовленным текстам.

Никто из западных союзников тогда не знал, что глава российской делегации — нарком иностранных дел Чичерин — по пути в Италию в Берлине тщательно согласовал свой текст с германскими коллегами, найдя с Виртом и Ратенау полное понимание. Не зря Ратенау было так весело — он довольно хорошо знал этот город.

У Ллойд Джорджа начали возникать подозрения. Он стал уединяться с русской делегацией в своей вилле. Его главным «соблазнительным» аргументом было участие русской стороны в репарациях, взимаемых с немцев. Он не знал, что этот аргумент уже не действует.

Ратенау колебался до последнего. В длинном письме Фридриху Эберту он пишет, что «связи с русскими могут принести нам больше опасностей, чем возможностей»[645]. Ратенау был в наилучших отношениях с французами и англичанами.

Инициативу взял на себя барон фон Мальцан. Главным, на чем он играл, была боязнь немцев оказаться изолированными в Европе. В личном плане Мальцан ладил и с англичанами, и с русскими. У него в отеле «Эден» пили чай и те и другие. Узнав о тупике переговоров Ллойд Джорджа с русскими, он не стал спешить рассказывать об этом Вальтеру Ратенау.

РЕШАЮЩИЙ ШАГ

Очень рано утром в католическую Пасху (час пятнадцать) бывший советский посол в Берлине и активный помощник «Спартака» Адольф Йоффе — знакомый с германской дипломатией еще со времен Брест-Литовска, первый советский посол в Берлине — прибыл к вилле Мальцана и пригласил немецкого коллегу и его товарищей отбыть в близлежащий городок Рапалло. Мальцан, сверкающий в своем черном шелковом фраке, пошел будить Ратенау. Он едва скрывал свой восторг. Ратенау, напротив, был полон горьких предвкушений. На стук Мальцана он ответил словами: «Вы принесли мне метку смерти»[646]. «Нет, — холодно ответил Мальцан. — У меня новости несколько иного характера».

Цепляясь за последнее, не желая рушить своих связей с Британией, Ратенау решил уведомить о предстоящем Ллойд Джорджа, на что Мальцан сказал: «Это было бы бесчестно», — и пригрозил отставкой в случае раскрытия российско-германской тайны британской стороне. Оба они направились в апартаменты канцлера Вирта. Это была живописная сцена: Мальцан в полном дипломатическом облачении, Ратенау в пижаме и Вирт в ночной сорочке обсуждали своего рода революцию в международных отношениях. И они решились.

Солнечным пасхальным утром 16 апреля 1922 г. министр иностранных дел Ратенау, его правая рука Мальцан и двое других германских дипломатов въехали на автомобиле в маленький городок Рапалло. Разговор с наркоминделом Чичериным был недолгим. Мальцан обернулся к Ратенау и пригласил дружески навестить виллу русских в Портофино. На вилле не было телефона, и Ратенау был вне звонков обеспокоившегося Ллойд Джорджа. Ровно в половине седьмого Ратенау возвратился в Рапалло и подписал советско-германское соглашение. По внешности это было невинное соглашение. Стороны отказывались от взаимных претензий военных лет, от притязаний на частные владения и обещали взаимное экономическое сотрудничество, обоюдное предоставление статуса наибольшего благоприятствования в торговле. Важен был не текст, а сам факт взаимопонимания двух стран. Европейский баланс оказался разрушенным в несколько секунд. Положившаяся на Польшу Франция оказалась нединамичным лидером малых союзов; Британия ощутила себя вне европейских дел. Мало что могло противостоять двум крупнейшим европейским державам, если они нашли точку взаимопонимания.

Реакция французов была ужасающей. Вскипели даже хладнокровные англичане. Ллойд Джордж покинул конференцию, успев при этом поссориться с бельгийцами и готовый к битве с консерваторами своей большой коалиции. Париж поддержал Брюссель, но это были уже дипломатические «брюссельские кружева». Главным фактом европейской жизни стало то, что «Германия перестала быть изгоем»[647]. 24 июня 1922 г. Вальтер Ратенау (которого Гитлер называл не иначе как «грязная свинья») был убит молодыми заговорщиками, представлявшими радикальный немецкий национализм. Мир пошел по новой дороге.

Глава девятая

ДОРОГА НА МЮНХЕН

ВООРУЖЕНИЕ

Опасность новой германской агрессии возникла почти сразу после окончания Первой мировой войны. В Версале союзники определили цифру репараций, налагаемых на Германию, — 31,5 млрд. долларов. При этом 5 млрд. немедленно — под угрозой возобновления боевых действий. Немцам следовало также выплатить компенсацию Бельгии. Великий английский экономист Дж. Мейнард Кейнс назвал Версальский мир «карфагенским». Даже Черчилль был далек от прославления условий этого мира, сумма репарации, по его мнению, была «устрашающей». Веймарские деятели предприняли усилия по выплате репараций, но довольно быстро пришли к заключению, что это нереально. Вся система предвоенной торговли Германии разрушилась. Богатые немцы, избегая налогов, покидали страну. В течение шести месяцев курс марки понизился до 6 млн. за один доллар. Военная сила Германии была низведена до минимума. Рейхсвер не имел права превосходить численность в 100 тыс. человек. Генеральный штаб и военные академии упразднялись. Германии не разрешалось иметь военную авиацию и подводные лодки. Военно-морской флот был ограничен шестью линкорами, шестью легкими крейсерами, двенадцатью торпедными катерами и двенадцатью миноносцами. На границах Веймарской Германии запрещалось создание военных укреплений. Западный берег Рейна и бассейны нескольких рек были интернационализированы. Часть германской территории отошла к Франции, Бельгии и Польше. Германия лишилась всех своих колоний. Саар, Данциг и Мемель были отданы под управление Лиги Наций. Производство и импорт оружия запрещались. Любое нарушение этих условий рассматривалось как объявление войны союзникам.

Разоруженная Германия находилась под прямым контролем победителей до 1926 г. В созданной в 1919 г. Межсоюзнической контрольной комиссии было 373 профессиональных военных. В следующем году она была увеличена до 383 экспертов и 737 наемных служащих. Из грандиозной штаб-квартиры, разместившейся в берлинском отеле «Адлон», контрольные группы инспектировали все «чувствительные» точки страны. Скажем, за шестилетний период в сентябре — октябре 1924 г. было осуществлено 800 инспекций на местах.

Разоруженные вожди Веймарской республики искали пути выхода из изоляции. Такая возможность представилась довольно скоро. Весной 1922 г., во время обсуждения экономических перспектив европейского развития на конференции в Генуе, министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау тайно встретился с советской делегацией в маленьком городке Рапалло. Две страны отказались от всех претензий военного времени и нормализовали свои отношения. И хотя преемник Ратенау Густав Штреземан заверил англичан, что Германия будет шитом против Советского Союза, в версальской системе образовалась трещина.

Союзники военных лет — в том числе англичане — еще осуществляли контроль над Германией, они инспектировали Кильский канал и пять крупнейших германских водных артерий. Тот, кто хотел утешить себя, мог утешиться. Но реальность заключалась в том, что даже после подписания Версальского договора Германия оставалась самой мощной державой Европы. Ее население на 30 млн. превышало население Британии. А один из наиболее громогласных политиков страны — Адольф Гитлер — призывал к объединению всех немцев в Европе. Возможность объединения 82 млн. немцев приводила Европу в трепет.

В 20-е годы в европейских столицах еще не знали о тайных приготовлениях немцев. Идея реванша не умирала в Германии даже на нижайшей точке поражения, зависимости, надзора. Главным для немцев на этом этапе было сохранить кузницу оружия — империю Круппа. Для этого предпринималось немало демонстративных жестов, таких, как уничтожение в 1920 г. гигантских пушечных прессов, проходившее под контролем Межсоюзнической контрольной комиссии. Над входом в крупповские заводы через четыре недели после поражения появился лозунг: «Мы делаем все». Реклама постоянно говорила о пишущих машинках и детских колясках.

В дни национального унижения создалась, как это ни парадоксально, основа будущего подъема — гласный и негласный союз военных и промышленников. Сразу же после подписания перемирия командующий рейхсвером генерал фон Сект указал, что «существует лишь один путь, который позволит нам вооружить огромные массы войск, — это заключение соглашения с руководителями индустрии страны». Круппу и его коллегам необходимо было прежде всего перевести производственные мощности за рубеж — в Голландию, Швецию и Данию.

Сразу же после заключения перемирия дочерняя фирма Круппа в Голландии «Блесинг и К°» закупила 1500 крупповских орудий. Лучшие крупповские инженеры пересекли границу для работы в новых условиях. Франция выразила официальный протест, но голландское правительство отказалось вмешиваться в дела частного сектора. Вниз по Рейну плыли баржи, на одной из них была переправлена полностью фабрика по производству снарядов.

Генералы и инженеры Германии, поставленные в жесткие условия, постарались сохранить самое главное: наиболее перспективные модели и ту технику, которой, очевидно, принадлежало будущее. Разумеется, речь шла прежде всего об авиации. В конце войны самолеты в Германии производили тридцать пять фирм. Союзники-победители разрешили немцам иметь лишь 140 самолетов в чисто коммерческих целях. Большинство фирм немедленно переключилось на мирную продукцию. Крупнейшая компания «Фоккер» приступила к производству каноэ. Но параллельно шел процесс, сходный с судьбой заводов Круппа. Последнее изделие — бомбардировщик «Ф-2» (пять членов экипажа) был перемещен в Голландию. Примерно шестую часть производственных мощностей погрузили в вагоны и сложным путем отправили за рубеж. На 350 вагонах были вывезены 220 самолетов и 400 моторов. Двадцативосьмилетний Тони Фоккер возглавил свою новую нидерландскую фирму. Англичане попытались заслать на его новое предприятие своих агентов, но Фоккер создал весьма эффективную контрразведку. Жалобы английского посла нидерландским властям ни к чему не привели. Под крышей фирмы нашли приют лица, которым пришлось играть немалую роль в становлении германской мощи в будущем. Так, двадцатилетний пилот из знаменитого «Летающего цирка» Рихтгофена Герман Геринг был занесен в состав фирмы Фоккера как «Продавец».

Негласный союз политиков, военных и промышленников не мог полностью спасти демонтированную германскую военную промышленность, но он позволил сохранить предпосылки для роста этой промышленности на новой, более современной основе в будущем. Такой «боец» с милитаризмом, как социал-демократический канцлер Вирт (официально обещавший в 1920 г. «осуществить без задержек меры по разоружению»), писал, что «в 1920–1923 гг. мы оказались способными заложить новые основания для создания германской военной техники». Благодаря открытым в 50-е годы архивам выяснилось, что наследник канцлера Вирта Густав Штреземан, получивший в 1926 г. Нобелевскую премию мира, активно поддерживал скрытое вооружение Германии и видел в рейхсвере «единственный позитивный фактор» германской политической жизни 20-х годов. Его мнение разделяли и президент Гинденбург, и двадцатидевятилетний ефрейтор Гитлер, считавшие, что германские армии не были разбиты на поле боя, они получили предательский удар «кинжалом в спину».

В этой обстановке важное значение имела позиция главы рейхсвера генерал-полковника Ганса фон Секта. Он тщательно отбирал состав позволенного Версальским договором четырехтысячного офицерского корпуса рейхсвера. Половина офицеров этого корпуса состояла из потомственных военных — выходцев из старых юнкерских семей, воспитанных в военных традициях нескольких поколений. Фон Сект мог выбирать: на каждое место в стотысячном рейхсвере претендовало не менее семи кандидатов.

Критическим был вопрос о генераторе военного мышления и военной науки — Генеральном штабе. Версальский мирный договор запретил существование такового в любой форме. Главной «заслугой» фон Секта было то, что он сумел найти выход из положения. Созданная им невинная Служба войск должна была якобы определять организационные задачи рейхсвера. Служба войск имела четыре отдела: Т-1 решал оперативные проблемы; Т-2 отвечал за организационное строение вооруженных сил; Т-3 анализировал боеспособность и вооружение зарубежных армий, а Т-4 возглавлял анализ подготовки войск. Именно здесь выросли офицеры, возглавившие в дальнейшем возрожденный Генеральный штаб, — будущий военный министр фон Бломберг, будущие командующие армиями фон Фрич и фон Браухич, будущий начальник штаба сухопутных войск Вильгельм Кейтель.

Отметим и другую (помимо сохранения традиций, воспитания нового поколения офицеров и развития военной науки) роль рейхсвера. Он довольно активно участвовал в политической жизни страны, стараясь заручиться влиянием в различных слоях общества, привлекая внутренних осведомителей. Наблюдая за созданием германской рабочей партии, тогда еще небольшой организации численностью в сорок человек, Бюро прессы и новостей политического отдела рейхсвера в Мюнхенском округе послало своего сотрудника внедриться в партию. Так в сентябре 1919 г. началось знакомство с политикой ефрейтора Адольфа Гитлера.

Еще одним участком деятельности рейхсвера как эмбриона вермахта было продолжение внешнего шпионажа. Собственно, Версальский договор молчал по этому поводу. Главу известного имперского управления 111б полковника Николаи сменил в 1919 г. майор Фридрих Гемп. Служба разведки была значительно сокращена, она стала составной частью Службы войск — закамуфлированного Генштаба рейхсвера. Отдел разведки назывался Оборонительным отделом Службы войск. От первого слова «оборонительный» («Abwehr») этот отдел в дальнейшем стал известен как абвер. Тогда в подчинении у майора Гемпа было лишь четыре офицера. Абвер собирал разведданные о ходе советско-польской войны, а затем переключился на Францию.

Важнейшей составной частью разведки были радиоперехват и дешифровка. Эта работа началась уже в 1919 г., когда двадцатичетырехлетний лейтенант Э. Бушенхаген создал так называемую Добровольную службу оценок. В феврале 1920 г. она влилась в абвер как «шифровальный центр», заняв место в штабе рейхсвера на Бендлер-штрассе. К концу 1926 г. в подчинении у Шенхагена находилось более пятидесяти человек, шесть радиопостов, работающих на перехвате полные сутки. Помимо прочего, этот «центр» перехватывал переговоры контрольной комиссии, поэтому рейхсвер и военные промышленники были чаще всего оповещены о предстоящем инспекционном визите.

Определенный толчок развитию германского потенциала дал франко-германский кризис в Руре, когда после введения сюда французских войск центральное германское правительство некоторое время размышляло о возможности военного сопротивления. Курт Штудент, будущий «отец» германской военной авиации, показал Эрнсту Хейнкелю первый самолет-разведчик. Эта модель — «Хе-17» — стала прототипом многих военных самолетов. Приезжавшие союзнические инспекторы видели ангар Хейнкеля пустым, так как за несколько часов до инспекции самолет и его компоненты увозились на грузовиках в прилегающие дюны. Здесь, в Варнемюнде, закладывалась основа германской авиации периода рейха. Созданные здесь пятьдесят истребителей были в 1925 г. вывезены через Штеттин и Ленинград на секретную германскую военную базу в СССР. На столе у Хейнкеля уже были чертежи среднего бомбардировщика «Хе-111», о котором мир узнает позже.

Образование в 1926 г. государственной авиационной компании «Немецкая Люфтганза» очень помогло рейхсверу. Известный и прошедший войны Эрхард Мильх, будущий маршал авиации, возглавил тогда «Люфтганзу», и компания стала местом подготовки военных летчиков.

Другим прикрытием служил авиационный спорт. Соперник Хейнкеля Вилли Мессершмитт создал спортивный моноплан «Бф-108», являвшийся прямым предшественником истребителя «Бф-109», получившего такую известность в грядущей войне. Третий из молодых конструкторов-соперников — Хуго Юнкерс — создавал более крупные машины, тогда рассматривавшиеся как транспортные самолеты для рейхсвера.

Отправная точка развития военно-морского флота заключалась для Германии в разрешенных ей шести старых линкорах, шести крейсерах, двенадцати миноносцах и двенадцати торпедных катерах. Уже в 1922 г. первый лейтенант флота Вильям Канарис создавал цехи по производству подводных лодок и торпедных катеров за пределами Германии. Главные производственные мощности размещались в Нидерландах. Густав Крупп фон Болен прислал сюда тридцать своих проектировщиков. Здесь, на верфи Сидериус, создавались чертежи подводных лодок, которые продавались Японии, Испании, Финляндии, Турции. Отсюда в эти страны для строительства подводных лодок рассылались немецкие специалисты. В Финляндии строились двухсотпятидесятитонные подводные лодки (первые двадцать четыре), которые будут использоваться в следующей мировой войне. Но самые крупные — семисотсорокатонные — подлодки строились в Испании.

Главная контора, специализировавшаяся на разработке наземных вооружений, размещалась в Берлине. Здесь в предместье Шпандау с первых дней перемирия 1918 г, под вывеской «Кох и Кинцле» разместилась группа самых талантливых крупповских инженеров. Один из руководителей фирмы вспоминает: «Никто не замечал нас, никто не беспокоил нас, в нашу дверь даже не стучал никто». Документация тоже с трудом позволяла осветить деятельность группы. Так, первый танк был обозначен как «сельскохозяйственный трактор». Периодически, правда, проектировщики забывались, и тогда можно было прочесть о тяжелом тракторе с семидесятимиллиметровой пушкой. Еще одна дорого стоившая Круппу на Нюрнбергском процессе ошибка представляет собой упоминание о тракторах, которые «должны отвечать техническим требованиям перемещения на открытых железнодорожных платформах в Бельгии и Франции».

Фирма «Кох и Кинцле» спроектировала целую плеяду танков, восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубицы, автоматы. Густав Крупп охарактеризовал их работу как «важный шаг на пути к свободе». Нужно сказать, что в годы Первой мировой войны Германия в меньшей, чем ее главные противники, степени оценила практическую значимость танков. Если французы к концу 1918 г. создали 3870 танков, англичане — 2850, то немцы — лишь около двадцати единиц. В первые же послевоенные годы, критически осмысливая свой опыт, немецкие генералы и инженеры обратились к танкам.

Как ни странно, Германия оказалась в выигрышном положении. Ее вчерашние противники с большой неохотой расставались с тысячами танков старых моделей, а немцы меняли одну экспериментальную модель за другой, внося в них последние технические усовершенствования. В начале 20-х годов в Швеции работал главный кайзеровский конструктор танков — Йозеф Волмер. Созданные им в 1921 г. десять новых образцов были проданы шведскому правительству и составили первую танковую роту королевской армии.

В 1921 г. Служба войск создала Инспекцию моторизованных войск, а через год в ней появился капитан Хайнц Гудериан — теоретик и создатель танковых войск новой Германии. В чертежах новое поколение танков было готово в 1926 г. На следующий год спроектированный Фердинандом Порше «тяжелый трактор» фирмы «Даймлер-Бенц» был испытан неподалеку от Казани. В 1929 г. сорокалетний майор Гудериан прибыл в Швецию для показа своей танковой новинки.

К этому времени главные базы испытания германского оружия сместились на восток. Желая прорвать внешнюю блокаду, советское правительство уже в 1921 г. тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудничества. Генерал фон Сект послал в Москву двух своих представителей. Две страны, являвшиеся жертвами Версальского мира, нашли общий язык. Немцы обещали помощь в создании индустрии вооружений. Советская сторона обещала немцам прикрытие. Юнкерс построил авиационный завод в Филях, в Туле были возведены цехи по производству стрелкового оружия. К 1926 г. немцы получили с этих заводов 200 самолетов (100 было оставлено Красной армии), 400 тыс. ручных гранат. Шли переговоры о производстве танков на советской территории.

В России Германия нашла безопасные центры подготовки военных кадров. Речь идет о военно-воздушной школе в Липецке (созданной в 1924 г.), школе химической войны близ Саратова (1927 год), танковой школе под Казанью (1926 год). Связь с этими школами осуществлялась немцами через «Централе Москау» (Ц. Мо). Снабжение шло через Штеттин и Ленинград по морю. Офицеры рейхсвера всегда были в цивильных костюмах и путешествовали с фальшивыми паспортами. Перевозка больших объемов морем осуществлялась в туманную погоду или ночами. В период 1925–1930 гг. в СССР находилось приблизительно 200 немецких военных специалистов, после 1930 г. их численность возросла до 300 человек. Здесь было 50–60 военных самолетов. В Липецке немцы проходили годичный курс навигации, шестимесячный курс искусства бомбовых атак, ведения боя в воздухе и пользования радиотехникой. Ко времени закрытия этой школы Германия получила 120 пилотов-истребителей, 300 человек технического персонала и 450 прочих специалистов. Создатель германских воздушно-десантных войск капитан Курт Штудент испытал в Липецке 800 компонентов авиатехники. Среди получивших высшую квалификацию пилотов были три будущих маршала авиации — Альберт Кессельринг, Ганс Штумпф и Хуго фон Шперле. С приходом к власти Гитлера сотрудничество резко сократилось, и к концу 1935 г., с подписанием Германией, Японией и Италией «Антикоминтерновского пакта», свелось на нет.

В декабре 1926 г. французы и англичане решили свернуть свою контролирующую деятельность в Германии. Окончание работы контрольной комиссии в 1927 г. ослабило секретность германских военных приготовлений. К этому времени на чертежных досках закрытых технических контор Германии уже лежали чертежи новых линейных кораблей, танков, пушек, истребителей и бомбардировщиков. Теперь дело было за испытательными полигонами и конвейерами.

Фирма «Кох и Кинцле» вернулась на главные заводы Круп-па в Эссене. Здесь заново в 1927 г. был открыт департамент артиллерийских проектов. С этого времени началось производство самоходных орудий, труб для запуска торпед, приборов для морских орудий, перископов. Впоследствии в одном из германских документов можно будет прочесть: «Из всех орудий, использованных в 1939–1941 гг., самые ценные были уже полностью созданы к 1933 г.». То же самое можно сказать о танках. Их конвейерное производство началось в 1928 г. Крупп ввел автоматические станки, позволявшие создавать ручную гранату за 12 минут (в Первую мировую войну требовалось 220 минут).

В 1930 г. абвер, занявший более заметное, чем прежде, место в рейхсвере, начал планомерную фотосъемку территории потенциальных противников. Был использован «Юнкерс W-34», установивший к тому времени рекорд высоты полета. Тщательному исследованию подверглась полоса приграничной польской территории.

АВТОХТОНЫ У ВЛАСТИ

Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, лидер российской модернизации вышел из самых низов общества. В отличие от Ленина, человека с западным образованием, проведшего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе всего около четырех месяцев в 1906–1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся в России, в условиях жесткого подполья. Но этот очевидный недостаток, который не позволил бы Сталину в годы господства прозападной элиты даже приблизиться к вершине власти, оказался его величайшим внутриполитическим козырем в борьбе за власть.

В 1925 г. окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне понятно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 млн. человек не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, на алтарь восстания европейских пролетариев. Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, опираясь на русское национальное чувство, Сталин выиграл бой. Одним из факторов победы автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство, было то обстоятельство, что практически растаял воспитываемый веками контактов прозападный слой России. Из почти 5 млн. европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после революции, Гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти. Символом нового направления развития России, потерпевшей поражение в романовской попытке слияния с Западом, стал перенос столицы из петровского Петрограда в допетровскую столицу — Москву. Кроме того, это означало также физическое удаление жизненных центров России от границы с Западом.

Если отбросить идейный флер, то фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, — догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов. Именно о подобном варианте пишет Т. фон Лауэ: «Ориентированные на Запад местные (незападные. — А. У.) лидеры, находившиеся под впечатлением западной мощи, прилагали к своим собственным народам насилие, которое характеризует экспансию самого Запада. Они пытались обратить своих подданных посредством насилия в организованно мыслящих граждан, столь же дисциплинированных, лояльных и способных к сотрудничеству, как граждане в западных демократиях. Они хотели совершить, торопясь и по предначертанному плану, то, чего Запад достиг на протяжении столетий, создавший в невиданных условиях особую культуру… Рассматриваемый в этом свете коммунизм… был не более чем идеализированной версией западного (или «капиталистического») общества, закамуфлированного так, чтобы воодушевить униженных и оскорбленных».

Большевики, совершившие своего рода «контрреволюцию» (по отношению к западной революции), фактически стремились извлечь западную силу из незападных народов. Результат, по определению, не мог быть стопроцентно успешным. Произошло то, что и должно было произойти, — столкновение (под огромным политическим давлением) двух культур, западной и автохтонной. Но новые лидеры не были способны даже подойти к проблеме культурной несовместимости. Многие из них получили образование в местных сельских школах, а не в прозападных университетах. Их героями в русской истории были такие революционеры, как Н. Г. Чернышевский, и такие вожди допетровской Руси, как Иван Грозный, а не фигуры романовского периода. Почвенник Н. А. Некрасов, а не западник А. С. Пушкин, стал главным поэтом новой эпохи. Музыканты «Могучей кучки» возобладали в национальной музыке над менее «почвенными» музыкальными гениями, художники-передвижники — над отвлеченно-космополитическими талантами.

Сталин и его сподвижники могли считать себя кем угодно, но для истории они не более чем культурные колонизаторы, пытающиеся создать «нового человека», способного соревноваться с западным человеком, т. е. обладающего такой же энергией, предприимчивостью, прогнозируемостью действий, плановостью построения своей жизни, методичностью освоения природы, целенаправленностью всех жизненных усилий. Именно это было жесточайшей коллективизацией и героической индустриализацией. Народы России заплатили за эти усилия колоссальную цену. Но крайне неразумно было бы высмеять все эти усилия и попытаться начать все с начала — с первозданного хаоса, джунглей предкапитализма. Неудачи имманентно заключались в методе. Используя насилие, социальные революционеры закрепляли в человеке прежде всего незападные черты: покорность, сугубую лояльность, глубинное неверие в себя. Поэтому в час испытаний даже 20-миллионная элитарная партия не смогла выделить из своих рядов вождей. Весь ряд: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин — прекрасная иллюстрация отторжения средой лидера западного образца.

БРОСОК ВДОГОНКУ

Благодаря нэпу в 1926 г. сельское хозяйство в России достигло предвоенного уровня, в 1928 г. того же добилась и промышленность. Но в отсутствие массовых инвестиций будущее обещало только медленную эволюцию, а нужно стремиться к обещанному властью чуду, но трудностей на этом пути было бесчисленное множество: не сравнимая с Западом потеря ресурсов в мировой войне, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к самоорганизации, пренебрежение к талантам, лакейство, малая стоимость человеческой жизни.

Поражение в Первой мировой войне учило трезвой оценке, способствовало рациональному самосознанию. Россия убедилась, сколь несовершенен ее экономический и социальный механизм, прогнувшийся (в отличие от западного) перед германской мощью. Этого большевики не забыли. На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. было принято решение о необходимости «широчайшего использования западноевропейского и американского научного и научно-технического опыта». Сталин провозгласил цель — «догнать и перегнать технологию развитых капиталистических стран». Эту гонку за лидером предполагалось проводить в два этапа. На первом этапе (первый пятилетний план), за счет продажи даже хлеба голодающей страны была осуществлена закупка огромного количества западной техники и оборудования. Средства для ускоренного промышленного роста Сталин добыл там же, где Вышнеградский и Витте до него, — у огромной массы российского крестьянства. Битва русского большевизма с крестьянством была самой суровой. В 1933 г. она завершилась жесточайшей победой — доля бюджета, выделяемая на индустриальное развитие, достигла феноменальной цифры — 25 %. В XX в. такого не добивалась ни одна страна. На втором этапе (второй пятилетний план) Советская Россия сделала акцент на развитии собственной технологии. На XVII съезде ВКП (б) в 1934 г. была поставлена задача — превратить Советский Союз «в технологически и экономически независимую страну, в наиболее технически развитое государство Европы».

Двумя важнейшими процессами в утверждении национального начала и выработки собственного пути России в XX в. были коллективизация крестьянства и индустриализация. В марте 1930 г. Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50—100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты».

Для создания индустриального сельскохозяйственного производства Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию. Ценой огромных жертв в традиционную сферу национальной жизни были внедрены массовые промышленные методы, тем самым утвердился способ хозяйствования, абсолютно отличный от западного индивидуального фермерства. Столь же трагичным и героическим был процесс превращения России, потерпевшей поражение от индустриального гиганта — Германии, во вторую промышленную страну мира. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное убеждение народа в том, что дальнейшая потеря времени грозит Советскому Союзу потерей исторического места в мировом развитии.

Между 1921-м и 1940 гг. в стране произошли огромные перемены: доля городского населения повысилась с 29 до 50 %. Численность инженеров возросла с 47 тыс. в 1928 г. до 289 тыс. в 1941 г. За две пятилетки (1928–1937) валовой продукт страны вырос с 24,4 млн. руб. до 96,3 млн. Выплавка стали увеличилась с 4 млн. тонн до 17,7 млн., добыча угля — с 35,4 млн. тонн до 128 млн. Страна пятикратно увеличила производство самолетов, прочно заняв первое место в мире (10 тыс. самолетов в 1939 г.). В течение одного десятилетия Россия сделала то, чего не смогла за предшествующие века, — обошла Италию, Францию, Японию, Британию и Германию по основным экономическим показателям.

Таблица 9.

