Александр Смоленский, Эдуард Краснянский

Заложник

Любые аналогии с теми или иными персонами не имеют под собой никаких оснований и являются не более чем плодом воображения. Если же кто-то сам узнает себя, будем надеяться, не захочет в этом признаться. Если же кто-то вдруг осознает, каким он виделся со стороны, наверняка не поверит в это. В конце концов, на все Божья воля.

Предвидение финала

7 марта 2006 года. Москва. 168 часов до объявления референдума

Ровно за неделю до объявления даты всенародного референдума об изменении сроков полномочий действующего Президента спецслужбы совместно с Администрацией Президента в строжайшей тайне подготовили для газеты «Российские известия» два взаимоисключающих сообщения. Первое гласило: «Компетентными органами предотвращен заговор, направленный на дестабилизацию положения в стране, срыв всенародного референдума и президентских выборов. Как оказалось, кругами, близкими к бывшему руководству страны, отдельными главами субъектов Федерации и олигархическими структурами был сфабрикован документ, порочащий честь и достоинство Президента России, а также высших чинов государственной власти. К реализации далеко идущих планов заговорщиков были привлечены спецслужбы западных стран и эмигрантские круги, сложившиеся в последние годы. Прокуратурой РФ по факту заговора возбуждено уголовное дело. По подозрению в причастности к нему задержан ряд высокопоставленных чиновников, политиков, общественных деятелей. Ведется следствие».

Второе информационное сообщение гласило:

«Компетентными органами предотвращен заговор, направленный на дестабилизацию положения в стране, срыв всенародного референдума и президентских выборов 2008 года. Отдельными представителями действующей администрации президента, правительства и силовых структур готовились серьезные шаги по установлению режима авторитарной власти, попранию принципов демократии, общечеловеческих ценностей, которые должны были привести к дискредитации всенародно избранного Президента, приведению к присяге временщиков и, в конечном счете, – распаду России на мелкие самопровозглашенные государства. Прокуратурой РФ по факту заговора возбуждено уголовное дело. По подозрению в причастности к нему задержан ряд высокопоставленных чиновников, политиков, общественных деятелей. Ведется следствие».

Президент, наверное, в сотый раз прочитал оба сообщения. Перед ним мысленно промелькнули лица тех, кто так или иначе должен ответить за эту фантасмагорию последних лет. Некоторые из них были весьма близки ему и, можно сказать, даже по-своему дороги. Но были и совсем незнакомые люди.

Его бледное, застывшее лицо, как у собственного мраморного бюста с измайловского рынка, не выражало никаких эмоций.

Он еще раз взглянул на часы, затем перевел отсутствующий взгляд на календарь.

До объявления в СМИ даты проведения всенародного референдума оставалось ровно семь суток.

До Парижской пресс-конференции, об опасности которой было известно лишь ограниченному кругу лиц, времени оставалось не более суток.

Персональное решение Президента о том, какое из сообщений, хранящихся в двух – красной и зеленой папках, – увидит свет, еще не состоялось.

Убийство на Новом Арбате

Октябрь – ноябрь 2002 года. Москва – Дальний Восток. 41 месяц до объявления референдума

Глава 1

– За что?

Крика ужаса и отчаяния умирающего никто не услышал. На Арбате сигналили машины, выражая бесполезный протест по поводу очередной пробки.

Черный кортеж – виновник ступора автомобилей – уже въезжал в Боровицкие ворота, но сидящий в одном из них Президент пока не знал, что только что потерял еще одного губернатора.

«Так бездарно», – поймал уходящую навсегда мысль Листов.

Он вытянулся во всю свою некогда богатырскую стать на грязно-сером асфальте у входа в ресторан «Ангара» и еще какую-то секунду слышал персональную похоронную мелодию, сыгранную на клаксонах разномастных автомобилей. На ближайших часах, которых на Новом Арбате великое множество, было 9.14.

Люди – а их в этот еще неторговый час было совсем немного – бросились врассыпную.

Никто в этой суете не обратил внимания на одетого в легкий плащ молодого мужчину, который быстро спустился в переход и через несколько секунд появился на другой стороне проспекта уже без плаща. Мужчина юркнул в «Ауди», и машина направилась в сторону Кутузовского. Благо в эту сторону никакой пробки не было.

«Aуди» довольно быстро домчалась до моста через Москву-реку, лихо свернула вправо в сторону набережной, внизу крутанула еще раз и наконец плавно подъехала к воротам № 2 Дома правительства.

Молодой человек, которого в определенных кругах звали Аудитор, энергично выскочил из нее, предъявил документ милиционеру на входе и скрылся в здании.

ИТАР – ТАСС Москва. 18 октября

Со ссылкой на правоохранительные органы, губернатора застрелили из пистолета с глушителем. Предположительно стрелявших было двое. По словам очевидцев, с места преступления они скрылись на легковой машине, выбросив при этом пистолет.

Со слов свидетелей, сотрудникам милиции стали известны приметы одного из подозреваемых. Прокурор Москвы Авдюков высказал мнение, что убийство губернатора носит заказной характер. В пресс-службе Президента сообщили, что Генеральному прокурору и главе МВД поручено взять расследование этого преступления под особый контроль.

Тем же днем семья убитого губернатора и официальные лица областной администрации срочно вылетели в столицу, чтобы уже к понедельнику доставить тело покойного в областной центр. После намеченной там траурной церемонии прощания делегация должна была вернуться для погребения покойного обратно в Москву.

Кто и почему составил такой по меньшей мере странный траурный план, никто не понимал и вопросов не задавал.

Видимо, так кому-то было надо.

Глава 2

В воскресенье, через день после убийства, оперативная группа МВД и Генпрокуратуры прилетела в вотчину губернатора – город рыбы, золота и зэков.

Местные журналисты уже караулили их прилет. И прямо в аэропорту буквально атаковали высокого сутулого мужчину, безошибочно определив именно в нем руководителя группы.

– Мы только приступаем к работе, – вяло отбивался от вопросов руководитель следственной бригады МВД полковник Александр Васильевич Смирнягин.

Он ничуть не боялся общаться с прессой, но в данный момент ему действительно нечего было сказать. Даже тех привычных дежурных фраз, от которых журналистов всех стран одинаково дружно тошнило.

– Какие в вашей группе эксперты? – напирал журналист Мироненко, выставив вперед руку с зажатым в ней портативным диктофоном. Он резонно решил, что вопрос, заданный таким образом, быстрее приблизит к искомому ответу.

Смирнягин мысленно похвалил щелкопера – так журналистов привычно называли в чиновничьей среде.

– Деваться некуда, – пошутил он, натягивая как можно глубже на лоб кепку, как будто она могла спасти от наглого колючего ветра со снегом, насквозь продувавшего площадь перед входом в аэровокзал.

– С нами специалисты Счетной палаты, «Роскомрыболовства» и золотодобывающей промышленности, – продолжил он. – Вот, пожалуй, все, что я могу вам сказать.

– Куда вы сейчас направляетесь? – старался перекричать ветер кто-то из журналистской братии.

– Спать! Посмотрите, который час, – злобно огрызнулся кто-то из прилетевших, и все энергично стали рассаживаться по машинам.

В гостинице следственная бригада быстро расползлась по номерам, и лишь только два начальника остались пошушукаться в баре, обсуждая план действий на утро.

– …Прежде всего разобраться с его бумагами, – склонившись к соседу, шептал москвич. – Там, в Москве, полагают, что они помогут выйти на след заказчиков.

– Согласен, – кивнул начальник местного УВД. У него, чьи мозги насквозь пропахли разборками, связанными с рыбой, незаконными оборотом золота и прочей местной криминальной помойкой, в раскрытии московского преступления был огромный личный интерес.

– Вероятнее всего, ниточка потянется к профессиональной деятельности губернатора, в частности, к делам, связанным с дележом рыбных и крабовых квот.

– Добавь еще золотой песочек, – в тон продолжил Смирнягин. – Так или иначе, утром начнем с документов – дома и на работе.

То ли оба спеца устали, то ли этого просто нельзя было приметить, так сказать, невооруженным глазом, но никто из них не обратил внимания на стройного молодого человека, сидящего напротив.

Это был Аудитор, который буквально прилип ухом к своему мобильному телефону и при этом практически ничего не говорил в трубку. Бармену в этот поздний час было недосуг анализировать поведение присутствующих в баре. Бармен был занят. Он считал выручку.

Проходящим мимо высоким милицейским чиновникам было невдомек, что именно этого молодого человека приятной наружности некто ангажировал на ликвидацию губернатора.

Вечером с пятницы на субботу все тот же молодой человек, служебное удостоверение которого беспрепятственно открывало вход в Дом российского правительства, уже прилетел в областной центр и вместе с напарником проник в опечатанную квартиру убитого губернатора.

Охраннику, который преградил ему путь в подъезде, он без лишних слов предъявил все то же удостоверение и приказал вскрыть дверь.

– Подождите, я должен сделать запись в журнале. У меня приказ, – извиняющимся тоном сообщил охранник.

– Ну и записывай, раз приказано, – спокойным голосом согласился офицер. – Только без фамилий. Ты же понял, откуда я?

– Нам без фамилий никак нельзя.

– Можно! Я приказываю.

На стол, где лежал журнал записи посетителей, упала толстая пачка стодолларовых купюр.

– Чтобы завтра отбыл в отпуск или уволился. На то и другое здесь денег хватит. И чтобы язык держал за зубами. Иначе вырву. Понял? А сейчас давай открывай губернаторскую лачугу.

– Оставаться в дверях, – тоном, не терпящим возражений, приказал он своему напарнику и охраннику, а сам первым делом, как бы прицениваясь, прошелся по всем комнатам.

Аудитор точно знал, что искать в квартире. Он не рылся ни в бумагах убитого, ни в шкатулках с драгоценностями его жены.

Люди в этой квартире жили на широкую ногу, но как-то по-мещански. Полная безвкусица здесь соседствовала с роскошью.

«Если все это подарки, – глядя на вазы, канделябры, статуэтки, рассуждал молодой человек, – то бог с ними. Дареному коню в зубы не смотрят. Но если весь этот, видимо, дорогой хлам губернатор и его благоверная выбирали сами, то это полный финиш. Бедная область, бедная наша страна, если ее лидеры прекрасно живут с таким самобытным вкусом».

Тут Аудитор вспомнил два своих безупречных по точности выстрела на Новом Арбате и как-то даже стушевался в своих мыслях.

«Больше не живут», – поправил он сам себя.

Молодой человек, которого звали Константином Мещеряковым, получил прекрасное образование на физмате МГУ, отшлифованное затем до совершенства в семье, где оба родителя являли собой образец старой московской профессуры на ниве истории и искусствоведения. Их мальчик был поздним ребенком, для счастья которого родители себя не жалели. Они до сих пор были уверены, что «их мальчик» – серьезный авторитет в области моделирования банковского бизнеса и к тому же прекрасный финансовый аналитик.

Аудитор еще раз огляделся в чужой квартире и присел за стол в зале. Именно эта огромная комната была буквально напичкана дорогим хламом с претензией на антиквариат. Те, кто его нанял, утверждали, что надо искать необычный предмет, который, с одной стороны, выглядел бы случайным в доме, а с другой – что этот предмет мог бы быть использован как контейнер для документов. Точнее, для одного документа.

После неких аналитических раздумий незваный гость из столицы остановил свой взор на вазе, стоявшей прямо перед ним. Точнее, его привлекла не сама ваза, а ее ножка, отдаленно напоминающая искомый предмет.

Бесцеремонно завернув вазу в скатерть, Аудитор Костя направился к выходу, где топтались охранник и его молчаливый напарник.

– В следующую среду жду тебя в Москве ровно в десять ноль-ноль у Центрального телеграфа. Понял, отпускник? Не появишься – яйца оторву. Появишься – поступишь в мое распоряжение по новому месту службы, – бросил он охраннику.

Вконец растерявшийся охранник не знал, радоваться ему или тут же, не сходя с места, умереть. Интуитивно он понимал, что вляпался в какое-то дерьмо. Но деньги уже лежали в кармане кителя, и выбирать иную судьбу было уже поздно.

Молодой человек ровно на сутки опередил оперативную группу следователей и теперь с нескрываемым удовлетворением провожал взглядом до лифта двух милицейских чинов, которым ему пришлось противостоять. Свою миссию на Колыме он посчитал законченной. Молодой человек и его напарник покинули гостиницу и нырнули в поджидавшее их такси. Билеты на обратный рейс в Москву были куплены ими еще в столице.

Глава 3

Всю следующую неделю газеты – как местные, так и московские – живо и дотошно обсуждали трагическую гибель губернатора золотоносной области. Одна из газет извлекла на свет явно запасенный заранее документ Счетной палаты, которая, оказывается, давно выявила грубые нарушения в использовании «золотых кредитов», выделенных ряду субъектов Российской Федерации.

Журналистские материалы пестрели всевозможными подробностями, прозрачными намеками на прямую причастность к махинациям Листова, который якобы не поделил доходы с криминалом. За что, собственно, и был убит.

– На поиск убийц брошены лучшие силы уголовного розыска и прокуратуры, – заявил журналистам генеральный прокурор. – Следственной бригаде даны указания по проведению масштабных оперативно-розыскных мероприятий как в Москве, так и в золотоносной области. Эти и другие мероприятия в известной мере уже определили направления поиска, – лукавил прокурор. – Ниточки преступления, несомненно, тянутся к рыбным или золотым промыслам и к их высокопоставленным кураторам в Москве.

– Чушь! – зло и язвительно прокомментировал эти дежурные бредни столичного чиновника местный журналист Игорь Мироненко. – Заказчиков убийства ищут в Москве, однако нити к заказчикам преступления ведут к нам. – Накануне выхода в свет публикации он за полторы тысячи рублей купил в УВД области странную информацию о том, что квартира покойного губернатора была ограблена неким воришкой.

– Что здесь происходит? – распекал оперативную группу на очередном совещании ее руководитель полковник Смирнягин.

Обращался он непосредственно к начальнику областного УВД генералу Куценко.

– Мне докладывали, что квартира и кабинет губернатора под надежной охраной, а в это самое время ее грабят. Я отказываюсь понимать. Жена погибшего делает серьезное заявление о краже какой-то вазы, а я узнаю об этом из газет.

Полковник для пущей убедительности сказанного потряс газетой почему-то перед носом сидящего рядом эксперта-криминалиста, который несколько минут назад докладывал, каким образом было осуществлено проникновение в квартиру губернатора.

Своим сообщением эксперт, мягко говоря, ввел оперативников в состояние оцепенения.

– Замок квартиры не был взломан. Дверь открыта ключами, которые супруга покойного предоставила следственной бригаде при опечатывании квартиры в день убийства, – пояснил он.

– Не мельчите! Вы не корейскую морковь рубите у себя на кухне, – неожиданно для всех напустился на бледного, как бумага, эксперта Куценко. – Вы суть давайте.

– Извините, – пробормотал себе под нос эксперт. – Обследование квартиры показало, что воры, по сути, нигде ничего не искали. Украдена лишь ваза. Со всей определенностью можно утверждать, что в кабинете воришка или воришки – скорее всего, их было двое – ни к письменному столу, ни к сейфу не прикасались. Вот, собственно, и все, – закончил эксперт.

В красном уголке, который бережно сохранился в здании областного УВД, повисла стерильная тишина, какая бывает обычно в тягостные минуты, когда совсем нечего сказать.

«Милиционер родился» – обычно невесело шутят в таких случаях сами служивые и их непримиримые гражданские «поклонники».

– Что за ваза? – прервал затянувшуюся паузу Смирнягин. – Удалось выяснить?