Доля мирового промышленного производства (в %)

Страна / 1929 / 1932 / 1937 / 1938

СССР / 5,0 / 11,5 / 14,1 / 17,6

США / 43,3 / 31,8 / 35,1 / 28,7

Германия / 11,1 / 10,6 / 11,4 / 13,2

Британия / 9,4 / 10,9 / 9,4 / 9,2

Франция / 6,6 / 6,9 / 4,5 / 4,5

Япония / 2,5 / 3,5 / 3,5 / 3,8

Италия / 3,3 / 3,1 / 2,7 / 2,9

Уровень науки в 30-е годы вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. В 1936 г. академик А. Иоффе заявил, что Россия, прежде имевшая незначительные достижения в физических науках, в середине 30-х годов заняла четвертое место в мире, а в технической физике — третье. Более критичный директор Харьковского политехнического института А. Лейпунский указал, что если СССР и занимает четвертое место в мире (после Британии, США и Франции), то «между нами и европейской наукой существует качественный отрыв». Еще более скептически был настроен акад. П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы подлинная колония Запада». Репрессии 30-х годов безусловно ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей тысячи специалистов испытали муки тирании. Был погублен Харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков арестовали в Ленинграде в 1937–1938 гг. Можно найти позитивную сторону «броска вдогонку» — внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Американец Лауэ писал, что «в этой жестокости была своя логика. Замаскированная политическим инстинктом и цензурированная уже политикой террора, она заслуживает рационального анализа там, где мы касаемся ключевой проблемы насильственной рекультуризации. Как еще могли быть изменены углубленные убеждения народа, расширены устоявшиеся перспективы; как еще могла твердая человеческая воля — особенно упорная воля русских — быть приведена во флюидное состояние с тем, чтобы слить ее в общей воле крупных коллективов? Как еще столь своеобразные и самоутверждающие себя народы Советского Союза могли покорно приступить к решению задач, диктуемых людьми, машинами и организациями индустриального общества?» На Западе это слияние воль происходило в течение столетий в ходе становления наций-государств, в гораздо более благоприятных обстоятельствах.

Негативные стороны очевидны — уничтожение миллионов людей, паранойя в национальных масштабах, упрощение жизни на низком уровне, удушение свободной мысли, фантазии — основы дерзаний в науке и искусстве. Насилие и волевое бессилие порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, лишенных воображения, исторического чутья, но не людей западного типа, не волевых личностей, наделенных ответственностью.

А тем временем в стране, больше всех других помогшей России в индустриальном приобщении, — в Германии к власти пришли люди, параноидальный национализм которых не мог быть сразу даже реалистически оценен.

ГИТЛЕР У ВЛАСТИ

Придя к власти, Гитлер высказался категорически против скрытого военного сотрудничества с СССР. Однако начинать сразу же откровенную военную подготовку на собственной немецкой территории он пока не хотел: в гонке с потенциальными противниками следовало выиграть время. Выходом для него было обращение к Муссолини. Итальянский диктатор пошел навстречу, он позволил осуществлять подготовку немецких пилотов на итальянских базах (итальянские ВВС тогда котировались в мире очень высоко). В 1933 г. одетые в южнотирольские одежды германские летчики были препровождены на различные аэродромы Италии. Среди этих курсантов нужно отметить 21 — летнего Адольфа Галланда, будущего руководителя истребительной авиации Люфтваффе.

Стремясь не нарушать пока букву Версаля, Гитлер не пошел сразу на превышение численности рейхсвера. Но он нашел другие формы массовой подготовки будущих солдат. Так, численность Гитлерюгенда (включавшего в себя подростков от десяти до восемнадцати лет) увеличилась между 1932 и 1936 гг. со 100 тыс. до 3,5 млн. Членство в Гитлерюгенде, обеспечивавшем спортивную и военную подготовку, стало с 1936 г. обязательным. Покидая Гитлерюгенд, молодое поколение немцев немедленно вливалось в отряды так называемой Национальной рабочей службы, созданной в 1934 г. и обязательной для всех достигших восемнадцатилетнего возраста. Немецкий солдат 1939 г. был подготовлен именно здесь. Отсюда его умение обращаться с рацией, компасом, палаткой, лопаткой, гранатой и автоматом.

Параллельно с рейхсвером в Германии повышали свою военную подготовку 250 тыс. членов воинских формирований Национал-социалистской партии (СА) и отряды охраны фюрера (СС).

К началу 1934 г. вновь созданные военно-воздушные силы насчитывали сорок четыре подразделения, рассредоточенных тайно на сорока двух аэродромах по всей Германии. У каждого подразделения было сугубо гражданское название. Так, к примеру, эскадрилья бомбардировщиков в Фассбурге называлась «Ганзейская летная школа», соединение истребителей в Деберице — «Рекламное объединение».

В начале января 1934 г. неожиданно для всего мира Гитлер подписал десятилетний договор о ненападении с Польшей. Для немецкой дипломатии это был большой успех, Германия пробивала путь во враждебном окружении, тщательно созданном французской дипломатией. В секретном приложении к договору обе стороны объявили об отказе от шпионажа друг против друга. Но собравший своих сотрудников глава абвера капитан флота Патциг заявил аудитории: «Разумеется, мы продолжаем свою деятельность». В 1934 г. началась аэрофотосъемка территории СССР, прежде всего морских подступов к Ленинграду, районов Пскова и Минска. Одновременно высотные самолеты фотографировали фортификации Чехословакии и Франции.

Канцлер Гитлер отдал распоряжение о секретном перевооружении 4 апреля 1934 г. Для координации разворачивавшихся усилий было создано Центральное бюро германского перевооружения. Сюда были направлены значительные финансовые ресурсы. В то время как нацистская пропаганда называла не иначе как колоссальными 5-миллиардные расходы на общественные работы, тайно на нужды перевооружения был выделен 21 млрд. марок. Финансировал этот огромный военный бюджет финансовый гений Третьего рейха — министр экономики Ялмар Шахт. Промышленникам, производившим вооружение, платили особыми финансовыми поручительствами, так называемыми чеками Мефо. Центральный банк принимал эти поручительства, производители получали деньги, не отраженные ни в одной строке бюджета. Между 1934 и 1937 гг. чеки Мефо составили 12 млрд. марок — до 40 % военных расходов в критический период создания гитлеровской военной машины.

Куда пошли эти деньги? Фирменным оружием рейха стали танки. Гитлер сделал заказ Круппу на производство первых ста танков к марту 1934 г. В течение следующего года следовало произвести 650 танков. К Круппу возвращались его специалисты из Швеции и СССР. Из Берлина привезли чертежи новых машин, и крупповский конвейер в Краве был полностью модернизирован. К октябрю 1935 г. созданы три первые танковые дивизии.

Возникает вопрос: знати ли потенциальные противники Германии о начинающем вставать на ноги германском военном колоссе? По западным оценкам, лучшей разведслужбой, наблюдавшей за Германией, являлась французская. Британская разведка была довольно малочисленна. Советская разведка прилагала значительные и довольно эффективные усилия. Поляки больше внимания уделяли СССР, чем стране, которая в конечном счете их погубила. Чехословацкая военная разведка состояла всего из двадцати человек. Американцы полагались лишь на дипломатическую службу. Все эти разведки периодически достигали частных успехов, но в целом ни одна из них не сумела убедить при помощи документальных данных правительство своей страны в том, что главная угроза миру исходит от Германии.

Между тем немцы после 1932 г. перестали публиковать списки офицеров, находящихся на действительной военной службе. Становилось ясно, что Берлин зачисляет на воинскую службу гораздо больше воинских офицеров, чем «разрешенные» 4 тыс. полевых командиров и 1,4 тыс. офицеров флота. Британская разведка заподозрила это, но не сумела подтвердить свои подозрения. Французы (известное «второе бюро») провели тщательное исследование бюджета рейхсвера и убедились, что затраты здесь многократно превосходят официальные, но конкретных выводов Париж не сделал. Английские и французские разведки частично знали о подготовке немецких пилотов в СССР и докладывали об этом своим правительствам, но те предпочитали держать полученные сведения в секрете. Обосновывая политику своего правительства, главный английский военный эксперт генерал-майор Темперли заявил в 1932 г. во время Женевской конференции по разоружению: «До тех пор, пока существует какой-либо шанс достижения соглашения, я использую все свое влияние против оглашения так называемого секретного досье французов». В этом досье содержались сведения о незаконном сохранении в Германии Генерального штаба в виде так называемой Службы войск, вооружении рейхсвера запрещенным оружием, тайной подготовке военных специалистов, планах Германии относительно мобилизации индустрии в случае начала войны.

Был ли Запад слеп, а если был, то почему? Дело скорее всего в том, что часть политиков и военных соседних стран считали, что в Версале союзники пошли слишком далеко, обвинив одну лишь Германию в развязывании Первой мировой войны. Послабления в контроле как бы компенсировали эту несправедливость.

В конечном счете, полагали многие на Западе, нельзя отрицать право Германии на самооборону и равенство в международном статусе. Этим объяснялось почти благосклонное отношение к перевооружению, к вводу войск в Рейнскую область и в Данциг. Многие западные бизнесмены получали прибыль от военного производства, они «не могли лишить такого права своих германских коллег» (а некоторые и имели прямые прибыли от германского вооружения).

«Беспристрастные аналитики» указывали, что у Франции гораздо больше оружия и военного производства, поэтому обвинять немцев — необъективно.

Западные страны на волне экономических трудностей, сопровождавших «великую депрессию», не были готовы увеличивать военные расходы и поэтому считали нецелесообразным в полный голос обсуждать германское перевооружение, для них это был дренаж средств.

Очень важную роль играло самоослепление, самообман. Многие критически настроенные деятели позволяли себе верить в грубую ложь германских политиков и публицистов о невинном характере Гитлерюгенда, Национальной рабочей службы, «Люфтганзы», клубов планеризма и т. п. Им легче было поверить очередной «миролюбивой» речи Гитлера, чем обратиться к кровавым воспоминаниям мировой войны. Как ни странно, грубая германская пропаганда оказалась эффективной.

И одно из наиболее важных соображений: правящие силы западных стран полагали, что в конечном счете Германия цивилизованная, христианская, европейская страна, которой суждено, в крайнем случае, стать заслонам перед варварством атеистического большевизма. В той или иной степени подобными идеями руководствовались, по меньшей мере, три премьера Британии, бывшие у власти в ходе германского перевооружения, — Рамсей Макдональд, Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен.

ГЕРМАНИЯ КРУШИТ ВЕРСАЛЬСКУЮ СИСТЕМУ

Необходимость так или иначе оценивать факты скрытого германского перевооружения отпала для западных политиков с переходом Гитлера к открытой фазе милитаризации. Германский фюрер 16 марта 1935 г. объявил открыто о своем решении увеличить численность вооруженных сил — теперь уже вермахта — с десяти дивизий до тридцати шести (550 тыс. человек). Служба войск (Труппенамт) была открыто названа Генеральным штабом. Министерство обороны стало Военным министерством.

Следует ясно оценивать положение, сложившееся в Германии в середине 30-х годов, когда Гитлер консолидировал свою власть в Германии. С одной стороны, усилиями прежнего режима — Веймарской республики — в стране были сохранены два необходимых для ведения агрессивной внешней политики компонента — преемственность традиции военной подготовки и активное следование в авангарде военно-технического прогресса. С другой стороны, ограничения Версаля все же сказались, и для массового развертывания перевооружения требовалось время. По самым оптимистическим оценкам военных экспертов вермахта, даже при форсированном развертывании армии и ее быстром техническом оснащении лишь 1942 г. виделся ближайшим годом, когда Германия будет готова к силовому решению в Европе.

В этой ситуации Гитлер решил значительно изменить прежнюю тактику. Если до середины 30-х годов немцы тщательно скрывали свои военные приготовления и стремились преуменьшить их масштабы в тех случаях, когда имели место разоблачения, то во второй половине десятилетия нацистское руководство уходит в другую крайность. Переход к силовой политике постоянно сопровождался грандиозным блефом в отношении военных возможностей Германии. Ушли в прошлое лицемерные указания на слабость страны. Начиная с 1935 г. Гитлер нарочито подчеркивает силу рейха, желая психологически переиграть своих потрясенных разрушительными итогами Первой мировой войны соседей.

Этот блеф помог Гитлеру при введении войск в Рейнланд, в ходе аншлюса и во время мюнхенского диктата. Под покровом секретности Германия наращивала свои военные мощности. Весной 1936 г. обозначились первые результаты бума в авиационном производстве. У Германии теперь на вооружении было 900 новых самолетов против, скажем, 480 у Великобритании. Все военные атташе были приглашены на первые широкомасштабные авиационные маневры 1937 г.

Бюджет германской авиационной промышленности вырос с 1933/34 по 1934/35 финансовый год почти в два раза, чтобы почти удвоиться в следующем финансовом году. Теперь проектировщики выходили к конвейерам со своими последними моделями, которым суждено было сыграть такую важную роль в предстоящей мировой войне. Э. Хейнкель поставил на поток средний бомбардировщик «Хе-111» (первый испытательный полет состоялся 24 февраля 1935 г.). Ультрасовременный завод по производству модели Хейнкеля был заложен 4 мая 1936 г. в районе Ораниенбаума. Строительство шло быстро, и ровно через год с конвейера сошел первый самолет. Намечено было производить до ста «Хе-111» в месяц.

Руководство Люфтваффе во главе с Герингом искало оптимальную модель истребителя для массового производства. В октябре 1935 г. в Травемюнде состоялись соответствующие испытания, и выбор пал на довольно простую в сборке модель В. Мессершмитта «Бф-109».

Исключительные возможности испытать новую технику предоставила гражданская война в Испании. Сюда немецким командованием было послано подразделение добровольцев Люфтваффе номер 88, известное как легион «Кондор» (в Испании эти «добровольцы» автоматически получали вместе с новой униформой звание на ранг выше прежнего). Легион состоял из 6500 человек. В наземную его часть входило 600 человек со 180 танками, в воздушную — до 106 наличных самолетов (27 % франкистской авиации). Ротация танкистов и летчиков создавала почти идеальные условия для подготовки к ведению современной войны. Легион «Кондор» потерял в боях 96 самолетов и 300 летчиков, но была пройдена школа современного воздушного боя и бомбометания. Люфтваффе получил 14 тыс. испытанных в боях летчиков. Танковые части отработали скоростные маневры. Были испытаны такие модели, как истребитель «Бф-109» и штурмовик «Юнкерс-87», принесшие немцам небывалый успех в начальной фазе Второй мировой войны. Командир легиона «Кондор» генерал Хуго фон Шперле (тогда известный под фамилией Сандер) через три года, будучи уже маршалом авиации, возглавлял бомбовые рейды против Лондона.

В целом, придя к власти, Гитлер полностью воспользовался предшествующей подготовительной работой, теперь его задачей являлось развертывание армии и массовое военное производство. Это было сделано с поразительной быстротой. В январе 1933 г., когда глава национал-социалистов стал канцлером, рейхсвер состоял из 100 тыс. человек. Через год вермахт насчитывал уже 240 тыс., в августе 1935 г. — 350 тыс. (плюс 48 эскадрилий Люфтваффе), в сентябре 1938 г. (ко времени Мюнхенского соглашения) — 550 тыс. в сорока двух дивизиях и 243 эскадрильи самолетов (1230 боевых машин). К сентябрю 1939 г. в 117 дивизиях вермахта было 1,4 млн. человек и 226 эскадрилий. К моменту решающего наступления на Западе немцы располагали 157 дивизиями (2,4 млн. человек) и 2574 танками. К роковому для нас часу, в июне 1941 г. вермахт насчитывал 180 дивизий (3,2 млн. человек). Процесс, начатый уже на второй день после поражения в Первой мировой войне, завершился. Его результатом была мощная, вооруженная новейшим боевым оружием армия, готовая к мобильной современной войне, хорошо подготовленная физически и тактически, воспитанная в духе расового превосходства, высокомерная и уверенная в успехе.

ГЕРМАНИЯ И РОССИЯ ПОСЛЕ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

После 1918 г. на определенное время в германской внешней политике возобладало «бисмарковское» направление, требовавшее дружественных отношений Германии и России. Наиболее показательным проявлением этой тенденции, поддерживавшейся в то время и армией, и кастой чиновников Министерства иностранных дел, являлся Рапалльский договор 1922 г.

Гитлер был против этого договора. Он считал, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, в Москве царствуют большевизм и еврейский заговор — два смертельных врага Германии. За год до прихода к власти Гитлер говорил партийной верхушке в мюнхенском Коричневом доме: «Наше огромное экспериментальное поле лежит на Востоке. Там возникает новый европейский социальный порядок, и в этом величайшее значение нашей восточной политики. Конечно же, мы допустим в нашу новую правящую элиту представителей других наций, которые покажут себя достойными нашего дела… Мировые империи возникают на социальной основе, но очень скоро они оставляют эти ограничения позади». Гитлер говорил о планах перемещения целых народов, сознательном понижении жизненного уровня у отдельных из них, отрицании за ними права на образование и медицинское обслуживание.

В программе НСДАП, принятой еще в начале 20-х годов, обозначены три пункта: 1) объединение всех немцев в Великой Германии; 2) отмена Версальского и Сен-Жерменского договоров; 3) расширение жизненного пространства («Мы требуем территории для обеспечения источников питания нашего народа и размещения нашего растущего населения»). Традиция «цивилизаторской» миссии Германии хорошо прослеживается, скажем, в воспоминаниях покровительствовавшего ранним нацистам генерала Людендорфа, в свое время разместившего штаб в городе, носящем сегодня название Каунас: «Ковно — типичный русский город с низкими, жалкими деревянными домами и широкими улицами. На берегу Немана стоит башня старого германского замка тевтонских рыцарей: символ германской цивилизации на Востоке… Моя голова переполнена историческими реминисценциями: я полон решимости восстановить на оккупированных территориях ту цивилизаторскую работу, которую немцы осуществляли на этих землях многие столетия». Немцы приступили к этой «работе» в 1918 г., когда получили по Брест-Литовскому мирному договору гигантские территории Прибалтики, Белоруссии, Украины, но она тогда продолжалась недолго.

Чтобы понять идеологию Германии начала 40-х годов, нужно обратиться к книге, которая обрела в Третьем рейхе характер Евангелия. «Моя борьба» была написана в середине 20-х годов, когда ее автор сидел в тюрьме. Трудно назвать эту книгу продуктом одного возмущенного действительностью Веймарской республики ума. В ней, безусловно, сказалась определенная традиция прежней Германии, боровшейся в годы Первой мировой войны за жизненное пространство для нации.

«Моя борьба» — это, по существу, немецкий вариант социал-дарвинизма, имеющего давние исторические корни в традиционной германской философии и политике. Смысл истории — борьба наций. «В конечном счете победит необходимость в самосохранении… Человечество достигло величия в вечной борьбе, и оно погибнет в случае вечного мира… Природа размещает живые существа на этой планете, все остальное — свободная игра сил. Она (природа) передает свое хозяйское право своему любимому ребенку, самому сильному в плане мужества и способностей… Наиболее сильный должен доминировать и не смешиваться со слабым, жертвуя тем самым своим величием. Только рожденный слабым может считать такой ход вещей жестоким. Желающие жить должны сражаться, а тот, кто не желает сражаться в этом мире вечной борьбы, не заслуживает права на жизнь. Если даже это звучит жестоко — такова природа вещей».

Кто же является избранным сыном природы, наиболее мужественным и способным, кому провидение дало «права хозяина» на этой земле? Арийской расе. «Вся человеческая культура, все шедевры искусства, науки и технологии, которые предстали перед нами сегодня, являются почти исключительно продуктом арийцев… — Прометея человечества, передающего божественную искру гения, горящую во все времена, освещающую ночь молчаливых тайн». Арийцы заняли это место авангарда человечества, силой отодвинув другие расы.

«Первые проявления культуры были арийскими, и, встречаясь с другими, более низкими народами, они подчиняли их своей воле… До тех пор, пока он (ариец) безо всякой жалости охраняет свое место хозяина, он остается не только верховным распорядителем, но и охранителем и распространителем культуры». Угрозой господству арийцев является смешение крови с другими расами. Особенно опасно такое смешение с евреями и славянами. (Напрасно учителя в школе говорили молодому Шикльгруберу, что в немцах в результате столетий общения течет, в частности, много славянской крови.) Низшей расе славян предназначено было в будущем валить лес для арийцев и добывать руду для херренфольк, расы господ.

Для Гитлера немцы — «высшие человеческие специи на этой земле», и они останутся таковыми, «если позаботятся не только о выращивании собак, лошадей и кошек, но и о чистоте своей крови». Народ, его чистота — превыше всего. «Народное государство должно служить охранителем будущего на тысячи лет вперед, в свете этой перспективы эгоизм и индивидуализм ничтожны и обречены на гибель». Неспособность прежних режимов на германской земле сохранить германскую расу чистой «похитила у нас мировое доминирование. Если бы германский народ обладай родовым единством, германский рейх сегодня безусловно был бы хозяином мира».

Создание народного государства должно быть основано на «аристократической идее природы», демократия отступает на задний план и заменяется принципом вождизма, фюрерства. Хороший пример, считает Гитлер, уже показала прусская армия, ее принципы следует перенести в Третий рейх. «Не должно быть решений большинства, их должны выносить ответственные лица… Решение должен выносить один человек… безответственный парламентаризм абсолютно неприемлем».

Узник тюрьмы Ландсберг переселился в 1925 г. в комфортабельную гостиницу Берхтесгадена и там завершил свой манифест национал-социализма, который в течение тринадцати лет был государственной религией Германии.

Мы видим, что общие идеологические обоснования войны с Россией вызревают у Гитлера уже в 1924 г. Одновременно он вырабатывает более конкретную стратегию. В апреле этого года в статье, посвященной внешней политике, Гитлер делится с соотечественниками своими мыслями о будущем Германии: «Во внешней политике Германия должна сделать выбор. Если ее выбором будет пашня, земли для возделывания, если она решит забросить морскую торговлю и колонии, отказаться от сверхиндустриализации и т. п., то германское правительство должно осознать, что эта цель может быть достигнута лишь в союзе с Англией против России. Если же она выберет морскую мощь и мировую торговлю, в этом случае альтернативой будет союз с Россией против Англии».

Подспудно эти идеи зрели еще раньше. Так, уже 10 декабря 1919 г. Гитлер спрашивал, справедливо ли то, что «на душу населения в России приходится в восемнадцать раз больше земли, чем в Германии». В четкой же форме они проявились к середине 20-х годов. К выходу 18 июля 1925 г. «Майн кампф» стало ясно, что он избрал «землю», а не «море». В четвертой главе книги рассуждения построены на следующем факте: «Ежегодный прирост населения Германии составляет 900 тыс. душ». Прокормить «армию новых граждан» становится все более трудной задачей, сложность ее решения ведет к «голоду и пауперизации» — если не предпринять необходимых мер. Существуют четыре меры: контроль над рождаемостью, колонизация, расширение экспортных отраслей и «приобретение новых земель».

Какие земли имеются в виду? «Разумеется, их нельзя найти в Камеруне, речь идет только о Европе». И далее Гитлер уточняет: «Если возникает потребность в земле, находящейся в Европе, то прежде всего это может быть сделано за счет России, и тогда новый рейх снова начнет свой марш по дороге рыцарских орденов прежних времен, чтобы обеспечить с помощью германского меча землю для плуга и хлеба насущного для нации».

Союзником в этом может быть лишь Англия. «Для достижения благосклонности Англии ни одна жертва не является слишком большой. Нужно отказаться от колоний и морского флота и избавить британскую индустрию от конкуренции… сконцентрировать всю мощь государства на наземной армии».

Во втором томе «Майн кампф» Гитлер снова подчеркивает мысль, что главной целью Германии должно быть «укрепление континентальной мощи посредством завоевания новых земель и территорий в Европе». Второй том вышел в свет 11 декабря 1926 г. Отношения с Россией названы здесь «самым важным вопросом внешней политики». Задача национал-социалистской внешней политики формулируется так: «…собрать силы нашего народа и бросить эту мощь вперед по дороге, которая выводит нас из прежних ограниченных пределов жизненного пространства нашего народа к новым землям и территориям».

Все остальное мелочи. «Восстановление границ 1914 г. — политический нонсенс такой грандиозной величины, что думать об этом почти преступление». Единственно, ради чего можно пролить германскую кровь, так это для «обеспечения германскому народу земли и территории, которая может быть ему дана на этой планете». Подобные грандиозные планы могут быть осуществлены лишь за счет России. «Гигантская империя Востока готова рухнуть». По мнению Гитлера, Октябрьская революция была не чем иным, как попыткой смены прежней элиты в 1917 г. славянской массой. Но оказалось, что эта масса не способна к политической активности ни в какой форме. В результате прежняя германская правящая группа была заменена новой элитой — еврейской группой. Однако евреи не могут ни организовать государство, ни сохранить его. Следовательно, делает вывод Гитлер, «мы избраны Судьбой быть свидетелями катастрофы, которая будет самым мощным доказательством правильности расовой теории».

Гитлер разделяет будущую политику Германии на три этапа. На первом Германия консолидируется, перевооружается и заключает союзные соглашения с Великобританией и Италией. На втором планируется война с Францией, что элиминирует гегемонистские устремления этой страны. На третьем этапе на первый план выступает великая война против России. Эта война сложности не представит — Россия дезорганизована евреями и большевиками, равно как и некомпетентностью славян. Политически это событие будет эпохальным. Оно даст жизненное пространство германской нации на многие поколения вперед и станет твердым основанием для претензии Германии на мировое владычество.

На встрече 20 февраля 1933 г. во дворце Геринга (председателя рейхстага) председательствовал Ялмар Шахт. В зале сидели экономические хозяева Германии, в том числе Густав Крупп, Бош, президент компании «И. Г. Фарбен» Шницгер, «стальной» хозяин Германии Фоглер. Стенограмма встречи сохранилась полностью.

Гитлер твердо пообещал внимательным слушателям «элиминировать» марксистов, восстановить вермахт, перевооружить Германию. «Ныне мы стоим перед последними выборами, но, вне зависимости от их результата, отхода назад не будет». Если он не победит, он удержит рычаги власти «другими средствами». Король военной индустрии Крупп, аплодируя, вскочил с места. Шахт пустил по рядам шляпу, и она вернулась с тремя миллионами марок на «последние» выборы 15 марта. В этот день нацисты получили 17 277 180 голосов, 44 % всех избирателей. Все их противники были разобщены. Нацисты стали хозяевами великой индустриальной страны.

Освальд Шпенглер, автор известной книги «Закат Европы», так прокомментировал их победу: «Эти шумные торжества лучше бы поберечь для дня реальных и определенных успехов во внешнеполитической области». В те дни Третий рейх был еще дипломатически изолирован и в военном смысле беспомощен. В марте 1933 г. маршал Пилсудский предложил Франции осуществить превентивную войну против Германии.

Первая цель Гитлера в этой обстановке — избавление от военных ограничений, налагаемых Версальским мирным договором. Философская база уже была подведена в «Моей борьбе».

Гитлер преуспел. Он сумел создать унифицированное государство как союз «избранного народа», объединить политически всю германскую нацию. Но его мысли были бы безобидными фантазиями, если бы они не имели отклика в современном ему немецком обществе, в чувствах ветеранов только что окончившейся войны и тех, кто был обеспокоен сохранением социального порядка перед лицом массового левого подъема.

Историческая традиция или обрыв ее? Немцы периода нацизма косвенно давали ответ. Толпы несли портреты Фридриха Великого, Бисмарка, Гинденбурга и Гитлера. Надписи гласили: «Что король завоевал, князь оформил, фельдмаршал защитил, солдат спас и объединил». Аура солдата-объединителя стала сильнейшим политическим оружием Гитлера как внутри страны, так и во внешней политике. Гитлер назвал свой режим «Третьим рейхом». Первый погиб в Средневековье, второй — в 1918 г., третьему он обещал тысячелетнее господство в мире.

Почти нет сомнения в том, что, назначая Адольфа Гитлера на пост канцлера с поручением создать новое правительство, президент Гинденбург не представлял себе вышеуказанную череду портретов. Пройдет немного времени, и он увидит эти своеобразные графические изображения доминирующей тенденции германской истории во множестве. Исторический шанс возник у Гитлера не только потому, что по улицам Германии маршировали миллионы безработных, которых он устыдил в их участи, пообещав более яркое будущее.

Германские промышленники хотели видеть канцлером человека, который пообещал вернуть квалифицированных рабочих на свои места, оставить дело управления хозяевам, гарантировать бизнес от спада, заставить народ трудиться «ко всеобщему благу». Военные круги желали избавиться от «диктата Версаля», вернуть Германии роль европейского ядра, постараться расколоть фронт настороженных европейских соседей. Казалось, Гитлеру это могло удаться.

Летом 1928 г. Гитлер написал книгу, которая не прошла окончательной обработки и не была напечатана при его жизни. (Опубликована под названием «Секретная книга Гитлера» в 1961 г.) Да, рассуждает в ней Гитлер, Британия традиционно вступает в борьбу с той державой, которая посягает на гегемонию в Европе. Но не всегда. Она не вступит в борьбу, если у страны-претендента будут узкие внутриконтинентальные цели, не касающиеся морского могущества Британии. Гитлер и хотел ограничить себя континентом, получив Британию в союзники. При этом Британия и Америка, конкурируя в мировой экономике, неизбежно поссорятся.

Эта общая схема прослеживается во всей последующей политике Гитлера, ставшего главой Третьего рейха. Заметим, что в инаугурационной речи 23 марта 1933 г. он отделил Англию и Италию от других стран, говоря о них совершенно особо.

Гитлер еще боялся изоляции Германии в Европе и в мае 1933 г. ратифицировал продленный в 1931 г. договор о дружбе и нейтралитете с СССР, подписанный в 1926 г. Со своей стороны Сталин публично заявил, что приход к власти в Германии фашистского правительства не должен помешать дружественным отношениям между двумя странами. В Берлине, в среде старой дипломатической элиты продолжилась борьба между «западниками» и «восточниками», сторонниками ориентации (в процессе ревизии Версаля) на Россию и адептами сближения с Западом. Старейшиной первого направления был прежний посол в Москве фон Брокдорф-Ранцау, линию которого в советской столице продолжил фон Дирксен. Именно воспитанниками Ранцау были назначенный Гитлером в ноябре 1933 г. послом в СССР Надольный и наследовавший ему в 1934–1939 гг. фон дер Шуленбург. Но нацизм, не идя на резкое ухудшение отношений, сразу же понизил общий уровень двусторонних отношений. Германия уже не значила для индустриализации России так много, как это было в годы Веймарской республики — вопреки нескольким весьма настойчивым попыткам Сталина сохранить контакты и связи.

После выхода Германии из Лиги Наций (19 октября 1933 г.) Гитлер совершил свою первую поездку в качестве канцлера в Италию. Было ясно, что он ищет союзника. Поиски увенчались успехом, хотя сближению с дуче некоторое время мешала Австрия, которую Муссолини считал своей зоной влияния. Второй важнейший шаг Гитлера — попытка наладить отношения с Британией, материализовавшаяся в англо-германском соглашении 18 июня 1935 г. Но Британия при всех экивоках не пошла дальше, в то время как сближение Берлина с Римом было особенно заметным в 1936 г.

«Антикоминтерновский пакт», подписанный 25 ноября 1936 г., был, как сказал Риббентроп в концептуально важной ноте от 2 января 1938 г., направлен на то, чтобы ведомая Германией коалиция предоставила Британии единственный выбор — пойти в конце концов на соглашение, давая Германии свободу действий в Европе. Итак, сближаясь с Британией (или, по меньшей мере, нейтрализуя ее), следовало начать «собирать» немцев в Европе.

В «Майн кампф» Гитлер поставил задачу объединения Австрии и Германии. Включение Австрии в рейх служило предпосылкой всех прочих начинаний, а именно экспансии в юго-восточном направлении, о необходимости которой Гитлер заявлял с первых страниц своей книги. Объединение Германии и Австрии «должно быть достигнуто всеми возможными средствами, ценой всех наших жизней». Новое государство, «Дойчостеррейх», открыло бы для Германии «как дверь в Чехословакию, так и более величественный портал в юго-восточную Европу», — писал наблюдавший за Гитлером Черчилль.

Через полтора года после прихода Гитлера к власти, 25 июля 1934 г., эсэсовцы подразделения «Штандарт-89», переодетые в форму австрийской армии, ворвались в канцелярию австрийского канцлера Дольфуса и смертельно ранили его с расстояния менее метра выстрелом в горло. В Баварии, на границе с Австрией, приготовился к переходу границы так называемый Австрийский легион, мюнхенское радио день и ночь призывало австрийцев присоединиться к фатерлянду. Но Гитлер недооценил силы антинацистской оппозиции, в частности, клерикалов. Правительственные австрийские силы во главе с фон Шушнигом восстановили контроль над Веной. Муссолини, считавший католическую Австрию зоной своего влияния, мобилизовал итальянские силы у Бреннерского перевала.

В последний момент провозглашение в Берлине объединенной Великой Германии было отменено (в полночь дня убийства Дольфуса). Берлинское радио сделало поворот на 180 градусов и осудило «жестокое убийство». Гитлеру стало ясно, что для активной внешней политики страна еще недостаточно сильна. Она не могла противостоять Советскому Союзу, Франции, Англии и Италии, выразившим заинтересованность в независимости Австрии. С этих критических дней Гитлер усилил политику тайного вооружения.

Второго августа 1934 г. в возрасте восьмидесяти двух лет умер президент Гинденбург, и Гитлер объявил о совмещении поста канцлера с постом президента — он стал фюрером, вождем. Это было прямым нарушением конституции Веймарской республики, которая требовала передачи власти президента (в случае его смерти) председателю Верховного суда. Для придания своему шагу вида законности Гитлер провел плебисцит. По всей Германии маршировали штурмовики с лозунгом: «Нам нужна власть — иначе смерть и разрушение!» На участки голосования пришло 42,5 млн. человек (95 % избирателей), и 38 млн. поддержали Гитлера. Он стал главой государства и главнокомандующим вооруженных сил. Теперь каждый немецкий офицер должен был присягать в личной верности фюреру — никакой прежний кайзер не мог и мечтать о таком обете личной верности военной касты. Офицеры были подчинены отныне не правительству и даже не стране, а одному человеку. И они присягнули в «безоговорочной покорности Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа, верховному командующему вооруженными силами, быть готовыми, как смелые солдаты, рисковать своей жизнью в любое время после этой клятвы». Гитлер стал абсолютным вождем крупнейшей индустриальной страны Европы.

Ялмару Шахту было поручено планирование военной экономики, и тот в течение года вместе со своим штабом экономистов завершал подготовку перевода 240 тыс. предприятий на военные рельсы. В течение пяти лет была мобилизована германская индустрия и создано невиданное вооружение для разворачивающейся армии. Тем временем военные теоретики вырабатывали новую стратегию.

РЕАКЦИЯ ВНЕШНЕГО МИРА

Как реагировали соседи на этот опасный процесс? На Западе противником перевооружения Германии был находившийся тогда вне правительства У. Черчилль. Он начал бить тревогу уже в 1924 г., предупреждая, что «германская молодежь, увеличиваясь в числе подобно наводнению, никогда не примет условий и требований Версальского договора». Гитлер действительно никогда не отступался от этой мысли. В 1930 г. он заявил открыто, что, если у него возникнет возможность сформировать национал-социалистское правительство, он и его сторонники «разорвут Версальский договор на части». После этого они вооружатся. «Я могу заверить вас, — обратился к нации Гитлер, — что, как только национал-социалистское правительство победит в этой борьбе, ноябрьская революция 1918 г. будет отомщена и головы покатятся».

Когда союзники в 1945 г. захватили архивы германского Министерства иностранных дел, они нашли среди бумаг Риббентропа оценку взглядов Черчилля, сделанную 18 октября 1930 г.: Черчилль убежден в том, что Гитлер прирожденный обманщик, с охотой «заявит, что не имеет намерений вести против нас агрессивную войну. Но… они (немцы) постараются прибегнуть к оружию при первой же возможности».

Первое столкновение Черчилля с Гитлером относится к периоду предвыборной кампании в Германии в 1932 г. В одной из своих речей претендент в канцлеры от НСДАП потребовал для Германии «свободы в военных вопросах». По мнению некоторых членов британского парламента, немцы имели право выдвигать такое требование. Черчилль придерживался другой точки зрения. В мае 1932 г. он публично задает коллегам по палате общин вопрос: «Вы хотите войны?» Двумя месяцами позже он отказывается положительно оценить конференцию в Лозанне, фактически покончившую с вопросом о военных репарациях Германии. Впервые он говорит, что Германия может перевооружиться, и цитирует недавнее заявление Гитлера, которого он называет «движущей силой, стоящей за германским правительством… причем эта сила может значить еще больше в будущем».

Заочное знакомство Черчилля с Гитлером едва не превратилось в очное. Собирая материалы по истории своего великого предка герцога Мальборо, Черчилль летом 1932 г. в окружении небольшой группы друзей и родственников отправился по местам битв Мальборо на континент. Осмотрев поле битвы при Бленхейме, он остановился в мюнхенском отеле «Регина». Нацисты наблюдали за перемещениями своего лондонского недруга и в конце концов постарались начать процесс выяснения отношений. Для этого из их среды был избран Эрнест Ханфштенгль, сын миллионера и друг сына Черчилля Рэндольфа. Именно у него прятался Гитлер после неудачного путча 1923 г. Ханфштенгль присоединился к группе Черчилля. Во время коктейлей и обедов он исполнял на рояле его любимые мелодии. На одном из таких собраний Ханфштенгль предложил британскому политику встретиться с Гитлером. Тот приходит в отель каждый день в пять часов вечера и готов обсудить некоторые международные проблемы. Черчилль поставил встречу под вопрос в самый последний момент: «Почему ваш шеф так непримирим в отношении евреев? Я могу понять враждебность в отношении евреев, которые причинили зло стране или выступают против нее, я могу понять выступления против них, если они пытаются монополизировать власть в любой сфере жизни; но каков смысл выступать против человека только из-за обстоятельств его рождения?»

На следующий день Ханфштенгль сообщил Черчиллю, что встреча не состоится. Как бы ища дополнительные аргументы для своего отказа, Гитлер говорил Ханфштенглю: «В любом случае, какую роль играет Черчилль? Он занимает место в оппозиции, и никто не обращает на него никакого внимания». Ханфштенгль парировал: «О вас говорили то же самое». (Подобная несдержанность в конечном счете стоила Ханфштенглю его гражданства. Несмотря на оказанную им Гитлеру личную поддержку, Ханфштенгль вынужден был позднее покинуть Германию вместе с той группой интеллигенции, которая уже в первый год правления Гитлера включала в себя пять Нобелевских лауреатов.)

Еще до прихода Гитлера к власти Черчилль выступал против переговоров о даровании Германии права равенства в вооружениях. Вот выдержка из его речи в палате общин: «Не обманывайте себя. Не позволяйте правительству Его Величества поверить — а я уверен, что оно не придет к такому заключению, — будто все, чего просит Германия, — это равный статус… Это вовсе не то, к чему стремится Германия. Все эти банды упорной тевтонской молодежи, марширующие по улицам и дорогам Германии с горящими глазами, ищут вовсе не равного статуса. Они жаждут получить оружие».

Эти идеи были далеки от популярности в Западной Европе. Когда Черчилль, выступая в Оксфорде, сказал, что Германия ввергла мир в руины, немецкий студент задал лектору вопрос: «Полагаете ли вы, мистер Черчилль, что германский народ, мужчины и женщины, которые живут в Германии сегодня, ответственны за войну? Ответьте прямо, да или нет». Черчилль посмотрел ему в лицо и сказал: «Да». Под бурные аплодисменты аудитории, одобрившей поведение студента, молодой немец вышел из аудитории. Затем Черчилля ждало еще одно унижение. Когда он провозгласил, что британское вооружение «существенно необходимо для безопасности нашего острова», зал разразился смехом. Черчилль повторил фразу, а смех стал еще более громким.

Над Черчиллем смеялись не только студенты. Все три премьера этого периода — лейборист Рамсей Макдональд. консерваторы Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен, как и большинство правящего класса страны, не видели в трансформации Германии оснований для беспокойства. А между тем именно тогда терялось золотое время для остановки агрессора. Удивительно, как были слепы лучшие умы современности. Они верили, что могущество можно сохранить за счет сделки. Проведя с канцлером Гитлером один час, Дэвид Ллойд Джордж объявил, что оценивает его как величайшего живущего немца». В британской «Дейли экспресс» Ллойд Джордж писал о Гитлере: «Прирожденный лидер; магнетическая, динамическая личность, характерная целеустремленность». В чем же была его цель? Оказывается, в стремлении к миру. «С Гитлером во главе Германия никогда не вторгнется ни в одну страну». Через год Ллойд Джордж добавил: «Я хотел бы видеть во главе нашей страны человека таких же выдающихся качеств». Даже группа англиканских священников выразила «безграничное восхищение моральной и этической стороной национал-социалистской программы, ее ярко выраженной поддержкой религии и христианства, ее этическими принципами, такими, как борьба с жестокостью в отношении животных, вивисекцией, сексуальной агрессивностью и т. п.». Английский журналист Вернон Бартлет, бравший у Гитлера интервью, буквально воспел его «огромные карие глаза — такие большие и такие карие, что поневоле становишься лиричным». И это при том, что у Гитлера были голубые глаза.

Но что там политики прошлого и увлекающиеся журналисты! Министр иностранных дел Джон Саймон отмечал в Гитлере «скромность и желание уединиться, определенно мистический темперамент, отсутствие всякого интереса к делам Западной Европы». Саймону нужно было обладать незаурядным воображением, чтобы описать Гитлера королю как «австрийскую Жанну д'Арк с усами». Ведущий историк эпохи Арнольд Тойнби был «убежден в искренности Гитлера, в его желании сохранить мир в Европе и крепкую дружбу с Англией».

Наиболее проницательный политический обозреватель своего времени Уолтер Липпман, прослушав по радио 19 мая 1933 г. выступление Гитлера, охарактеризовал его как «подлинно государственное обращение», дающее «убедительные доказательства доброй воли» Германии. «Мы снова услышали, сквозь туман и грохот, истинный голос подлинно цивилизованного народа. Я не только хотел бы верить в это, но, как мне представляется, все исторические свидетельства заставляют верить в это». Оказывается, преследование евреев служит «удовлетворению желания немцев кого-нибудь победить», это «своего рода громоотвод, который защищает Европу». И так писал Липпман!

Британская радиовещательная корпорация организовала в 1934 г. серию передач под общим заглавием «Причины войны». В двух первых передачах ораторы говорили о злой роли «торговцев смертью», о вреде национализма, о сети дипломатических соглашений, которыми соседи окружили Германию, «ранив ее гордость». Шестнадцатого ноября, когда у микрофона встал Черчилль, англичане услышали нечто новое. Дипломатические попытки изолировать Третий рейх направлены на «обуздание агрессора», но — это должно особенно волновать европейцев — сдерживающие силы слишком слабы, им трудно будет выстоять против тевтонской мощи. А если эти силы ослабнут, серия кризисов приведет к войне. «Великие войны начинаются только тогда, когда обе стороны полагают, что у них хорошие шансы на победу». Черчилль призвал слушателей подумать о том, что всего лишь в нескольких часах полета от них находится семидесятимиллионная нация «самых образованных в мире, умелых, научно оснащенных, дисциплинированных людей, которых с детства учат думать о войне и завоеваниях как о высшей доблести и о смерти на поле боя как о благороднейшей судьбе для мужчин. Эта нация отказалась от всех своих свобод, чтобы увеличить свою коллективную мощь. Эта нация, со своей силой и достоинствами, находится в объятиях нетерпимости и расового высокомерия, не ограниченного законом… Можем ли мы в таких обстоятельствах повернуться спиной к Европе?.. У нас есть лишь один выбор, это старый мрачный выбор, стоявший перед нашими предками: либо подчиниться воле сильнейшей нации, либо показать готовность защищать наши права, наши свободы и собственно наши жизни».

Уже после захвата Гитлером власти пресс-атташе германского посольства в Лондоне Фриц Гессе сообщил своему руководству о том, как Черчилль предлагал решить возникшую проблему: «Если собака попытается схватить меня за штаны, я застрелю ее прежде, чем она сумеет меня укусить». Прочитав это, Гитлер пробормотал, что Черчилль — «ненавистник немцев». Итак, оба политика определили, кто есть кто. Черчилль стойко держался своей точки зрения все 30-е годы. В 1935 г. он писал, что немцы представляют собой «наиболее умелую, гибкую, жесткую и воинственную расу в мире», Гитлером владеет «страсть насилия, и он окружен такими же, как и он, безжалостными людьми». Но на скамьях палаты общин Черчилля обычно слушали пять-шесть человек. Большинство депутатов, свидетельствует Гарольд Макмиллан, считали его реакционером, потерявшим связь с реальностью, многие даже сомневались в его умственном здоровье. В результате все предупреждения Черчилля о германской угрозе и подъеме нацизма не находили отклика ни у соотечественников, ни за рубежом.

ЭРОЗИЯ ВЕРСАЛЯ

Первого октября 1934 г. Гитлер отдал приказ увеличить рейхсвер со 100 тыс. до 300 тыс. солдат. Одновременно Министерство пропаганды получило распоряжение никогда не использовать термин «Генеральный штаб». Генерал Кейтель призвал к осторожности: «Ни один документ не должен быть потерян, иначе им воспользуется вражеская пропаганда. Все, что сказано устно, мы можем отрицать». Адмирал Редер записал в дневнике: «Фюрер потребовал полного соблюдения секретности при строительстве подводных лодок». Гитлер призвал науку и промышленность решить проблему двух важнейших видов продукции, дефицит которых ослаблял Германию, — бензина и резины. Производство синтетического горючего достигло к 1937 году 300 тыс. тонн, а «И. Г. Фарбен» начал производить искусственную резину из угля. В начале 1934 г. планы мобилизации 240 тыс. предприятий на производство военной продукции были одобрены Рабочим комитетом совета обороны рейха.

Французы трепетали при этих первых признаках военного возрождения германского колосса; англичане считали, что джентльменами можно сделать, лишь обращаясь как с джентльменами. В мае 1934 г. британский министр иностранных дел сэр Джон Саймон фактически предложил применить принцип равенства вооружений к Германии. Гитлер ждал еще почти год, прежде чем начал официально демонтировать версальскую систему. Геринг сообщил, что Германия имеет военно-воздушные силы, 10 марта 1935 г. 16 марта германский канцлер объявил о восстановлении системы всеобщего набора в армию и о создании в мирное время армии из 36 дивизий (это около полумиллиона человек). Версальская глава в истории Европы была на этом закончена.

Английский посол в Берлине сэр Эрик Фипс словно прозрел: «Гитлер — фанатик, он не удовлетворится ничем, кроме доминирования в Европе». Вооруженных действий следует ожидать, полагал посол, в 1935 г. Германское руководство предложило через Фипса поделить Европу между Англией и Германией. Реакция посла привела к тому, что Гитлер сообщил в Лондон, что «внешний вид» сэра Эрика Фипса ему «не нравится» и что двусторонние отношения значительно улучшились бы в случае его замены «более современным» дипломатом. Нового британского посла Гендерсона коллеги вскоре начали называть «наш нацистский посол в Берлине».

Что могли сделать потенциальные жертвы Германии? Не представляло секрета отношение к антибольшевистскому рейху Советской России, столь дружественно относившейся к предшествовавшему германскому режиму. Расходы на Красную армию выросли с 1,4 млрд. рублей в 1933 г. до 5 млрд. рублей в 1934 г. Маршал Тухачевский начал реорганизацию и модернизацию Красной армии. Сталин разделил Восточный и Западный фронты, способные действовать в автономном режиме. В конце 1933 г. народный комиссар иностранных дел М. М. Литвинов перед съездом ВЦИК указал на начало нового периода международных отношений — периода империалистических войн. Литвинов процитировал «Майн кампф»: «Прорубить путь к расширению на Востоке с помощью огня и меча». В сентябре 1934 г. СССР вступил в Лигу Наций, что означало выход Советской России из международной изоляции.

Министр иностранных дел Франции Луи Барту тоже читал «Майн кампф» и договорился в 1934 г. о подписании Францией и Россией взаимообязывающих соглашений. В октябре 1934 г. хорватские усташи убивают его в Марселе, и ответственным за его инициативу становится Пьер Лаваль — единственный член кабинета, который не поддерживал линию Барту. 9 марта 1935 г. Гитлер объявил о том, что в Германии уже существуют военно-воздушные силы, а затем о введении воинской обязанности и создании армии в 36 дивизий (550 тыс. человек). Прибывшему в Берлин министру иностранных дел А. Идену фюрер германского рейха заявил, что, вооружаясь, Германия оказывает огромную услугу Европе, защищая ее от зла большевизма. Тогда СССР и Франция в мае 1935 г. подписали договор о взаимопомощи, СССР подписал такой же договор с Чехословакией. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало. Что ж, это поощрило Берлин.

ГЕРМАНСКОЕ ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ

Двадцать первого мая 1935 г. Гитлер переименовал рейхсвер в вермахт, себя назначил верховным главнокомандующим вооруженных сил (вермахта), министра обороны Бломберга сделал военным министром, присвоив ему титул командующего вооруженными силами. В рейхстаге Гитлер выступил с одной из самых сильных своих речей, своеобразным шедевром демагогии: «Кровь, пролитая на европейском континенте за последние 300 лет, никак не соответствует национальным результатам событий. В конечном счете Франция осталась Францией, Германия — Германией, Польша — Польшей, а Италия — Италией. Все, чего удалось добиться династическому эгоизму, политическим страстям и патриотической слепоте в отношении якобы далеко идущих политических изменений с помощью рек пролитой крови, все это в отношении национального чувства лишь слегка коснулось кожи народов… Главный результат любой войны — это уничтожение цвета нации… Германия нуждается в мире и желает мира».

В ответ Британия, вместо того чтобы объявить блокаду Германии, сообщила о своей готовности подписать военно-морское соглашение, которое позволяло немцам построить флот тоннажем в одну треть британского. Это соглашение не ограничивало, а поощряло Германию — ее верфи были заполнены заказами на десять лет вперед. Гитлер заявил о своей готовности запретить тяжелые вооружения, тяжелые танки и тяжелую артиллерию, ограничить использование бомбардировщиков и отравляющих газов. Еще в «Майн кампф» Гитлер подчеркивал важность союза с Британией — «естественным союзником», обращенным к заокеанским колониям, не соприкасающимся с Германией на континенте. С его точки зрения, величайшей ошибкой кайзера было вступление в одновременный конфликт с Британией и Россией.

Члены британского кабинета министров встретились с послом Риббентропом 4 июня 1935 г. Их благожелательность распространялась настолько широко, что Германии было позволено иметь подводный флот в 45 % британского. Страшный опыт почти задушенной в блокаде страны был забыт напрочь. (В 1938 г. Германия достигла равенства с Британией по этому виду вооружений.) Лондон сделал свой шаг без совета и согласия Парижа и Рима. Оставленная в одиночестве Франция постаралась во второй половине 1935 г. достичь соглашения с Германией, премьер Лаваль стремился найти новую основу отношений с рейнским соседом.

Сталин усвоил урок. В Берлине его доверенное лицо Д. Канделаки начал завязывать контакты с высшими лицами рейха. И ответные действия не заставили себя ждать. Ялмар Шахт заявил о предоставлении России кредита в 500 млн. рейхсмарок. Канделаки попытался перевести сотрудничество в область безопасности. В декабре 1935 г. советские представители предложили дополнить Берлинский договор 1926 г. пактом о ненападении; в следующем 1936 г. советские предложения были повторены, но дело завершилось лишь банальным торгово-платежным соглашением.

Муссолини использовал практику односторонних действий и 5 октября 1935 г. начал вооруженный захват Абиссинии, что привело немцев в восторг: если Муссолини споткнется об Абиссинию, это «вышибет» его из Европы и позволит Германии захватить Австрию. Если он победит в Африке, то вызовет неотвратимое и непоправимое отчуждение Британии и Франции. Совершилось как по писаному. Муссолини перестал опекать Австрию и рассорился с западными демократиями. Новая обстановка позволила Гитлеру сделать следующий шаг: 7 марта 1936 г. германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область.

Переводчик Гитлера П. Шмидт вспоминает, как тот говорил: «Сорок восемь часов после вступления войск в Рейнланд были временем самого большого напряжения для моих нервов во всей моей жизни. Если бы французы двинулись в Рейнскую область, «мы должны были бы отступить, поджав хвост, поскольку военные ресурсы, имевшиеся в нашем распоряжении, были абсолютно недостаточны даже для слабого сопротивления».

Министр иностранных дел Франции П. Фланден вылетел в Лондон; 11 марта он просил британское правительство поддержать Францию в военном противодействии немцам в Рейнской области. Но британское правительство отказало в поддержке. Лорд Лотиан заметил: «В конце концов, немцы просто забираются в свой собственный задний дворик». Теперь Гитлеру стало ясно, что Париж и Лондон не готовы к серьезному сопротивлению Германии. Возможно, Гитлер в Берлине и Черчилль в Лондоне лучше других понимали, что возвращение немецких войск в Рейнскую область изменило баланс сил в Европе. Черчилль, чтобы побудить французов отреагировать на оккупацию немцами Рейнской области, изменил привычке всей жизни — встал на рассвете и выехал в Лондон для встречи с прибывшим сюда министром иностранных дел Франции Фланденом. Черчилль видел возможность мобилизации сил не только Франции и Англии, но и Польши, Чехословакии, Австрии, Югославии, Румынии. «Превосходящие силы будут в грядущей войне на стороне союзников. Для того, чтобы победить, им нужно только действовать». Вечером перед комитетом по иностранным делам палаты общин он развернул карту, на которой показал все страны, готовые помочь англо-французам в борьбе против Германии. Невилл Чемберлен беседовал с Фланденом 12 марта 1936 г. Он сказал, что общественное мнение страны не поддержит энергичных санкций. Ради умиротворения Гитлера он готов был предложить ему африканскую колонию. Чемберлен ошибался: Гитлер не нуждался в колониях, он желал одного — господства в Европе. Риббентроп объяснил молодому английскому министру иностранных дел Идену, что Германия заинтересована в «жизненном пространстве» Европы, причем преимущественно в восточной ее части.

Отчаявшийся Фланден на пресс-конференции в Лондоне предпочел забыть о дипломатическом языке. Обращаясь к журналистам, он сказал: «Сегодня весь мир и особенно малые нации смотрят на Англию. Англия, если она покажет способность к действию, поведет за собой всю Европу. Если нам четко обозначить курс своей политики, весь мир последует за нами, и мы предотвратим войну. Это наш последний шанс. Если вы не сможете остановить Германию сейчас, все кончено. Франция не сможет больше обеспечить свои гарантии Чехословакии, потому что это невозможно географически». Если Британия не выступит, Франция с ее небольшим населением и устаревшей промышленностью будет лежать у ног перевооружившейся Германии. Англия в состоянии сейчас достичь взаимопонимания с Гитлером, но оно не может быть продолжительным. Если Гитлера не остановить при помощи силы сегодня, война неизбежна.

Ему вторил посол СССР в Лондоне И. Майский 19 марта: «Есть люди, которые полагают, что война может быть локализована. Эти люди думают, что при определенных соглашениях война начнется, допустим, на востоке или на юго-востоке Европы, но обойдет стороной страны Западной Европы… Это величайший самообман… Мир — неделим».

В парламенте Черчилль посчитал момент подходящим, чтобы дать оценку всему происходящему: «Помня о гигантской силе и влиянии нашей страны, мы не можем испытывать удовлетворение, глядя на нашу внешнюю политику последних пяти лет. Безусловно, это были годы бедствия… Каков главный факт, который мы должны учитывать? Вот он. Невероятный триумф нацистского режима. Нарушение демилитаризованного режима Рейнской области является серьезным обстоятельством с точки зрения угрозы, которой подвергаются Голландия, Бельгия и Франция. Когда эта область будет укреплена, она станет барьером у центральной двери Германии, давая ей свободу продвижения на востоке и на юге через свой черный ход». В то же время вся Европа, а особенно СССР, Польша, Чехословакия, Румыния, Югославия увидели, что Франция не готова дать отпор нарушителю Версальского договора. Европа вступила в новый период. Если сто дивизий Франции не осмелились противостоять трем батальонам в Рейнланде, на какую помощь могли рассчитывать ее союзники? В Германии Гитлер, действуя смело, укрепил свой контроль над военной кастой, которая почти вся была уверена в контрдействиях французов. На общенациональном референдуме 99 % немцев поддержали действия Гитлера, что упрочило его позиции и престиж.

Жалкое поведение западных союзников привело бельгийского короля Леопольда к заключению, что на таких союзников полагаться нельзя. Он денонсировал договор о военном союзе, подписанный двадцать лет назад. Теперь французские войска могли войти в Бельгию только после вторжения в нее Германии. По словам Алистера Хорна, британского военного историка, «стратегия «линии Мажино» (она простиралась от Швейцарии лишь до бельгийской границы) была разбита одним ударом».

Посол США Буллит сообщал в Вашингтон о своей беседе с германским министром иностранных дел фон Нейратом 18 мая 1936 г.: «Фон Нейрат сказал, что Германия ничего не предпримет во внешней политике до тех пор, пока Рейнская область не будет переварена». Он объяснил, что имеет в виду следующие обстоятельства: пока не создана система германских укреплений на французской и бельгийской границах, германское правительство сделает все возможное, чтобы предотвратить, а не поощрить выступления нацистов в Австрии, и будет придерживаться «тихой» дипломатии в отношении Чехословакии. Но «как только наши фортификации будут возведены и страны Центральной Европы поймут, что Франция не сможет войти на германскую территорию по своему желанию, все эти страны будут чувствовать себя совершенно иначе в подходе к своей внешней политике, и в результате сложится новое соотношение сил».

Последствия рейнского эпизода сказались достаточно быстро. Австрийское правительство, чтобы не раздражать Германию, выпустило на свободу всех арестованных нацистов и пообещало Гитлеру действовать во внешней политике «как немецкое государство». Стало ясно, что Муссолини, увязнувший в Абиссинии, поссорившийся с Англией и Францией, перестал быть протектором Австрии.

Программа развития германской армии, принятая в августе 1936 г., создала наступательную силу вермахта. Конфликт в Испании сблизил два фашистских государства. Германский посол в Риме фон Хассель сообщал в декабре 1936 г. в Берлин: «Роль, выполняемая испанским конфликтом в отношениях Италии с Францией и Англией, подобна роли абиссинского конфликта, он ясно показал противоположность интересов этих стран и предотвратил сползание Италии в сеть западных держав. Борьба за доминирующее политическое влияние в Испании создала естественное противостояние Италии и Франции; в то же время позиция Италии как державы Западного Средиземноморья пришла в столкновение с позицией Британии. Со все большей ясностью Италия осознает желательность противостояния западным державам плечом к плечу с Германией».

Гитлер сказал 24 октября 1936 г. зятю Муссолини — министру иностранных дел Италии Чиано в Берхтесгадене: «Дуче — лидирующий государственный деятель в мире, с ним никого нельзя сравнить даже отдаленно». Будучи вместе, Италия и Германия победят не только большевизм, но и Запад. «Германское и итальянское перевооружение протекает гораздо быстрее, чем перевооружение Англии… Через три года Германия будет готова». Выступая в Милане, Муссолини заявил, что германо-итальянские отношения образуют «ось», вокруг которой теперь будет вращаться европейская политика. В Испании немцы и итальянцы опробовали свое оружие, испытали своих пилотов. Отвлекающая внимание Испания помогала Германии перевооружиться. Немцы определенно сблизились с итальянцами.