– Да. Да, конечно, – поспешил ответить эксперт и полез за какой-то бумагой. – Жена покойного уверяет, что цена вазе три копейки в базарный день. Якобы муж притащил ее из Москвы несколько лет назад. Жена тогда еще ругалась, хотела поставить на стол хрусталь в серебре. Так муж не позволил. «Подарок», – объяснил он.

Руководитель бригады молчал и напряженно думал о том, как воришки умудрились проникнуть незамеченными в опечатанную квартиру, хотя в подъезде был постоянный пост вневедомственной охраны, где находились и ключи.

Нет, что-то здесь не так! Если бы не история с воришками и какой-то хреновой вазой, лично он целиком и полностью согласился бы с версиями, озвученными еще в Москве двумя магическими словами – «рыба» и «золото».

История с несанкционированным проникновением в опечатанную квартиру и кражей вазы, по мнению полковника, полностью перечеркивала тему ведомственной коррупции, а следовательно, и версии высокого московского начальства. Интуиция подсказывала Смирнягину, что генерал Куценко что-то от него утаивает и ведет при этом свою партию в расследовании.

– Что здесь происходит, не пойму! – чуть ли не завопил он. – У вас под носом проникают в охраняемую квартиру, и никто об этом ничего не знает. Где, например, охранник из подъезда? Сняли с него объяснения?

– Охранника хотели допросить, но выяснилось, что на следующий день после смены он исчез, – подал голос еще один член следственной бригады. – Осталась только короткая запись в журнале на вахте. И то ее обнаружили только после исчезновения охранника. Буквально час назад.

– Как исчез? – встрепенулся Смирнягин, «сфотографировав» при этом реакцию начальника УВД.

Тот в буквальном смысле воды в рот набрал и, набычившись, топил глаза в очередном стакане минералки.

– Да никуда он не исчез. В отпуск уехал, – попытался внести ясность оперативный дежурный по УВД. – А запись, вот она: «20.30 19 октября член следственной бригады из Москвы с сопровождающим из УВД области предъявил служебное удостоверение и потребовал вскрыть квартиру. Цель – проведение следственного эксперимента». Поскольку на посту не было списка, кому разрешен доступ на объект, постовой принял самостоятельное решение согласно предъявленным ему документам. Это мое предположение.

– Как здорово получается! – Смирнягин уже не сомневался, что дело нечисто. – Товарищ генерал, требую проведения служебного расследования. Случайных совпадений не бывает. Подозреваю, что уехавший в отпуск охранник имеет прямое отношение к происшедшему.

Куценко нехотя согласился.

«То ли этот боров боится за свою шкуру, то ли дело гораздо серьезнее, – с явной неприязнью подумал о генерале московский полковник. – Буду докладывать в Москву», – решил он.

Генерал Куценко действительно дико боялся за свою судьбу. Ведь он лично допросил охранника Пестова, как только узнал о заявлении жены покойного губернатора.

Тот не моргнув глазом доложил, что вечером на его пост в подъезде, где квартировал покойный губернатор, явился человек, который предъявил удостоверение офицера ФСО, от чего охраннику стало совсем худо, и, забрав ключи от губернаторской квартиры, велел язык держать за зубами, а утром подать рапорт об отпуске по семейным обстоятельствам. Фамилии охранник не разглядел.

«И чтоб духу моего в двадцать четыре часа здесь не было, сказал он мне», – с явно затаенной обидой постоянно униженного человека закончил свое объяснение охранник.

– Вот и выполняй, – ничего не поняв, а точнее, мгновенно осознав, что произошло необъяснимое и непоправимое, скомандовал генерал. – И чтоб духу твоего не было, – зло, со всей силой своей измученной алкоголем и трусостью души повторил генерал фразу, так оскорбившую охранника.

– Как, кстати, он выглядел?

– Кто выглядел? – не понял охранник.

За плечами у него была неполная семилетка районной школы, что даже в собственных глазах делало его совсем никчемной по жизни личностью.

– Ну, этот, как ты сказал, твой коллега из охраны ФСО?

– Скажете тоже, товарищ генерал, коллега! Я сутки через трое в подъезде вахту несу, у батареи задницу грею, а он, поди, в Кремле по одним и тем же с Президентом паркетам гуляет. Молодой этакий хлюст, светловолосый и в светлом плаще. У нас такой только на сыне губернатора я и видел. Когда он как ветер мимо меня пролетал в подъезде. Ни здрасьте тебе, ни до свидания…

– Хватит ныть, – резко оборвал словесный понос охранника Куценко. – Давай в отпуск съе…вай. Иначе я ломаного гроша за твою жизнь не дам, – ясно нарисовал дальнейшее развитие событий генерал. – Свои же в камеру и упекут. Или в металл заварят.

Он не хуже московского полковника понимал, что кто-то серьезный играет против официального расследования. И что не с его провинциальными мозгами разгадать этот ребус.

Но если Смирнягин может позволить себе решать его, то генералу надо думать о том, как усидеть после случившегося на должности. Поэтому и «отважился» скрыть от следствия показания охранника.

Глава 4

Совещание, состоявшееся накануне вечером, увы, ничего не дало, констатировал Смирнягин. Он быстро взлетел на второй этаж, где ему был выделен персональный кабинет, и принялся сочинять докладную.

Суть докладной основывалась на анализе выводов экспертов по направлениям «рыба» и «золото», которые сводились, грубо говоря, к одному: сажать всех надо было давно, включая губернатора, московских и местных чиновников.

Далее шли поручения московским следователям по разработке выявленных фактов по подозрению ряда официальных лиц в должностных преступлениях.

Затем излагались известные факты происшествия с проникновением воришек в опечатанную квартиру, проявленной халатности генералом Куценко и его подчиненными. Слово «халатность» начальник следственной бригады поставил под сомнение. «Или умысел», – хотел добавить он, но не сделал этого.

Звонок телефона оторвал Смирнягина от процесса сочинительства.

– Товарищ полковник, – услышал он бодрый голос оперативного дежурного. – Телефон, который вы мне дали давеча, – это квартира.

– А ты думал, что совет министров? – Полковник, признаться, так ушел в размышления над докладной, что забыл о своем поручении связать его по телефону с Москвой.

В трубке раздался женский голос.

– Это вы, Валентина Сергеевна?

– Да, я. А кто говорит? Голос знакомый, но что-то не признаю.

– Смирнягин Александр Васильевич, если еще помните такого.

Полковник живо представил высокую статную Валечку, жену своего школьного товарища, которая еще на заре их общей юности предпочла ему круглого отличника Леню Мацкевича. Теперь он был крупной фигурой в ФСБ, тоже в звании полковника. Только одно название его должности чего стоило – начальник аналитической группы!

«Чины чинами, а мою любовь, стервец, увел. А я как жил бобылем, так им и умру, – горько подумал Смирнягин. – Моя семья – попутчики в купе и самолете. А любимая женщина – та, которая подносит чай и кефир в гостиничном буфете».

– Я, Валюша, кто же еще? Конечно я. Других Смирнягиных в твоем сердце больше, наверное, не имеется? – засмеялся он в трубку.

– Ой, Александр Васильевич, не узнала! Думаю, кто же в такую рань звонит?!

«Да и этого Смирнягина в ее сердце тоже не имеется. – Он поймал себя на мысли, что подумал об этом абсолютно равнодушно. – Что поделаешь, годы лечат болезни. Особенно амурные».

– Валюш, я звоню аж с Дальнего Востока. Так что коротко. Твой, поди, еще спит. Когда проснется, пусть срочно отзвонит мне на мобильный. Очень, понимаешь, срочно нужен. А тебя целую. Вернусь в Москву – приду на твой фирменный бефстроганов. Лады?

Он положил телефонную трубку на рычаг. И еще раз подумал о том, что вся эта история, о которой он только что изложил в инстанцию свои мысли, далеко не так проста. И явно не похожа на уголовную. Скорее дело пахнет политикой. И тут ему нужен Мацкевич. Хотя бы его совет.

Не успел Смирнягин вернуться к докладной, как первый раз за командировку ожил его мобильный телефон.

Кроме как Мацкевичу, звонить было некому.

– Проснулся? – не дожидаясь первой фразы с той стороны, весело закричал в трубку Смирнягин.

– Ты бы для приличия спросил, кто звонит в такую рань.

– Это у тебя в Москве рань, а у нас здесь к ужину дело идет.

– Ладно. Будем беречь твои деньги. Или эмвэдэшные, не знаю, кто там у вас за что платит. Ты что, командирован по делу убиенного губернатора?

– Так точно, товарищ полковник! Сейчас как раз рапорт в ГУВД составляю. И чем дальше во все влезаю, всё больше начинаю понимать, что, как бы помягче выразиться…

Мацкевич по тому, как замолчала трубка, уловил, что там, на другом конце провода, его однокашник, обычно скорый и точный на слова, как раз сейчас эти самые слова и подбирает.

Трубка вновь ожила:

– …Словом, мне кажется, что «не по Сеньке шапка». Здесь такие интересные повороты. Вот я о тебе и подумал. Насчет совета…

– Ты не поверишь, Васильич, но я теперь тоже в деле по твоему персонажу. Правда, совсем с другой стороны. Как раз, может, именно с той, которая тебе непонятна. Ты что там замолчал?

– Ecute en repite, что в переводе с французского означает «слушаю и повторяю». А на самом деле дивлюсь своей проницательности.

– Ну да, если себя не похвалишь… Только ты, Васильич, не дуйся, если я тебе ничего по делу пока не скажу. Странно, все очень и очень странно…

Что и говорить, Смирнягина раздосадовали слова приятеля о том, что в свои дела тот его посвящать не будет. «Можно подумать, что у нас здесь совсем мягкие мозги», – на какое-то мгновение неприязненно подумал он.

– Так что мне делать? – Смирнягин первым прервал затянувшееся молчание. – Может, в твой адрес мою бумаженцию перебросить?

– Ни в коем случае! Пойдет по инстанции, а дело с тремя грифами, – строго сказал Мацкевич. – Слушай, а не мог бы ты на денек-другой выскочить в Москву? Хочешь, я организую?

– Было бы неплохо. Бумага не все стерпит.

– Ну и отлично. Ждите указаний, товарищ полковник.

Глава 5

Через день рано утром полковник Смирнягин приземлился в аэропорту Домодедово. Он легко нашел черного цвета «Волгу», которую за ним прислали из ФСБ, и скомандовал водителю трогаться.

Но в следующее мгновение он буквально выкрикнул:

– Стой!

– Так стоять или ехать? Я что-то не понял, – недоуменно произнес водитель.

Но странный пассажир не удостоил его ответом. Потому что в тот момент, когда «Волга» трогалась, совсем неожиданно для себя он – глаза в глаза – поймал взгляд человека, вызывающе глядевшего на него. Полковник мог поклясться, что никогда раньше не видел этого человека. И в то же время узнал его. У бордюра, в двух шагах от машины, стоял молодой человек, которого со странной безупречной точностью описал непутевый охранник квартиры губернатора.

Удовлетворенный, видимо, впечатлением от своего появления, молодой человек спокойно развернулся и неспешно растворился в чреве аэропортовского здания.

– Так стоять или ехать? – вновь повторил свой вопрос водитель.

– Езжайте, – с трудом выдавил полковник, которого не отпускали путаные мысли от секундной встречи в аэропорту с чужими глазами.

Их владелец не спутал его с кем-то другим. Он встречал именно Смирнягина, а узнать о его приезде он мог только у Мацкевича. Или кто-то из бригады «слил» в Москву информацию о приезде полковника некой третьей силе.

Если бы генерал Куценко все же сообщил на совещании следственной бригады информацию, полученную им от исчезнувшего охранника квартиры убитого губернатора, то Смирнягин безошибочно узнал бы в незнакомце таинственного офицера Федеральной службы охраны. Высокий рост, светлые волосы, яркие глаза и светлый плащ – достаточно запоминающиеся приметы.

Машина тем временем свернула в арку большого сталинского дома в районе метро «Университет» и остановилась во дворе у обычного московского подъезда. Кругом валялась уже чуть подмерзшая жухлая листва, на которой, неровен час, легко можно было поскользнуться.

«В наше время с дворниками в Москве было явно лучше», – подумал Смирнягин, входя в подъезд.

Дверь ему открыл сам Мацкевич.

– Собственной персоной, какая честь! – неестественно высокопарно воскликнул Смирнягин.

Так бывает, когда друзья-приятели после долгого перерыва в общении при встрече настраиваются на общий камертон.

– Вот так, живем в одном городе, а встречаемся только, когда жареный петух в одно место клюнет, – с искренней горечью заметил временный хозяин конспиративной квартиры, обнимая своего гостя.

– Москва, – как-то неопределенно согласился Александр Васильевич. – Чем завтракать будем?

– Да я уже завтракал, Валюша меня без завтрака не отпускает, – растерялся Мацкевич, осознав всю жестокость этой фразы. – Прости, Саша, я как-то не подумал.

– Зато я подумал. Привык, знаешь, к холостяцкой жизни.

Он открыл портфель и прежде всего вытащил бутылку армянского коньяку. Затем извлек два небольших крафт-пакета, как оказалось, полных всякой снеди.

– Теперь на дальневосточных линиях таким вот образом завтрак и обед выдают. А поскольку я всю дорогу спал, ничего не оприходовал. У тебя здесь хоть стаканы и минералка найдутся?

– Думаю, найдутся. – Мацкевич убежал в кухню и вернулся со всем необходимым для походной еды. – А хочешь, я тебе пиццу организую или суши? У нас тут в соседней квартире еще одна точка на всякий случай, так они закажут.

– Обойдемся. Пивка, конечно, было бы неплохо. – Смирнягин извлек из портфеля пол-литровую банку красной икры и пару небольших рыбин. – Муксун, знатная штука.

Он взялся за коньяк.

– А может, не надо? Утро все-таки. И потом, какие мы с тобой питаки?! Последний раз я употреблял в связи с твоим покойным «клиентом». И, заметь, задолго до его смерти.

– Да ну? – удивился Смирнягин. – Ну, тогда кто первый начнет?

– У тебя же проблемы, ты и выкладывай.

– Дважды согласен. И по поводу алкоголя, и по поводу первенства моей исповеди. Только не говори, что проблемы лишь у меня. Я тебя, Леня, как облупленного знаю. Стал бы ты меня вызывать, у начальства светиться, если бы у тебя, у вас тут, в ведомстве, не было схожих проблем? Или я не прав?

– Ты всегда прав. Даром, что ли, мы за одной партой десять лет сидели? И ни разу не поругались! – Мацкевич поднял вверх указательный палец.

– Ну, тогда слушай.

Пока Смирнягин говорил о ходе следствия, высказывал свои сомнения по тому или иному поводу, друг слушал вроде бы и внимательно, но как-то без живого интереса. Но стоило Александру Васильевичу дойти до похищения в квартире убитого губернатора какой-то странной вазы не менее странным офицером Федеральной службы охраны и последующего исчезновения охранника, как глаза Мацкевича заблестели, а очки даже запотели. Он достал из внутреннего кармана пиджака платок и принялся сосредоточенно протирать очки.

– Очень, очень интересные вещи ты мне рассказываешь… Неожиданные вещи рассказываешь, дружок. Жалко, я тебе мало что рассказать могу. Впрочем, я тебя еще по телефону предупреждал.

Мацкевич внимательно взглянул на приятеля: не обижается ли? И встретив прямой и спокойный взгляд, успокоился.

– Ты мне одно хоть скажи: в правильную ли сторону мы двигаем? «Рыбное», «золотое» дело. Возможно, его сто раз могли бы убрать те, кому он дорожку перебежал.

Смирнягин всячески пытался увлечь Мацкевича в круг своих рассуждений. При этом он не решился рассказать о странной встрече глазами в домодедовском аэропорту с неким молодым человеком. «Подумает, что я ударился в мистику. У меня же нет доказательств, что у них в ФСБ бардак, а может, и предательство, – рассудил он. – Ладно, с этим я попытаюсь определиться сам».