Теперь Гитлер попытался договориться с Англией. Он послал в Лондон своим представителем (в августе 1936 г.) Риббентропа. На Востоке, ища союзников против СССР, он подписал 25 ноября 1936 г. Антикоминтерновский пакт с Японией. Схема «Майн кампф» действовала.

Геринг, второе лицо в государстве, недавно назначенный ответственным за выполнение четырехлетнего плана, сказал 17 декабря 1936 г. на закрытом совещании промышленников Германии: «Битва, к которой мы приближаемся, требует колоссальной производительности. Предела процессу перевооружения не видно. Альтернативами являются победа или разрушение… Мы живем во время, когда на горизонте видна конечная битва. Мы уже на пороге мобилизации, и мы уже вступили в войну. Единственное, чего пока нет, это собственно стрельбы».

НЕОБХОДИМОСТЬ ВООРУЖИТЬСЯ

Великая страна на востоке Европы ощутила угрозу. 600-тысячная армия 1934 г. превратилась в 940-тысячную армию в 1935 г. Военные расходы голодного 1933 г. (1,5 млрд. рублей) достигли к 1938 г. 23 млрд. рублей. Вторая пятилетка создала военную промышленность на Урале и за ним. Плеяда начальника штаба Красной армии М. Н. Тухачевского изучала передовой опыт ведения войны, совместные действия наземных и воздушных сил. За ними стояли самые большие людские ресурсы в мире и современная промышленность. Еще в начале 1930-х годов Тухачевский создал общий план обороны страны, который пережил своего автора. Главной идеей этого плана было сосредоточение основных ударных сил на Украине, с тем чтобы угрожать правому флангу нападающей державы.

В соответствии с избранной схемой обороны в начале 1936 г. началось строительство оборонительных фортификационных укреплений. Тогда в мощь оборонительных сооружений беззаветно верили и на Западе («линия Мажино» во Франции, «линия Зигфрида» в Германии). Французы показали советским специалистам ряд секретов своей оборонительной системы. В результате была создана т. н. «линия Сталина» — местами более впечатляющая, чем французский прототип. Вот как описывала ее германская разведка: «Опасная комбинация бетона, полевых укреплений и естественных препятствий, противотанковых рвов, минных полей, болот вокруг фортов, искусственных озер, окруженных дефиле, с подрезанной растительностью полей, открывающей простор траектории пулеметного огня. Позиции защитников закамуфлированы с впечатляющим искусством… На фронте в 120 километров не менее чем двенадцать барьеров, тщательно закамуфлированных и защищенных от легких бомб и снарядов 75- и 100-миллиметрового калибра. Тысячи надолб и бревенчатых укрытий, которые атакующий обнаружит лишь тогда, когда будет поздно… Три ряда надолб, покрытых колючей проволокой. Бетонные пирамиды…»

Несколько отрезков «линии Сталина» были действительно впечатляющими, особенно вокруг Пскова, Минска, Одессы. Но укрепленные районы не были в достаточной степени связаны между собой, не являлись сплошной оборонительной линией. (Название «линия» не соответствовало этому фортификационному сооружению. В 1941 г. она явилась своего рода географической иллюзией. Присоединенные в 1939 г. территории заставили войска выйти из прикрытий. Сталин считал дополнительную территорию важнее стационарных укреплений. Это ослабило «линию Сталина», но не сделало более маневренными вышедшие навстречу своей судьбе войска.) Советская закупочная комиссия приобрела быстроходный американский танк «Кристи», а в 1932 г. был куплен британский шеститонный танк компании «Виккерс», положивший начало серии танков «Т-26».

Находящемуся в пике своей популярности и власти маршалу Тухачевскому Сталин позволил длительную поездку на Запад и в Германию. Как пишет А. Кларк, «в этом туре вел себя особенно несдержанно — качество, если его энергично и постоянно не контролируют, составляющее часть национального характера. Может быть, самое важное из того, что сказал тогда словоохотливый военачальник, были слова, обращенные к немецкой аудитории: «Если дело дойдет до войны, то, что встретит Германия, не будет старой Россией… Но если Германия изменит свою позицию, ничто не помешает дальнейшему советско-германскому сотрудничеству, как это было тогда, когда в прошлом обе страны ощущали преимущества своей дружбы, ведь тогда они могут диктовать свои условия всему миру». Но в течение года по возвращении домой судьба Тухачевского оказалась трагически решенной Сталиным. Из восьмидесяти членов Военного совета состава 1934 г. в живых к 1938 г. остались лишь пятеро. Все одиннадцать заместителей наркома обороны были уничтожены. 40 тыс. высших офицеров Красной армии — ее элита — были уничтожены в политических чистках 1936–1938 гг.

Как пишет А. Кларк, «в России офицерский корпус был не изолирован, а уничтожен. Когда чистки окончились, Красная армия стояла покорной; готовой исполнять приказы, но без опыта; лишенной политического веса и амбиций за счет инициативы, склонности к экспериментированию и желания вводить новшества. Вставал вопрос: сможет ли их природный патриотизм, исконная любовь к России-матери, которая звала вперед их предков при режимах еще более варварских и тиранических, чем сталинский, поднять их на отражение вторгшегося врага? Ибо это, и воля, и фатализм, и готовность принять страшные страдания — все, что представляют собой исконные русские качества, потребуется во всей полноте в первые ужасающие недели германского наступления».

В Советской России был аккумулирован опыт военных действий в Испании. Прибывший оттуда ведущий танковый специалист Павлов доложил Сталину и Ворошилову: «Танк не может играть независимой роли на поле боя». Танковые батальоны были рассредоточены как вспомогательные при пехотных дивизиях. Гордость Тухачевского — танковые дивизии были расформированы. Лишь очевидный опыт немцев в Польше и Франции заставил советское руководство лихорадочно снова собирать силы в кулак.

В начале 1939 г. армия обратилась к танкам. Было решено создать тяжелый танк и средний танк. Две машины привлекли внимание. Первая модель — «Клим Ворошилов-1», или «КВ-1», соответствовал лучшим стандартам: дизельный мотор, одна башня, мощная броня, исключительно мощная 152-миллиметровая пушка. Красная армия приняла этот танк на вооружение уже в 1939 г. После инспекции представленных образцов в августе основная задача танкостроителям была создать быстрый средний танк. Конструктор Кошкин создал модель «Т-34», которая в конечном счете превзошла по своим данным все конкурирующие модели. Особая сталь защищала экипаж, мощный и легкий мотор вместе с широкими гусеницами делали машину быстрой и надежной. Народный комиссариат обороны в конечном счете признал «Т-34» лучшей машиной. Пройдет время, и весь мир признает «тридцатьчетверку» лучшей машиной Второй мировой войны.

Проблема на рубеже 40-х годов заключалась в том, что СССР имел множество устаревших моделей, но «смена поколений» происходила медленнее желаемой. В 1940 г. было произведено только 243 танка «KB» и 115 танков «Т-34».

Представила проблему и структура танковой части. В середине 30-х годов устойчивым образованием стала танковая бригада в 500 машин, но опыт мировой войны диктовал необходимость более крупных частей. В проекте уже было создано образование в три дивизии (две танковые и одна моторизованная) с общим количеством танков 1031 машина.

Не лучшие времена переживала автотранспортная и дорожная служба, что наглядно продемонстрировала война с Финляндией. 100 машин «ГАЗ» по заказу Генерального штаба прошли маршрутом Горький — Москва — Калинин — Ленинград — Карельский перешеек. Результат выглядел очень впечатляюще. Многие машины на разбитых русских дорогах не вынесли тяжестей пути, малоопытные армейские шоферы терялись в сложном переходе. Недостача запасных частей, суровость зимы, слабая организация обнажила слабые места огромной армии. Но принятое в конце финской войны решение было худшим из возможных: закрыть слабое место вообще. При значительном давлении любимца Сталина — танкиста Д. Г. Павлова — автотранспортная служба была закрыта. В условиях общей слабости службы тыла закрытие специализированной транспортной структуры было очевидной ошибкой.

В средине 30-х годов СССР обладал весьма внушительной авиацией, особенно впечатляющей дальней бомбардировочной. Многомоторные бомбардировщики (особенно туполевского КБ — типа «Ант») могли достичь любой столицы Европы. Война в Испании, в которой советская авиация принимала действенное участие, несколько девальвировала значимость тяжелой авиации. Таков был, по меньшей мере, вывод доклада Смушкевича, руководившего авиацией республиканской Испании, сделанного Сталину. И немцы, и русские пришли к одному и тому же выводу: войска нуждаются в самолетах непосредственной воздушной поддержки в наступлении, в бою, в наземном маневрировании. Немцы создали «Мессершмитт-109», а наши конструкторы были остановлены волной политических чисток. Конструктор бомбардировщиков Туполев оказался арестованным (что дало шанс Петлякову), конструктор Калинин был расстрелян, он строил тяжелые самолеты. Ведущим строителем истребителей стал Лавочкин. В результате Советская Россия подошла к мировой войне с огромным численно (5000 единиц) самолетным парком, но современных машин было немного. Ситуация напоминала танковую.

Среди истребителей новые машины либо лежали в чертежах, либо совершали первые полеты. «МиГ-1», родоначальник славной династии, поднялся в небо в марте 1940 г. «ЛаГГ-1» уже был в воздухе с марта 1939 г., а в 1940 г. ему вдогонку взлетел «ЛаГГ-3». Испытания «Як-1» пришлись на лето 1940 г. — именно он пошел в массовое производство, хотя в 1940 г. было произведено лишь 64 машины. Лучший самолет Петлякова — легкий истребитель «Пе-2» — показал превосходные качества, но в 1940 г. с конвейера сошли лишь две машины. А подлинно бесценная машина будущих боев — штурмовик «Илюшин-2» — тоже был лишь в начальной стадии массового производства. Что являлось зияющим провалом, так это эквивалент немецкой «рамы» — самолета-рекогносцировщика, способного руководить боем, обеспечивать данными о происходящем на поле боя и в окрестностях.

Профессор Бонч-Бруевич в 1936 г. сумел создать прототип радара («Буря-1»). «Буря-2» и «Буря-3», созданные в 1939 г., уже имели радиус 17 километров. Затем последовали «Русь-1» и «Редут», ставшие основой современной противовоздушной обороны. К середине 1941 г. 30 радаров действовали в европейской части СССР, 45 — на Дальнем Востоке и в Закавказье.

Летом 1940 г. учения РККА прошли по всей стране: негативный опыт финской кампании обязывал.

УМИРОТВОРЕНИЕ ГЕРМАНИИ

Гитлер продолжал считать, что на этом этапе согласие с Британией является ключевым элементом, оно развяжет Германии руки. Глава политического департамента Министерства иностранных дел фон Вайцзеккер подписал 10 ноября 1937 г. секретный меморандум, в котором говорилось: «От Британии мы можем требовать колоний и свободы действий на Востоке… Потребность Британии в спокойствии велика. Было бы полезно узнать, что Англия готова заплатить за такое спокойствие».

Весной 1937 г. Гитлер решил постараться добиться от Англии признания лидерства Германии в Европе. Показательно, что он начал зондаж своих планов с Черчилля. Чартвельского затворника пригласили 21 мая в германское посольство, и беседа с Риббентропом продолжалась полных два часа. Германский посол объявил, ни больше, ни меньше, что фюрер решил гарантировать целостность Британской империи. Черчилль ответил, что эту задачу уже несколько столетий выполняет британский флот. Риббентроп предложил присовокупить германские гарантии. Чего же хотели немцы взамен? Это и было самым интересным для Черчилля. Риббентроп подошел к висящей на стене карте. Рейх нуждается в жизненном пространстве. Широким жестом посол обвел территорию, необходимую Германии. Рейх претендовал на всю Польшу, всю Украину, всю Белоруссию, что означало пятикратное увеличение его площади.

Черчилль выдержал долгую паузу. Затем он сказал, что, хотя англичане «находятся в плохих отношениях с Советской Россией и ненавидят коммунизм так же, как Гитлер, они все же не ненавидят ее настолько». Ни одно британское правительство не потерпит доминирования Германии в Центральной и Восточной Европе. В таком случае, ответил Риббентроп, война неизбежна. Черчилль предостерег посла: «Не недооценивайте Англию, не судите о ней по нынешней администрации. Британия необычная страна, и не многие иностранцы могут ее понять. Она умна. Если вы ввергнете нас еще в одну великую войну, мы приведем с собой весь мир, как это было в последний раз». Риббентроп отмахнулся: «Да, Англия действительно может быть умна, но на этот раз она не приведет весь мир против Германии».

Теперь Черчилль еще внимательнее изучал карту Европы в своей чартвельской «комнате карт». Увеличилось число людей, которые, рискуя карьерой, готовы были снабжать его закрытой информацией. Необходимые сведения сообщали Черчиллю три члена кабинета Чемберлена, из Военного министерства ему писал начальник имперского Генерального штаба сэр Эдмунд Айронсайд, из штаба ВВС — маршал военно-воздушных сил и несколько офицеров, из адмиралтейства — группа адмиралов, из министерств иностранных дел — ведущие чиновники. Лежа утром в постели и приступая к первому коктейлю, Черчилль сравнивал данные из Берлина с сообщениями любовницы одного из помощников Муссолини, а также с донесениями послов практически изо всех крупных столиц. Три французских премьера — Блюм, Фланден и Даладье — присылали ему свои аналитические обзоры. Благодаря Даладье удалось выяснить, что за 1937 год немцы увеличили мощь своих вооруженных сил в семь раз.

Что же так успокаивало Лондон и Париж? Сейчас мы можем с полным основанием сказать, что их поддерживала вера в то, что Гитлер не бросится на Запад, что его главный враг находится на Востоке. Германии гораздо выгоднее выступить против России. Такой спасительной мысли придерживались в Британии Болдуин и Чемберлен. Они полагали, что от Гитлера можно откупиться, что есть цена, заплатив которую можно обратить взоры рейха на Восток. С этого времени начинаются активные действия английской дипломатии по умиротворению Германии посредством дипломатических переговоров. Сейчас, имея перед собой документы и свидетельства современников, мы видим, что не было цены, за которую гитлеровская Германия отказалась бы от достижения гегемонии в Европе. На Западе быстрее всех это понял Черчилль. Но это понимание отнюдь не увеличило его влияния в стране, напротив, отойдя от «основной дороги», «основного стереотипа мышления», он обрек себя на одиночество. Возможно, пиком его отстраненности от политической жизни был 1937 год, когда влияние Черчилля в стране опустилось до нулевой отметки.

В мае 1937 г. Стэнли Болдуин уступил пост премьер-министра Невиллу Чемберлену. Новые люди стали определять внешнюю политику страны, четверо из них были самыми влиятельными — сам премьер Чемберлен, Саймон, Гор и Галифакс.

Начиная новый тур примирения, Чемберлен послал виконта Галифакса на встречу с Гитлером в Берхтесгаден. Принятие приглашения немцев было откровенным ударом по союзнической солидарности с французами — их демонстративно не пригласили на встречу. Но дело не заладилось с самого начала. Прибыв в горное поместье Гитлера, он остался в машине — английские виконты не открывают двери сами. Когда к машине приблизился человек в черных брюках, недовольный виконт попросил его поторопиться. Свою ошибку Галифакс понял только по реакции шофера, который, повернувшись, хрипло прошептал: «Фюрер!» Окончательно круша приличия, Галифакс объяснил Гитлеру, в чем дело. Меньше всего Адольф Гитлер хотел, чтобы его принимали за слугу. И хотя английский лорд вслух смеялся над своей оплошностью, начало уже было малообещающим.

Граница между смешным и серьезным вообще была смыта в ходе этой встречи. Гитлер посоветовал англичанам решить свои индийские проблемы расстрелом Ганди. Галифакс и слушавший его отчет Чемберлен были в восторге от юмора Гитлера. Представить себе, что фюрер был серьезен, они попросту не могли.

Чемберлен между тем вырабатывал свою внешнюю политику. Британии, по его мнению, следовало укрепить отношения с фашистской Италией и нацистской Германией, отодвигая на второй план дружбу с Францией. Так Чемберлен надеялся избежать европейского катаклизма. Как найти каналы сближения с Германией? Чемберлен пришел к выводу, что помочь этому может выделение Германии нескольких колоний — наступала эра «колониального примирения». Таким образом, Чемберлен как бы отвечал на громогласные (в 1934–1938 гг.) обвинения Гитлера в краже у Германии победителями в Первой мировой войне ее колониальных владений. Британский премьер решил открыто поднять вопрос о возвращении немцам части колоний. В начале 1938 г. он предложил кабинету министров начать «совершенно новую главу в истории африканского колониального развития» посредством достижения договоренности с Германией, «превращения ее в одну из африканских колониальных держав, во владение которой будут даны некоторые территории». Политика Чемберлена была одобрена Галифаксом и послом в Берлине Гендерсоном. Министр же иностранных дел Идеи не выразил особого энтузиазма. Карьера Идена, блестяще начатая, оказалась под угрозой.

Наибольшее сопротивление этой идее оказали французы. Они указывали, что бывшие немецкие колонии получены англичанами в качестве подмандатных территорий Лиги Наций и они могут быть возвращены Лиге, но не Германии. Да и странно бы выглядела передача немцам колоний, население которых открыто рассматривалось ими как принадлежащее к заведомо низшей расе.

Англичане не вняли этим аргументам. Лорд Галифакс оповестил Риббентропа — немецкого посла в Лондоне, что Англия «готова пойти на уступки в колониальном вопросе». Что же может дать Германия взамен? Речь уже не шла о «равных» уступках, британское правительство просило о жестах «в направлении обеспечения мира в Европе». Чемберлен — это и ныне звучит фантастично — предложил Гитлеру не что иное, как поделить французские колонии: бельгийское Конго и португальскую Анголу. Заинтригованный Гитлер спросил: а что, если европейские метрополии не согласятся? Чемберлен ответил, что не только Бельгия и Португалия, но и Франция «будут в конечном итоге участвовать в разрешении этого вопроса». (Попутно отметим, что Париж, Брюссель и Лиссабон не были об этом оповещены.) К счастью для Чемберлена, Гитлер опять поступил непредсказуемо — он отверг широкий английский жест. Пораженный Гендерсон 3 марта 1938 г. услышал от фюрера, что тот не нуждается в колониях, — «они будут для меня лишь бременем». Этот вопрос может «подождать четыре, шесть, восемь или даже десять лет». Гендерсон и тот стал понимать (он записал это в дневник), что Гитлера не интересует достижение взаимопонимания с Великобританией, желанным для него было достижение доминирования в Центральной и Восточной Европе.

В стратегии умиротворителей наметился новый поворот. Об этом красноречиво свидетельствует выступление в Оксфорде одного из наиболее популярных английских журналистов — Доусона: «Если немцы так могущественны, не должны ли мы пойти вместе с ними?»

ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ ГРОЗЫ

Для того чтобы понять, что привело германских солдат на нашу землю, следует особое внимание обратить на военно-политическую обстановку в Германии в те месяцы, когда она официально отвергла версальские ограничения. Обратимся к сверхсекретному (сделано было лишь четыре копии) документу «Общая политическая ситуация», с которым военный министр Бломберг ознакомил глав трех родов войск 24 июля 1937 г. В преамбуле этой директивы говорилось, что положение Германии стабильно, ей не следует ожидать нападения ни с какой стороны. Ни западные державы, ни Россия не желают войны с Германией, да они попросту и не готовы к ней. «Тем не менее политически нестабильная мировая ситуация, не исключающая неожиданных инцидентов, требует от германских вооруженных сил постоянной готовности к войне, с тем чтобы сделать возможным военное использование политически благоприятных возможностей в случае их возникновения. Приготовления вооруженных сил к возможной войне в мобилизационный период 1937–1938 гг. должны проводиться с учетом указанной точки зрения».

Предусматривалось два вида военных действий, приготовления к которым следовало начинать заранее.

I. Война на два фронта с основным упором на запад (стратегический план «Рот»).

II. Война на два фронта с главным упором на юго-восток (стратегический план «Грюн»).

В первом случае главным противником была бы Франция. Во втором война на востоке могла начаться с «неожиданного германского нападения на Чехословакию с целью парировать выступление превосходящей коалиции противника. Необходимые условия оправдания таких действий политически и в глазах международного права должны быть созданы заранее». Предполагалось Чехословакию «элиминировать с самого начала» и оккупировать.

Были предусмотрены три случая «особых приготовлений».

I. Вооруженная интервенция против Австрии (особый план «Отто»).

II. Военные осложнения отношений с красной Испанией (особый план «Рихард»).

III. Англия, Польша и Литва «участвуют в войне против нас» (продолжение «Рот»/«Грюн»).

Примечательно, что в этом документе скептически оценивается возможность примирения с Англией, которая «будет использовать все находящиеся в ее распоряжении экономические и военные ресурсы против нас». И если она присоединится к Польше и Литве, в Германии «военное положение ухудшится до непереносимого состояния, почти безнадежного. Политические лидеры поэтому должны сделать все, чтобы сохранить эти страны нейтральными, особенно Англию».

Милитаристские планы Германии получили дальнейшее развитие в ходе совещания 5 ноября 1937 г. на Вильгельм-штрассе самого узкого клана военных и политиков (военный министр Бломберг, начальник штаба армии фон Фрич, командующий военно-воздушными силами Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат, военный адъютант фюрера полковник Хосбах). Заседание шло под председательством Гитлера. Хосбах вел протокол, дающий нам возможность проникнуть в темный мир, порождающий войну.

Гитлер заявил, что опыт четырех с половиной лет пребывания у власти позволил ему прийти к некоторым выводам. (Он придавал им настолько важное значение, что просил, в случае его гибели, рассматривать их как свое политическое завещание.) 85 млн. немцев скучены на узком пространстве, страдая более, чем какой-либо другой народ. «Цель германской политики — обеспечить и сохранить расовое сообщество, расширить сферу его действия. Поэтому встает вопрос о жизненном пространстве. Немцы имеют право жить на большем жизненном пространстве, чем другие народы… Будущее Германии полностью зависит от разрешения проблемы ее жизненного пространства… Единственное средство — приобрести большее жизненное пространство. История всех времен, в частности история Римской и Британской империй, показала, что экспансия может осуществляться лишь путем борьбы с окружающим миром и при условии готовности к риску… Никогда еще не было владения без хозяина, и нет такового сегодня; нападающий всегда выступает против владельца». Главными объектами в политических устремлениях Германии являются Британия, Франция и Россия. «Проблема Германии может быть решена лишь обращением к оружию, а это всегда сопровождается наличием риска… Остается ответить на вопросы «где» и «когда».

По мнению Гитлера, отмечает Хосбах, силовые решения должны были быть приняты до 1943–1945 гг., после этого периода «можно ожидать лишь перемены ситуации не в нашу пользу». Жизненное пространство нужно искать в Европе, а не за морем. Оснащение армии, флота и воздушных сил почти завершено. Оружие и техника отвечают требованиям сегодняшнего дня; в дальнейшем возникает опасность их устаревания… Внешний мир будет крепить свою оборону, и мы должны предпринять наступление заранее… Можно полагаться на несгибаемую решимость фюрера разрешить проблему пространства для Германии до 1943—45 годов… Наша первая задача заключается в одновременном захвате Чехословакии и Австрии с целью уничтожения угрозы нашему флангу в любых возможных операциях против Запада». Границы станут короче и более удобны для обороны. Аннексия этих двух государств будет означать «приобретение продуктов питания для 5–6 млн. человек, учитывая тот факт, что вполне предсказуема принудительная эмиграция 2 млн. человек из Чехословакии и одного миллиона из Австрии». Гитлер ни разу не упомянул об «освобождении судетских немцев» — основной мотив его публичных выступлений. Просто «чехов надо раздавить».

На дальнейшем следует сосредоточить особое внимание. Гитлер выразил полную убежденность в том, что «Британия и, возможно, Франция уже втайне списали чехов со счетов». Позиция Британии будет иметь исключительное значение для Франции, но в решающий момент англичане дрогнут. «Трудности, связанные с империей, а также перспектива быть втянутой еще раз в длительную европейскую войну оказались для Британии решающими доводами против участия ее в войне против Германии… Таким образом, очень маловероятно нападение со стороны Франции без британской поддержки». Захват Чехословакии и Австрии вольет в население рейха еще 12 млн. человек, даст дополнительные источники питания для 5–6 млн. жителей рейха, возможность мобилизовать еще 12 дивизий. Советский Союз, по мнению Гитлера, не выступит «в свете позиции Японии».

Сохраненный и зачитанный на Нюрнбергском процессе документ ясно свидетельствует о том, что уже в конце 1937 г. нацистское руководство Германии было готово к войне. Следующий — 1938 год — объявлялся Гитлером приемлемой датой европейской войны, которую следовало завершить не позднее 1943–1945 годов. В своей более чем четырехчасовой речи Гитлер сообщил, что намерен продлить войну в Испании, помимо прочего, потому, что это может привести Италию к вооруженному конфликту с Англией и Францией. Это откроет Германии путь к решению чешского и австрийского вопросов. Аннексия Австрии и Чехословакии резко улучшит стратегическое положение Германии.

В конце совещания Гитлер позволил присутствующим высказать свои мнения. Оппозиция обнаружилась довольно быстро. Триумвират дипломатов и военных — Нейрат, Бломберг и Фрич — заявил, что мысль о возможности войны между Британией и Италией является абсурдной. У Чехословакии военный союз с Францией. Французы заключили пакт с СССР. Всего два месяца назад французский министр иностранных дел подчеркнул, что Франция выполнит свои союзнические обязательства, и в этом случае, как сообщил британский Форин-офис, Англия последует за Францией. Гитлер не забыл ни слова. Этой зимой он порвал с традиционной элитой. Не прошло и трех месяцев, как Нейрат уступил портфель министра иностранных дел Риббентропу. Бломберг был уволен на том основании, что его жена прежде занималась проституцией. Фон Фрича обвинили в гомосексуализме. Аристократ потребовал военного трибунала. Не имея доказательств, Гитлер попросту его уволил, приняв на себя 4 февраля 1938 г. командование германскими вооруженными силами.

Встретив как-то в театре журналиста Вальтера Функа, Гитлер отвел его в сторону и попросил взять на себя пост Ялмара Шахта — министра экономики — и следовать указаниям уполномоченного за выполнение четырехлетнего плана Геринга. Министерство финансов, Министерство иностранных дел и, главное, армия к весне 1938 г. были подчинены диктатору полностью.

Уже к марту 1938 г. он командовал 4 млн. хорошо обученных и вооруженных солдат и офицеров. Пришло время реализации плана «Отто». Из Лондона Риббентроп докладывал: Англия не сделает ничего ради Австрии, даже если Германия прибегнет к силе, важно лишь, чтобы «решение» было быстрым.

ПОГЛОЩЕНИЕ АВСТРИИ

Вечером 11 февраля 1938 г. в обстановке строжайшей секретности австрийский канцлер Шушниг прибыл в Зальцбург и на автомобиле пересек германскую границу, чтобы встретить в Берхтесгадене Гитлера. Посланный Гитлером фон Папен спросил у канцлера, не будет ли он протестовать против присутствия на встрече случайно прибывших в Берхтесгаден Кейтеля (недавно назначенного руководителем ОКВ — главного командования вермахта), Рейхенау, возглавлявшего армейские силы, стоящие на германо-австрийской границе, и Шперле — командира авиации в данном районе.

Гитлер, одетый в черные брюки и коричневую рубашку, встретил Шушнига в окружении трех генералов. Австриец встретил австрийца. Шушнига трудно было назвать слабым человеком, ему шел всего сорок второй год, он получил безукоризненное образование, в частности, у иезуитов. В лучших традициях своего воспитания он начал беседу восторгами по поводу альпийских видов из окон кабинета фюрера. Тот оборвал его словами: «Мы собрались здесь рассуждать не о видах и погоде». В написанном по памяти отчете австрийского канцлера дальнейшее обозначается как «односторонняя беседа». Смысл монолога Гитлера заключался в следующем: «Германский рейх является одной из величайших держав, и никто не поднимет свой голос, когда он решает проблемы на своих границах». Гитлер был неудержим: «Я исполняю историческую миссию, и я завершу ее, потому что меня избрало провидение… Кто не со мною, будет сокрушен… Я избрал самую трудную дорогу, по которой когда-либо шел немец; у меня самые большие достижения за всю историю Германии, более великие, чем у любого немца».

Будущее Австрии связано с будущим Германии. «Стоит мне лишь отдать приказ, и в течение одной ночи весь ваш смехотворный оборонный механизм рассыплется на куски… Я хотел бы, чтобы Австрия избежала такой судьбы, потому что она означает пролитие крови. За армией мои СА и Австрийский легион войдут в страну, и никто не сможет предотвратить их месть». Может ли кто помешать Германии? «Ни секунды не думайте о том, что кто-либо на земле сможет противостоять моим решениям. Италия? Мы нашли с Муссолини согласие… Англия? Англия не пошевелит даже пальцем ради Австрии. Франция? Она могла остановить Германию в Рейнской области, но сегодня время для Франции упущено».

Во время ленча, пишет Шушниг, Гитлер позволил себе расслабиться. Он воодушевленно говорил о лошадях и о том, что намерен построить небоскребы такой высоты, что сами американцы будут поражены. Но ленч закончился, и новый германский министр иностранных дел Риббентроп вручил Шушнигу проект «соглашения», подчеркнув, что это окончательный вариант. В нем содержалось требование сдаться в течение недели, отменить запрет на деятельность австрийской нацистской партии, а ее лидера доктора Зейсс-Инкварта назначить министром внутренних дел. Другому нацисту — Глейзе-Хорстенау следовало дать пост военного министра. Кроме того, должны быть сделаны приготовления для ассимиляции австрийцев в германскую экономическую систему.

Австрийский канцлер не решался подписать документ о капитуляции своей страны. Гитлер, якобы потеряв терпение, открыл дверь кабинета и громко позвал: «Генерал Кейтель!» Затем, обернувшись к Шушнигу, добавил: «А вас я вызову позже». Папен свидетельствует, что после ухода Шушнига Гитлер встретил Кейтеля широкой ухмылкой: «К вам у меня нет приказов, я просто хотел убедиться, что вы здесь».

Через полчаса Шушниг (который, по его словам, ожидал ареста) подписал смертный приговор своей стране. По собственной оценке канцлера, принятие условий Гитлера означало «окончание независимости австрийского правительства». Шушниг отказался от ужина и направился в сопровождении фон Папена к австрийской границе.

Шестнадцатого февраля было объявлено об амнистии членов национал-социалистической партии и о реорганизации кабинета. Через четыре дня Гитлер выступил в рейхстаге: «Более десяти миллионов немцев живут в двух соседних государствах… Для мировой державы невыносимо знать, что братья по расе претерпевают суровые лишения из-за их симпатии ко всей нации, ее судьбе и взгляду на мир. Интересам германского рейха будет служить защита этих немцев». Толпы нацистов слушали эту речь в Австрии. Они срывали красно-бело-красные австрийские знамена, водружая красные знамена со свастикой. Полиция, руководимая теперь Зейсс-Инквартом, не вмешивалась в действия нацистов. Шушниг попытался обратиться к профсоюзам, в которых преобладали социал-демократы и которые вели за собой более 40 % избирателей. Те готовы были помочь при одном условии (уже дарованном нацистам) — праве на создание своей партии. Канцлер согласился, но было уже поздно.

Последним шансом Шушнига являлось проведение в Австрии общенационального плебисцита. Ставился вопрос: «Выступаете ли вы за свободную, независимую, социальную, христианскую и единую Австрию — да или нет?» Объявление о плебисците было сделано 9 марта, сам плебисцит должен был состояться 13 марта 1938 г., а 10 марта Гитлер приказал привести в состояние боевой готовности три армейских корпуса и военно-воздушные силы. В два часа ночи 11 марта Гитлер издал директиву номер один по плану «Отто»: «1. Если все другие меры окажутся безуспешными, я намерен вторгнуться в Австрию для создания конституционных условий и для предотвращения дальнейших оскорблений прогерманского населения. 2. Я беру на себя руководство всей операцией… 4. Подразделения армии и военно-воздушных сил должны быть готовы к вторжению 12 марта 1938 г. самое позднее до 12.00… 5. Проведение войск должно создать впечатление, что мы не желаем вести боевых действий против наших австрийских братьев. Если же, однако, возникнет сопротивление, оно должно быть безжалостно подавлено силой оружия».

Гитлеру необходимо было заручиться согласием прежнего протектора Австрии — Муссолини. Во второй половине дня 10 марта специальный самолет принца Филиппа Гессенского взлетел с письмом Гитлера Муссолини. В нем говорилось, что Австрия и Чехословакия намерены восстановить династию Габсбургов и бросить массу по меньшей мере 20 млн. человек против Германии. Гитлер писал, что в критический для Италии час он оказал ей помощь, а сейчас пришло время Муссолини поддержать Берлин. Из Рима в Вену была послана телеграмма: «Итальянское правительство объявляет, что оно не в состоянии дать совет в текущей ситуации». Австрийские нацисты к тому времени уже завладели центром Вены. Шушниг выступил по национальному радио со словами: «Президент Миклаш попросил меня сказать австрийскому народу, что мы уступаем силе, поскольку мы не готовы даже в этот ужасный час пролить кровь. Мы отдали войскам приказ не оказывать сопротивления». Из Рима принц Филипп Гессенский позвонил Гитлеру: «Муссолини сказал, что он не имеет к Австрии никакого отношения». Гитлер ответил: «Скажите Муссолини, что я никогда не забуду ему этого!»

В этот трагический час крушения Сен-Жерменского договора, запрещавшего слияние Германии и Австрии, Франция (как это часто бывало) оказалась без правительства: 10 марта подал в отставку кабинет Шотана. В Англии министр иностранных дел Идеи также подал в отставку, не согласный с политикой умиротворения Муссолини. Его сменил на этом посту лорд Галифакс. Риббентроп, который завершал свои дела в Лондоне, прежде чем обосноваться на Вильгельм-штрассе, после беседы с Галифаксом 10 марта сообщил в Берлин, что «Англия ничего не сделает в отношении Австрии». В эти же дни нарком Литвинов предупредил ЦК ВКП(б): «Аннексия Австрии — важнейшее событие со времени мировой войны, оно влечет за собой огромную опасность, в том числе и для СССР».

Получив гарантии Муссолини, Гитлер теперь беспокоился по поводу реакции Чехословакии. Вечером 11 марта маршал Геринг разыскал в Государственной опере посла Чехословакии доктора Мастны и дал ему слово чести, что Чехословакии нечего бояться Германии, что вхождение германских войск в Австрию «семейное дело», что Гитлер желает улучшения отношений с Прагой. Мастны позвонил в свое Министерство иностранных дел, вернулся в зал и сказал Герингу, что чешская армия не мобилизуется и у Чехословакии нет намерения вмешиваться в события, связанные с Австрией. Тридцатого марта Гитлер возложил венок на могилу своих родителей и выступил в Линце: «Провидение однажды позвало меня отсюда для того, чтобы сделать фюрером рейха, и теперь я возвращаю мою родину германскому рейху». Именно в этом городе была объявлена недействительной статья 88 Сен-Жерменского договора, провозгласившая независимость Австрии.

Советское правительство 17 марта 1938 г. предложило созвать международную конференцию с целью определения метода предотвращения дальнейшей германской агрессии. Как пишет английский историк А. Буллок, «Сталин ясно понимал, что курс, взятый Гитлером, приведет к войне, если фюрера не остановить, ему было очевидно, что поставить заслон на пути агрессора — в общих интересах и что великим державам удастся заставить Гитлера отступить, если они будут действовать сообща». Советский посол сообщил президенту Бенешу, что СССР готов предпринять необходимые шаги для гарантии безопасности Чехословакии. (По иронии истории именно Бенеш при подписании советско-чешского договора настоял на том, чтобы взаимопомощь была обусловлена выполнением своих обязательств Францией.)

Франция, увы, не дала ответа вовсе. Британский премьер Чемберлен 24 марта в палате общин отверг советское предложение: «Неизбежным следствием любого подобного действия было бы усиление тенденции в пользу создания закрытых групп наций, что осложняет возможности европейского мира». Словно уже не был подписан «Антикоминтерновский пакт» и против Британии не действовала ось Берлин — Рим… Позволив Гитлеру завладеть Австрией, европейские правительства предали те силы в стране, которые выступали против аншлюса и нацизма. В течение первого месяца после вхождения в Австрию германских войск лишь в одной Вене было арестовано 70 тыс. человек. Протест посла Гендерсона вызвал следующую реакцию Вильгельм-штрассе: «Отношения между рейхом и Австрией могут рассматриваться лишь как внутреннее дело германского народа».

В палате общин Черчилль произнес речь, которую Николсон назвал «лучшей речью его жизни». Овладение нацистами Веной, «центром всех коммуникаций всех стран, которые входили в старую Австро-Венгерскую империю, и всех стран, лежащих на юго-востоке Европы», создает угрозу для всего дунайского бассейна, особенно для Чехословакии. Черчилль напомнил слушателям, что чешская армия в три раза превосходит по численности английскую, ее военные запасы втрое превышают итальянские.

Первые слова Черчилля были встречены смехом. Он оборвал смеющихся: «Смейтесь, но слушайте», — и обратил внимание присутствующих на три государства Малой Антанты — Чехословакию, Румынию и Югославию. Они являлись странами «второго ранга», но, вместе взятые, образовывали мощную силу. Первая страна давала военные заводы, вторая — нефть, третья — жизненно важное сырье. Перед каждой теперь стояла альтернатива: подчиниться, подобно Австрии, или предпринять эффективные меры самозащиты. Малой Антанте следовало сблизиться с двумя другими дунайскими странами — Венгрией и Болгарией. Это поставит заслон движению рейха на Восток. В то же время Британия и Франция должны пообещать начать боевые действия против Германии в случае ее нападения на любую страну в Восточной Европе. Перед Германией тогда встанет опасность ведения войны на два фронта. Если намеченные планы привести в исполнение в 1938 г. («а это последний срок»), то войны еще можно будет избежать.

Эта речь имела отклики повсюду. Нарком иностранных дел М. М. Литвинов публично одобрил предложения Черчилля. Во Франции слышались голоса поддержки.

Но, как отмечал в дневнике Гарольд Николсон, «правительство предало свою страну, эти тори думают только о красной опасности и ведут дело к распаду империи». Лорд Бусби писал: «С 1935 по 1939 год я наблюдал политических лидеров Британии, и я пришел к выводу, который с тех пор не изменился: исключая двоих, Уинстона Черчилля и Леопольда Эмери, они были запуганными людьми… жалкой комбинацией трусости и жадности».

Премьер Чемберлен 18 марта 1938 г. сообщил своему кабинету, что претензии Гитлера, по его убеждению, ограничены в Европе Судетами. Черчилль в тот же день прокомментировал это заявление: «Если смертельная катастрофа вовлечет в себя британскую нацию и Британскую империю, историки через тысячу лет будут озадаченно размышлять над тайной наших поступков. Они никогда не поймут, как могла эта победоносная нация, имея все в своих руках, упасть так низко, отказаться от всего, чем она овладела благодаря безмерным жертвам и абсолютной победе, — все оказалось унесенным ветром! Ныне победители унижены, а те, кто бросил свое оружие и просил о перемирии, устремились к мировому господству. Происходит гигантская трансформация… Наступило время поднять за собой нацию. Мы должны преодолеть все препятствия и постараться объединить силу и дух нашего народа, снова поднять британскую нацию перед всем миром; ибо эта нация, восстав в своей прежней энергии, может даже в этот час спасти цивилизацию».

Ни одна из популярных газет не поместила этой речи, зато все опубликовали полное изложение речи премьера Чемберлена. «Гардиан» писала: «Мистер Чемберлен возобладал над противниками в собственном лагере». На следующий день «Ивнинг стандард» расторгла контракт с Черчиллем, поскольку, как объяснял редактор, его взгляды на внешнюю политику «совершенно очевидно противоречат воззрениям нации».

ГЕРМАНСКИЕ ПЛАНЫ В ЕВРОПЕ

Гитлер ненавидел чехов со времен своей жизни в Вене (славянские «недочеловеки»). Послевоенную Чехословакию он воспринимал как «искусственное порождение Версаля». Субсидирование судетских немцев-сепаратистов началось в 1935 г. План «решения» проблемы вырабатывался совместно с лидером судетских немцев Гейнлейном в Берлине 28–29 марта 1938 г. Гейнлейн сразу же понял свою задачу: «Мы должны предъявить требования, которые невозможно удовлетворить».

Двадцать первого апреля 1938 г. Гитлер призвал к себе генерала Кейтеля. Благодаря стенографическим записям майора Шмундта, военного помощника Гитлера, в нашем распоряжении есть отчет об этой встрече, во время которой, по существу, была решена судьба Чехословакии. Гитлер считал, что необходимы «молниеносные действия, основанные на инциденте (например, убийство германского посла во время антигерманской демонстрации)… Первые четыре дня военных действий в политическом смысле являются решающими. Если нам не будет сопутствовать военный успех, определенно возникнет европейский кризис. Свершившееся же действие должно убедить иностранные державы в безнадежности военного вмешательства». Кейтелю поручалось подготовить план внезапного нападения, с тем чтобы сокрушить чешские заградотряды и одержать решающую победу не позднее чем в четырехдневный срок — чтобы союзники не смогли прийти на помощь Чехословакии.

Детально разработанная директива по плану «Грюн» появилась в Берлине 20 мая 1938 г. Ее язык лучше, чем что-либо другое, характеризует гитлеризм. «Моим намерением является сокрушение Чехословакии путем проведения военной операции в ближайшем будущем». Быстрота осуществления военной операции должна продемонстрировать враждебным государствам «безнадежность чешской позиции с военной точки зрения, а также обеспечить стимулы тем государствам, которые имеют территориальные претензии к Чехословакии, с тем чтобы они присоединились к действиям против нее». Гитлер имел в виду Польшу и Венгрию. Обращает на себя внимание следующий факт: Гитлер считал сомнительным выполнение французами своих обязательств в отношении Чехословакии, но предупреждал, что следует ожидать попытки России предоставить Чехословакии военную помощь. Немцы были настолько уверены в том, что французы не окажут поддержки своему союзнику, что Гитлер и Кейтель специально оговорили: «Минимум сил должен быть оставлен для прикрытия операции с запада».

Трагические черты приобретает вся европейская ситуация. Гитлер и его окружение впервые формулируют «свой» способ ведения войны, тотальной и лишенной «предрассудков». Частью войны становятся пропаганда и экономика. «Пропагандистская война должна, с одной стороны, запугать чехов посредством угроз и низвести до нуля их способность к сопротивлению; с другой стороны, она должна показать национальным меньшинствам, как следует поддерживать наши военные операции, влиять на нейтралов в позитивном для нас направлении. Экономическая война имеет своей целью использование всех наличных экономических ресурсов для ускорения коллапса чехов». Но затем экономический потенциал противника должен быть восстановлен: «Чешские индустриальные и инженерные мощности могут иметь решающее значение для нас».

Весь май пропагандистская машина Геббельса снабжала мир историями о «терроре чехов» против немцев Судетской области — трех миллионов немцев, бывших до 1918 г. подданными Австро-Венгрии.

Чешская разведка сумела добыть документы, свидетельствующие о готовящихся немецких военных действиях. Начальник Генерального штаба Чехословакии генерал Крейци 21 мая сообщил германскому военному атташе полковнику Туссену, что у него есть неопровержимые доказательства того, что в Саксонии сконцентрировано от 8 до 10 дивизий. Президент Бенеш объявил о частичной мобилизации. Известный американский журналист историк У. Ширер, бывший в это время в Германии, позднее писал: «Если бы Чемберлен открыто сказал в этот момент, что Британия сделает то, что она в конечном счете и сделала перед лицом нацистской агрессии, фюрер никогда бы не бросился в авантюру, вызвавшую Вторую мировую войну, — это подтверждается последующим изучением секретных германских документов».

Прежде чем броситься на Чехословакию, Гитлер решил посетить ближайшего союзника. Празднование 49-летия ввело его в минор — его могут убить на пути в Италию. Всю дорогу на Апеннины он составлял завещание и приводил в порядок свои дела. За исключением подарков родственникам, все свое имущество, Бергхоф, мебель и картины он завещал нацистской партии. Он оплатил поездку в Италию Евы Браун, но она постоянно была в отдалении, лишь из толпы наблюдая за фюрером, сидевшим в автомобиле рядом с королем Виктором-Эммануилом. В то же время германские войска концентрировались на границе с Чехословакией.

Гитлер, ощутив слабость и колебание потенциальных противников, 28 мая 1938 г. созвал верхушку генералитета в рейхсканцелярию. Через восемь месяцев он рассказал об этой встрече рейхстагу: «Я решил раз и навсегда покончить с судетским вопросом. 28 мая я приказал: 1. Приготовления к военной акции против этого государства должны быть сделаны ко 2 октября. 2. Строительство наших оборонительных рубежей на Западе должно быть ускорено… Должна быть запланирована мобилизация 96 дивизий».

В эти дни начальником штаба германской армии становится пятидесятичетырехлетний генерал из Баварии Ф. Гальдер, которому придется активнейшим образом участвовать в разработке плана «Барбаросса». Гальдер прервал традицию — впервые штаб германской армии возглавил не прусский протестант, а баварский католик, хобби которого были математика и ботаника. Он производил впечатление университетского ученого. История испытала его моральную стойкость: временами сомневаясь в нацизме, Гальдер в конечном счете склонился перед Гитлером.

БРИТАНИЯ СКЛОНЯЕТСЯ

В правящих кругах Британии между тем крепло ощущение, что пора отходить от увлеченной социалистическими экспериментами Франции и использовать все возможности для заключения союза с новой Германией ради создания единого фронта против Советского Союза. Это настроение повлияло на судьбу Судетской области. Посол Британии в Берлине не питал по этому поводу никаких сомнений. Он характеризовал чехов как «свиноголовую расу», а президента Бенеша, выпускника Карлова, Парижского и Дижонского университетов, как «самого свиноголового в своем стаде». Немцам он говорил: «Великобритания не собирается рисковать ни одним своим матросом или летчиком ради Чехословакии».

Оставалось определить позицию Советского Союза, который явно был заинтересован в сохранении линии чешских крепостей на границе с рейхом. Не зря Гитлер называл Чехословакию «авианосцем Советской России». Но умиротворители во главе с Чемберленом делали вид, что великой страны на Востоке не существует. По крайней мере, все дипломатические демарши Литвинова были безуспешны. Обращаясь к французскому поверенному в делах в Москве, Литвинов предложил «немедленно начать штабные переговоры между советскими, французскими и чешскими экспертами». Министр иностранных дел Франции Бонне никому не сказал о советском предложении. Более того, через два дня он заявил британскому послу в Париже, что Румыния не позволит русским военным самолетам нарушать воздушное пространство. И это при том, что у англичан уже были точные сведения от румын, что допуск советских самолетов гарантируется.

В конце июня Литвинов выступил с речью, которую немецкий посол незамедлительно передал в Берлин: «Последние пять лет в дипломатических кругах Запада все сводится к попыткам не замечать откровенно агрессивной политики Германии, к соглашательству на ее требования, а зачастую и капризы, из опасения вызвать малейшее недовольство… Мы намеренно воздерживаемся от непрошеных советов чехословацкому правительству… Советское правительство не несет ответственности за дальнейшее развитие событий. СССР не ищет для себя никакой выгоды, также не желает он никому навязывать себя в качестве партнера или союзника, но готов согласиться на коллективное сотрудничество». По соглашению с командующим чешскими ВВС генералом Файфром Советский Союз обещал прислать 700 истребителей. Румыния согласилась на высотный пролет советской авиации.

Помощник Чемберлена Вильсон боялся только одного: совместная с СССР акция может быть воспринята немцами как запугивание. Брат писателя Сомерсета Моэма — лорд Моэм заявил, что в Судетской области «британские интересы не затронуты никоим образом». На это Дафф Купер ответил, что «главный интерес Британии заключается в предотвращении доминирования одной страны в Европе, а нацистская Германия представляет собой самую мощную державу, которая когда-либо доминировала в ней, следовательно, противодействие Германии совершенно очевидно соответствует британским интересам».

Кризис зрел все летние месяцы и начал приближаться к кульминации в сентябре. В начале сентября 1938 г. посол Майский сообщил Черчиллю, что в случае нападения Германии на Чехословакию СССР применит силу. Десятого сентября Геринг обратился к ревущей толпе Нюрнбергского партайтага: «Малый сегмент Европы оскорбляет человеческую расу… Эта жалкая раса пигмеев (чехословаки) угнетает культурный народ, а за ними прячется Москва и вечная маска еврейского дьявола». 21 сентября в Женеве Литвинов дал положительный ответ на вопрос чехов, могут ли они рассчитывать на поддержку СССР в случае германского нападения. Советская мобилизация (согласно мемуарам маршала Захарова) началась 21 сентября. 10 дивизий во главе с маршалом Тимошенко разместились вдоль польской границы. Французы были уведомлены (об этом стало известно в 1958 г.) о ходе успешной мобилизации советских войск.

Гитлер, который уже обозначил 1 октября как дату начала военных действий, в Нюрнберге просто потребовал от чешского правительства «справедливости» в отношении судетских немцев. В Судетах нацисты обратились к оружию, и Прага послала туда войска. Французский кабинет заседал 13 сентября весь день, так и не решив, будет ли правительство соблюдать свое обязательство помогать Чехословакии в случае войны. Премьер Даладье вызвал из Оперы британского посла сэра Эрика Фипса для того, чтобы попросить Чемберлена быть послом мира. В одиннадцать часов вечера Чемберлен обратился к Гитлеру с экстренным посланием: «Я полагаю необходимым немедленно прибыть к вам с целью попытаться найти мирное решение. Я могу вылететь на самолете и готов сделать это завтра».

Когда Гитлер прочел это послание, он смог воскликнуть лишь: «Я свалился с неба!» Премьер-министр Британской империи готов был покорно прибыть в отдаленнейший уголок рейха, заведомо склонный обсудить уступки. Немалое число англичан полагали, что Чемберлен собирается сказать Гитлеру то, что не сказал кайзеру премьер Асквит в 1914 г., — что Британия выступит за поруганные права малой нации. Документы же свидетельствуют: немцы знали истинную цель полета Чемберлена. Поверенный в делах Германии в Англии Т. Кордт сообщил в Берлин, что премьер собирается позитивно рассмотреть «далеко идущие германские предложения».

Организация Гейнлейна активизировалась в Судетах, и Прага ввела здесь военное положение. Германские газеты объявили о царстве террора в Судетенланде. В Лондоне Черчилль предложил министру иностранных дел Галифаксу сообщить Германии, что она, в случае посягательства на чехословацкую землю, будет находиться в состоянии войны с Британией. 15 сентября он писал в «Дейли телеграф», что чехи будут отчаянно сражаться и выведут из строя от 300 до 400 тыс. солдат противника. Весь мир придет на помощь Чехословакии.

В тот же день Невилл Чемберлен, впервые в жизни сев в самолет, приземлился в Мюнхене. Встречавшие его в почетном карауле эсэсовцы были взяты из охраны Дахау, из дивизии «Мертвая голова». «Я чувствовал себя совершенно свежим», — сообщал он сестре. Толпы немцев приветствовали его на пути к железнодорожной станции. Трехчасовая езда завершилась в Берхтесгадене. На ступеньках Бергхофа его встретил Гитлер, одетый в хаки со свастикой на рукаве. «…Он выглядит совершенно неприметным. Ты никогда бы не выделила его в толпе».

Во время встречи Гитлер не давал присутствующим говорить, он повторял на все лады, что не позволит притеснения трех миллионов судетских немцев. Он готов «к риску мировой войны». Улучив момент, Чемберлен поинтересовался: в чем же, в таком случае, заключается цель его визита? В ответ Гитлер стал рассказывать Чемберлену, как много им сделано для англо-германского примирения. Между двумя странами осталась лишь одна проблема, которую следует «так или иначе» разрешить: три миллиона немцев из Чехословакии должны «вернуться» в рейх. Он не желает больше позволять маленькой, второстепенной стране обращаться с тысячелетним германским рейхом как с чем-то второстепенным. Ему сорок девять лет, и если Германии суждено оказаться в мировой войне из-за чехословацкого вопроса, он желает вести свою страну, находясь в полной силе своего возраста. Он готов встретить любую войну, даже мировую. Остальной мир пусть делает все, что ему заблагорассудится, он, Гитлер, не отступит ни на шаг.

Чемберлен ответил, что не может дать согласие на аннексию Судет без предварительной консультации с кабинетом и французами. Но — это важно — он добавил, что лично он признает принцип отделения Судетской области и желает возвратиться в Англию для доклада правительству и обеспечения поддержки своему мнению. То был решающий шаг. Теперь ситуация отличалась от ситуации 1914 г. Величайшая империя мира уступала грубой силе. Находящиеся в Берлине посольства наиболее крупных стран получили германскую оценку происходящего: «Автономия судетских немцев более не рассматривается, вопрос стоит о возвращении этого региона Германии. Чемберлен выразил свое личное одобрение. Он ныне консультируется с британским кабинетом и находится в контакте с Парижем. Следующая встреча фюрера и Чемберлена запланирована на очень близкое будущее».

Через несколько дней Чемберлен писал сестре: «Мне удалось установить определенную степень доверия, что было моей целью, и, несмотря на жестокость и безжалостность, выражение которых я видел на его лице, у меня сложилось впечатление, что это был человек, на которого можно положиться, если он дал свое слово». В то же время Гендерсон сообщил, что на фюрера Чемберлен произвел «наилучшее впечатление». Чемберлен удовлетворен: «У меня сложилось мнение, что герр Гитлер говорит правду».

Пока Чемберлен полагался на обещание получить Судеты мирным путем, германская военная машина работала на полных оборотах, планируя боевые действия против Чехословакии. Характерная черта: был дан приказ действовать не только быстро, но и жестко. В тот день (18 сентября), когда Чемберлен уговаривал своих министров, Гитлер и его генералы намечали план действий пяти армий, предназначенных к вторжению. Для оккупации Чехословакии вермахт выделял 36 дивизий. Двадцать второго сентября к границам Чехословакии подошли польские и венгерские войска. Судетские немцы (свободный корпус, возглавляемый Гейнлейном) захватили чешские города Аш и Эгер.

На совместное англо-французское предложение согласиться с германскими требованиями чешское правительство ответило отказом — их принятие означало бы, что вся Чехословакия раньше или позже оказалась бы под полным господством Германии. Прага напомнила Парижу о его обязательствах. Британский посол в Праге сэр Камил Крофт заявил, что непримиримая позиция чехов приведет к отчуждению Британии. Посол де Лакруа вторил ему от имени Франции. Президент Бенеш попросил де Лакруа письменно подтвердить отказ Франции сражаться. Как средство убеждения этот жест ничего не значил, но история должна была знать нарушившего свое слово.

Оставался Советский Союз. То был решающий час для Европы. Агрессор на марше мог быть остановлен преобладающими силами своих потенциальных жертв. Хватит ли у них решимости? Народный комиссар иностранных дел Литвинов 21 сентября в Женеве публично объявил, что Советский Союз будет верен договору с Чехословакией. Вызванный Бенешем посол СССР повторил обещание Литвинова. Правда, по условиям пакта СССР оказывает помощь, если это делает и Франция. Но советская сторона дала понять, что это условие не является для нее абсолютным, она готова прийти на помощь в случае просьбы чехословацкого правительства.

Чемберлен снова вылетел в Германию и 22–23 сентября совещался с Гитлером на Рейне.

Собрав немногочисленных сторонников, Черчилль предложил потребовать от Чемберлена настаивать на немецкой демобилизации, управлении Судетами международной комиссией, отказе обсуждать польские и венгерские претензии на чехословацкую территорию, немецких гарантиях чехословацкой территории. Один из присутствующих воскликнул: «Но Гитлер никогда не пойдет на такие условия!» В этом случае, сказал Черчилль, Чемберлен должен вернуться и объявить войну.

Фюрер попросил Чемберлена довести до сведения чехов, что эвакуация чехов с уступаемых территорий должна начаться 26 и завершиться 28 сентября. «Чтобы доставить вам удовольствие, мистер Чемберлен, я готов уступить. Вы — один из немногих, которым я когда-либо делал одолжение. Если это облегчит вашу задачу, я готов удовлетвориться 1 октября в качестве дня эвакуации чехов. Чемберлен вспоминал, что ощутил «растущее между ним и фюрером доверие», и по возвращении сказал кабинету, что он убежден, что «герр Гитлер не будет изощряться, обманывать человека, которого уважает и с которым ведет переговоры».

Когда Гитлер и Чемберлен прощались 23 сентября, окружившие их журналисты были поражены сердечностью расставания. Переводчик Шмидт подтвердил сближение. «Чемберлен обратился с сердечными словами прощания к фюреру. Он сказал, что ощущает рост чувства доверия между ним и фюрером в результате бесед последних дней… По прошествии текущего кризиса он будет рад обсудить другие проблемы с фюрером в том же духе».

Гитлер, получив согласие англичан, немедленно повысил ставки. Он потребовал согласия на оккупацию Судетской области до октября. Кризис обострился вновь. Могла ли Чехословакия сражаться в конце сентября 1938 г.? В вооруженные силы был мобилизован один миллион человек. Франция объявила о своей частичной мобилизации. Вместе с французами чехословаки превосходили вермахт в отношении два к одному. В случае помощи СССР (а она была гарантирована) соотношение сил менялось еще больше. 25 сентября Советское правительство также предприняло шаги по мобилизации своих войск. Согласно воспоминаниям маршала Захарова, если бы СССР, Франция и Англия действовали сообща, соотношение сил было следующим: 51 немецкая дивизия на трех (!) фронтах против 90 русских, 65 французских и 38 чешских дивизий. Шансы Германии при всем престиже ее войск были невелики.

Давнишний друг Германии — шведский король — предупредил германского посла, что, если Гитлер не отставит свое требование, свой ультиматум «решить» судетский вопрос до 1 октября, Германия будет разбита в новой мировой войне. Даже основная масса германских генералов понимала это. Фанатизм не помешал и Гитлеру как следует более трезво взглянуть на складывающуюся картину. Вечером 27 сентября 1938 г. Гитлер написал письмо Чемберлену: он готов еще раз обсудить чехословацкую проблему и «дать окончательные гарантии тому, что останется от Чехословакии». Чехи, мол, держатся надеждой втянуть Британию и Францию в мировую войну против Германии.