– Послушай и запомни, версия про всякие там экономические разборки очень кому-то удобна. Помяни мои слова, кого-то осудят именно по этой линии. Извини, будешь ли заниматься этим делом ты или кто другой, результат предсказуем: убрали конкурента. Или я не Мацкевич.

Приятели, не чокаясь, выпили и помолчали.

Смирнягин пожалел труды своих ребят и сказал об этом вслух.

– Не жалей. – Мацкевич сразу налил еще по одной. – Как раз выводы вашей следственной бригады там, наверху, очень пригодятся, потому что кому-то нужна именно экономическая версия.

– А ты считаешь, что пахнет политикой?

– Считаю, но пока не могу посвятить в природу моих догадок. Но так или иначе, чтобы отчитаться перед моим и твоим начальством, даю тебе поручение: выявить все по исчезнувшему охраннику – куда уехал, где живут родственники, материальное положение и всякую прочую лабуду. Не мне тебе объяснять, что нужно в таких случаях. И самое главное – на месте прошерстите все, что может вывести на бравого офицера ФСО. Вот где ниточка. Билеты, гостиницы, таксисты, советники. Здесь мне тоже тебя нечему учить. Ухватишь ниточку – сразу звони.

Приятель старательно что-то записывал на листочке и головы не поднимал. Классный сыщик, по сути, был марионеткой в чьих-то умелых руках.

«Хорошо, что не посмешищем, – поправил себя Мацкевич. – Ничего, по ходу дела Сашка еще даст прикурить. Кому-то точно не поздоровится». Он нежно похлопал Смирнягина по плечу:

– Понимаешь, Александр Васильевич, Листов оказался в поле моего зрения примерно за полгода до того, как его убили. Поэтому лично я не видел в деле о его убийстве никакой уголовщины. Чистейшей воды политика. Впрочем, разве политика может быть чистой? Да, кстати, попроси жену убитого как можно подробнее рассказать мне об украденной вазе.

Мацкевич пристально посмотрел на приятеля. Как среагирует. Эта вечная конкуренция ведомств…

– Информацию, интересующую мое ведомство, – только в один адрес. То есть сразу ко мне. Твоим людям она не по надобности. Приказ на этот счет имеется. Тут полное понимание. Надеюсь, как и между нами.

Мужчины встали из-за стола. Маленький и на вид хилый Мацкевич уткнулся головой в грудь высокому и мощному Смирнягину. На какое-то мгновение оба замерли. Со стороны могло показаться, что приятели всплакнули. Один, возможно, подумал о дружбе. Другой – о службе. А возможно, оба подумали о том, в каком грязном мире они живут. Где даже белоснежный платок из кармана Мацкевича, любовно выстиранный и выглаженный его женой, станет мгновенно грязным, если им вытирать не слезы и не сопли, а густую грязь, все налипающую и налипающую по мере соприкосновения с этим миром.

Глава 6

Электронные часы на фасаде Центрального телеграфа еще не успели показать 10.00, как горе-охранник квартиры убитого губернатора уже стоял у входа и безостановочно крутил головой в надежде увидеть офицера ФСО, приказавшего явиться сюда.

Тот не спешил.

Аудитор Костя Мещеряков с любопытством разглядывал этот удивительный экземпляр мужского целомудрия, расположившись напротив телеграфа у входа в фирменный магазин корейской электроники. Он еще не представлял, как распорядится этим «чудом с пруда», но с момента первого контакта в подъезде цинично определил ему роль пушечного мяса.

Костя где-то читал, что в распоряжении практически всех спецслужб имеются люди-роботы, которые благодаря биоинженерному воздействию на них готовы выполнять любую команду.

Убежденный в своих бесконечных способностях сверхчеловека, Мещеряков был уверен, что может подавлять волю любого визави без технических средств. Только дай возможность. Но поскольку таких возможностей те, кому он добровольно служил, ему не предоставляли, Костя решил испытать себя самостоятельно.

Вот он, реальный экземпляр утоления его амбиций, стоит у телеграфа практически в полном параличе. Протяни ему руку старшего брата, и он твой – на всю жизнь.

Помимо оттачивания мастерства супермена Аудитор, как кошка с мышкой, продолжал играть со своими милицейскими противниками.

Привел в исполнение приговор по губернатору и бесследно исчез. Выкрал из богатой квартиры предмет непонятного назначения и, от нечего делать изпод носа следствия увел единственного свидетеля. Захотел – и в аэропорту Домодедово вызывающе заглянул в глаза руководителю следственной бригады, своему главному преследователю. Правда, во взгляде того мента Аудитор прочел что-то недоброе для собственной персоны, но с легкостью, присущей двадцатисемилетнему возрасту, беззаботно отмахнулся. Показалось.

Из аэропорта он прямиком направился в старый московский район бывшей Немецкой слободы, где скрылся за воротами небольшого сада, в глубине которого находился слегка обветшалый купеческий особняк. На его входе красовалась скромная латунная табличка «Московский фонд содействия ветеранам МВД».

Уже несколько лет агент по кличке Аудитор находился в непосредственном контакте с бывшим министром внутренних дел Олегом Хохловым, а ныне – ответственным чиновником.

Когда математик-паинька, сын близких друзей, в чьей семье Олег Борисович нередко гостевал, обратился к нему с фантастической просьбой – взять его под свою опеку в качестве тайного агента, тот ошалело посмотрел на паренька.

– Если откажете, наломаю немало дров, так и знайте.

– Послушай, парень, это мне напоминает сцену из какого-то фильма, где Гайдар или Корчагин записывается в Красную Армию.

Они спускались по лестнице, куда Костик выскочил проводить гостя.

– Я ни тот и ни другой. Все надоело. Математика надоела, я ее щелкаю, как вы – семечки. Вот вам не надоело, что вас окружают одни умственные импотенты с трехклассным образованием? А у меня классные мозги. Идеи.

– Нескромно. Очень нескромно, студент Костик.

– Скромных студентов сегодня нет. Скромные уже вспахали всю целину и разгрузили все арбузы на железнодорожных товарных станциях. Отец о таких рассказывал… Так попробуете или нет?

– Давай еще встретимся, тогда и определимся. Позвони мне в субботу.

Все последующие за этим четыре года Аудитор постоянно находился на связи с Хохловым. Ему он и сдал картонную коробку, в которой находилась украденная из квартиры губернатора ваза.

Бывший министр сознавал значимость момента. Это был первый случай со времени подписания меморандума, когда контейнер с одним из экземпляров подписантов вернулся в альма-матер – секретный отдел МВД, где, собственно, и был изготовлен накануне выборов перед миллениумом. И хотя вот уже как год Хохлов в этом ведомстве не командовал, высокая должность и старые связи делали свое дело.

– Что делать с экспонатом? – Через десять минут, после того как контейнер был доставлен, Хохлов позвонил главе Администрации Президента Дорошину, главному координатору среди подписантов меморандума.

– В твоем бывшем ведомстве, в Музее славы МВД, еще имеются свободные полки? Туда и отправь. Шучу. Уничтожать надо, твои умельцы не предусмотрели альтернативы. А сам, будет вечерком минута, заскочи.

– Сегодня не смогу, у меня встреча с Аудитором, надо расспросить, как все прошло. А то у меня пока лишь однобокая информация – от своих ребят в министерстве.

Бывший министр действительно оказался двуликим Янусом. С одной стороны, следственную бригаду по расследованию убийства губернатора возглавлял его хороший приятель со времен работы в уголовном розыске, а с другой – именно ему Аудитор докладывал об исполнении поставленной задачи.

Возможность устранения предателя государственных интересов – губернатора Листова – обсуждал с ним только глава Администрации Президента Дорошин. Для обоих предательство государственных интересов было налицо. И позволить пьянице губернатору дальше продолжать болтать языком грозило крахом всему замыслу идеологов меморандума. Исполнителем был выбран Аудитор. К своим двадцати семи годам парень уже оправдал свое звонкое и несущее в себе постоянную угрозу агентское имя.

Подняв воротник своего щегольского плаща, Мещеряков перебежал улочку и, оказавшись за спиной прапорщика Пестова, тихо скомандовал:

– Кругом!

Ни жив ни мертв, охранник развернулся. Несмотря на клинический испуг, он обрадовался. Значит, этот офицер не шутил тогда в подъезде. Может, все обойдется. Слава богу, может, действительно откомандируют в Москву для дальнейшего прохождения службы.

– Значит так. – Аудитор нежно взял Пестова под руку. – Во-первых, давай без чинов. Во-вторых, служба, на которую ты поступишь, сверхсекретная. Запомни. И лишних вопросов не задавай. Ты Родину любишь?

– Так точно! – чуть ли не во весь голос отрапортовал бывший охранник.

– Прокол. Лишаешься увольнительной. Я же сказал тебе, что служба сверхсекретная, а ты голосишь, как иерихонская труба, да еще в самом центре столицы. Никто не должен знать, что ты из органов.

– Виноват, не учел.

– Ладно, проехали. Жить будешь на конспиративной квартире вплоть до моих особых указаний.

Мещеряков отвел прапорщика на съемную квартиру после того, как поведал своему «патрону» суть задуманного эксперимента по вызванному в Москву охраннику и получил его «добро».

Поначалу Хохлов не на шутку разозлился:

– Какого черта?! Серьезнейшая операция, а ты что вытворяешь?

Когда-то, в самом начале их странного сотрудничества, он не раз ловил себя на мысли, что его личный агент и по совместительству сын друзей является натуральным шизофреником, живущим в придуманном им самим виртуальном мире. Но долго этой мыслью генерал не озабочивался.

Если бы кто-то задался целью в последние годы проанализировать его собственные поступки и приказы, то, возможно, счел бы и его, мягко говоря, не совсем и не всегда адекватным здравому смыслу. Но кто у нас в стране, строго говоря, адекватен?! И может ли кто-то здесь вообще быть адекватным? Наверное, воздух виноват. При длительном воздействии вызывает коллапс мозга.

– Возможно, я смотрю на операцию, участвовать в которой вы меня пригласили, даже шире, чем вы, Олег Борисович, – нагло заявил бывший математик бывшему министру.

Они сидели в неприметном кафе на улице Большая Полянка, куда посторонние, как правило, не заглядывали в силу его «дворового» места расположения, и Хохлов не понимал, почему он мирится с такой манерой общения своего агента.

Но стоило тому изложить свои мысли, как генералу ничего не осталось, как согласиться.

– Я не знаю и не спрашиваю, для чего убрал губернатора и обокрал его квартиру, – рассуждал Мещеряков, потягивая бутылочку «Клинского», – но предполагаю разное. Ваша игра не закончена. Не так ли? Но для меня совершенно не важно, какая игра.

Он сделал большой глоток пива и кинул в рот пару соленых орешков.

– Этого исчезнувшего охранника наверняка будут искать. Он у них единственная зацепка. Причем перспективная. Я уже проследил, что в Москву вернулся их начальник следственной бригады. Ну, этот высокий усатый дядька. Симпатичный даже…

– Смирнягин, – сразу определил бывший министр.

Он нешуточно удивился информированности агента, но виду не подал. Смирнягин, как буквально позавчера сообщили ему информаторы в следственном комитете МВД, должен был сейчас находиться на Дальнем Востоке. Он прислал промежуточную докладную о ходе следствия и как раз доложил о странной истории воровства в квартире покойного.

– Вы слушаете, Олег Борисович? А то мне кажется, что вы думаете совсем о другом.

– Прости, я весь – внимание.

– Продолжаю. Обычно вы убираете нежелательных свидетелей, и осуществить это мне было, как два пальца… Ну, вы понимаете, что я хотел сказать. Но я подумал, что не лучше ли для вашей возможной игры напичкать «клиента» нужной информацией и потом сдать его с этой «панамой» официальному следствию?

– Извини, Костик, а с какого такого бодуна нам надо посвящать твоего охранника в информацию, которую, допустим, мы захотим скинуть? Что, следователи совсем?..

Мещеряков допил пиво и заказал себе еще.

– Не хотите ли еще кофе? – спросил он шефа. – Я закажу.

– Можно повторить. Но ты не ответил на мой вопрос.

Хохлов сделал вид, что не обратил внимания на последнюю реплику молодого человека про интерес к контейнеру, и в свою очередь попробовал развить подкинутую тему:

– Значит, ты говоришь, начинить его тухлой информацией, а потом сдать. Любопытно.

– Чего уж проще. Во время войны – я читал и в кино тоже видел, – противоборствующие разведки постоянно подкидывали друг другу «языков» с необходимой дезинформацией. Партизаны тоже этим не брезговали…

А у нас, с целой индустрией заказных убийств, исполнителей почему-то немедленно убирают. Глупо. Куда полезнее, например, помогать задерживать убийц, пусть признаются в «фальшивых» заказчиках, делятся тайной информацией, бросающей тень на третьих лиц. Вот вам, пожалуйста, двойной, тройной эффект за те же деньги. Хотите, я этим займусь, так сказать, на уровне логистики?

«Нет, он сумасшедший. На все сто процентов», – подумал Хохлов, а вслух сказал:

– Мне пора. Спасибо за лекцию. Я подумаю.

Этим же вечером на даче у Дорошина он рассказал, как прошла операция, а заодно пересказал мысли Аудитора.

– Интересно, интересно, – после короткого раздумья сказал Дорошин. – А вообще, Олег Борисович, как далеко может продвинуться следствие? Вы у нас на поверку – единственный специалист. Больше даже не с кем проконсультироваться.

– Не прибедняйтесь, Александр Максович. В этом деле профессиональные знания мало что могут решить. Здравый смысл, вот что здесь нужно! Что же касается моего мнения, то я конечно же его имею. Я рассуждаю следующим образом: раз до вас дошла информация о словесном поносе губернатора, она не сегодня-завтра попадет и в руки следствия, если не попала ранее. Просто дело об убийстве и болтовня о секретном документе, как говорится, предназначены для разных ушей. Я имею в виду разную специфику спецслужб. Но рано или поздно все состыкуется в одних руках.

– И тогда что? – вызывающе спросил Дорошин.

– Тогда одни будут искать убийцу и заказчика, а другие займутся странной информацией о неком секретном документе. Сами подумайте, какой классный материал для политической разведки. Я в этом, кстати, слаб.

– Я вам уже говорил, какие именно из пьяных хвастливых губернаторских признаний дошли до меня. Несколько фамилий, в том числе и моя. Суть документа он вряд ли мог пересказать, поскольку тогда я сразу упрятал его в контейнер. А если бы Листов попытался его вскрыть, ну захотелось человеку перечитать его на сон грядущий, мы бы получили сигнал о попытке вскрытия. Насколько я знаю, такого сигнала за время вашей работы в ведомстве не было.

– Вот именно, во время моей работы. А что потом было? Такую возможность нельзя исключать, хотя и вряд ли.

Хохлов живо представил себе покойного губернатора, сначала возлегающего на диване, потом – сидящего за столом и перечитывающего подписанный им документ.

– Да он, поди, и пароль забыл. С него станется.

– Вы о чем, Олег Борисович?

Гость охотно поделился своими видениями, чем вызвал живой смех Дорошина.

– Я вообще сомневаюсь, чтобы кто-то из людей, подписавших документ, захотел бы перечесть его на досуге. Ну разве что Борис Абрамович?! Да и то вряд ли. Он, полагаю, и так его наизусть знает. Кстати, его фамилия тоже была названа пьяным губернатором.

– Вот это как раз очень хорошо. Эленский сейчас для всех как красная тряпка, пусть туда следствие и движется. Надо же вообще ему куда-нибудь двигаться.