Срок немецкого ультиматума истекал 28 сентября 1938 г. Чемберлен объяснял палате общин сложившуюся ситуацию, когда в зал принесли письмо. Галифакс передал его Саймону, тот прочел и протянул премьер-министру. В тишине был слышен вопрос Чемберлена: «Должен ли я сказать об этом сейчас?» Когда Саймон улыбнулся, премьер объявил: «Герр Гитлер согласился отложить мобилизацию на двадцать четыре часа, а также встретиться со мной, синьором Муссолини и месье Даладье в Мюнхене». Молчание продолжалось лишь мгновение, затем зал утонул в приветствиях. Но ликовали не все. Иден не смог этого вынести, он вышел. Гарольду Николсону потребовалось немалое мужество, чтобы остаться. Макмиллан вспоминает: «Я увидел одного человека, сидящего молча, втянув голову в плечи, всем своим видом демонстрирующего нечто среднее между отчаянием и возмущением. Это был Черчилль».

Чемберлен немедленно ответил Гитлеру: «После прочтения Вашего письма я определенно чувствую, что Вы можете получить все существенное, не обращаясь к войне и вскоре. Я готов прибыть немедленно, чтобы обсудить все обстоятельства с Вами и представителями Чешского правительства совместно с представителями Франции и Италии, если Вы того желаете».

Характерно, что даже Форин-офис напомнил премьер-министру сложности исключения других стран из работы конференции. Речь шла, разумеется, о Советском Союзе. Но Чемберлен не имел никакого желания приглашать СССР на такую конференцию. Ненависть к большевизму была у него, пожалуй, не меньше неприязни к нацизму. Чемберлен поступал иррационально, исключая страну, которая, собственно, одна в Европе могла гарантировать выживание Британии.

В лондонской квартире Черчилля 26 сентября собрались политические соратники времен Первой мировой войны и послевоенных колебаний европейской политики. Это были Ллойд Джордж, Бонар Лоу, лорд Сесил, Брендан Бракен — старшее поколение английских политиков XX в. Все они полагали, что в интересах Великобритании необходимо привлечь к европейскому конфликту Советский Союз. В этот критический для Европы час старые вожди британского империализма более ясно понимали интересы своей страны, чем их самонадеянные наследники, которые в Мюнхене вместе с Даладье уступили нажиму Гитлера, поддерживаемого Муссолини.

МЮНХЕН

В своем дневнике Йодль 28 сентября 1938 г. записал слова Геринга: «Великой войны едва ли можно избежать. Она может продолжаться семь лет, и мы выиграем ее».

В этот же день в одиннадцать часов утра Муссолини позвонил своему послу в Берлине Аттолико: «Британское правительство попросило меня быть посредником в судетском вопросе. Различие во взглядах очень невелико. Скажите канцлеру, что я и фашистская Италия стоят за ним. Он может решить вопрос». Переводчик Шмидт зафиксировал реакцию Гитлера: «Сообщите дуче, что принимаю его предложение». Последовали приглашения Чемберлену, Даладье и Муссолини прибыть в Мюнхен. В Москву приглашения не посылали — а ведь Советский Союз был союзником Чехословакии и Франции, французы могли потребовать присутствия его представителей. Но они предпочли сепаратный сговор. Посол Чехословакии Ян Масарик обратился к Чемберлену и Саймону с вопросом, приглашены ли в Мюнхен представители его страны. Нет, Гитлер этого не потерпит. «Джентльмены, — заявил Масарик, — если вы жертвуете моей страной ради сохранения мира в мире, я буду первый аплодировать вам. Но если этого не получится, пусть Бог спасет ваши души».

На состоявшейся конференции лишь Муссолини был единственным, кто изъяснялся на иностранных языках и кому доверили составление основы соглашения. В результате Мюнхенского соглашения Чехословакия была вынуждена передать Германии значительную часть своей территории, где жили 2,8 млн. немцев и 0,8 млн. чехов. Внутри этой территории находились крупные чешские фортификации. Немцы были поражены их мощью. Чехословакия потеряла 66 % угольных месторождений, 80 % металлургической промышленности, 70 % источников электроэнергии. Йодль торжествующе записал в дневнике: «Чехословакия как держава скончалась…» Потеря 35 чехословацких дивизий ослабила позиции стран, являвшихся потенциальными жертвами Германии. Англия и Франция отдавали Судетскую область немцам, но не ограничивали германских притязаний. И напрасно Чемберлен размахивал листком, подписанным Гитлером в Мюнхене, говоря: «Это мир в наше время». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы, довершить германское перевооружение и приготовиться к будущему».

После заключения мюнхенской сделки президент Бенеш выступил по радио: «Не ожидайте от меня ни единого слова упрека. Но вот что я скажу: жертва, которую нас заставили сделать, огромна и бесконечно несправедлива». Он проследовал в Лондон, чтобы там создать правительство в изгнании. А новое чешское правительство было озабочено исключительно умиротворением Берлина: Гитлер выдвигал все новые и новые требования. Польша получила район Тешина, часть Словакии была отдана Венгрии.

Чемберлен тоже прибыл в Лондон триумфатором. Он был «приятно утомлен». Огромная толпа ожидала его в аэропорту Хестон, и довольному премьеру показалось, что он сбросил полсотни лет.

Считая Мюнхен национальным предательством, несколько членов британского кабинета в знак протеста вышли в отставку. Так, к примеру, сделал первый лорд адмиралтейства Дафф Купер. В палате общин он сказал: «Я призываю своих коллег посмотреть на эту проблему не только как на чехословацкую. Возможно, придет такое время, когда из-за поражения Чехословакии начнется европейская война… Мы будем втянуты в эту войну, мы не сможем избежать этой участи».

Затем выступил Черчилль: «Я хочу сказать самые непопулярные и самые нежеланные слова… Мы потерпели полное и безусловное поражение… Грабитель, грозя пистолетом, потребовал один фунт. Получив его, он потребовал два». Где же выход? Франция и Британия, особенно если они будут поддерживать тесные связи с Россией, смогут воздействовать на малые страны Европы и на политику Польши. Но это возможно в будущем. А пока «…все кончено. Молчаливая, скорбящая, покинутая, брошенная Чехословакия отступает в темноту. Она претерпела это все, будучи связанной западными демократиями… Через некоторое время, не через годы, а через месяцы, Чехословакия будет включена в нацистский режим, мы присутствуем при катастрофе гигантского масштаба, в которую попали Великобритания и Франция. Давайте не обманывать себя в этом. Но не думайте, что это конец. Это только начало подведения счетов. Это только первый глоток — первое предвкушение горестной чаши, которую нам предстоит пить год за годом, если — посредством высшего акта восстановления нашего морального здоровья и воинской доблести — не восстанем снова и не выступим в защиту свободы, как в старые времена».

В этом последнем мирном году Германия создала втрое больше военных припасов, чем Англия и Франция, вместе взятые. Потеря Чехословакии лишила западных союзников 21 отборной дивизии, 15 или 16 дивизий второй линии, а также тех чешских крепостей, которые в дни Мюнхена приковывали к себе не меньше 30 германских дивизий. Кроме того, чешские заводы «Шкода» представляли собой второй по величине военно-индустриальный комплекс в Европе, который произвел между сентябрем 1938-го и сентябрем 1939 г. почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии.

Советник германского посольства в Москве Вальтер фон Типпельскирх 3 октября 1938 г. передал в Берлин свою оценку влияния происшедшего в Мюнхене на советское руководство. «Типпельскирх считал само собой разумеющимся, что Советскому Союзу придется пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» в отношении Франции и быть «более позитивным» в отношении Германии. Он полагал, что «сложившиеся обстоятельства дают благоприятные возможности для нового и более широкого германского экономического соглашения с Советским Союзом». Это было первое указание на процесс, который в конечном счете привел к августу 1939 г.

Остановился ли Гитлер на Судетах? Мы знаем его идеи, выраженные в «Майн кампф», и конкретные планы, высказанные на совещании генералитета 14 октября 1938 г. На нем Геринг огласил новые цели фюрера: увеличение боевой мощи авиации вдвое; увеличение поставок тяжелой артиллерии и танков для армии; рост выпуска запчастей; усовершенствование коммуникаций; эксплуатация Судет; введение трехсменного рабочего дня на оборонных заводах; прекращение выпуска какой бы то ни было продукции, не имеющей отношения к приоритетным направлениям.

Цели, поставленные Гитлером перед германским военным руководством 21 октября 1938 г., выглядели совершенно закономерно. «Дальнейшие задачи вооруженным силам и приготовления к войне, вытекающие из поставленных задач, будут изложены мною в более поздней директиве. До ее подписания вооруженные силы должны быть готовы к следующему развитию событий: 1. Обеспечение границ Германии. 2. Ликвидация остатка Чехословакии. 3. Оккупация Мемельской области».

В определенном смысле это был поворотный пункт. Гитлер решил начать завоевание негерманских земель и, заметим, славянских земель, лежащих в восточном направлении. Обратим внимание на меморандум директора политического департамента Министерства иностранных дел Э. Вермана, который 7 октября 1938 г. предложил создание «независимой Словакии», «слабой конституционно», которая будет, соответственно, «наилучшим образом служить германским потребностям проникновения на Восток и его заселения». Итак, слово было произнесено.

Гитлер считал, что в 1938 г. рейх на волне ликвидации безработицы, экономического бума и внешних успехов достиг степени зрелости и готовности к большим испытаниям. Сохранится ли это состояние надолго? Мы не знаем, были ли у Гитлера сомнения на этот счет, но со второй половины 1938 г. он рвется в бой. Поразительный успех в Мюнхене даже несколько разочаровал его, он хотел въехать в Прагу на танке. О царившей в верхушке рейха атмосфере дает представление Чиано, описавший 28 октября 1933 г. свои впечатления от бесед с Риббентропом: «Фюрер убежден, что мы должны неизбежно вступить в войну с западными демократиями в течение ближайших нескольких лет, возможно, трех или четырех… Чешский кризис показал нашу мощь! Мы имеем преимущество, владея инициативой, и мы хозяева ситуации. Мы не можем быть атакованы. Наше военное положение превосходно: начиная с сентября будущего года мы можем с уверенностью смотреть на перспективу войны с демократиями». На первом заседании совета обороны рейха Геринг говорил прежде всего о троекратном увеличении производства вооружений.

Что должен был принести новый, 1939 год? Английская разведка давала самые пессимистические прогнозы. Министр иностранных дел лорд Галифакс 28 января секретно уведомил президента Рузвельта, что «начиная с ноября 1938 г. появились признаки, со временем становившиеся все более определенными, что Гитлер наметил дальнейшие внешние авантюры на весну 1939 г. Донесения показывают, что Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, Гиммлером и другими, рассматривает возможность нападения на западные державы в качестве предварительной операции, за которой последуют действия на Востоке».

В январе 1939 г. Гитлер утвердил план «Z», согласно которому к 1943 г. строились четыре линейных судна, а к 1944 г. — 6 линкоров водоизмещением 60 тыс. тонн каждый. «Если мне удалось за шесть лет создать Третий рейх, то флот вполне может выстроить за то же время шесть кораблей». Авиационная промышленность по наметкам фюрера должна была выпускать 20–30 тыс. самолетов в год, в том числе 2 тыс. тяжелых бомбардировщиков стратегического назначения, способных достичь Англии, России и США. Число бронетанковых и моторизованных дивизий должно было к середине 1940-х годов увеличиться с 6 до 20. Предстояла всеобщая модернизация железных дорог рейха.

Немцы эффективно использовали возникшие возможности. В Германию были привезены 40 тыс. квалифицированных чешских рабочих. Три бронетанковые дивизии вермахта были оснащены танками, пушками и грузовиками, собранными на чешских заводах. Два самых крупных чешских завода — «Шкода» в Праге и государственный Чешский оборонный завод — были включены в собственность рейха. Французское экономическое влияние в Восточной Европе быстро было заполнено германским влиянием.

Что касается положения вещей внутри рейха, то Гитлер говорил журналистам о «необходимости психологически переориентировать немецкий народ и довести до его сознания, что существуют вещи, добиться которых можно только силой». Военным сообщалось: «Я взял на себя ответственность за разрешение проблемы жизненного пространства Германии. Прошу вас вполне осознать это. В момент, когда я понимаю, что могу победить, я немедленно наношу удар и не страшусь подойти к краю пропасти».

Политические чистки в Москве влияли на планирование Гитлера. Отправленный в Рим Риббентроп приводил тот аргумент, что, «поскольку мощь России подорвана на много лет вперед, мы можем обратить всю нашу энергию против западных демократических государств».

Со своей стороны Советская Россия после Мюнхена зримо ослабляет свою внешнеполитическую активность. Разведка докладывала об активизации немцев на польском направлении. Здесь на этом этапе не было злорадства — Сталин явственно боялся выхода немцев к советским границам. Москва предложила Варшаве возобновить Пакт о ненападении 1932 г. Были начаты переговоры, в результате которых в декабре 1938 г. было подписано торговое соглашение. Германия, помимо прочего, пугала тем, что отказалась предоставить крупный заем на приобретение немецкого оружия.

Теперь, после крушения системы европейской безопасности, Сталин без прежней охоты шел на контакт с западными державами. Английские попытки улучшить отношения с СССР не получили поддержки. Обращаясь к XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1938 г., Сталин заявил о начале новой империалистической войны, о «переделе мира, пересмотре границ, сфер влияния, колоний — при помощи военных действий». В Европе, по его мнению, уже сложились два блока империалистических держав. С одной стороны, страны Антикоминтерновского блока, а с другой — Запад, возглавляемый Британией и Францией. «Франция и Англия отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления, и заняли позицию нейтралитета… А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны… Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих держав в трясину войны… с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на восток, обещая легкую наживу и внушая: «Только начните войну с большевиками, и все будет в порядке».

ГИТЛЕР В ПРАГЕ

В начале февраля 1939 г. на повестку дня Гитлера стал окончательный разгром Чехословакии. Семь армейских корпусов ждали на границе. Роль судетских немцев на этот раз должны были сыграть словаки, которым немцы пообещали независимость.

Прогноз на весну 1939 года оказался верным: 12 марта «жребий был брошен» (слова Гитлера. — А. У). Он отдал приказ германским войскам пересечь границу и инкорпорировать Чехословакию в германский рейх в ближайшие дни. Четырнадцатого марта 1939 г. Гитлер вызвал в Берлин президента «укороченной» Чехословакии Гаху. Чешскую делегацию разместили в отеле «Адлон», где в лучшем номере был устроен прием. Супруга чехословацкого президента получила шоколад от Гитлера — личный подарок канцлера, а его дочь — огромный букет цветов. В час ночи 15 ноября Гаха был вызван в рейхсканцелярию. Чешским гостям предлагалось пригласить вермахт в собственную страну. Согласно записям переводчика Шмидта «президент Гаха и Хвалковский (министр иностранных дел. — А. У.) сидели, словно окаменев. Только глаза выдавали, что они живы». На следующий день французский посол Кулондр направил в Париж отчет об этой встрече: Геринг и Риббентроп «были безжалостны. Они буквально охотились за Гахой и Хвалковским, бегая вокруг стола, на котором лежал документ, подталкивая их, всовывая ручку им в руки, постоянно повторяя, что в случае их отказа половина Праги будет через два часа лежать в руинах, и это будет лишь начало. Сотни бомбардировщиков ожидают приказа». Президент терял сознание, и после двух уколов он подписал акт национального самоубийства: он «с доверием вручает судьбу чешского народа и страны в руки фюрера германского рейха».

Ликующий Гитлер ворвался к секретарям и, обнимая женщин, кричал: «Дети! Это величайший день в моей жизни! Я войду в историю как величайший немец!» В 8 утра Гитлер вылетел из Берлина, чтобы прибыть в Прагу вместе с войсками.

Для истории же этот день — 15 марта 1939 г., день триумфа Гитлера, был днем, когда и на Западе, и на Востоке сознание неотвратимости военного конфликта пронзило даже тех, кто верил в мирный исход событий. И этот день, возможно, стал началом того пути, который привел Германию к крушению.

В 6 часов утра 15 марта 1939 г. немецкие войска вошли в Чехословакию. Во второй половине дня в Прагу прибыл Гитлер. Он остановился в Градчанском замке. Теперь он был хозяином Центральной Европы и объявил об этом миру: «В течение тысячи лет провинции Богемия и Моравия составляли часть жизненного пространства германского народа… Чехо-Словакия показала внутреннюю неспособность выжить и поэтому ныне пала жертвой фактического распада. Германский рейх не может терпеть постоянные потрясения в этом районе, и теперь он намерен восстановить основания разумного порядка в Центральной Европе. Ибо тысяча лет исторического развития уже доказали, что благодаря своему величию и внутренним качествам лишь германский народ может осуществить эту задачу».

16 марта немецкие войска вошли в Словакию. Вся операция заняла три дня, и 18 марта Гитлер был уже в Вене. 20 марта он возвратился в Берлин, где, как прежде Гаху и Тису, принял министра иностранных дел Литвы Урбиса. Под угрозой воздушного нападения рано утром Литва подписала соглашение, по которому Мемель отходил к Германии. Гитлер триумфально прибыл в Мемель.

Чемберлен, наконец, словно проснулся: «Теперь нам говорят, что этот захват территории был вызван внутренними потрясениями в Чехословакии… Если там были потрясения, то не были ли они вызваны извне?.. Является ли происходящее концом старой авантюры или началом новой? Является ли это последним нападением на малое государство или за ним последуют другие? Не является ли это шагом в направлении достижения мирового господства, совершенного силой оружия?.. Нельзя сделать большей ошибки, чем предположить, что, видя в войне безжалостность и жестокость, наша нация потеряла внутреннюю силу и что она не примет участия в отражении всеми имеющимися у нее силами данного вызова».

Выступая 17 марта 1939 г. в Бирмингеме, Н. Чемберлен перечислил все обещания Гитлера, в том числе и последние (мюнхенские) гарантии Чехословакии: «Это последние территориальные претензии, которые мы имеем в Европе. Я больше не заинтересован в чешском государстве». В свете германского вероломства герой Мюнхена Чемберлен изменил свою точку зрения на ход событий в Европе. Теперь он желал найти ту крайнюю черту, дальше которой английское правительство отступать не будет. Эту черту он видел в обеспечении целостности польского государства — следующей возможной жертвы Германии. Он заявил 31 марта 1939 г. перед полным составом парламента: «Правительство Его Величества намерено предоставить польскому правительству всю возможную поддержку. Мы дали польскому правительству все необходимые заверения по этому поводу». Гарантии Польше поддержали лидеры всех партий. Как пишет У. Манчестер, «Чемберлен изменил британскую политику, принятую в 1918 г., — избегать обязывающих союзов на континенте. Он еще не подписал договора о формальном военном «союзе, но он уже предпринял значительные шаги в этом направлении. Вопреки всем свидетельствам, он верил в то, что может отвратить Гитлера от выступления против поляков. И он верил также в то, что Польша была мощной военной державой. В обоих случаях он был не прав».

ГИТЛЕР ПОВОРАЧИВАЕТ К ПОЛЬШЕ

В фокусе европейской политики теперь находилась Польша. В течение одного дня, 15 марта 1939 г., когда Гитлер послал войска в Чехословакию, Польша оказалась окруженной с трех сторон. Ровно через неделю Риббентроп вызвал к себе польского посла в Берлине Липского: «Польша должна понять, что она не может держаться среднего курса между Россией и Германией». Ее спасение в «разумном сотрудничестве с Германией и фюрером», в проведении «совместной антисоветской политики». По существу Польше предлагался выбор: либо стать сателлитом Германии и сохранить таким образом свой статус в Европе, либо исчезнуть с политической карты мира.

В это время Гитлер и Редер были на борту линкора «Дойчланд», направлявшегося к Мемелю, который Литва получила в результате Версальского договора. Риббентроп в Берлине вызвал к себе представителя литовского правительства и через несколько часов радировал фюреру, что литовцы подписали отказ от Мемеля. Двадцать третьего марта Гитлер приветствовал «освобожденный» город.

Возможно, в этот момент поляки почувствовали опасность, это был, по словам германского посла в Варшаве фон Мольтке, «очень неприятный сюрприз для польского правительства». Оно впервые ощутило себя на месте австрийцев и чехов. Его взоры обратились на Лондон и Париж.

Разумеется, тревогу теперь испытывал и Советский Союз. М. М. Литвинов 18 марта 1939 г. выдвинул предложение о созыве в Бухаресте конференции шести держав — СССР, Румынии, Польши, Британии, Франции и Турции — для создания «мирного фронта» против германской экспансии. Примечательно, что в Париже не осталось никаких письменных свидетельств реакции французского правительства на предложение, которое могло бы спасти это правительство. В мемуарах министра иностранных дел Бонне, где немало страниц посвящено малозначащим событиям, нет даже упоминания об этой инициативе. Чемберлен и Галифакс, по крайней мере, засвидетельствовали факт прочтения ими этого предложения. Чемберлен отверг его на том основании, что оно «преждевременно». Министр иностранных дел Галифакс назвал его «неприемлемым».

Посол СССР И. Майский 19 марта попросил у Галифакса разъяснений. Галифакс ответил, что министры короны «слишком заняты», чтобы участвовать в бухарестской встрече. Чемберлен 23 марта в палате общин выступил в принципе против создания «противостоящих друг другу блоков» в Европе. Мотивы, которыми он руководствовался, были изложены им в частном письме 26 марта: «Я должен признаться в самом глубоком недоверии к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам». Посол Майский охарактеризовал этот отказ как «еще один огромный удар по политике коллективной безопасности».

Позиция Лондона была ключевой. Он, с одной стороны, якобы не желал создания блоков, а с другой, понимал что еще один-два шага, и Британия почувствует себя в Европе чужой. Легче всего в данной ситуации было договориться с Варшавой, где, собственно, и не видели этому альтернативы. Чемберлен считал русских ненадежными партнерами. Он доказывал, что решающую роль играет не Россия, не имеющая общих границ с Германией, а Польша. В Лондоне было принято решение о создании коалиции вокруг Польши, а не вокруг СССР. Наследники Пилсудского отвергали идеи четырехстороннего (СССР, Англия, Франция, Польша) оборонительного союза. Им оставалось полагаться на Запад. В польской империи в очередной раз началось движение по заранее обреченному пути.

Вечером 30 марта британский посол Кеннард обратился к министру иностранных дел Польши полковнику Беку с предложением о тройственном союзе. Прежнее, о союзе Британии, Франции, Польши, СССР, Бек отверг и теперь принимал «усеченный» вариант. Чемберлен и сам разделял чувства Бека. В инструкции Кеннарду говорилось: «Ясно, что наши попытки консолидировать ситуацию будут разрушены, если Советский Союз открыто ассоциирует себя с этой схемой. Полученные в последнее время телеграммы из ряда миссий Его Величества за рубежом предупреждают нас о невозможности включения России — это не только подорвало бы успех наших конструктивных усилий, но и консолидировало бы «Антикоминтерновский пакт», а также вызвало бы обеспокоенность среди дружественных правительств».

Ощущая, что промедление опасно, Чемберлен 31 марта 1939 г. выступил в переполненной палате общин и прилюдно гарантировал границы Польши. Его слова были встречены с энтузиазмом. Теперь Британия привязывала себя к польским границам.

Бек был доволен обещанием Лондона. Попросту говоря, он ненавидел Россию и не любил Францию (откуда его в бытность молодым дипломатом изгнали за шпионаж). Гарантии, данные Беку, делали Британию заложником государства, которое за короткий период своей независимости перевоевало со всеми своими соседями, отняло у них часть территории и антагонизировало их.

Были ли англичане слепы? Военный атташе Британии в Варшаве полковник Сворд прислал 22 марта в Лондон абсолютно реалистическую оценку стратегического положения Польши, окруженной с трех сторон Германией. Он отмечал отсутствие у польской армии современного вооружения. Коллега Сворда — британский военно-воздушный атташе капитан Уочел был еще худшего мнения о боевых возможностях поляков. В польской армии, считал он, не более 600 самолетов, многие из которых не могут сравниться с германскими. Посол Кеннард обобщил мнение своих помощников: поляки не смогут защитить свою границу с Германией. «Дружественная Россия представляет первостепенный интерес для Польши».

Приехавшему У. Липпману Черчилль обрисовал свой план на ближайшее будущее: «Ограничить потери на Дальнем Востоке; исключить распыление флота; договориться с Японией после войны. Центральную Европу следовало бы мобилизовать как единое целое подобно тому, что было в 1914 г. В то время Германия имела 10 мобилизованных в Чехии и Словакии дивизий. Теперь она держит здесь 6 дивизий в качестве оккупационных войск. Венгрия, Югославия и Румыния опасны и ненадежны. Польша — новая сила, а позади нее Россия.

Незачем говорить, что Германия не окружена. Лучше возобладать над нею в праведном возмущении. Единственный действенный аргумент — сила. Незачем кроить политику по меркам Геббельса. Нужно следовать своей линии. В случае германской мобилизации мобилизовать флот; в случае первых же провокационных действий перерезать германские железнодорожные коммуникации с Европой и бросить им вызов».

Он предлагал послать флот на Балтику. Но Черчилль ощущал слабость своих планов. В «Мировом кризисе» он прямо писал, что западные союзники могли продержаться три первых года Первой мировой войны только потому, что огромная армия царя сковала немцев с востока. Об этом следовало помнить. Советский Союз стоял на тропе нацистских завоеваний, каждый мог прочитать это в «Майн кампф».

Черчиллю не нужно было доказывать, что он противник большевиков, — это знали все. Но теперь речь шла о выживании Британской империи. И он открыто говорил и в палате общин, и повсюду, что нуждается в пяти миллионах солдат Красной армии как оплоте против вермахта. «Россия представляет собой колеблющийся противовес на весах мира. Мы не можем даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России… Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Разумеется, в свете прошлого опыта трудно ждать ее автоматической помощи. Но надежду в возникающей ситуации дает то, что Советская Россия в высшей степени затронута амбициями нацистской Германии. Никто не может сказать, что не существует солидной общности интересов между западными демократиями и Советской Россией… Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией». Выход для Британии — забыть идеологические распри и сформировать тройственный союз с Францией и Россией.

Чемберлен, размышляя о позиции своей страны в создавшейся обстановке, продолжал полагать, что Россия, а не Германия представляет собой главную угрозу западной цивилизации. Окружение Черчилля сопротивлялось тому, чтобы тесно связать себя с судьбой Польши. Бусби писал Черчиллю: «Это самый сумасшедший шаг, когда-либо предпринятый нашей страной». Лорд разговаривал с Гитлером более часа, и когда фюрер сказал ему, что намерен использовать Польшу как трамплин для вторжения в СССР, он увидел в глазах Гитлера «безошибочно определенные признаки сумасшествия». Гитлер заверил Бусби, что Германия «не намерена атаковать Британию и Британскую империю, но если Англия станет польским или русским союзником, у него не будет выбора». И теперь, к ужасу Бусби, Чемберлен давал «неожиданные безоговорочные гарантии Польше без каких-либо гарантий русской помощи». Бэзил Лиддел Гарт, крупнейший военный теоретик, полагал, что гарантии Польше — «глупый, бессмысленный и провоцирующий, плохо обдуманный жест», который «отдает судьбу Британии в руки хозяев Польши, людей сомнительных и переменчивых убеждений». В знак протеста Лиддел Гарт ушел с поста военного корреспондента «Таймс». Дафф Купер записал в дневнике: «Никогда в нашей истории мы не отдавали в руки одной из малых стран решение о вступлении Британии в войну». Ллойд Джордж был определенно против гарантий Польше в 1939 г. Он говорил о них как об очевидной глупости, как об иррациональном акте.

Гитлер был весьма удивлен действиями англичан. Выступая на спуске линкора «Тирпиц» в Вильгельмсхафене, он сказал: «Я решительно настроен идти намеченным путем… Если же кто-нибудь захочет померяться с нами силами, немецкий народ всегда готов принять этот вызов: мы готовы и исполнены решимости». На совещании своих генералов он выразился оптимистически: «Мы без труда удержим Польшу в изоляции, несмотря на все происки врагов, если нам удастся напасть первыми и нанести тяжелые удары». Первым шагом к победе является деморализация противника. Гитлер использовал свое пятидесятилетие. По центру Берлина 20 апреля прошли 6 армейских дивизий и 600 танков.

В Лондоне еще не знали, что 3 апреля 1939 г. Верховное командование германской армии издало директиву в отношении Польши, в которую были вписаны слова Гитлера: «Приготовления нужно осуществить таким образом, чтобы операция могла быть произведена в любое время, начиная с 1 сентября». На следующий день, 4 апреля, Чемберлен пригласил Черчилля на обед в честь полковника Бека — польского министра иностранных дел. Черчилль задал Беку только один вопрос: «Вы будете возвращаться в Польшу в вашем специальном поезде через Германию?» Когда тот ответил утвердительно, Черчилль заметил: «Я думаю, что пока у вас еще есть время для этого». Черчилль хотел подчеркнуть экстренность момента — времени оставалось все меньше.

На рассвете 7 апреля 1939 г. итальянские войска выступили против Албании. Подобно тому как Чехословакия была прецедентом агрессии против Польши, агрессия против Албании являлась прелюдией итальянских действий против Греции и Югославии. Черчилль полагал, что Англия не должна оставлять эти страны на произвол судьбы. В противном случае Германия и Италия усиливались до такой степени, что могли перерезать «сонную артерию» Британской империи — путь через Суэцкий канал, ведущий к Индии и доминионам. Черчилль написал Чемберлену 9 апреля 1939 г.: «Сейчас мы накануне решения будущего для Балканского полуострова.

Если государства, находящиеся здесь, останутся уязвимыми для германского и итальянского давлений, то в конечном счете они будут вынуждены искать способы достижения соглашения с Берлином и Римом. Наши позиции здесь будут утеряны. Мы будем привязаны к Польше, но изолируем себя от других стран, лишимся надежд на создание союза, который был бы для нас спасением».

Тем временем президент Рузвельт направил личное послание Гитлеру и Муссолини, предлагая двум диктаторам пообещать миру не предпринимать новой агрессии в течение 10 или даже 25 лет. Вначале Муссолини отказался читать этот документ, а затем прочел и заметил: «Вот вам и результат детского паралича». Гитлер проявил к неожиданному заморскому посланию не больше уважения.

Безотносительно к оценке роли Сталина в ходе поляризации сил в Европе следует отметить, что британская односторонняя гарантия Польше не могла не убедить его в том, что лидер Запада — Британия — предпочитает союз с Польшей улучшению отношений (не говоря уже о союзе) с СССР. И если вокруг Польши состоится новый Мюнхен, то западные державы постараются устранить Советский Союз (как это уже произошло в Мюнхене). Отсюда возникает вопрос: не состоится ли этот «новый Мюнхен» за счет «аморфного Востока»?

ГАРАНТИИ ПОЛЬШЕ

Как резюмирует английский историк А. Буллок, «английские гарантии Польше вызвали возмущение как в Берлине, так и в Москве. Хотя англичане и вели с Россией переговоры о способах предотвращения агрессии в Восточной Европе, они не информировали русских ни о своих планах, ни о своем решении в одностороннем порядке принять декларацию. Литвинов почувствовал, что это известие делает его собственное положение крайне шатким; отмахнувшись от попыток британского посла объясниться, он заявил, что все его усилия, направленные на укрепление советско-английского сотрудничества, «на данном этапе потерпели поражение», что с советского правительства довольно и впредь «оно будет считать себя свободным от каких бы то ни было обязательств».

Почему примирители бросились к Польше, не успев договориться с СССР? Согласно Лидделу Гарту, Галифакс, правая рука Чемберлена, полагал, что Польша в военном смысле ценнее России. И это мнение преобладало на Даунинг-стрит тогда, когда, по словам Лиддела Гарта, польские генералы «все еще связывали все свои надежды с огромной массой кавалерии и были убеждены в возможности конных атак. В этом отношении их идеи отстали от своего времени на восемьдесят лет, поскольку бессмысленность кавалерийских атак была доказана уже во время Гражданской войны в Америке». Поляки отмобилизовали 30 пехотных дивизий и 12 кавалерийских бригад. В Берлине уже подписали штаны выступления против Польши 98 дивизиями, командиры которых вполне осознавали значение моторизованной техники.

Возможно, беседы с Беком несколько отрезвили Чемберлена. Премьер спросил польского лидера: куда, по его мнению, будут нанесены следующие удары Гитлера? Бек с отсутствующим выражением лица предположил, что, видимо, речь пойдет о колониях. Чемберлен поинтересовался, может ли СССР оказать помощь Польше. Бек ответил, что любая форма ассоциации между Польшей и Россией будет означать войну между Польшей и Германией. Может ли Польша гарантировать помощь Румынии? «Пусть та будет предоставлена сама себе, — ответил Бек. Он пошел в своем самоослеплении еще дальше: — Риббентроп… недавно заверил меня, — сказал Бек, — что Германия не претендует на Данциг». Ослабил ли Польшу захват немцами чешских заводов «Шкода»? Вовсе нет. В области военного снаряжения Польша большей частью обеспечивает себя сама, она даже поставляла орудия Великобритании. Это было слишком даже для Чемберлена, который знал по крайней мере то, что в Британии не видели польских пушек. Бравада Бека дорого стоила его стране.

В Англии начала расти группа сторонников укрепления связей с СССР.

Черчилль привел Майского в курительную комнату палаты общин: «Господин посол, если мы желаем добиться успеха, нам нужна помощь России. Ныне меня не волнует ваша система, но поляки и румыны относятся к ней неодобрительно. В крайнем случае они могут позволить вам войти, но они хотели бы получить гарантии, что вы в конечном счете выйдете. Можете ли вы дать такие гарантии?» Обращаясь к вопросу о сближении с СССР, Черчилль сказал 13 апреля 1939 г. в палате общин: «У России огромный интерес к тому, чтобы предотвратить нацистскую экспансию в восточном направлении. Именно на этот глубокий, естественный, законный интерес мы должны полагаться, необходимо добиться полного возможного сотрудничества с Россией, сделать так, чтобы никаким предрассудкам со стороны Англии или Франции не было позволено вмешаться в теснейшее сотрудничество между нашими странами, обеспечивая тем самым для нашей комбинации сил огромный контрбаланс русской мощи».

Однако официальное мнение было иным. Англия и Франция представили своеобразный ответ на предложение Москвы о конференции шести держав. Лондон просил лишь одного — гарантировать независимость Польши и Румынии. Лондону это было сделать проще — он располагался в другом конце Европы, а если Берлин воспримет такие гарантии как казус белли? Чемберлен не соглашался даже с тем, что нарушение суверенитета указанных стран будет рассматриваться его правительством как прецедент, автоматически включающий процесс взаимной помощи.

Через несколько дней Литвинов вручил послу Великобритании в СССР сэру Уильяму Сидсу официальное предложение: считать, что любое продвижение германских вооруженных сил на восток будет расцениваться как нападение на Советский Союз; Красная армия станет действовать соответственно. СССР, Англия и Франция окажут друг другу взаимную военную помощь. Польша, если пожелает, может подключиться к их союзу. Предложение было разумным. Гитлер в этом случае попадал в железное кольцо. Причем Литвинов, зная о подозрительности Сталина, потребовал немедленного обсуждения военных условий союза. Оценивая данное предложение, Макмиллан пишет в мемуарах: «Это был последний шанс Литвинова. И наш тоже».

Черчилль подытожил ситуацию таким образом: «Если бы мистер Чемберлен по получении русского предложения ответил: «Да. Давайте сомкнем руки и разобьем Гитлеру нос» или похожими по смыслу словами, парламент поддержал бы его. Сталин пришел бы к определенному мнению, и история пошла бы другим курсом». После долгих внутренних переговоров Париж принял предложение СССР, а Лондон нет. Здесь его обсуждение происходило 19 апреля. Вступивший вместо Галифакса Кадоган охарактеризовал московский план как «чрезвычайно неудобный». Он заявил, что военный потенциал СССР незначителен, и заключил: «С практической точки зрения все аргументы говорят за то, чтобы не принимать русского предложения». Но отвергнуть его было очень сложно, к тому же существовала, хотя и «очень отдаленная», возможность того, что СССР найдет общий язык с Германией. И все же предложение Литвинова нельзя было принимать на том основании, что оно могло «вызвать отчуждение наших друзей и укрепить пропаганду наших врагов, не дав при этом реального материального вклада в укрепление нашего фронта».

Чемберлен был в затруднении, зная, что завтра Черчилль укажет на него пальцем. И все же старая команда — Чемберлен, Галифакс, Вильсон, Кадоган, Инскип и Саймон — выступила против союза с большевиками, приводя в качестве основного аргумента возможное недовольство Польши и Румынии. Военные тоже помогли: согласно их экспертизе, военная помощь, которую мог оказать Польше и Румынии Советский Союз, «не столь велика, как это принято считать». В своих мемуарах Черчилль так определил утраченные возможности: «Теперь, глядя на эти события издалека, приходишь к выводу, что Британия и Франция должны были принять русское предложение, провозгласить трехсторонний союз и оставить выяснение метода конкретных действий союза в случае войны на будущее. Тройственный союз мог бы перехватить дипломатическую инициативу, и Гитлер не смог бы прибегнуть к своей излюбленной тактике действий то на одном участке, то на другом… Британский народ принял принцип обязательной военной службы, и он имеет право совместно с Французской республикой призвать Польшу не создавать препятствия на пути реализации общего замысла. Мы должны были полностью поддержать идею сотрудничества с Россией, все балтийские государства — Литва, Латвия, Эстония — должны были также войти в ассоциацию… Не существовало никаких средств образования Восточного фронта против нацистской агрессии без активной помощи России. Русские интересы самым непосредственным образом были связаны с предотвращением реализации планов Гитлера в Восточной Европе. Это давало надежду на консолидацию всех государств и народов от Балтийского до Черного моря в единый фронт против агрессии». Последовавшая со стороны западных держав пауза, по мнению Черчилля, имела роковое значение.

После многодневного молчания Чемберлен сказал, что скорее уйдет в отставку, чем заключит союз с Советами. Более простодушный адмирал Четфилд выразил обеспокоенность тем, как бы Россия не заключила союза с Германией. «Это создаст для нас самую опасную ситуацию». Протокол в этом месте фиксирует оживленное изумление по поводу страхов адмирала.

После двух недель молчания Лондона Сталин сместил Литвинова с поста комиссара иностранных дел. Его место занял Молотов. Как пишет американский историк У. Манчестер, «исследовать сознание психопата невозможно — кратчайшее расстояние между двумя точками становится лабиринтом, и все же… в мышлении Сталина был метод. По-своему, следуя собственным извращенным представлениям, он все же был патриотом; как Уинстон, он видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Такова была его цель. Любые средства были приемлемы для него. Он начал поиски выхода из данного положения. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи». Пока союз с Британией и Францией выглядел предпочтительнее. Поэтому Молотову было поручено не прекращать дискуссий с Галифаксом и Бонне.

Гитлер следил за переменами в Кремле. В сообщении, полученном из Варшавы, говорилось, что Литвинов был снят со своего поста после того, как маршал Ворошилов сказал ему, что Красная армия не готова воевать за Польшу, и осудил от имени Генерального штаба «излишне далеко идущие обязательства». Германский поверенный в делах сообщил из Москвы в Берлин: «Не далее как 2 мая Литвинов принимал английского посла и был назван в прессе среди почетных гостей на параде. Его смещение представляется результатом спонтанного решения Сталина… На последнем партийном съезде Сталин призвал к осторожности, с тем чтобы избежать втягивания Советского Союза в конфликт. Молотов (не еврей) рассматривается как наиболее близкий сотрудник Сталина. Его значение очевидно гарантирует, что внешняя политика будет вестись строго в соответствии с идеями Сталина».

Естественно, на Западе гадали о том, какой будет новая советская политика, обсуждались возможные повороты. По мнению Черчилля, «Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Поэтому рассчитывать на них не приходилось… Россия обязана была позаботиться о себе. Смещение Литвинова означало конец эпохи. Оно регистрировало то обстоятельство, что в Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами и в возможность организации совместного восточного фронта против Германии».

Заключение

Разбитые армии хорошо учатся — это прописная истина. Испытав унижение в Первой мировой войне, страна, жертвуя всем, создала предпосылки отмщения. Она согласилась на диктатуру ради силы, ради избежания повтора унизительной капитуляции.

В стране удивительно мало памятников тем самоотверженным воинам, что беззаветно хранили страну. Две триумфальные арки в честь победы над Наполеоном, часовни на поле Бородинском, скромные «вечные огни», гипс общих постаментов, фанерные звезды и тихое забвение. Удивительно — ни одного монумента в честь Великой Первой мировой войны, обильно усеявшей западные границы костями наших воинов. В далеком Сен-Женевьев-де-Буа стоит надгробие над генералом Алексеевым; но большинство его соратников по мировой и Гражданской войнам упокоились без знаков поклонения. Ничего похожего на западные некрополи, на потрясающий монумент Лейпцигской битве народов, львам Ватерлоо, огромному кресту над участниками (с обеих сторон) Гражданской войны в Испании, не говоря уже об огромных по площади, тщанию в уходе полях солдатских кладбищ двух мировых войн в Европе, о бесчисленной «кавалерии» конных статуй полководцам Гражданской войны в США.

Понятно, страна постоянно выходила из кровавых конвульсий, и сыновьям было не до мраморно-бронзового великолепия в честь предшествующих поколений. Но частью объяснения является то, что жизнь человеческая на Руси ценится не дорого. А сами воины видят естественной участью лечь жертвой начальственного порыва, непродуманных действий, порыва добиться победы любой ценой. И они нам молчаливый укор.

Да, Россия представляет собой незападную страну, и эгоистический индивидуализм — в реальной жизни, а не на уроках литературы и истории — чужд ее эмоциональному коду. Более того, Россия — это единственная незападная страна, которая сумела противостоять натиску с Запада шведа Карла XII, француза Наполеона, немцев Людендорфа и Гитлера.

Она избежала участи обеих Америк, Индии, Китая, Оттоманской империи и полтысячи лет не знает над собой владыки или опекуна. В этом гордость России. Жертвенная патриотическая любовь безвестных солдат стала стеной на пути всех, кто избирал Россию своей мишенью.

Немцы сумели научными методами своей армии, великолепной организацией, осмысленностью своих действий, сочетанием воображения и стойкости, превосходством стратегии, тактики и техники довести обессилевшую Россию до позора Брест-Литовского мира. Россия потеряла тогда два миллиона своих солдат на поле боя, шла от поражений к поражению, дважды сменила государственный строй и все же была вынуждена покориться неизбежной судьбе. По Брест-Литовскому мирному договору она потеряла треть европейской территории страны: Украину, половину Белоруссии, Прибалтику, Молдавию, Закавказье.

Невозможно понять смысл русского коммунизма, не учитывая затаившееся в национальном русском сознании представление о том, что внешне находящаяся на подъеме романовская Россия дискредитировала себя неспособностью отстоять независимость и целостность страны. Государственное дело Петра оказалось в ненадежных руках, открылась бездна цивилизационного отставания России от индустриальной цивилизации Запада. И она согласилась на гигантскую социальную трансформацию ради того, чтобы никогда более не испытать брестского позора. 20—30-е годы были временем насильственной модернизации, стимулируемой (по меньшей мере отчасти) желанием избежать бессилия 1914–1917 годов. К Голгофе 1941 г. Советская Россия вышла более оснащенной, индустриальной, организованной — уплатив за этот рывок тяжелую социальную цену.

Ну а можно ли было сравнивать блестящих генералов русской императорской армии, этих стратегов ранга генерала Алексеева, с доморощенными маршалами в обмотках? Большевики казались западным и германским политикам мастерами строить домны в тайге и пускать пыль в глаза доверчивым западным писателям. Выражение «потемкинская деревня» вошло в западный лексикон еще двести лет назад. Теперь Сталин с точки зрения Запада создал в России самую фантастическую по масштабам «потемкинскую деревню». В этой деревне было много танков и самолетов, но еще больше было в ней страха, темени, безалаберности и бездумного послушания. Так полагали немецкие генералы 1940 г., столь великолепного для Германии.

Бедой и горем страны стала ее изоляция, оторванность от внешнего мира и его опыта. Страх самого Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной: армия не сумела извлечь уроки из западноевропейской и польской кампаний германской армии. Скованность догмами не позволила прямо указать на самое слабое место наших войск — отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио- и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).

Унижение 1914–1917 годов выбросило на первый план первоклассные таланты наших инженеров и рабочих — они сказались в создании танков и самолетов, заметно превосходящих по боевым характеристикам западные.

Многие различия двух обществ проистекали даже не из идеологии, а из контрастных особенностей цивилизационного опыта, западного и восточноевропейского. Индивидуализм, с одной стороны, и коллективизм — с другой, рациональность и эмоциональность, протестантская трудовая этика — и энтузиазм самоотвержения, опыт Реформации и традиции православия. Эти различия существовали задолго до Петровской эпохи, сохранились в советское время и долго еще будут существовать после нас. Пять столетий подряд демонстрировал Запад победу качества над количеством, победу западной рациональности над фатализмом незападных народов. Вот почему человеку Запада всегда было трудно осмыслить особый случай России, подлинный источник русской силы.

История России от Танненберга в августе 1914 г. до выхода немцев к Волге в августе 1942 г. была жестокой и во многом унизительной. Ее попрали в Бресте и игнорировали в Версале и Мюнхене. То было великое унижение некогда великой страны, похоронившей миллионы, переставившей в глубину свои пограничные столбы.

Между независимостью и поражением России осталось то, что было трудно определить даже западным гениям калькуляции. Широко расположившись на огромном континенте, русские органически питали и питают особое, почти религиозное отношение к своей суровой земле. Это чувство абсолютной, заложенной в генах любви и преданности к просторам, почве, к родному пепелищу, к заветам предков, к теплу семьи. В наскоро построенных кирпичных городах и пустеющих деревянных селах, в клетях коммунальных квартир и скупых скарбом избах жило некалькулируемое чувство бездонной любви к своей стране, великое и святое чувство. Это чувство нейтрализовало недовольство режимом, это чувство сняло фактор человеческой усталости, это чувство обесценило саму жизнь перед святой любовью к своему краю. Это чувство невозможно убить. Оно составляет основу нашего мировосприятия. Памятником поколению наших дедов и отцов является то, что они нашли в себе силы преодолеть то вселенское унижение и восстановить место России в великой семье народов. Неслыханными усилиями и обильной кровью те поколения вернули своей стране гордость и самоуважение.

Слабые и наивные их потомки не оценили этого подвига, которому в свое время изумился весь цивилизованный мир. Иссякла ли пассионарность нашего народа, ослабела ли сыновняя любовь к оттесняемой родине? Опыт Бреста — Версаля — Мюнхена учит, что заблуждением было бы видеть в великом народе от Балтики до Тихого океана надломленную ветвь человечества. Именно в трудные времена, в смутные дни беззаветно поднимались Минин с Пожарским, Петр с умными помощниками, Александр Второй с плеядой подлинных реформаторов, талантливые защитники отечества Брусилов и Тухачевский, Жуков и Василевский. Униженная, Россия способна встать с колен, она делала это многократно. Она делала это не щадя себя — из великого чувства самоуважения, из таланта и доказанной способности догнать другие народы.

Эта книга написана в глубокой вере в то, что судьба не оставила России, что не иссякла молчаливая, но верная и самоотверженная любовь ее сыновей и дочерей, много раз в нашей истории демонстрировавших и кроткую любовь, и бесстрашную верность, и талант — в мировой науке, мировой мысли, в национальной самообороне. И пока живо в нас это самоуважение и бескорыстная, жертвенная любовь к отечеству — не сказано еще последнее слово русской истории, слово народа, остро чувствующего свое унижение.

Примечания

1

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 388–389.

2

Бьюкенен Дж. Воспоминания дипломата. М., 1923, с. 279.

3

Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914–1918. Л., 1929, с. 231.

4

Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914–1918. Л., 1929, с. 139–140.

5

Hoffmann M. War Diaries and other Papers. V.2. London, 1929, p. 302.

6

Wheeler-Bennett J. Brest- Litovsk. London, 1963, p. 107.

7

Ibid., с. 234.

8

Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 242.

9

Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 5—207.

10

Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 245.

11

Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 15–16.

12

Hoffmann M. The War of Lost Opportunities. N.Y., 1925, p. 198.

13

Lincoln B. Passage Through Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914–1918. N.Y., 1986, p. 490.

14

Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 246.

15

Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk. London. The Forgotten Peace. March 1918. 1963, p. 244.

16

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 390.

17

Die Aufzeichnungen des Generalmajors Max Hoffmann. B. 2, Berlin, 1929, S. 192.

18

Hoffmann M. War Diaries and other Papers. London, 1929, p. 316. V. 2.

19

Kuhlman. Erinnerungen. Koln. 1948. S. 506.

20

Мстиславский Б. Брестские переговоры — из моего дневника. Петроград, 1918, с. 1.

21

Bunyan J. and Fisher N. The Bolshevik Revolution, 1917–1918: Documents and Materials. Stanford, 1934, p. 477–478.

22

Hoffmann M. The War of Lost Opportunities. N.Y., 1925, p. 209.

23

Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 118–130.

24

Там же, с. 68–69.

25

Ludendorf E. Ludendorff s Own Story, August 1914 — November 1918. V.II, p. 167–168.

26

Wheeler-Bennett J. Brest-Litowsk, the Forgotten Peace. London, 1938, p. 92.

27

Lincoln B. Passage Through Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914–1918. N.Y., 1986, p. 491–492.

28

General Ludendorf. My War Memories 1914–1918. London, 1919. V. II, p. 542.

29

Kuhlman. Erinnerungen. Koln, 1948. S. 523.

30

Fisher F. German Aims in the First World War. N.Y., 1967, p. 390.

31

Lowe C. and Dockrill M. The Mirage of Power: British Foreign Policy, 1914–1922. V. 3. Boston, 1972, p. 664–669.

32

Keegan J. The First World War. N. Y., 1998, p. 381.

33

Pipes R. The Russian Revolution. London, 1990, p. 581.

34

Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914–1918. Л., 1929, с. 237.

35

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Берлин, 1930, т. 2, с. 87.

36

Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk, the Forgotten Peace, March 1918. London, 1938, p. 152.

37

Генерал Макс Гофман. Цит. пр., с. 239.

38

Hoffmann M. War Diaries and other Papers. V.2. London, 1929, p. 324.

39

Винниченко. Видродження нации. Т. 2. Вена, 1920, с. 216.

40

Beyer H. Die Mittelmachte und die Ukraine, 1918. Jahrbucher fur Geschichte Osteuropa, 1956, Beifuft 2. S. 20–29.

41

Ludendorf E. The General Staff and Its Problems. V.II. N.Y., 1925, p. 524.

42

Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX. 1930, с. 167.

43

Ленин В.И. Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира (20 января 1918 года). ПСС. т. 20, с. 116.

44

Zevaes A. Clemenceau. Paris, 1949, p. 153.

45

Clemenceau G. Vers la reparation. Paris, 1899, p. 320

46

Meyer J. Les soldats de la Grande Guerre. Paris. 1966, p. 221.

47

Clemenceau G. Discours de guerre. Paris: Presses Universitaires de France, 1968, p. 130–132.

48

Churchill W. Great Contemporaries. London, 1937, p. 310–311.

49

Pedroncini G. Les mutineries de 1917. Paris, 1967, p. 59.

50

Poincare R. Au service de la France. T. 9. p. 425.

51

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 390.

52

Buchanan G. Ambassador to Moscow and other Diplomatic Missions London, 1923. V. 2, p. 414.

53

Ibid., р. 412.

54

Lowe С. and Dockrill M. The Mirage of Power: British Foreign Policy. 1914–1922. V. 3. Boston, 1972, p. 673.

55

Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I. London, 1967, p. 47–48.

56

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 153–155.

57

FRUS, 1918, Russia. V. III. p. 234–235.

58

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 152.

59

Там же, р. 157.

60

Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 49–51.

61

Lloyd George D. War Memoirs. V. II, p. 1543.

62

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 154.

63

Кеппап G. Soviet-American Relations, 1917–1920. V. 1.1. Russia Leaves the War. Princeton, 1956, p. 48.

64

Бьюкенен Дж. Воспоминания. М., 2000, т. 2, с. 244.

65

Baker R. Woodrow Wilson. N.Y.: Doubleday, 1992. V. VII, p. 117.

66

Lloyd Gardner C. Op. cit., p. 152.

67

Fisher F. German Aims, p. 492.

68

Ludendorf E. Ludendorffs Own Story, August 1914 — November 1918. V.II.p. 165.

69

Fisher F. Op. cit., p. 610.

70

Hindenburg P. fon. Aus meinen Leben. Leipzig, 1920. S. 298.

71

H. Delbruck. Kriegund Politik. B. 2. Berlin, 1918. S. 187.

72

Меморандум Филипса цит. по: Mayer. Politics and Diplomacy, p. 33–34.

73

Foreign Relations of the Unites Staes (FRUS), Peace Conference. V. I, Wshington, 1919, p. 275–276.

74

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 152.

75

Ibid., p. 154–155.

76

Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 43–44.

77

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 155.

78

Lansing R. The War Memoirs of Robert Lansing. NY., 1935, p. 349.

79

Архив полковника Хауза, т. 3, М., 1939, с. 12.

80

Архив полковника Хауза. М… 1944. Т. 3, с. 231.

81

Wilson W. War and Peace. Presidential Messages, Addresses and Public Papers (1917–1924). Ed. by R.Baker and W. Dodd. V. 1. N.Y., 1970, p. 159–161.

82

Ibid., р. 161.

83

Ibid., р. 158.

84

Ibid. р. 159.

85

Ibid., p. 160.

86

Ibid., p. 163.

87

Ibid. р. 154.

88

Ibid., p. 165.

89

Williams W. Some Presidents. From Wilson to Nixon. N.Y., 1972, p. 31.

90

Sisson E.. One Hundred Red Days. New Haven, 1931, p. 208–209.

91

Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 54.

92

См. Никольсон Г. Как делался мир в 1919 г. М., 1945, с. 50.

93

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата, с. 291.

94

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 395.

95

Ibid. p. 500.

96

Weeler-BennetJ. Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. London, 1938, p. 237.

97

Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930. с. 206–207.

98

Винниченко. Видродження нации. Т. 2. Вена, 1920, с. 296–302.

99

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. The Lansing Papers, 1914–1920. V. 2. W., 1940, p. 327.

100

Gilbert M. The First World War. N Y., 1994, p. 395.

101

Цит. по: Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 5. М, 1938, с. 42.

102

Fischer F. German Aims, p.496.

103

Hoffmann. Aufzeichnungen. S. 186 (Februar 17, 1918).

104

Hoffmann. Aufzeichnungen. S. 187 (Februar 22, 1918).

105

Цит. по: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. London, 1963, p. 237.

106

Ludendorf E. The General Staff and Its Problems. N.Y., 1925. V. II, p. 550.

107

Цит. по: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk. The Forgotten Peace, March 1918. London, 1963, p. 243–244.

108

Sisson E. One Hundred Red Days. New Haven, 1931, p. 326.

109

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М., Молодая гвардия, 2003, с. 456.

110

Там же, со стр. 64

111

Hoffmann M. Aufzeichnungen. S. 187 (Februar 22, 1918).

112

Lockhart R. British Agent. Garden City, 1933, p. 247.

113

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М, Молодая гвардия, 2003, с. 459.

114

Там же, с. 459.

115

Чубарьян А. О. Брестский мир. М., 1964, с. 135.

116

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Т. 2. Берлин, 1930, с. 109.

117

Ленин В. И. Главная задача насущного дня, т. 26, с. 186.

118

Ленин В. И. Политический доклад Центрального комитета Чрезвычайному VII съезду РКП (б). 5 марта 1918 г., с. 102–108.

119

Fischer F. Op. cit., p. 510.

120

Schybergson F. Politische Geschichte Finlands, 1909–1914. Gotha— Stuttgart, 1925. S. 456.

121

Fischer F. Op.cit.,p. 514.

122

Fischer F. Op. cit., p. 507.

123

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 398.

124

Mehnert G. Evangelische Kirchenpolitik 1917–1919. Dusseldorf, 1959. S.64.

125

Fischer F. Op. dr., p. 509.

126

Wheeler-Bennett J. Brest-Litowsk, the Forgotten Peace. Londin, 1963, p. 326.

127

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 396.

128

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1921, p. 306.

129

Baker R. Woodrow Wilson, Life and Utters. V. VII. N.Y., 1939, p. 206.

130

Francis F..Russia from American Embassy. N.Y., 1923, p. 236.

131

Lloyd Gardner С. Op.cit.,p. 164.

132

Woodward D. The British Government and Japanese Intervention in Russia During World War I («Journal of Modern History». December 1964, p. 663–685.).

133

Kettle M. The Allies and the Russian Collapse, 1917–1918. Minneapolis, 1981, p. 218–219.

134

FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 351.

135

Lloyd Gardner. Op, cit., p. 165.

136

Кайзер написал на полях против этого абзаца: «Всеобщая черта социалистических государств будущего».

137

Seman S. (ed.) Op. cit.. p. 121.

138

Lloyd Gardner. Op., cit., p. 166.

139

Кеппап G. Soviet-American Relations. V. 1. Russia Leaves the War. Princeton, 1956, p. 510–511.

140

J. Spargo. Russia as an American Problem. № 4, 1921, p. 233.

141

Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 168.

142

Ibidem.

143

Ibid., p. 169.

144

Fowler W. British American Relations, 1917–1918: The Role of Sir William Wiseman. Princeton, 1969, p. 170–171.

145

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 395.

146

Fischer F. Op. cit., p. 539.

147

Groener W. Op. cit. S. 399.

148

Fischer F. Op. cit., p. 537.

149

Fischer F. Op. cit., p. 538.

150

FRUS, 1918, Russia. V. 1, p. 394–395.

151

FRUS, 1918, Russia. V. 1, р. 395–396.

152

Архив полковника Хауза. Т. 3. М., 1944, с. 12.

153

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1959, с. 209.

154

FRUS, 1918, Russia. V. 2, р. 359.

155

Там же, р. 67–68.

156

Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 175.

157

Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 172.

158

Antonelli A.. Bolshevik Russia. N.Y., 1920. p. 178.

159

См.: Lederer I. (ed.) Russian Foreign. Policy. New Haven, 1962, p. 81—82

160

Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 400–401.

161

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 392.

162

Edmonds J. Military Operations, France and Belgium, 1918. V. I. London, 1935, p. 139.

163

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 394.

164

Edmonds J. Military Operations, France and Belgium, 1918. V. I. London, 1935, p. 156.

165

Dallas G. At the Heart of the Tiger: Clemenceau and His World, 1841–1929. London: Macmillan, 1993. p. 524–527.

166

Major-General F. Maurice. The Last Four Months. London, 1919, p. 58.

167

Harbord J. Leaves from a War Diary. N.Y., 1925, p. 37–38.

168

General Ludendorf. My War Memories 1914–1918. London. V. II. 1919, p. 611.

169

Edmonds J. Military Operations, France and Belgium. V.I. 1918, London, 1935, p. 51.

170

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 403.

171

Gilbert M. The First World War. N.Y.. 1994, p. 406.

172

Ibid., р. 407.

173

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 5. М., 1935, с. 263.

174

Marquesss of Reading. Rufus Isaacs, First Marquess of Reading. V. 2. London, p. 117.