– А вы, Олег Борисович, посоветуйтесь с вашим Аудитором, без чинов. Понимаете? Он парень, как мне кажется, толковый.

«И стрелок отличный», – про себя подумал бывший министр внутренних дел.

Тайный сбор

Апрель 2002 года. Калужская область. 47 месяцев до объявления референдума

Глава 1

В бане невыносимо дурно пахло. В этом весьма традиционном для мужских загулов месте развлекалась странная компания. И хотя собиралась она здесь не в первый раз, привычного веселья на сей раз не наблюдалось.

Приехали без женщин, охотничьих ружей, спиннингов и прочего, поэтому на конюшню, поле для стендовой стрельбы, в бильярдную, на озеро, полное форели, никто даже не заглянул.

Сразу спустились в баню и не покидали ее уже пятый час. Все уже были более чем изрядно выпившими, но при этом не потеряли ориентации в локальном банном пространстве: сауну, бассейн, туалет и стаканы находили безупречно.

Большой дубовый стол был заставлен едой, бутылками с остатками водки и виски, пепельницами, полными недокуренных сигарет.

В дальнем углу, по соседству с дверью в сауну, уже скопилась груда использованных простыней, от которых и несло как с помойки.

С телеэкрана, висевшего под потолком, доносилось эхо какого-то футбольного матча, но сам матч никто не смотрел. Отчасти оттого, что экран просто нельзя было разглядеть из-за повисшего под потолком густого сизого дыма. Отчасти – футбольный репортаж был лишь звуковым фоном разговора, явно не предназначенного для чужих ушей.

– Вы мне все-таки объясните, как могло случиться, что все наши усилия из-за какого-то никем не читанного и даже не виданного меморандума могут превратиться в мираж, дурацкие фантазии дилетантов?

Те, кто следил за выражением лица человека, взявшего на себя роль старшего, бесспорно, обратили внимание на его подчеркнутую брезгливость при произнесении слова «меморандум».

Говоривший носил очки, но как раз в этот момент снял их и картинным жестом, не скрывая раздражения или даже гнева, бросил на стол. К счастью, они опустились не в салат и не в блюдо со студнем, а предусмотрительно точно – на скатерть.

Вопрос, прозвучавший из уст заместителя директора ФСБ Петра Семеновича Кушакова, одного из близких друзей Президента, был адресован человеку, состояние которого можно было диагностировать двумя словами: крепко пьян.

Но так мог подумать человек, не посвященный в тонкости общения присутствующих. Крепко пьяными они бывали довольно часто, но случалось подобное совсем в другом кругу. Это в пору президентства Бориса Николаевича Уралова пили, не боясь быть пьяными. И алкогольного куража в своем обществе не скрывали.

Сейчас в чиновничьей среде все обстояло иначе. Пить – пили, но этим не бравировали и в любой ситуации старались держать себя в руках.

Так что седоватый, но еще не старый мужчина, которому был адресован вопрос, не нуждался ни в рассоле, ни в купании в ледяной воде.

– Спросите у тех, кто стряпал ту бумагу. Это будет по адресу. А заодно и у оперативников, которые у себя под носом пропустили большой щелбан. Как же! Они были по горло заняты тем, что помогали олигархам выбрасывать на свет божий компромат друг на друга! Или я не прав? – довольно резко парировал начальник аналитической группы ФСБ полковник Мацкевич.

По складу своего характера он был совершенно чужд соблюдению любой иерархии, тем более якобы в своем кругу. Что, разумеется, не нравилось многим.

Леонид Сергеевич Мацкевич давно приучил сослуживцев, что всегда называл вещи своими именами. И от этого многим, в том числе и любителям попариться, становилось жарче, чем в сауне.

– Не надо кидать камни в мой огород, – немедленно огрызнулся его сосед по парилке, руководитель оперативного управления ФСБ Анатолий Петрович Попов, который был старым знакомым Кушакова еще со времен прежней службы в питерском управлении КГБ. Сейчас же ему совсем не хотелось ударить перед другом и начальником в грязь лицом, хотя вопрос Кушакова больше был по его части. – Тогда самого не закидают. Библию читал? И не надо тут про олигархов. Иных уж нет, и других не будет.

– Читал, и пораньше тебя. А что мне говорить – решу сам, – похоже, озлобился Мацкевич.

Однако на этот раз заводиться особо не стал, так как прекрасно понимал, что его вынужденный оппонент в действительности вряд ли в чем виноват. Слишком серьезная команда заварила всю эту кашу с меморандумом. Не чета, кстати, нынешней будет. Но вслух свою мысль не стал развивать.

Он перехватил недобрый взгляд Кушакова, который, слушая эту словесную перебранку, поймал себя на мысли, что ему совсем неинтересны тонкости работы спецподразделений. Его стихией всегда были политические манипуляции и, особенно в последнее время, интриги внутри постепенно формирующейся питерской команды политиков.

Если бы не предстояло докладывать наверх, они вообще вряд ли доверились бы Кушакову. Но докладывать было надо. Причем самому Президенту. Иного, как говорится, не дано. Вот почему и решили, прежде чем пустить информацию по служебным каналам, обсудить ее в неформальной обстановке. А Кушаков был именно тем человеком, который мог все преподнести Президенту как надо и сделать это раньше, чем другие. В аппаратных играх подобный маневр называли скромным глаголом – вскрыть нарыв.

– Что, собственно, произошло? – вызывающе спросил Попов. – Пьяница-губернатор насочинял историю о неком меморандуме, который он якобы подписывал аж три года назад в компании нескольких чиновников самого высокого ранга, включая самого Уралова.

– А нельзя ли уточнить? – попросил кто-то.

– Отчего же, можно.

Попов напряг затуманенную алкоголем память.

– Точно, упоминался Дорошин, он якобы собирал подписи. Сосед Листова по Дальнему Востоку губернатор Корнюшенко. Он, кстати, на той же пьянке косвенно подтвердил, что по его просьбе и самого Дорошина привлек этого золотого магната. Упоминался еще нефтегазовый король Огнев, олигарх Эленский, будь они неладны. Что нес Листов, нам доподлинно неизвестно… Поток сознания…

Кушаков хотя и старался держать себя в руках, но водочные пары все же делали свое дело. Злоба так и пылала в нем.

– Ничего мы не знаем. Всех, кто его подписал, не знаем. Содержания этого меморандума не знаем. Для чего он задуман – тоже не знаем. Послушать Листова, так для него главное, что он оказался в такой компании и вот, дескать, какой крутой.

Это – первое! А второе, если верить его болтовне, Дорошин и иже с ним придумали такую заморочку, которая якобы не позволит переломать хребет их дерьмократической братии. Заметьте, никому! Это, стало быть, его, жулика и коррупционера Листова, ни мы, ни Президент, ни Председатель Правительства, не можем остановить! Руки, дескать, коротки.

– Простите, но вы, Петр Семенович, как-то странно все видите, – вмешался Мацкевич. – Мои аналитики, если продраться через мат-перемат монолога Листова и его элементарную неспособность четко излагать свои мысли, увидели кое-что серьезнее ломки чужих хребтов.

Да. Листов – коррупционер. Хотя и это пока никем не доказано. Да, с такими чиновниками, как он, надо бороться. Кто спорит?! Но судя по запомнившимся ему фамилиям, все это не похоже на заговор недоумков. Да и зачем людям, облеченным властью, «заговариваться»?

Из этого посыла, да и ряда других нюансов мы сделали отличный от вашей точки зрения вывод. Суть его в том, что три года назад, также накануне выборов 2000 года, некая группа явно не рядовых людей строго конфиденциально обсуждала, как сложится будущее нашей страны. Еще раз обращаю внимание, что обсуждала не в правительстве, не на Президентском совете, не в Думе или Совете федерации, а у кого-то на даче или, я не удивлюсь тому, тоже в бане.

Мацкевич почувствовал себя в своей тарелке, будто, наконец, занимается привычной для своей группы аналитической пристрелкой. Он увидел, что завладел вниманием банной аудитории – людей, обернутых белыми простынями. Даже хмель, как показалось ему, у всех как ветром сдуло.

– Прошу обратить внимание, что упомянуты Дорошин и Эленский. Могут ли оба в данном контексте действовать самостоятельно? Не маячит ли за ними фигура Уралова?! А это, я вам доложу, уже не шутки.

– Подожди, не части, – словно встревожившись, что от него уходит инициатива, перебил Кушаков. – Тут без пол-литра не разберешься. Предлагаю смочить горло.

И картинным жестом патриарха, пусть и местного масштаба, стал разливать водку.

Все без прежнего удовольствия в абсолютной тишине выпили. Выпил даже недовольный тем, что его оборвали не вовремя, полковник Мацкевич. Тем не менее он собрался и сухо продолжил.

– Как сложится будущее нашей страны? – повторил он последнюю фразу своего монолога, словно на сей раз задал вопрос сам себе.

Мацкевич уставился на только что опорожненный стакан, будто там, на его дне, вдруг открылось ему это самое будущее.

– А вы сами как бы ответили на этот вопрос? – оживился молодой черноволосый мужчина, сидевший в самом углу спиной к телевизору и до сих пор не принимавший участия в разговоре.

Он практически не ходил в парилку, так как после первого же захода его белоснежное тело покрылось мелкими розовыми пятнами, напоминающими потницу у младенца. Пил он весьма осторожно, больше, как говорят в таких случаях, для компании. Ел в отличие от других не руками, а только вилкой. И вообще в этом банном кругу смотрелся абсолютно инородным «телом».

Между тем это был не кто иной, как Михаил Юрьевич Умнов, один из ведущих кремлевских политических «режиссеров». Его знали практически все, кто парился здесь в эту ночь. Знали в основном заочно. Но кто его сюда пригласил, оставалось загадкой.

«Скорее всего, Кушаков, – подумал Мацкевич. – Больше некому».

Но тот сам терялся в догадках и всячески, особенно при встрече, когда все несколько часов назад только вывалились из машин, делал вид, что так и задумано.

Мацкевич удивленно поднял глаза на Умнова и в присущей ему агрессивно-безапелляционной манере заявил:

– Что думаю я? У меня сейчас туман в голове и пустота. Как в этом стакане. И потом, на эту тему мне думать не надо. Пусть политики думают.

– Тоже ответ. Но я все же хотел бы до конца услышать вашу точку зрения, – как можно дружелюбнее буквально попросил неожиданный гость.

– Что ж, если настаиваете, извольте. Если судить по времени составления меморандума, то он совпал с политическим решением о преемнике Президента. С этим, как известно, решили. А вот посыл, механизм его принятия, лично для меня, да и, видимо, для большинства, неизвестен. Между тем «Семья» все же окончательно была не уверена, что с выбором нового Президента взятый страной курс останется неизменным. Кстати, на ваш прямой вопрос, хоть и побаиваюсь, отвечу также прямо. Пока лично я оптимистичного будущего для страны, которой служу, тоже не вижу.

«Такое признание дорогого стоит», – про себя отметил Умнов.

Мацкевич между тем продолжал:

– Скорее всего, создатели меморандума смотрели в будущее тоже не очень оптимистично. И поэтому доверились секретному документу. На мой взгляд, он и есть невидимая часть айсберга, объясняющая приводные ремни механизма выбора преемника. Наши спецы считают, что в документе прописаны некие правила развития страны на обозримые годы. И подписав документ, его создатели посчитали себя гарантами избранного ими курса. Насколько это вообще возможно, разумеется.

– Налицо заговор! И он угрожает безопасности страны. Самому Президенту угрожает. Вы хоть это понимаете?

От волнения Кушаков вскочил, вслед за ним поднялись и другие. Вывод аналитика ФСБ и мгновенный приговор по нему вышестоящего начальства был настолько серьезен, что весь его глубокий и устрашающий смысл не сразу дошел до присутствующих.

– Прошляпили заговор. Ладно, я в то время в Питере мелкой сошкой еще был, а вы куда смотрели?

Вопрос Кушакова явно выгораживал Попова и, строго говоря, адресован был двум людям: Мацкевичу, который давно числился в старожилах КГБ-ФСБ, и самому Умнову.

Тот, пожалуй, был к этому готов. Просто потому, что три года назад уже ходил кремлевскими коридорами, набираясь ума и закулисной силы. Бывшего менеджера одного из столичных банков пригласили на работу в Кремль как раз накануне думских выборов с одной-единственной целью – расколоть коммунистическую оппозицию. С чем он весьма успешно справился, заслужив доверие прежней администрации и Президента. И вот сейчас, вместо того чтобы целиком и полностью сосредоточиться на обсуждении только что услышанного, Умнов в мыслях своих отклонился совсем в другом направлении.

До Михаила Юрьевича, всегда уверенного на все сто процентов в безграничном доверии к собственной персоне со стороны других, в эти минуты вдруг стало доходить, что это далеко не так. О меморандуме, например, как выяснилось, его, почти великого Мишу Умнова, в известность не поставили. Уже три года прошло, а он ни сном ни духом…

Это открытие просто так пережить было невозможно. Именно здесь, в какой-то несуразной для него обстановке, Умнов окончательно поверил в реальность существования секретного документа и ясно осознал, что его чиновничье самолюбие самым наглым образом ущемлено.

Глава 2

Про некий секретный документ Умнов впервые услышал, как ни обидно было ему это осознавать, совершенно неожиданно. Когда к нему с очередной просьбой напросился давний приятель, которого Умнов про себя именовал Плательщиком. Разумеется, приятеля величали иначе, но уважительное прозвище прилипло к нему потому, что кошелек аграрника был всегда радушно открыт для исключительно благородных целей.

Умнов, хотя и считался одним из самых богатых чиновников в президентской Администрации, этим кошельком также не брезговал. Конечно же исключительно для благородных целей.

Так или иначе, с добрейшим, хотя и прилипчивым Плательщиком, возглавлявшим одну из крупнейших организаций – производителей водки, считаться было необходимо. И помогать тому – тем более. Что, собственно, и сделал великий Миша Умнов, одним звонком решивший проблему приятеля.

Аграрник-интеллигент рассыпался в благодарности, а затем вдруг предложил:

– Махнем в субботу в мое охотхозяйство? Там люди приличные соберутся. Кушаков, например.

И поскольку никаких фамилий, кроме Кушакова, он не знал, ограничился ею.

Михаил Юрьевич встрепенулся и с интересом взглянул на Плательщика. Природа взаимоотношений аграрника с генералом ФСБ лежала на поверхности, и Умнов наверняка бы сразу отказался от столь «лестного» для себя предложения. Но говорливый и добродушный приятель продолжал приглашать:

– Кстати, ты бы сошелся с Кушаковым. Кадр перспективный. Друг!

При этом он выразительно показал глазами наверх.

– Ему и помочь надо. Тебе мозгов не занимать, а у него, чую, проблемы. Ты же знаешь, мы с ним соседствуем дачами. Так вот, в таком трансе, как в последние дни, я его никогда не видел. Позавчера выпивали слегка, так он признался, что может вылететь из органов. И все из-за какого-то документа, который подписали «ваши» и который теперь может стать миной замедленного действия. Под всеми вами.

Плательщик опять вознес глаза к небу, намекая, под кого именно заложена мина.

Умнов пытливо посмотрел на гостя черными, как смоль, глазами. Вроде не пьян. Может, тогда с соседом по даче напились до чертиков?

– Почему нет? С удовольствием поеду с вами. Только ты никого не ставь заранее в известность. Лады?

Плательщик искренне обрадовался, что приятель согласился поехать в охотхозяйство. Тем более, что общаться там с Умновым ему было явно приятнее, чем с генералами с Лубянки. На радостях он не обратил внимания на то, что его высокопоставленный знакомый никак не прореагировал на «мину» и тонко ушел от щекотливой темы. Хотя это явно было не в его характере.