175

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 403.

176

Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 410.

177

HerwigH. The First World War. N.Y., 1997, p. 408.

178

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 405.

179

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 414.

180

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 406.

181

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 410.

182

Brittain V. Testament of Friendship, The Story of Winifred Holtby. London, 1940. p. 329.

183

Churchill W. The World Crisis. V. V. London, 1931, p. 241.

184

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Берлин, 1930, с. 82.

185

Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 132–133.

186

Buchanan G. Diplomatic Mission in Moscow and other places. V. 2. London. 1923, p. 321.

187

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 412.

188

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 208–299.

189

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 303.

190

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 420.

191

Viertel jahreshefte fur Zeitgeschichte. 1955, № 1. S. 67.

192

Zeman Z. (ed). Op. cit.,p. 124–125.

193

Zeman Z. (ed.). Op. cit.. p. 127.

194

Там же. р. 128–129.

195

ZemanZ. (ed). Op. cit., p. 130–131.

196

Ibid.em.

197

Stockdale M.K. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia, 1880–1918. Ithaca, 1996, p. 267.

198

Pershing J. My Experiences in the World War. V. II. N.Y., p. 201.

199

Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory. London, 1930, p. 416.

200

Ibid. p. 420.

201

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 430.

202

Zeman Z. (ed.). Op. cit., p. 134.

203

Fischer F. Op. cit., p. 544.

204

Там же, р. 556.

205

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 402.

206

Fischer F. Op. cit., p. 552.

207

Levin J. Wilson and World Politics, p. 99.

208

FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 360.

209

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 182–184.

210

Ullman R. Op. cit. p. 323.

211

Lloyd Gardner. Op. cit., p. 187.

212

Lockhart B. British Agent. N.Y., 1933, p. 274.

213

Ibid. p. 276.

214

Lloyd Gardner. Op. cit., p. 185.

215

Архив полковника Хауза. Т. 4. М., 1939, с. 47.

216

Lloyd Gardner. Op. cit., p. 186.

217

FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 384.

218

Baker R. Woodrow Wilson. Documents and Letters. V. VII, p. 154.

219

March P. The Nation at War. N.Y., 1932, p. 126.

220

Kennan G. Soviet-American Relations. V. 2. The Decision to Intervine. N.Y., 1967, p. 404.

221

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 265.

222

Kuhlmann R. Erinnerungen. Heidelberg, 1948. S. 572.

223

Fischer F. Op. cit., p. 568.

224

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 262.

225

Ibid. p. 265–266.

226

Ibid., p. 264.

227

Baker Baker R. Woodrow Wilson. Documents and Letters. V, VII, p. 306.R. Woodrow Wilson. Documents and Letters. V, VII, p. 306.

228

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 266.

229

Ibid., p. 264.

230

Lloyd Gardner. Op. cit., p. 189.

231

FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 378–379.

232

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 409.

233

Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 421–422.

234

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 443.

235

Janssen K. Der Wechsel in der OHL 1916. Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte, 1959. S. 366.

236

Helfferich К. Der Weltkrieg. В. III. Berlin, 1919. S. 216.

237

Gatzke. Op. cit., p. 77–78.

238

Stresemann G. Vermachtnis. В. II. Berlin, 1932. S. 112.

239

Fischer F. Op. cit., p. 572.

240

Ibid. p. 571.

241

Gatzke H. Germany's Drive to the West. Baltimore. S. 71.

242

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 444.

243

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 409.

244

Kitchen M. The Silent Dictatorship. London. 1976, p. 247–249.

245

Rathenau W. An Deutschlands Jugend. Berlin, 1918. S. 69–86.

246

Ludendorf E. My War Memories 1914–1918. V. II. London, 1929. p. 273.

247

«New York Times», September 16, 1919.

248

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 278.

249

Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 279.

250

Bailey Th. America Faces Russia. Ithaca, 1950, p. 467.

251

Fowler W. British-American Relations 1917–1918, London, 1954, p. 177

252

Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 421.

253

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 450.

254

Там же, р. 452.

255

Fischer F. Op. cit., p. 625.

256

Fischer F. Op. cit., p. 634.

257

Hoffmann M. War Diaries and other papers. London. V. II. 1929, p. 302.

258

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 455.

259

Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 411.

260

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 461.

261

Smythe D. Pershing: General of the Armies. Bloomington, 1986, p. 195.

262

Hindenburg P. War Memoirs, London, 1923, p. 326.

263

Goodspeed D. Ludendorf. London, 1966, p. 211.

264

Ibid., p. 208.

265

Climenceau G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris: Plon. 1930, p. 59.

266

Paschal Я. The Defeat of Imperial Germany, 1917–1918. N.Y.: Da Capo, 1989, p. 154–155.

267

Renouvin P. L'Armistice de Rethondes, 11 novembre 1918. Paris: Gallimard. 1968. p. 70.

268

Baden, prince Max/on. Erinnerungen und Documente. Stuttgart, 1927.

269

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 471.

270

Wheeler-Bennett. Hindenburg, The Wooden Titan. London, 1936, p. 168.

271

Watt R. The Kings Depart. London, 1968, p. 149.

272

Baden, prince Max fon. Erinnerungen und Documente. Stuttgart, 1927 S. 334.

273

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М., Молодая гвардия, 2003, с. 510.

274

Там же.

275

Gilbert M. The First World War. NY., 1994, p. 478.

276

Craig G. Germany 1866–1945. N.Y., 1978, p. 395.

277

Goodspeed D. Ludendorf. London, 1966, p. 216–217.

278

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 485.

279

Tirpitz A. My Memoirs. V. II. London, 1920, p. 441.

280

Gilbert M. The First World War. NY., 1994, p. 490.

281

Крупская Н. Воспоминания о Ленине. М., 1989, с. 340.

282

Mayer A. Politics and diplomacy of peacemaking.. N.Y., 1967, p. 245–256.

283

Documente und Materialen zur Geschichte der deutschen Arbeiter-bewegung. B. 11. S. 361.

284

Carsten F. The Reichswehr and Politics, 1918–1933, Oxford, 1966, p. 8.

285

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 503.

286

Muller G.The Kaiser and His Court. N.Y.: Harcourt, Brace and World, 1964, p. 366.

287

Terraine J. To Win a War: 1918, the Year of Victory. London: Sidgwick and Jackson, 1978, p. 117.

288

Churchill W. The World Crisis. 1911–1918. London, 1938. V. II, p. 1364

289

Debeney E. La Guerre et les hommes. Paris, 1937, p. 24–25.

290

Toland J. No Man's Land: 1918, the Last Year of the Great War. New York: Doubleday. 1980, p. 351.

291

Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 374–377.

292

Rudin H. Armistice 1918. New Haven, 1944, p. 21–22.

293

Max of Baden, Prince. The Memoirs of Max of Baden. N.Y.: Scribner. 1928. V.I, p. 315–316.

294

Rudin H. Armistice 1918. New Haven, 1944, p. 22–25.

295

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 57.

296

Stevenson D. The First World War and International Politics. Oxford Oxford University Press, 1988, p. 207.

297

Terraine J. То Win a War: 1918, the Year of Victory. London: Sidgwick and Jackson, 1978, p. 120.

298

Paschall R. The Defeat of Imperial Germany, 1917–1918. N.Y.: Da Capo, 1989, p. 180.

299

Clemenceau G. Discours de guerre. Paris, 1968, p. 219–222.

300

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928, p. 337.

301

Там же, р. 355.

302

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y. 1928, p. 32–39.

303

Dallas G.1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 74.

304

Walworth A. America's Moment: 1918, American Diplomacy at the End of World War I. N.Y.: W.W. Norton. 1977, p. 33–34.

305

Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Dou-bleday. 1980, p. 449–450.

306

Terraine J. To Win a War. London, 1978, p. 190.

307

«Le Matin», 7 octobre 1918.

308

Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Doubleday, 1980, p. 450.

309

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. VI. Москва, 1935, с. 275

310

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928,p.20.

311

Erzberger M. Souvenirs de guerre. Paris: Payot, 1921, p. 370.

312

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y 1928, p. 61–73.

313

Там же, р. 85–87.

314

Foch F. Memoires pour servir l'histoire de la guerre. Paris, 1931. T. II, P. 237.

315

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 85.

316

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 89.

317

Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 408.

318

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.V 1928, p. 102–161.

319

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 186–188.

320

BrissaudA. 1918: Pourquoi la victoire. Paris: Plon, 1968, p. 394–396.

321

Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Dou-Weday, 1980, p. 490.

322

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 94.

323

Walworth A. America's Moment: 1918, American Diplomacy at the End of World War 1. N.Y.: W.W. Norton, 1977, p. 56–65.

324

Там же, р. 72–73.

325

Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 404.

326

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 96.

327

General Ludendorf. My War Memories 1914–1918. London, 1919. V. II, p. 761.

328

Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 75.

329

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 211–214.

330

Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 416–417.

331

William II. My Memoirs, 1878–1918. London, 1922, p. 274–276.

332

Brook-Shepherd С November 1918. Boston, 1891, p. 342.

333

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928. p. 278.

334

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 292–294.

335

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 445.

336

Ibid. S. 443.

337

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 111.

338

Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 375.

339

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 449.

340

Ibid. S. 451.

341

Brook-Shepherd G. November 1918. Boston, 1891, p. 344–345.

342

«Le matin». 8 novembre 1918.

343

Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 378–379.

344

Brook-Shepherd G. November 1918. Boston, 1891. p. 349–350.

345

Mordacq J.-H. Le Ministere Cemenceau. Paris, 1930. T. II, p. 342.

346

Mordacq J.-H. Le Ministere Clemenceau. Paris, 1930 Т. II, p. 344—352

347

Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 383.

348

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928. p. 313.

349

Цит. в: Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В II. Dresden, 1928. S. 284–285.

350

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 126.

351

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 329–334.

352

Там же, р. 331–332.

353

Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В. II. Dresden. 1928, S. 286–287.

354

Beaumont M. L'Abdication de Guillaume II. Paris: Plon, 1930, p. 88–98.

355

Beaumont M. L'Abdication de Guillaume II. Paris: Plon, 1930, p. 106.

356

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 457–462.

357

Service R. Lenin: A Political Life. V. III. Bloomington: Indiana University Press, 1995, p. 45–46.

358

Scheidemann. Ph. Memoiren eines Socialdemokraten. В. II. Dresden, 1928. S. 280–292.

359

Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 319.

360

Prince Max of Baden .The Memoirs of Prince Max of Baden. N.Y., 1928. V. II, p. 349.

361

Там же, р. 350–353.

362

Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В. 21. Dresden, 1928, S. 303–305.

363

Ibid. S. 304–308.

364

Ibid. S. 309–312.

365

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 463–465.

366

Muller G. The Kaiser and His Court. N.Y.: Harcourt, Brace and World, 1964. p. 423.

367

Watt R. The Kings Depart: The Tragedy of Germany: Versailles and the German Revolution. N.Y.: Simon and Schuster, 1968, p. 197–198.

368

Pilsudsky J. The Memoires of Polish Revolutionary and Soldier. London, 1931, p.'359–360. Kessler H. In the TwentiestThe Diaries of Harry Kessler. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1971, p.

369

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 159.

370

Pilsudsky J. The Memoires of Polish Revolutionary and Solder. London,!931.р. 366.

371

Doblin A. A People Betrayed. N.Y.: Fromm, 1983, p. 186–187.

372

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen. 1957. S. 469–470.

373

Wheeler-Bennett J. The Nemesis of Power: The German Army in Politics, 1918–1945. London: Macmillan, 1963, p. 29.

374

Epstein K. Matthias Erzberger and the Dilemma of German Democracy. Princeton: Princeton University Press, 1959, p. 282.

375

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 162.

376

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 166.

377

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 168.

378

Guillemenault G. (ed.) Grandes Heures joyeuses de Paris de la Revolution a nous jours. Paris, 1967, p. 116–117.

379

Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 83–84.

380

Becker J.-J., Bernstein S. Victoire et frustations, 1914–1929. Paris, 1990, p. 147–160.

381

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 186.

382

Mayer A. Politics and Diplomacy of Peacemaking. London, 1968, p. 124.

383

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). Prinston: V. LI. Prinston University Press, p. 640–641.

384

Там же, р. 639.

385

Wilson Edith. Memoirs of Mrs Woodrow Wilson. London, 1939, p. 202.

386

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p.34.

387

Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 116–117.

388

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII Prinston. Prinston University Press, p. 96–97.

389

Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 260.

390

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 200.

391

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). Vol. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 372.

392

Hoover H. The Memoirs of Herbert Hoover. V. I. N.Y., 1951, p. 294.

393

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e,a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 372–375.

394

Ibid., p. 300–327.

395

Ibid., p. 324–325.

396

Ibid., p. 329–330.

397

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 212.

398

Seymour Ch. Letters from the Paris Peace Conference. New Haven: Yale University Press, 1965, p. 89.

399

Journal officiel. Chambres des deputes. Debats 26–29 decembre 1918.

400

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 214.

401

Miquel P. La Paix de Versailles et l'opinion publique francaise. Paris, 1972 p. 60–62.

402

Walworth A. America's Moment. New York, 1977, p. 155.

403

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 229.

404

Ibid., p. 229.

405

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 237–238.

406

Churchill W. The Aftermath. N.Y., 1929, p. 29.

407

«The Times». December 10, 1918.

408

Skidelsky R. John Maynard Keynes. V. I, London: Penguin, 1994, p. 339–342.

409

Walworth A. America's Moment. New York, 1977, p. 6–7.

410

Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynes. V. XVI, p. 272.

411

Kent В. The Spoils of War. Oxford, 1989, p. 34–35.

412

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 253..

413

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах, т. 1. М., 1958, с. 483–487.

414

Churchill W. The Aftermath. N.Y., 1929, p. 1; «The Times», December 12. 1918.

415

Renouvin P. L'Armistice de Rethondes, 11 novembre 1918. Paris, 1968 p. 418–419.

416

Цит: по: A.Mayer. Politics and diplomacy of peacemaking, N.Y., 1967, P. 286.

417

Kochan L. The Struggle for Germany, 1914–1945. N.Y., 1967, p. 9 — 11.

418

Цит. по: A. Mayer. Politics and diplomacy of peacemaking. N.Y., 1967, P. 256.

419

«Le Temps», 13 Janvier 1919.

420

FRUS, Paris Conference. V. II, p. 176.

421

FRUS, 1918, Supplement I. V. I, p. 441–442.

422

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 287.

423

Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 178.

424

Francis D. Russia from the American Embassy. N.Y., 1921, p. 310–311.

425

Meinecke F. Ausgewalter Briefwechsel. Stuttgart, 1962. S. 97.

426

Barth E. Aus der Werkstatt der deutschen Revolution. Berlin, 1919. S. 75.

427

FRUS. Peace Conference. V. II. 1919, p. 99–101.

428

Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making, N. Y., 1967, p. 229.

429

Ibid. p. 230.

430

Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making, N.Y., 1967, p. 245–246.

431

Scheidemann Ph. Der Zusammenbruch. Berlin, 1921. S. 227.

432

«The New Republic», December 21, 1918, p. 213–214.

433

Knowlton A. Berlin after the Armistice. Chicago, 1919, p. 77.

434

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 275.

435

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 472.

436

Ibid., p. 475.

437

Volkmann E. Revolution uber Deutschland. Oldenbung. 1930. S. 152–155.

438

Ibid. p. 156.

439

Ibid., р. 157.

440

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 476.

441

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 282.

442

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 475.

443

Kessler Н. In the Twenties: The Diaries of Harry Kessler. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston. 1971, p. 124.

444

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 285.

445

Feldman G. The Great Disorder. Oxford, 1997, p. 111–133.

446

Mayer A. Op. cit., p. 249–250.

447

«Die rote Fahne», Januar 5, 1919.

448

Volkmann E. Revolution uber Deutschland. Oldenburg: Stallung, 1930. S. 172–174.

449

Waldman E. The Spartacist Uprising of 1919 and the Crisis of the German Socialist Movement: A Study of the Relation of Political Theory and of Party Politics. Milwaukee: Marquette University Press, 1958, p. 175–176.

450

Mayer A. Op. cit., p. 249–250.

451

Waldman E. The Spartacist Uprising of 1919 and the Crisis of the German Socialist Movement. Milwaukee, 1958, p. 149–158.

452

Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 68–69.

453

Noske G. Von Kiel bis Kapp: Zur Geschichte der deutschen Revolution. Berlin: Verlag fur Politik und Wirtschaft. 1920. S. 74–75.

454

Rathenau W. Zur Mechanik des Geistes. Berlin: S. Fischer, 1917. S. 177.

455

«The Literary Digest», November 23, 1918, p. 9.

456

Erzberger M. Erlebnisse in Weltkrieg. B. Stuttgart, 1920. S. 350.

457

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 258–259.

458

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 417–419.

459

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 457.

460

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Москва, 1960, с. 180.

461

«The Times». December 27, 1918

462

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Москва, 1960, с. 180–183.

463

Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 151.

464

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V LIII Prinston: Prinston University Press, p. 531–533.

465

Ibid., p. 533–534.

466

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 548–552.

467

Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII.. Prinston: Prinston University Press, p. 574–576.

468

Gide Ch., Oualid W. Lebilande la guerre pour la France. Paris, 1931,p. 44.

469

Meyer A. Op. cit.. p. 647.

470

Stockdale M. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia. 1880–1918. Ithaca, 1996, p. 271

471

Journal officiel, 29decembre 1918, p. 3712–3713.

472

Xydias J. L'intervention francaise en Russie, 1918–1919. Paris, 1927, f 113–115.

473

«Le populaire», 3 novembre, 1918.

474

Zaiontchkovsky A. et a).: Les Allies centre la Russie avant, pendant et apres la guerre mondiale. P., 1926, p. 250–251.

475

Meyer A. Op. cit., p. 299.

476

Kirkaldy A. W. (ed.) British Finance Daring and After the War, 1914–1921, p. 245.

477

Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making. Containment and Counterrevolution at Versailles. 1918–1919. N.Y., 1967, p. 308.

478

Churchill W. Aftermath. London, 1928, p. 166–167.

479

Mayer A. Polities and diplomacy of peace making. N.Y., 1967, p. 311.

480

Mayer A. Op. cit., p. 312.

481

FRUS. Peace Conference, 1919. V. II, p. 30–44.

482

Gilbert M. Churchill: A Life. London. 1993, p. 276–277.

483

Senn A.E. The Emergence of Modern Lithuania. N.Y., 1959, p. 77.

484

Graf von der Goltz R. Meine Sendung in Finland und im Balticum. Leipzig, 1920, s 59.

485

Waite R. Vanguard of Nazism: The Free Corps Movement in Postwar Germany, 1918–1923. Cambridge, 1952, p. 98—107.

486

Lloyd George D. The Truth About the Peace Treaties. V. I. London, 1934. p. 327–329.

487

Cole M. (ed.) Beatrice Webb's Diaries, 1912–1924. London, 1952, p. 143.

488

FRUS, 1919, Russia, р. 2–3.

489

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 297.

490

Архив полковника Хауза. Т. 1, Москва, 1940, с. 403.

491

Letoutneau P. Walther Rathenau, 1867–1922. Strasbourg, 1995, p. 150–175.

492

Letoutneau P. Walther Rathenau. 1867–1922. Strasbourg. 1995, p. 235. 1

493

Kessler H. Walther Rathenau. N.Y., 1969, p. 139.

494

Wilson W. Papers. V. LIV, p. 32–33.

495

Hankey M. The Supreme Control at the Paris Peace Conference 1919. London, 1963, p. 22–25.

496

Kessler H. Walter Ratenau, N.Y., 1969, p. 265–266.

497

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 479.

498

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 340.

499

Watt R. The Kings Depart. New York, 1968, p. 382.

500

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002. p. 341.

501

Bessel R. Germany after the First World War. Oxford, 1993, p. 218–219.

502

Wilson W. Papers. V. LIV, p. 335–339.

503

Ibid., p. 340–343.

504

Ibid., p. 20I-203.

505

Wilson W. Papers. V. LIV, p. 175–178.

506

Nicolson H. Peacemaking, 1919. Glouchester, Mass.: Peter Smith, 1984, p. 250–251.

507

Wilson W. Papers. V. LV, p. 14.

508

Ibid. p. 534–536.

509

Wilson W. Papers. V. LIV, p. 493–494.

510

Fifes О. A Peoples Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924. London: Pimlico. 1997, p. 586.

511

Service R. Lenin: A Political Life. Bloomington: Indiana University Press. V. III, 1995, p. 49.

512

Ibid., p. 52.

513

«Le Petite Parisien», 20 Janvier 1919.

514

Ullman R., Anglo-Soviet Relations. V. 2. London, 1961, p. 99—100; FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. 3, p. 482–494.

515

FRUS, Peace Conference, 1919. V. III, p. 490–491.

516

FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. 3, p. 647–654; 663–668.

517

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 321.

518

Bullit Mission, p. 32.

519

Meyer A. Op. cit., p. 435.

520

Bullit W. For the President, Personal and Secret. N.Y., 1972, p. 4–5.

521

Bullit W. The Bullit Mission to Russia. N.Y., 1919, p. 4.

522

Farnswotth В., William С. Bullit and the Soviet Union. Bloomington, 1967, p. 4–9.

523

Dallas G. 1918. Peace and War. London: Pimlico, 2002, p. 374.

524

Farnswotth В., William С. Bullit and the Soviet Union. Bloomington, 1967, p. 12–17.

525

Bullit W. The Bullit Mission to Russia. New York, 1919, p. 64.

526

Ransome A. Six Weeks in Russia in 1919. London: Allen and Unwin, 1919. p. 81–82.

527

Guilbeaux H. Du Kremlin au Cherche-Midi. Paris: Gallimard, 1933, p. 206.

528

Naudeau L. En prison sous la terreur russe. Paris: Hachette, 1920, p. 189–195.

529

Bullit W. The Bullit Mission to Russia. N.Y., 1919, p. 39–43.

530

Deutscher I. The Profet Armed: Trotsky, 1879–1921. N.Y., 1954, p. 429.

531

Stein B. Die russische Frage auf der pariser Friedenskonferenz, 1919–1920. Leipzig, 1953, Ch. IV.

532

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 237–238.

533

«Echo de Paris», 23 Janvier 1919.

534

Ullman R, Anglo-Soviet Relations. V. 2. London, 1961, p. 119.

535

Knox A. With the Rusian Army 1914–1917. V. 11. London, 1921, p. 388.

536

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 240.

537

Wilson W. Papers. V. LIV, p. 205.

538

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 239.

539

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М., 1935. Т. 5, с. 214.

540

FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 1–21.

541

Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 239–240.

542

FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 117–137.

543

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1962, с. 244.

544

FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 120–125.

545

Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 366.

546

Department of State. Papers Relating of the United States. Washington DC, 1942–1947. V. IV. p. 10–21.

547

Hankey M. The Supreme Control 3t the Paris Peace Conference 1919. London: Allen and Unwin, 1963, p. 70.

548

McEwen J. (ed.) The Riddell Diaries. London: Athlone, 1986, p. 371.

549

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 525.

550

Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917–1923. Cambridge, Harvard University, 1996, p. 32.

551

Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime, 1919–1924. London: Harvill, 1994, p. 80.

552

Пейн P. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 520.

553

Davies N. White Eagle, Red Star. The Polish-Soviet War, 1919–1920. London; Orbis, 1983, p. 26.

554

Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime, 1919–1924. London: Harvil, 1994. p. 47.

555

Там же, р. 90.

556

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 416.

557

Davies N. White Eagle, Red Star: The Polish-Soviet War, 1919–1920. London: Orbis, 1983, p. 70–72.

558

Davies N. White Eagle. Red Star: The Polish-Soviet War, 1919–1920. London; Orbis, 1983. p. 53.

559

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 428.

560

Bessel R. Germany after the First World War. Oxford, 1993, p. 105.

561

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 521.

562

«Die rote Fahne», 3 Marz 1919.

563

Kessler H. In the Twenties. New York, 1971, p. 71.

564

Kessler H. In the Twenties. N.Y., 1971, p. 79–80.

565

Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 103–104.

566

Там же, р. 105.

567

Kessler H, In the Twenties: The Diaries of Harry Kessler. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971, p. 86–89.

568

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. X, London: Macmillan, 1968, p. 23–38.

569

Riddel G. Lord Riddel Intimate Diary of the Peace Conference and After, 1918–1923. London: Gollanz, p. 24.

570

Elcock H. Portrait of a Decision. London, 1972, p. 131–132.

571

Stevenson F. Lloyd George: A Diary (ed. by A.J. P. Taylor) N.Y.: Harper and Row, 1971, p. 175.

572

Цит. по: Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 461.

573

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1962, с. 416–420.

574

Stevenson F. Lloyd George. New York, 1971, p. 172.

575

Riddel G. Lord Riddel Intimate Diary of the Peace Conference and After. 1918–1923. London: Golianz, p. 36.

576

Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 513.

577

Meyer A. Op. cit., p. 657.

578

«Le Petite Parisien», 20 Janvier 1919.

579

Churchill W. The Aftermath. N.Y.: Charles Scribner, 1929, p. 173.

580

Nicolson H. Peacemaking 1919. Glouchester, Mass.: Peter Smith. 1984. p. 254–256.

581

Wilson W. Papers. V. LIV. p. 255–256.

582

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 444.

583

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1956, с. 481.

584

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four (March 24 — June 28, 1919). Princeton: Princeton Univercity Press. V. I. 1992, p. 197–195.

585

Temperley H. (ed.). A History of the Peace Conference of Paris. London, 1920–1924, p. 100–336.

586

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1956, с. 478.

587

Hankey M. The Supreme Control at the Paris Peace Conference 1919. London: Allen and Unwin, 1963, p. 97–98.

588

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes V. XVI. London: Macmillan, 1971, p. 437–440.

589

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992, p. 3.

590

Elcock H. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 176.

591

Там же, p. 150–151.

592

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992. p. 141.

593

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 318.

594

Elcock H. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen. 1972. p. 156.

595

Wilson W. Papers. V. LVI, p. 266.

596

Еlcock Н. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 189–190; Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992, p. 144–145.

597

Wilson W. Papers, vol. LVI, p. 442–443.

598

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 106–109.

599

Wilson W. Papers. V. LVIII, p. 530.

600

Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 478.

601

Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 119.

602

Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 220–223.

603

Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 70–71.

604

Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 96–97.

605

«Vossische Zeitung», 8 Mai 1919.

606

Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 492–493.

607

«Deutsche Allgemeine Zeitung», 13 Mai 1919.

608

Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 102–106.

609

Keynes J. The Collected Writings. V. XVI. London, Macmillan, 1971, p. 441.

610

Nicolson H. Peacemaking 1919. Gloucester: Peter Pan, 1984, p. 330–363.

611

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. 1. М., 1956, с.688.

612

Elcock Н. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 270.

613

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 481.

614

Цит. по: J. Spargo. Op. cit., p. 259.

615

Mayer A. Politics and diplomacy of peacemaking. N.Y. 1967, p. 329.

616

Yugov A. Economic Trends in Soviet Russia. London, 1930. Ch. 11.

617

Цит. по: Fifes О. A Peoples Tragedy. London, 1997, p. 703.

618

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 490.

619

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 489.

620

Сleтепсеаи G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris, 1930, p. 217.

621

Clemenceau G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris. 1930, p. 262.

622

Wormser G. Clemenceau vu de pres. Paris, 1979, p. 171.

623

Clemenceau G. Claude Monet. Paris, 1928.

624

Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971, p.105.

625

Walworth A. Wilson and His Peacemakers: Diplomacy at the Paris Peace Conference, 1919. N.Y.: W.W. Norton, 1986, p. 547.

626

Harrod R. The Life of John Maynard Keynes. — London, 1971, p. 288.

627

Skidelsky R. John Maynard Keynes. V. I. London: Penguin, 1994, p. 377–383.

628

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace (in: Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynrs. V. II. London, 1971, p. 92).

629

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace (in: Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynrs. V. II. London, 1971, p. 24).

630

Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 508.

631

Clark R. Lenin: The Man Behind the Mask. N.Y.: Harper and Row, 1988, p. 443.

632

Wrigiey Ch. Lloyd George. Oxford, 1992, p. 112.

633

Clark R. Lenin: The Man Behind the Mask. N.Y.: Harper and Row, 1988. p. 444.

634

Gatzke H. Germany's Drive to the West. Baltimore, 1950, p. 167

635

Kent В. The Spoils of War. Oxford, 1989, p. 123–129.

636

Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press. 1971, p. 15.

637

Ibid., p. 16.

638

Ibid., p. 67.

639

Epstein К. Matthias Erzberger and the Dilemma of German Democracy. Princeton, 1959, p. 380.

640

Ibid., p. 334.

641

Ibid., р. 333–334.

642

Grosz G. An Autobiography. Berkeley, 1998, p. 156.

643

Watt R. The Kings Depart. N.Y., 1968, p.506.

644

Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971, p. 135–136.

645

Dallas G. 1918/ War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 520.

646

Kessler H. Walther Rathenau: His Life and Work. N.Y.: Howard Fertig, 1969, p. 338–339.

647

Ibid., p. 358.

Content

Анатолий Уткин
Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Введение

Глава первая БРЕСТСКИЙ МИР

Глава вторая ШАНС ЛЮДЕНДОРФА

Глава третья ПЕРЕМИРИЕ

Глава четвертая НАДЕЖДЫ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

Глава пятая ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ

Глава шестая СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

Глава седьмая КОНФЕРЕНЦИЯ

Глава восьмая ВЕРСАЛЬСКИЙ ФИНАЛ

Глава девятая ДОРОГА НА МЮНХЕН

Заключение

Примечания