– А ты что делаешь, например, завтра? – спросил Миша. – Чертовски хочется вкусно пожрать.

– Намек понял, завтра позвоню часов в двенадцать и скажу, куда пойдем.

Хозяин кабинета никогда не вел деликатных разговоров на рабочем месте. А слетевшая с болтливого языка приятеля фраза о некой секретной бумаге явно была не для чужих ушей. Она настолько заинтриговала Михаила Юрьевича, что он непременно решил вернуться к ней в более подходящем месте. Идея с рестораном была в самый раз. «Чем черт не шутит?! Может, вся эта история с таинственной „миной“ не пьяный бред? Тогда игра стоит свеч! И в Калугу потащусь, и в ресторан», – думал Умнов, выпроваживая гостя.

Глава 3

На следующий день Умнов уже обедал с Плательщиком.

Апрель оказался удивительно теплым, и они договорились отобедать в недавно открытом плавучем ресторане «Шатер» на Чистых прудах. Так сказать, на свежем воздухе.

Не успели устроиться прямо у воды, в которой весело плескались прикормленные утята, как к ним живо подлетел хозяин заведения.

Было совершенно ясно, что Плательщик уведомил его о визите заранее, чтобы все было в ажуре.

Илья, а именно так звали хозяина, со странной для совершенного трезвенника фамилией Бухарский, являлся одним из лучших рестораторов столицы. А поскольку Умнов мнил себя истинным гурманом, новая точка, о которой уже шумела тусовочная Москва, была лучшим местом для встречи.

Ресторатор, почтительно склоняясь над ухом важного гостя, настоятельно рекомендовал остановить свой выбор на мясном карпаччо, изюминкой которого были добавленные в блюдо черные трюфеля. А на горячее предложил гостям филе молодой утки с соусом из черешни.

– Филе специально для вас по особому рецепту приготовит наш шеф-повар. Вы знаете нашего шефповара Давида?

Бухарский многозначительно посмотрел на гостя, а тот, понимая, что не знать Давида человеку его круга просто неприлично, уверенно кивнул.

Давид, повар, которого выписали специально из Лиона – столицы французской гастрономии, – был известен всей Москве по кулинарным передачам на НТВ. Он оказался для удачливого ресторатора выигрышным «лотерейным билетом», благодаря которому ресторан снискал признание широких слоев гурманов столицы.

Важный гость не стал спорить по поводу меню. Сейчас ему во сто крат интереснее были не еда, не солнышко, слегка ласкавшее черную гладь пруда, а те обстоятельства, из-за которых его «дернул» из Кремля «алкогольный король».

«Король» между тем еще размышлял над заказом, но поскольку гость уже завершил эту процедуру, он не стал мудрствовать и остановился на салате с рукколой и большом бифштексе из телятины.

От спиртного оба деликатно отказались, предпочтя минеральную воду.

– Знаешь, здесь неплохо, – заметил, осмотревшись, Умнов.

– Что верно, то верно, – согласился его спутник. – Только я не понимаю, этот шатер – по стилю какая-то сплошная Азия. А еда – французская. Ну, еще японской немного.

– Так сейчас модно. Стиль фьюжн. Может, слышал?

– Нет, не слышал. Бывал, наверное, в таких местах, но как-то не обращал внимания.

– Эта штука уже заполонила Европу. Людям нравится. Собственно, что в этом плохого? Тут тебе рядом французская и юго-восточная кухня. Итальянская соседствует с мексиканской или индийской. Особенно такой стиль популярен в Лондоне, Амстердаме, Брюсселе.

– Так и у нас похожего добра полно. Ну что, может, приступим?

Еда уже стояла на столе, и Михаил решил отложить разговор до кофе. Тем более, что давно следовал светскому правилу: за едой не вести серьезных разговоров. Если, конечно, приятель не достанет расспросами.

На веранде «Шатра» становилось все многолюднее. Бомонд, одуревший после зимы от долгожданного тепла, как по команде, разом разоблачился. Особенно дамы, открыв жадным, как после сна, мужским эмоциям островки своих нежных и томных тел. Разумеется, наиболее привлекательных с их точки зрения.

Оба приятеля то и дело бросали по сторонам прицельно-изучающие взгляды.

– Ты прямо как на охоте. Только ружья не хватает да смотровой вышки, – удачно, как ему показалось, пошутил Умнов.

Откинушись на спинку кресла, Плательщик сладко зевал.

– Кстати, насчет охотхозяйства, куда ты меня пригласил. Ружье брать или винтовку? – проявил чудеса осведомленности Михаил, ни разу не державший ни ружья, ни винтовки, ни даже удочки.

– В том-то и дело, что ничего не надо брать. Во-первых, если понадобится, там все имеется. Во-вторых, охота не планируется. Я тебя в баню звал. К нужным людям.

Принесли кофе.

– Люблю эспрессо, – томно заметил Михаил, делая первый глоток. Что может быть лучше первого глотка кофе? Разве что последний?

– А я люблю первый глоток пива. Знаешь, как в молодости, холодное, из кружки, по двадцать две копейки.

– Так ты говоришь, что стоит пообщаться с Кушаковым? – вновь вырулил на свою тему Умнов.

– Я ж тебе говорил, что он мой сосед. А соседи всегда не виду. Там у нас, на грядках, люди раскрываются быстро. Или тебе мой сосед совсем уж невмоготу? Спору нет, Кушаков хоть и душа-человек, но не простой. А кто из них простые люди? Но познакомиться надо. Не помешает.

– А что, ты говорил, у него за проблемы? – осторожно спросил Умнов.

– Да я толком не знаю, во все тонкости не посвящен, – с сожалением сказал водочный король. – Знаю только то, что я тебе вчера сказал, вот и все. На свою голову Кушаков вывел кого-то на чистую воду и теперь не знает, что с этим делать. Ну, с той самой бумагой.

– А что это он с тобой откровенничает? – в лоб задал вопрос Умнов. – Уверен, что на той бумаге стоит гриф «секретно». А он, далеко не такой простой, с тобой ее обсуждает.

– Ничего он не обсуждает, а так, с горя сказал. И потом, есть ли на той бумаге гриф или нет, никому не известно. Бумагу-то вообще никто не видел. Кушакову тоже кто-то, получается, сболтнул. Вот он и гадает на кофейной гуще. Теперь и ты туда же.

Умнов понял, что от приятеля вряд ли добьется чего-либо конкретного, и решил закрыть тему.

– В общем, я с тобой в баню поеду. Только, как мы вчера договорились, заранее никого не оповещай и не говори, что ты меня пригласил. Пусть сами догадываются. Там, как я понимаю, гадалок с Лубянки будет немало.

– Не знаю.

– И вот еще что. Ты мне план, как туда ехать, нарисуй. Я сам подъеду.

– Хорошо, – быстро согласился приятель. Он быстро положил в папку со счетом за обед двести долларов и еще пятьсот рублей «на чай» и встал одновременно с Умновым. Подошедший хозяин заведения сам лично проводил их.

На улице пахло Ее Величеством Весной.

Глава 4

Вырвавшись из тяжких цепей нахлынувших воспоминаний, которые, собственно, и подтолкнули его, заместителя главы Администрации Президента, присоединиться к банной компании, Михаил Юрьевич мыслями вновь вернулся в прокуренную комнату, где горы бутылок и тарелок с едой уже сменил дымившийся самовар.

– Такое впечатление, что провалился в сон, – виновато, совсем как школьник на дополнительном уроке, сказал он собравшимся. – О, чаек – это здорово. То, что доктор прописал.

– Не доктор, а вот он – наш гостеприимный хозяин. – Кушаков решил, что настал подходящий момент представить Умнову своего соседа по даче – Плательщика. – А то, что сон сморил – так с кем не бывает? Сейчас чайку примем и продолжим обсуждение.

Все, кто сидел за столом, дружно его поддержали.

– Действительно, давайте что-то решать, – предложил Кушаков.

– А что, собственно, решать? – неожиданно спросил Умнов.

– Для начала – как сформулировать информацию наверх?

Этого Кушаков действительно не представлял. Ситуация была, прямо сказать, весьма щекотливая. И принимать решение в одиночку Кушакову явно не хотелось.

– Я бы на вашем месте пока не светился вообще. По крайней мере, пока, – рассудительно заметил Умнов. – Если даже предположить, что уважаемый Леонид Сергеевич, – тут он сделал галантный поклон головой в сторону полковника Мацкевича, – прав, то в настоящий момент просто не та политическая ситуация, чтобы некие силы могли использовать этот гипотетический документ.

Умнов продумал свою игру заранее и сейчас всячески старался авторитетно убедить офицеров ФСБ, что нет никаких сколько-нибудь серьезных предпосылок идти на доклад к Самому. С чем идти? Со слухами? Сплетнями? Домыслами? Несерьезно. Тем более что пока, мол, политикой, на его взгляд, и не пахнет. Скорее, хозяйственные разборки, передел нахапанной собственности.

– Я согласен, – коротко вставил свое слово аналитик ФСБ Мацкевич.

– Поддерживаю ваше мнение, – счел нужным высказаться и Попов. Хотя уж чье-чье, а его мнение сейчас мало кого интересовало.

– Тогда подведем итог.

Кушаков разлил по стаканам.

Этого опытного служаку беспокоило лишь одно – раз докладывать Президенту нечего, то кто взвалит на себя ответственность за это решение? Ведь случись потом что, виноватыми станут все они. За исключением, пожалуй, Умнова.

– Плохо мы сработали. Конкретики нет, одни предположения, догадки. Никак не годится. Поэтому попросим товарища Умнова, который лучше нас всех помнит обстановку времени составления документа и к тому же лучше нас ориентируется в таких делах, самому и решить, надо ли докладывать или не надо. Ведь все и тогда, и сейчас вокруг вас крутится, уважаемый Михаил Юрьевич? Не так ли?

Сладкая пилюля не оказалась сладкой. Михаил понял, куда клонил высокий эфэсбэшный чиновник. Но он не был бы «серым кардиналом» Михаилом Умновым, чтобы испугаться какой-то мелкой подставы.

– Попробую провести разведку среди возможных участников событий, – якобы согласился он, по сути, не давая ответа на поставленный Кушаковым вопрос.

«Если вдруг пишут разговор на пленку, потом не придерутся. Хотя вряд ли пишут, кишка тонка. Разве что хозяин бани самовольно посмеет? Ну и хрен с ним».

– Настаиваю на формулировке заговора! – счел необходимым добавить заместитель директора ФСБ. – Если все-таки будете докладывать.

Полковник Попов согласно закивал.

– Опомнитесь, господа. Какой такой заговор, если почти все прежнее руководство страны в этом участвовало. А то, что мимо лично меня прошло, тоже дает кое-какой вектор для размышлений.

Умнов, словно не замечая реакции на сказанное, продолжил:

– Лично я догадываюсь, откуда могут ноги расти, и обещаю досконально по первому вашему зову, тем более если ситуация будет как-то развиваться, предстать перед вами и все доложить. «Железные люди: пили-пили, а под утро все трезвы, как три богатыря на картине, что висит напротив», – тихонько оглядев компанию, подумал заместитель главы президентской Администрации.

– Сейчас бы бабу, – мечтательно бросил водочный король Гладков и первым стал одеваться. – Но увы…

– Вот ты бы и обеспечил нам по «грелке», – наконец засмеялся и Кушаков. – Тебя, приятель, за язык никто не тянул.

И повернувшись к сонным офицерам, добавил:

– В понедельник к 18.00 ко мне с предложениями по дальнейшей разработке темы. А теперь – одеваться.

Пасьянс на троих

Январь – март 2003 года. 38 месяцев до объявления референдума

Глава 1

Три месяца оперативной разработки по убитому губернатору прошли почти что даром. Никакой сколько-нибудь серьезной конкретики по делу, кроме притянутых за уши выводов, связанных с переделом собственности на золотом и рыбном рынке страны, у группы Смирнягина практически не было.

Группу расформировали окончательно после того, как полковника вернули в Москву. Но в свой кабинет в Главном следственном управлении МВД он не вернулся, хотя рабочее место за ним оставили. Местные сплетни доносили, что его и еще двух офицеров откомандировали в некую группу под началом ФСБ. Что было сущей правдой.

Полковника по рекомендации Мацкевича забрали для разработки операции «Меморандум», заместителем к руководителю оперативного управления ФСБ Попову.

Сказать, что спустя полгода после того, как губернатор «слил» явно секретную информацию о неком глубоко законспирированном документе, следствие серьезно продвинулось вперед, было бы явным преувеличением.

Единственное, что принципиально изменило подход к расследованию дела, – это даже не сам факт убийства губернатора – в России за последние годы уже привыкли к подобным методам выяснения отношений. Ситуацию «перевернули» те странности в ходе следствия, которые происходили после убийства в вотчине покойного, о чем решился проинформировать коллег полковник Мацкевич на очередном совещании в кабинете заместителя директора ФСБ Кушакова.

Докладывал непосредственно Смирнягин, после чего, собственно, его и забрали в новую команду.

Все слушали сообщение милицейского чина разинув рты.

– Поэтому после всего вышеизложенного предлагаю к вашим плановым мероприятиям добавить следующее…

Смирнягин степенно погладил свои замечательные, в пол-лица усы, перевел дух и стал излагать буквально по пунктам:

1. Поставить крест на экономических версиях убийства губернатора и пока предположить, что его убили в связи с меморандумом.

2. Дать следственную оценку несанкционированному проникновению в квартиру убитого неизвестного, представившегося офицером ФСО, и выявить его.

3. Направить все усилия на поиск охранника, исчезнувшего из поля зрения следствия после несанкционированного проникновения в охранявшуюся им квартиру.

4. Ответить на вопрос, почему была украдена из квартиры Листова копеечная, по мнению его жены, ваза.

– У меня все, – закончил Смирнягин и присел на дальнее от стола Кушакова свободное место.

Полное безмолвие в кабинете первым нарушил сам генерал:

– Александр Васильевич, что вы так далеко от меня сели? ФСБ – МВД – дружба! Садитесь рядом с Поповым. Какие будут суждения, товарищи?

– У меня лишь одна ремарка по первому выводу Смирнягина. Вы позволите, Петр Семенович?

Мацкевич, попросивший слова, сиял как масленичный блин. Еще бы! Это его друг и однокашник дал шанс всей команде.

– Я бы не ходил вокруг да около, как Александр Васильевич, а сразу бы переквалифицировал дело об убийстве губернатора в политическое, безальтернативно связал его с раскрытием фактора «меморандум». И что самое, на мой взгляд, главное – это признание факта присутствия в игре серьезного политического участника, стоящего и за убийством, и за исчезновением, и за похищением.

– Примем к сведению, – коротко подвел черту Кушаков. Осталось непонятным, согласился он с предложением главного аналитика ФСБ или нет. Хозяин кабинета сразу не мог понять, как отнесутся в Администрации Президента к подобному повороту событий. Поэтому ушел от прямой оценки сказанного Мацкевичем.

– Ты куда? – спросил Мацкевич своего друга, когда все разошлись.

– Заеду, пожалуй, с ребятами потолкую.

Другого ответа Леонид Сергеевич и не ожидал. Он прекрасно сознавал, как ненавидит Смирнягин возвращаться в свою постоянно пустую квартиру, где даже мыши не обитали за неимением регулярного довольствия.

Любые командировки типа дальневосточной – чем продолжительнее, тем лучше – были для друга спасением от затянувшегося одиночества. Знал Мацкевич и причину его холостяцкого образа жизни – собственная жена Валя.

– Надо срочно тебя женить, Александр Васильевич.

– Да брось ты…

– Хочешь, пройдемся по Чистым прудам, как в былые времена?

– Давай прошвырнемся, если не в обузу. А там куда-нибудь заглянем, поужинаем.

Оба приказали водителям ждать их в Ивановском переулке и пошли вверх по Мясницкой, к бульварам.

– Не очень я тебе испортил жизнь, отозвав в Москву?

– Не гневи Бога, Леонид. Знаешь, сколько я дел расследовал на своем веку? Пару сотен наберется, поверь. Понимаешь, к чему это я? Да к тому, что всем нутром следователя чую: такого тонкого дела у меня еще не было и вряд ли будет еще. А ты говоришь!

Друзья обогнули Главпочтамт и свернули к прудам.

– Для чего, дружище, мы существуем? – неожиданно спросил Мацкевич.

– Кто это мы – два индивидуума в погонах? Или ты о человечестве? Которому, кстати, на заре нашей с тобой молодости был поставлен неутешительный диагноз. Помнишь фильм «Девять дней одного года»? Там Баталов так, между прочим, за чаем, говорит с экрана: «Человечество глупеет день ото дня».

– Прости, но мой вопрос был гораздо прозаичнее. Для чего существуем мы, спецслужбы… Твоя, моя, например.

В их повседневной суетливой, на износ, жизни практически не оставалось времени даже на самые простенькие философские разговоры, которые они вели очень часто в молодости.

Поэтому оба обрадовались завязывающейся теме, тем более что прогулка весьма располагала.

Вечер был достаточно теплым, дождь закончился, но асфальт еще не успел подсохнуть, и блики от уличной рекламы, фар проезжающих мимо машин и трамваев рисовали на этом черном полотне улицы причудливые картины.

– Как для чего мы существуем? – неуверенным голосом переспросил Смирнягин. – Прежде всего для защиты государственных интересов.

– А где ты сейчас видишь государственные интересы, которые нуждаются в нашей с тобой защите? Вот мы с тобой только что прошли Главпочтамт. – Мацкевич махнул рукой за плечо, в сторону оставшегося позади почтамта. – Ты давно там не был?

– Очень давно.

– Жаль, тогда, боюсь, ты меня не поймешь. Понимаешь, не знаю, как ты, Александр Васильевич, а я, когда заходил туда прежде, попадал в государственный институт. А зайди сейчас. Содом и Гоморра: палатки, грязь, неразбериха. Вот мне и кажется, что все наши государственные институты сегодня похожи на почтамт. Палатки, грязь. Грязь, палатки. И где твои высокие государственные интересы, которые наши спецслужбы призваны защищать?

– Ну ты уж совсем, дружище…

– Не совсем, а в частности. Где во всей этой истории суть, где и в чем государственные интересы? Помяни мои слова: чем глубже мы начнем копать, тем быстрее вся эта история с меморандумом превратится черт-те во что. Не в защиту государственных интересов, а в прикрытие чьих-то амбициозных планов, чьих-то корыстных замыслов. Надоело!

Помнишь, был такой генерал Бобков, ну, из нашего ведомства? Десять лет назад ушел в банк, был там царь и бог, заработал кучу денег. И защищал понятно какие интересы – коммерческие. Просто и ясно. И наши нервы… – Мацкевич недоговорил и как-то неловко прислонился к стене дома, схватившись за сердце.

– У тебя нитроглицерин есть? – тихо произнес он.

Растерявшийся Смирнягин отрицательно покачал головой.

– Плохо. Там – в машине…

Ресторан находился уже рядом, за углом.

Машина, куда с трудом усадили полковника, помчалась вниз, на Солянку, потом – вверх, на Лубянку, и резко затормозила у поликлиники ФСБ в Кисельном переулке.

– Инфаркт? – нетерпеливо спросил Смирнягин, когда дежурный врач вышел к нему из процедурного кабинета.

– Возможно. Но в клинике диагноз поставят точнее. Одно могу вам сказать – вы привезли полковника вовремя. Процесс, по крайней мере, удалось локализовать.

– Можно его увидеть?

– Нежелательно, но на секунду разрешу.

– Васильич, слушай меня – ищи майора ФСО. Сейчас он основной. А Попов пусть ищет подписантов меморандума. И еще, сообщи Валентине Сергеевне, пусть завтра меня проведает.

Где-то к середине следующего дня выяснилось, что у Мацкевича никакого инфаркта нет. Заурядная стенокардия. Но недельки две в больничной палате ему обеспечены. И на том, как говорится, спасибо.

Глава 2

Уже вторую неделю Москва «отмокала» от новогодних праздников, щедро подаренных обществу в конце прошлого года.

Дмитрий Мальцев, единственный вольнонаемный сотрудник аналитической группы ФСБ, позвонил Смирнягину и попросил о встрече.

– Неужели тарелочка с голубой каемочкой? – спросил он в телефонную трубку, ориентируясь больше на приподнятый голос аналитика, чем на возможность реального результата.

Этот молодой и толковый парень, выпускник математического факультета Физтеха, уже более двух месяцев дневал и ночевал в аэропортах – искал хоть какую-то ниточку к Аудитору.

Разумеется, Дмитрий понятия не имел об агентской кличке неизвестного майора ФСО, который несанкционированно, самым наглым образом проник в квартиру убитого губернатора.

Перед тем как пуститься в активный розыск, Мальцев сочинил за подписью Смирнягина официальный запрос на имя начальника ФСО Муромцева по поводу наличия в подведомственной структуре офицера, который был бы командирован на Дальний Восток в период с 18 по 25 октября.

– А это обязательно? – недовольно поморщился полковник, покручивая свои шикарные усы. Те, кто знал его хорошо, были прекрасно осведомлены, что это признак глубоких раздумий.

Казалось бы, пустяк – направить по инстанции официальное письмо и получить на него официальный ответ. Но доселе малоискушенный в иерархических делах ведомств Смирнягин нутром чувствовал, что реакция может оказаться непредсказуемой, если, не ведая того, запрос «даст под дых» какой-нибудь операции этого ведомства.

Александр Васильевич набрал номер телефона генерала Кушакова и попросил подписать письмо.

– Считаю, что так будет солиднее, Петр Семенович, – пояснил он.

Но не тут-то было. К сожалению, видеотелефона на столе у Смирнягина не было, а то бы он увидел своего нового куратора во всей красе.

Заместитель директора ФСБ сначала заерзал в кресле, затем замахал своими короткими ручками, а в трубку весомо сказал:

– Нет уж. Идея твоя? Ты и подписывай. По результату доложишь.

– Идея вообще-то не моя, а Мальцева. Но она здравая. Если не ответят, значит, не туда, куда надо, нос сунули. Ответят – узнаем по существу запроса.

– Ну, видишь, как все здорово, – засмеялся в трубку Кушаков и дал отбой.

Не консультируясь больше ни с кем, Смирнягин размашисто подписал письмо и передал Мальцеву.

– Отправишь от моего имени.

«Мужик! – подумал про себя Мальцев, который присутствовал при тактической пикировке высоких начальников. – Даром, что ли, такие усищи себе позволяет».

Ответ из ФСО пришел также фельдпочтой через три дня: «На ваш запрос сообщаем, что никто из кадровых сотрудников Федеральной службы охраны в указанный период в указанный регион командирован не был». Дата. Подпись начальника кадровой службы, фамилия которого ни Смирнягину, ни Мальцеву ничего не говорила.

– Вот и понимай, как знаешь, – с нескрываемой досадой прокомментировал ответ полковник. – Кадровые, например, не направлялись. А не кадровые?.. И все-таки, Дмитрий, это скорее положительный ответ, чем отрицательный. И наш майор – скорее всего самозванец. А это еще более интересно. Так что действуй.

«Неужели я этого гонца не вычислю? – азартно убеждал сам себя Дмитрий на утро следующего дня. – Ведь если он летал в вотчину Листова, то, стало быть, и возвращался обратно. Факт бесспорный. Поездом не доберешься. Значит, он покупал билеты на самолет. Значит, я его вычислю».

За контрольные параметры розыска Дмитрий взял неделю после гибели губернатора. По косвенным данным именно в этот период неизвестный «майор ФСО» летал на свое «задание».

Скрупулезно загрузив в усовершенствованную программу все данные о конкретно интересующих его рейсах, Дмитрий удивился и даже обрадовался. Таковых оказалось не очень и много – 16, в среднем по 150 человек на борт, всего чуть более 2400 человек.

Для компьютера Мальцева – работы на пару часов.

Но поразмыслив, он решил усложнить задачу, дабы не возвращаться к ней вновь. Он запросил у службы пассажирских перевозок Министерства транспорта все данные прошлого года по рейсам на Дальний Восток и обратно из всех городов России, а также чартеры искомого периода.

Как назло, в ту злополучную неделю были выполнены 52 рейса. И поскольку каждый из них был переполнен, «Сирена» выдала список пассажиров из 4920 человек. Но самым катастрофичным оказалось то, что практически добрая треть попала в сетку под грифом «туда и обратно» – 1842 фамилии.

Мальцев сразу стал читать список, хотя количество фамилий в нем пугало.

У этого молодого аналитика, в данный момент, по сути, совместившего в себе функции аналитика и оперативника, настоящее дело было всего четвертым в жизни. Но первым, в котором ему отвели самостоятельную роль. Это было здорово, интересно и опасно одновременно. Но сыграть ее плохо он никак не мог себе позволить.

«Надо этот список несколько препарировать», – решил Мальцев и ввел задание: вычленить «парные» полеты на московских рейсах.

Компьютер бесстрастно выдал 345 фамилий.

«С них, пожалуй, и начнем. – Дмитрий подбодрил себя конфеткой, сладко покатал ее во рту и мечтательно проглотил. – Что там еще полезного собрано о нашем клиенте?»

Он нашел файл о предполагаемом возрасте, приметах, одежде «майора» и прочих весьма ограниченных деталях, кем-то кому-то пересказанных, а позже, еще в Домодедове, зафиксированных Смирнягиным.

– И на том спасибо Александру Васильевичу. А иначе вообще непонятно, кого надо было бы искать.

Мальцев продолжал что-то еще бубнить себе под нос, хрюкать, хмыкать, чертыхаться, глубоко, как астматик, шумно вздыхал. Но все это выглядело как музыкальное сопровождение процесса принятия очередного решения.

– Начнем с самого бесспорного. Возраст: примерно двадцать пять – тридцать лет. Что же это нам дает?

Дмитрий отыскал среди бумаг, лежавших стопкой на столе, ответ на свой запрос из паспортно-визовой службы МВД двухнедельной давности. Пробежав глазами по длинным столбцам цифр, он нашел, что искал, и широким мазком фломастера отчеркнул на странице серии и номера паспортов, выданных между 1990–1995 годами.

Именно в этот период человек, за которым гонялись оперативники Попова, должен был получать паспорт. Затем ввел новые параметры в соответствующие данные программы, где уже находились вычлененные из «Сирены» сведения о паспортах пассажиров, зафиксированные при покупке авиабилетов, и, откинувшись на стуле, замер в ожидании, пока компьютер выдал свой вердикт.

В какой-то момент Дмитрий провалился в сон. И в этом скоротечном сне ему приснилось, что он лично участвует в задержании «майора ФСО», за которым долгих два месяца гонялся по всей Москве, а настиг в Шереметьеве-2, у служебного входа в таможню, в правом крыле здания.

Вороненые пистолеты, в том числе и табельное оружие Дмитрия, нацелились в его мощную спортивную грудь, заставив поднять руки над головой. Жест, во всем мире означающий то ли «Сдаюсь», то ли «Не ждите от меня плохого».

Дмитрия переполняли нешуточные эмоции.

Во-первых, сбылась мечта лично участвовать в операции по захвату – делать то, что не раз видел в сериалах, в одиночестве прихлебывая на диване остывший сладкий чай.

Вот он выхватывает из-за пояса пистолет.

Вот он кричит: «Стой, стреляю без предупреждения!» Вот она, жизнь! А не какая-то рутинная работа аналитика, где самый для него решительный жест – сгрести со стола ворох разом оказавшихся ненужными бумаг и в гневе швырнуть их на пол, а потом, чтобы уборщица не застыдила, ползать на коленях и собирать каждую бумажку в отдельности, чтобы следующим решительным действием отправить все в шредер.

Он что-то прокричал во сне. И от собственного голоса, испуганно дернувшись на стуле, проснулся.

На выцветшем бело-голубом мониторе зафиксировалось ни много ни мало 109 фамилий. Ничего не говорящих фамилий и инициалов молодых людей, слетавших с 18 по 25 октября неизвестно зачем на Колыму и обратно.

И среди них наверняка был только что схваченный им в Шереметьеве «майор». Схваченный, как оказалось, увы, лишь во сне.

«Вот бы ребята погоготали вдоволь, расскажи я им сон», – хмыкнул Мальцев и, определенно сам не лишенный чувства юмора, мысленно и с удовольствием посмеялся с ними вместе.

Первое, что осмысленно пришло ему в голову, как ни странно, была непонятная сентенция о том, что во всем, что происходит с человеком, присутствует сакраментальная возможность риска. Даже во сне, который, казалось бы, можешь смотреть только лишь ты сам. Ведь никто другой не может заглянуть в твой сон.

А вдруг тебя во сне убьют?

Дмитрий похолодел от этой неожиданной мысли. «Наверное, я все-таки здорово переутомился. Мама не одобрила бы».

Мальцев не был верующим человеком, но, возможно, поверил бы в Бога, если б узнал, что его сон в дальнейшем повторится наяву. Но финал окажется совсем другим.

– Хватит нытья и фантазий. Что дальше? – вновь заговорил он сам с собой, сбрасывая файл со списком из ста девяти фамилий на дискету. На сегодня в этой выделенной ему администрацией аэропорта комнате делать было нечего.

Мальцев сел в последнюю электричку, отправлявшуюся из Домодедова на Павелецкий вокзал, и через пятьдесят минут уже был дома.

В полдень, отлично выспавшись и приведя себя в порядок, он появился на Лубянке и, не заходя к себе, сразу отправился в информационный отдел. В силу своего статуса Мальцев имел самый широкий доступ ко всему, что хранил здешний компьютер. Достаточно ввести свой персональный идентификационный номер, и доступ к файлам свободен.

Первое поверхностное секвестрирование – например, семь женщин, еще сразу 11 фамилий, на поверку оказавшихся музыкальной группой, летевших туда и обратно одним рейсом и, судя по дополнительной информации, давших в городах Дальнего Востока несколько концертов.

Кстати, столкнувшись с музыкантами, Мальцев понял, что в первоначальном списке оказалась довольно серьезная ошибка. Механически локализовав его датами с восемнадцатого по двадцать пятое, он, как в случае с музыкантами, обнаружил, что в его списке почти добрая половина пассажиров прилетела после двадцатого октября и улетела до двадцать пятого. Между тем воровство в квартире произошло как раз между восемнадцатым и двадцатым.

Таким образом, список сразу «усох» до сорока семи человек.

– Уже легче, – обрадовался аналитик.

Он сразу вспомнил знаменитый безобидный анекдот про майора Пронина, который по любому поводу любили рассказывать ветераны службы:

«Оперативник докладывает майору, склонившемуся над картой страны:

– Спичка найдена в Рязани. Окурок с характерным прикусом – на Казанском вокзале.

– Любопытно, – говорит майор Пронин. – А где нашли пачку от «Примы»?

– Выброшена из электрички на перегоне этой ветки.

– Что ж, круг сужается. Будем брать преступника в Малаховке».

– А мы где будем брать нашего майора? – засмеялся Дмитрий. – Извечный вопрос нашего брата: что, где, когда?

После некоторых раздумий он отсеял из списка еще двенадцать человек. Четверо по развернутым паспортным данным оказались жителями Смоленска, Ярославля, Ростова и Ставрополя. Скорее всего, транзитники. Еще трое – таким же макаром, через Москву, добирались туда и обратно из Калининграда.

Пятеро в списке оказались курьерами правительственной фельдслужбы, как выяснилось после короткой проверки, планово перевозившими грузы и корреспонденцию.

Еще один пассажир – это «открытие» вновь развеселило аналитика – оказался членом той самой следственной бригады Смирнягина, вылетевшим на Дальний Восток в день убийства губернатора и через три дня отозванный Генпрокуратурой.

В итоге в списке осталось тридцать четыре фамилии, обладатели которых были молоды, практически все зарегистрированы в Москве. Без двух карт – колода. Выбирай любую.

К вечеру Дмитрий сформулировал оперативникам группы новую «вводную», которая сводилась к установке визуального контакта с обладателями этих фамилий, идентификации внешности, совпадающей с имеющимися данными предварительной разработки, сбору данных о контактах людей из списка, об их московской работе, целях поездки в регион и прочей информации, способной вывести на «майора ФСО».

Глава 3

После возвращения из столицы в середине две тысячи первого года в свою вотчину Степан Ефимович Дедов загрустил. Рутинная губернаторская работа в последний год уже не приносила удовлетворения, как прежде, а после окончательного переезда из Первопрестольной понимание этого только обострилось.

Несмотря на свой далеко не молодой возраст, некоторую телесную дряхлость и прилипшее к нему прозвище Дед, он все еще обладал свежим и энергичным умом. Только к чему его приложить, вот в чем был для Деда вопрос.

Местное окружение, практически не изменившееся за все годы его высокого государственного поста в Москве, изо дня в день лезло с какими-то завиральными идеями, потемкинскими прожектами, мелкими внутренними интригами, типа: Василий Ильич сказал про вас то, а Петр Петрович назвал вас старым индюком, правда, после принятого литра.

Дед в ответ лишь молчаливо кивал, дескать, запомню. На совещаниях спокойно, но твердо давал, кому считал нужным, жесткую отповедь и больше всего любил повторять:

– Вы бы то, что имеется, не растеряли. За хозяйством лучше бы приглядывали внимательнее.

Деньги его практически никогда особо не интересовали. «Отстричь» свое, когда случалась возможность, смело «стриг». При этом Степан Ефимович умел обставлять свои дела весьма тщательно и осмотрительно, никогда не зарываясь. Каждый день, приходя в свой так и не тронутый с начала девяностых, обитый лысыми деревянными панелями кабинет, Дедов заказывал секретарше чаю и уходил в себя. В приемной ждали какие-то люди. Он опаздывал на им же назначенные совещания, но ничего поделать с собой не мог.

Была суббота, и обязательств на сегодня ни перед кем у него не было. Он сам заварил чаю и, прихлебывая его мелкими глоточками, почему-то вспомнил август девяносто девятого.

Тогда, спустя ровно год после знаменитого дефолта, к нему приехали на денек погостить сразу два тезки. Тогда все еще крупный банкир и олигарх Александр Духон с еще одним гостем – журналистом Львом Багрянским. Полгода назад он приезжал в этот милый уголок Черноземья с председателем правления банка Духона – Трушиным, а теперь «прискакал» вновь.

– Я не понимаю этих моих коллег из Федерального собрания, – жаловался гостям Дедов. – У них не то что переполненные карманы, а кредитные карточки в прорезь банкоматов не пролезают – столько на них висит денег. И все им надо, надо, надо… – жаловался Дед.

Гости с показным интересом и вниманием слушали.

На самом деле слушал лишь журналист.

Жалобы Степана Ефимовича ему и вправду были интересны, так как знакомы они были уже лет десять, с бытности Дедова еще в ЦК КПСС. Тогда еще ничего не понимающий в кооперации Багрянский помогал писать Деду книгу на эту тему.

В этот приезд Степан Ефимович катал гостей по мелкой речке на стареньком плоскодонном суденышке, где прямо на палубе был накрыт щедрый, но, если быть честным, невкусный стол.

Время от времени плакучие ивы, тесно «окучившие» окрестные берега, легко хлестали по спинам сидевших за столом разморившихся под августовским солнцем мужчин, не давая им надолго ронять головы на грудь.

– Даже порой не пойму, что надо губернаторам. То ли денег. То ли власти. То ли и того, и другого. То ли чтобы их оставили в покое.

Степан Ефимович хитро усмехнулся и добавил: – Я, кстати, предпочитаю, последний вариант.

– Ну, вы, Степан Ефимович, совсем другое дело, – заметил Александр Духон. – А вот что молодые? Например, мой новгородский приятель и ваш коллега – губернатор Германов Миша. Не пойму его, так забронзовел.

– Этот далеко пойдет. Если не остановят. Любимчик незабвенного Уралова. Хотя хозяйственник, надо отдать должное, неплохой. Но хоть он и ваш приятель, я прямо скажу, продаст всех, если только ветер в другую сторону подует. Не боец.

Боцман суденышка, прислуживающий за столом, только что водрузил на скатерть блюдо с кусками свиного шашлыка, каждый величиной с боцманский кулак. Это блюдо ему передали прямо с берега, где этот самый шашлык сняли с костра.

– На обратном пути утку заберем и фрукты! – крикнул боцман кому-то на берегу.

– Но Миша, это так, мелкота, – продолжил начатую мысль Дедов. – Меня наши монстры волнуют. Те, кто с благословения Уралова до собственной макушки набрали суверенитета. Но вместо того чтобы им умело пользоваться, самостийные паспорта, например, заводят, национальности в них вписывают. По всей России отменили эту позорную необходимость, а они ввели. Тьфу ты, простите, ребята, меня грешного.

Духон отлично понял, о чем и о ком идет речь. Его тоже крайне волновал зреющий в регионах сепаратизм. Дальний Восток. Поволжье, Урал… Кто следующий? Так и России недалеко до распада на удельные княжества. И прикажет матушка-Россия, как и Союз, долго жить.

– Я, конечно, тоже своего не упустил. Тоже взял суверенитета, сколько мог донести. Но, заметьте, не политического! Нельзя в России налево-направо швыряться, как теннисными мячиками, политическим суверенитетом. Никак нельзя. А вы, ребятки, почему шашлыки не попробовали?

– Так он из свинины, дорогой Степан Ефимович, – засмеялся Багрянский. – А у вас за столом еврей и один неизвестно кто и под кого законспирированный.

Все дружно расхохотались.

– Но шашлычка все ж отведайте, люди старались, – не столько попросил, сколько потребовал Дедов. Он конечно же не случайно вспомнил приезд трехлетней давности в свои пенаты столичных бизнесменов. Гости частили к нему в ту пору регулярно. Не то что сейчас: после того как Дед больше года назад покинул свой московский рабочий кабинет, гости бывали все реже и реже.

И тут буквально, как снег на голову, звонок заместителя главы президентской Администрации Михаила Умнова с нижайшей просьбой принять его на денек якобы посмотреть писательские места.

«Где Умнов и где наши русские писатели?! – прихлебывая чай в своем кабинете, размышлял Дед. Что-то тут не так. Все любители Тургенева, Бунина, Толстого уже перебывали в писательских пенатах еще в те времена, когда все считали за честь быть гостем Степана Ефимовича».

Во вдруг проснувшийся интерес президентского чиновника к великим русским писателям он принципиально не верил. Тем более он знал Михаила Юрьевича как облупленного. Главный закулисный краснобай Кремля, ничего, кроме дензнаков зеленого цвета, на свете не любил. Читать же книги он перестал после того, как сам переквалифицировался в творца околокремлевских политических интриг.

Что же такое срочное понадобилось этой лисе?

Президент явно его не посылал. У Степана Ефимовича с первым лицом государства были такие отношения, что посылать высокопоставленного гонца, тем более в лице Умнова, он никогда бы не стал. Просто снял бы трубку и попросил приехать.

Если это завязка очередной интриги в стиле «а-ля Умнов», то любопытно, в чьей он сегодня команде? Уже минул год, как Дедов потерял прочные связи с кремлевскими обитателями и многое упустил из поля зрения. Впрочем, это его устраивало.

Но скорее всего, сочинять предлог для визита Умнову могло понадобиться лишь в том случае, если едет он, так сказать, по собственной надобности. Поэтому и выбрал субботу, а не рабочий день.

«Ну что ж, поиграем с ним в загадки и отгадки», – усмехнулся про себя Дед и отодвинул остывший чай на дальний край стола.

Умнов отправился в гости к Дедову на машине. Только не на казенной «Ауди», поскольку столь дальнюю поездку необходимо было фиксировать в кремлевском гараже, чего Миша никак не хотел, а на собственном «БМВ».

После странной гибели дальневосточного губернатора уже прошло немало времени, но он крепко держал в своей цепкой памяти банные бдения более чем полугодовой давности по поводу некого меморандума, о котором по пьяному делу сболтнул в узком кругу покойник.

Обдумывая ситуацию, выплеснутую на него в пьяном угаре калужской бани, Умнов совершенно четко просчитал, что раскрутка на данном этапе непонятной ситуации зримой пользы не принесет никому. Действительно, ситуация в стране спустя два года после президентских выборов складывалась весьма благоприятно. Стратега Мишу при этом не интересовали ни якобы тревожные выкладки радикальных экономистов, ни осторожное бурчание интеллигенции, практически вновь возвращенной на домашние кухни.

У главного политического консультанта Президента был один-единственный критерий стабильности в стране – его личное политическое долгожительство. Тем более, что никакой явно выраженной политической угрозы власти ни с каких оппозиционных бастионов не наблюдалось.

Признать всю серьезность истории с меморандумом для Михаила Юрьевича значило от усиленно поддерживаемого ореола своей исключительности. А в конечном счете – поставить жирный крест на карьере. Проглядел зреющий внутренний заговор? Только этого вывода будет достаточно, чтобы съехать из восьмого подъезда здания кремлевского Сената…

Миша несколько истерично вел машину, в деталях вновь и вновь «обсасывая» свой предстоящий разговор с Дедом. Строго говоря, Умнову не до конца даже было понятно, зачем ему необходим этот автопробег именно к Дедову. Это не тот персонаж, чтобы выведывать некие тайны, тем более кремлевские. Спрашивать, как говорится, в лоб? Тоже сомнительно. Если у всей этой истории с меморандумом нет сколько-нибудь реальных очертаний, то Дед сочтет его просто сумасшедшим.

Подобная перспектива Михаилу Юрьевичу совсем не улыбалась.

В какой-то момент Умнов даже ощутил себя прижатым к стенке, особенно после убийства губернатора. А вдруг он просчитался в своей уверенности, что дело о меморандуме не стоит выеденного яйца? Да еще убедил в этом могущественных людей.

– Не только съезжать из Кремля придется. Голову бы оставили на плечах! – произнес он вслух. – Всякое возможно. Вдруг решат, что я намеренно заболтал важную тему? Нет, лучше об этом не думать.

В голове Умнова стали складываться, как стеклышки в калейдоскопе, некие сюрреалистические картинки возможного развития событий. Но он решительно отогнал их прочь, а вместо гаданий – встречаться с Дедом.

Умнов приехал к условленному месту раньше хозяина области.

– Надеюсь, дальше поедем на моей машине, – произнес губернатор скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Как скажете.

Губернатор привез его в небольшой, далекий от любопытных глаз гостевой домик на территории музея Тургенева, деловито развернул пакет с бутербродами, другой с пирогами из обкомовского, тьфу ты, буфета Администрации. Иногда он путался во времени.

– Как я понимаю, вы предпочли вариант скромного уединения? – Дедов взглянул на гостя поверх очков.

– Правы. Трижды правы, Степан Ефимович. От вашего внимания разве что ускользнет?

– Тогда к делу. Что вас привело в наши края? Признавайтесь.

– К делу, так к делу. Есть одна тема, такая колючая…

– Что за тема, позвольте полюбопытствовать?

– Помните, в конце девяносто девятого, как раз накануне ухода из Кремля Уралова, вы и еще ряд людей подписывали очень важный, я бы сказал, судьбоносный документ, определяющий будущее устройство страны?

Михаил медленно подбирал слова, употребляя округлые и безликие фразы, поскольку не мог сказать ничего более определенного.

– Знаете, сколько я тогда таких документов наподписывал?! Что вы хотите, все же третий человек в стране. Нельзя ли конкретнее, Михаил Юрьевич?

Дед сразу понял, о чем выспрашивает гость, но виду не подал. Он никак не мог вспомнить, какое отношение к этому мог иметь Умнов. Тогда, зимой, к нему, в Госдуму, как бы за советом приехал глава Администрации Дорошин и интересовался, кто из губернаторов мог бы стать гарантом меморандума об условиях преемственности власти. Так или примерно так Дедов обозначил для себя тот визит.

Он вспомнил, как впервые, спустя несколько дней после приезда Дорошина, увидел сам документ. Под ним узнал подписи самого Уралова, главы транснациональной компании «Факел» Огнева, министра внутренних дел Хохлова, сибирского генерал-губернатора…

– Я тоже должен подписать? – позвонил он Дорошину.

– Это дело совести каждого, Степан Ефимович, лично я полагал, что вы подпишете. И еще порекомендуете для солидности бумаги кого-нибудь. Это и Президент просит.

С меморандумом Дедов был, безусловно, согласен. Он считал себя членом команды Уралова и хотя иногда «показывал острые зубки», делал это, скорее, по роли, отведенной ему в новом демократическом укладе власти в стране.

Не раздумывая, он энергично расписался под текстом документа.

– Хорошо написано. Емко. Не вы, часом, составляли?

– Все понемногу руку свою приложили, – ушел от прямого ответа Дорошин. – Вскоре, Степан Ефимович, мы вас пригласим в Кремль, чтобы вручить ваш экземпляр. И дайте мне знать, кого порекомендуете.

– Плохо, что каникулы уже, все разъехались – кто по домам, кто – за границу Рождество и Новый год прогуливать. Но я подумаю, раз обещал.

Много позже, не раз возвращаясь в своих мыслях к этому документу, Дедов все глубже и глубже понимал его потенциальную значимость.

«Вот почему мы, нижеподписавшиеся, ставим своей задачей не допустить соблазна реванша. Вот почему власть, сдающая государственные дела, и власть, готовая принять их, при легитимном одобрении народа этой преемственности путем прямых всенародных выборов берут на себя обязательство всем доступным политическим и экономическим ресурсом защищать существо состоявшихся договоренностей».

Как и когда может аукнуться меморандум, Дедов даже не задумывался. Тем более, когда съехал из Москвы и оказался достаточно далек от всех тамошних, раскладываемых наверху, пасьянсов.

– Степан Ефимович? Степан Ефимович! Тот документ вы не могли забыть, – вернул его из воспоминаний кремлевский гость. – А даже если и запамятовали, то сейчас, буквально на моих глазах, все отлично вспомнили. Разве не так?

– Проницательны вы не по годам, Михаил Юрьевич.

Деду не понравилось, что этот столичный хлыщ просчитал его.

– Что вас конкретно интересует?

– Вопросик, в общем-то, очевидный. Лежит на поверхности. Не считаете ли вы, что меморандуму пора давать ход?

Губернатор сделал вид, что усиленно жует бутерброд и не может открыть рот. На самом деле он не на шутку разволновался. Чей эмиссар к нему приехал? Старой команды? Новой? Раз Умнов спрашивает, значит, крутился где-то поблизости, когда стряпалась бумага. Раз приехал, значит, его послали на разведку.

Дедов был не столь наивен, чтобы полагать, что члены старой команды Уралова сегодня, в том числе и из числа подписантов меморандума, не лижут зад новым фаворитам. Тот же умный мальчик Миша – типичный, хотя, возможно, и гениальный, двурушник.

– Не мне решать такие вопросы, уважаемый. Подписав меморандум, я всего лишь выразил солидарность с тем, что написано в нем. Но никто со мной не обсуждал механизм и сроки его актуализации. Поэтому, извините, не уполномочен. Но поскольку мы беседуем в моих владениях и нас никто, надеюсь, не прослушивает, неофициально скажу более определенно: не вижу пока серьезных оснований, чтобы в тех или иных целях использовать меморандум.

Дед налил себе чаю из термоса и вновь принялся за бутерброды. Явно, чтобы не сказать лишнего.

Гость ликовал: клиент раскрылся, надо жать и жать.

Заместитель главы Администрации Президента на все сто процентов был уверен, что дальше этой комнаты разговор не пойдет. Он достаточно хорошо знал типаж этого губернатора, который никогда не бросится наводить справки, а тем более сплетничать на манер большинства его коллег. Да и не с кем консультироваться. Не с Ураловым же или с его преемником? В его сегодняшнем положении это сомнительно. В этом хитрый лис, безусловно, был прав. Дедову действительно некуда было бежать со своими вопросами.

Но «прочитав» Деда, московский эмиссар, изрядно избалованный в последние годы, не мог и предположить, сколь жестоко он ошибся на сей раз в перспективе.

– А вы знаете, Степан Ефимович, почему на самом деле убили губернатора Листова? – закусив удила, продолжил наступать он.

Дедов почувствовал, что этот малый непременно хочет доконать его. Некогда третий человек в стране откинулся на спинку стула, тут же вскочил, порывисто открыл окно в парк, снова опустился на стул:

– Что вы хотите этим сказать?

– А вы думаете, что я к вам приехал с пустяками? – вопросом на вопрос ответил Умнов. – У меня имеется достоверная информация о том, что он стал жертвой собственной болтовни. По пьяному делу он разболтал, кому явно не следует, о существовании меморандума. Причем якобы в контексте скрытой угрозы, исходящей от меморандума, нынешней власти.

– Так там же уже чуть ли не суд состоялся. То ли «рыбный». То ли «золотой» след.

– Каким вы вдруг стали наивным, Степан Ефимович! Можете продолжать верить этой версии. Только не советую. Может плохо кончиться.

Именно эта интуитивная уверенность гостя в своей правоте сумела «пробить» Дедова, который сразу как-то обмяк и посерел.

«Если не сейчас, то, пожалуй, никогда», – подумал Умнов.

– Вы понимаете, что если хотя бы на семьдесят пять процентов мои предположения верны и кто-то стал охотиться за подписантами меморандума, ваша жизнь и ломаного гроша не стоит? Ведь вы, как я понимаю ситуацию, один из ключевых подписантов, а заодно и консолидатор ряда других подписей.

– Тогда нас называли не подписантами, а гарантами, – с акцентом на последнем слове заметил губернатор, невольно заставив гостя – от ощутимой высокой себестоимости слова «гарант» – невольно призадуматься. Дескать, а так ли все просто с этим самым меморандумом?!

– Может, мы еще пройдемся по парку и двинемся к машине? – предложил Дед, – а то я от наших разговоров чуточку подустал.

Не дожидаясь ответа, он встал и надел пальто.

Гость вынужден был сделать то же самое.

– И все-таки, кто следующий? Кто, Степан Ефимович?

– Листов в этой компании оказался случайным человеком, – как бы косвенно отвечая на вопрос, заметил старик. – Дорошин тогда меня теребил, дай, мол, губернаторов, которые подпишут документ. Впрочем, не понимаю, зачем я вам все это рассказываю. Вы, судя по всему, и так в курсе.

– Я не занимался сбором подписей, – гордо возразил Умнов. – За мной была, так сказать, идеология, – не задумываясь ни на йоту, нагло соврал гость.

– А я занимался… Красноярского губернатора они позвали сами. Корнюшенко, при всей своей говнистости, смотрел в рот Уралову. Стоило предложить ему войти в состав гарантов «судьбоносного» документа, тот сразу же согласился. Но нужны были по меньшей мере еще два-три губернатора.

Листов как раз приехал в Москву вместе с Корнюшенко, ну я и предложил его кандидатуру Дорошину. Справедливости ради тот скрепя сердце согласился. Еще я предложил вызвать тогдашнего любимца Уралова – новгородца Германова. Из тех, кому можно было довериться, ближе всех был он.

Впрочем, по-моему, Дорошину было все равно. Ему во что бы то ни стало надо было отчитаться. Дело, мол, сделано. Ну, знаете, как бывает по кворуму на собрании. Уж не знаю, кто его там теребил, но он согласился с кандидатурами. Дальше все было делом техники…

Собеседники шли рядом вдоль темной аллеи тургеневской усадьбы. Фонари, обычно освещающие дорожки парка, не горели. Лунные блики нигде не пробивались сквозь густые ветви деревьев, весь окрестный пейзаж напоминал какой-то фильм ужасов, в котором режиссер намеренно выключил звук, оставив лишь шарканье шагов по асфальту.

– Как вы думаете, если все же мои сведения по поводу гибели Листова верны, то кого следующего наметили в жертву? – как можно осторожнее вновь закинул удочку гость.

Ему очень хотелось расширить список неизвестных подписантов.

– Вы меня просто пугаете, уважаемый Михаил Юрьевич. Может, действительно следующим буду я? А может, Эленский, Хохлов? Или еще кто-то. Я ведь всех не знаю. Дорошин вручал секретные контейнеры со своим экземпляром документа каждому в отдельности.

Он действительно мало что знал. Больше всего ему почему-то в память впился пароль: «Соня, принеси чай», который, по уверениям Дорошина, был способен открыть второе дно шахматной доски, где под титановой обшивкой был спрятан личный экземпляр документа. «Соня – это жена. Логично, никогда не забуду ее имя» – с улыбкой подумал тогда Дед.

Серо-черные шахматы давно пылились у него на столике в домашнем кабинете. Но Дедов, фанатично любящий шахматы, на этой доске никогда не играл, предпочитая им деревянные.

– А вдруг жертвой станет кто-то не из ваших выдвиженцев? – как умел, продолжал выведывать Умнов.

– Оставьте меня в покое, дорогой мой человек. Если хотите знать, то я вообще не понимаю, почему кого-то уже убили, а кого-то еще должны убить. Я просто не вижу ни повода, ни смысла, – словно закипающий самовар, забухтел Дедов, изображая вспыльчивость.

«Не видишь, и хрен с тобой», – подумал Умнов.

Не ведая ничего о реальном содержании меморандума, он, в отличие от собеседника, как раз догадывался, что неведомо по какой причине случился пока еще незримый, но, бесспорно, проскользнувший мимо его зоркого ока конфликт в самом котле власти. А меморандум неожиданно для всех стал фитилем к нему.

«С другой стороны, если даже такой опытный чиновник, как Дедов, говорит, что время меморандума еще не пришло, значит, действительно зримых пружин конфликта нет», – рассудил Умнов.

Простившись с губернатором и садясь в свою машину, у которой все это время был установлен пост местной автоинспекции, он поймал себя на мысли, что доволен поездкой. Что-то веское все же попало в его сети. Причем не только реальные имена. Что-то еще. И это «еще» предстоит серьезно осмыслить. И обязательно подключить этого вредного аналитика из ФСБ. Кажется, Мацкевич его фамилия…

Проводив столичного гостя и вернувшись домой, Степан Ефимович еще долго не мог заснуть. Смотреть телевизор – лучшее занятие стареющих мужчин, страдающих бессонницей, – на сей раз совсем не хотелось. Он долго еще ворочался в постели, пил теплое молоко, которое после смерти жены заботливо ставила на тумбочку домработница. Но сон никак не шел. Степан Ефимович поймал себя на мысли, что практически три года вообще не вспоминал поразившую его еще в 1999 году странную историю – сначала с сочинительством, затем с подписанием и, наконец, с конспирацией вокруг меморандума.

«Кстати, хорошо, что я не назвал ему еще ряд имен людей, ставших гарантами меморандума. Того же олигарха Духона и бывшего министра внутренних дел. Или Хохлова все-таки назвал? Тьфу ты. Вот он, склероз. Так назвал или не назвал? По-моему, все же назвал, когда Умнов погнал пургу по поводу возможной очередной жертвы. Я тогда еще подумал, имея в виду Хохлова: как он, с его возможностями, мог допустить?..

Неужели и впрямь Листова из-за этого документа убили? Может, я действительно что-то упустил?»

Дедов в сердцах обозвал себя старым мудаком и сам же дал себе слово утром вернуться к подкинутой гостем теме.

Глава 4

– Неужели тарелочка с голубой каемочкой?

Перед Смирнягиным стоял сияющий Мальцев.

Он явился к заместителю руководителя оперативной группы без приглашения, что могло означать лишь одно: Дима вышел на след неуловимого «майора ФСО».

– Представьте себе, Александр Васильевич, да! Тарелочка с голубой каемочкой. А на ней записочка с адресочком и телефончиком. А еще с фотографией нашего клиента. На девяносто девять процентов я уверен, что это он. Разрешите доложить.

– Подожди, здесь где-то рядом, у Попова, уже второй час совещается твой шеф. Сейчас узнаю, не закончилась ли их болтология.

Полковник набрал номер внутренней АТС.

– Извините, это Смирнягин беспокоит. Там Мацкевич не освободился? Понятно. Тогда скажите, как только выйдет, чтобы сразу же шел ко мне. Его ждет сюрприз.

Где-то с полчаса они протрепались с Мальцевым, как говорится, ни о чем.

Оба понимали, что главный аналитик ФСБ не простит им, если доклад любимого сотрудника, откомандированного на индивидуальный розыск, пройдет мимо его ушей.

Наконец в кабинет как смерч влетел Мацкевич. Он пожал руку своему сотруднику и обнялся со Смирнягиным.

– Неужели нашелся? Давай не жмись. Рассказывай.

– Да я почти час тебя ждал, – возмутился Смирнягин. – А ты врываешься и начинаешь командовать. Может, нам тоже интересно, о чем там, у Попова, шла бодяга.

– Все по порядку. Ты ж понимаешь, что «там» – слухи, фантазии, а у нашего Димы – факты. Так что не томите, я по фактам соскучился.

После довольно сжатого предисловия на тему, через какой частокол фамилий, сопоставлений событий и фактов пришлось ему продираться, Мальцев назвал фамилию:

– Мещеряков, двадцать семь лет. Внешние приметы сходятся. Как и я, оказался математиком. Только он окончил физмат МГУ. Восемнадцатого октября поздно вечером вылетел в Колымск, а двадцать первого вернулся. Никаких видимых причин для полета не имел, потому что нигде на официальной службе не числится. Сын состоятельных родителей. Но не настолько, чтобы содержать сына на широкую ногу. А сынок живет именно на широкую ногу. Мы его уже несколько дней ведем. Артистичен, много друзей, и, простите, любит баб. Завтракает в ресторанах. Обедает и ужинает – там же. Активно занимается спортом. Стрельбой и боевыми единоборствами. Знаете где? В спортклубе «Динамо».

До этого момента оба полковника слушали молча, не перебивая. Но на последнем сообщении Смирнягин словно споткнулся.

– Не притягивай за уши. В «Динамо» многие сейчас крутятся. Там теперь спорт на коммерческой основе.

– И тем не менее. Это факты, – настаивающим на важности сообщения голосом произнес Дмитрий.

– Но больше, судя по всему, ничего, – уныло прокомментировал Мацкевич. – Неужели не за что зацепиться?

Мальцев опустил голову. Несмотря на свой уже приближающийся к 30 годам возраст, моментами он становился робок, как девушка.

Маленький Мацкевич энергично забегал по кабинету. Три шага к двери – три обратно.

– Не мне тебе говорить, Дима. Если этот человек – тот, кого мы ищем, он непременно «проколется». Только надо с ним, сам понимаешь, плотнее, плотнее. Пусть кто-то познакомится с ним, девушка какая-нибудь, ну, сам понимаешь. Как ни странно, такие люди, как наш супермен-майор, при всей своей видимой крутизне легко сдаются сильным женщинам. Учти это. Мы не можем долго ходить впотьмах. И прежде всего выясните, кому он служит?

– Вам легко говорить, – словно обиженный ребенок, поджал губы Мальцев. – А мы его нормально даже вести не можем. Попадет в поле зрения и тут же ускользнет. Не можем же мы всех топтунов ФСБ бросить на его сопровождение.

– Не можем, – вставил веское слово хозяин кабинета.

– Слушай, Дима, а вам удалось его сфотографировать? – вдруг, вспомнив о чем-то своем, спросил Смирнягин.

– А как вы полагали?! Вы даже в документы не заглянули. Здесь, между прочим, сто восемь страниц материалов, в том числе и фотографий. Может, еще что-то вас натолкнет на размышления? Может, у меня уже глаз замылился? А вы все – давай докладывай.

Выслушивая эту тираду, Смирнягин уже раскрыл папку, которую сразу же по приходе Мальцев положил ему на стол. Сверху лежал диск с компьютерной версией содержимого папки.

«Гляди, какой предусмотрительный, – благодарно он подумал о сотруднике. – Учитывает индивидуальные привычки каждого в работе с документами».

Сам Смирнягин, хотя и весьма ловко обращался с компьютером, предпочитал бумажные носители. Он осторожно извлек пачку фотографий и стал их внимательно рассматривать. Но и первого взгляда было достаточно, чтобы признать на них того самого молодого человека в белом плаще, который минувшей осенью встречал его в аэропорту Домодедово.

– Я точно его видел ранее, – сказал Смирнягин, откладывая одну из фотографий в сторону от других. – Да, Дима, его надо пасти. Глаз не спускать.

Вспомнив о том, что дополнительные ресурсы надо просить у Попова, с совещания у которого «сдернули» Мацкевича, он решил переменить тему и спросил друга и коллегу:

– А что нового у вас, так сказать, топ-менеджеров следствия и высоких наших кураторов?

– Не язви, если тебя не пригласили, то это не означает что-то сверхсекретное. Само совещание было у Кушакова, а туда заявился сам Умнов. Из президентской администрации, если не знаете.

Красочно в лицах Мацкевич пересказал совещание, где в основном солировал Умнов.

Не раскрывая своих источников – имеет право, Михаил Юрьевич сообщил, что круг подписантов меморандума расширился и из сослагательнопредположительного превратился в реальный перечень фамилий: к покойнику добавился другой покойник, красноярский генерал-губернатор, а к здравствующему экс-президенту Уралову присоединились губернаторы Дедов, Корнюшенко, Германов. В их компании оказался и вечный изгнанник Эленский.

Координатором со стопроцентной уверенностью можно было считать Дорошина. Следовательно, именно он знает всех, кто поставил свою подпись под документом. Но никогда не проболтается, нечего даже соваться.

– А ты учись, – неожиданно прервал свой рассказ Мацкевич, обращаясь к открывшему рот Мальцеву, – вот как надо работать. А он, между прочим, оперативной работе не обучен.

Полковник имел в виду источника всей этой информации – Михаила Умнова.

– Это еще бабушка надвое сказала, – усмехнулось молодое светило аналитики ФСБ. – Поройтесь в наших анналах и вдруг увидите знакомую фамилию. Если вас, конечно, туда допустят.

– Я имею доступ к самой секретной информации, – как всегда с полуоборота, когда задевали его самолюбие, завелся Мацкевич.

– Но не к сверхсекретной, – не унимался Дмитрий Мальцев. – Иначе вы были бы уже директором ФСБ или, на худой конец, одним из его заместителей.

В молодом аналитике явно бушевала некая обида на то, что важнейшая его работа последних месяцев встречена начальниками без восторга и признания его гения.

«Старички» хитро переглянулись.

– А что, может, ты действительно прав, малыш, – якобы сдался Мацкевич. – Может, Умнов и вправду глубоко законспирированный наш агент в президентской Администрации?! Но согласись, это не умаляет ценности его информации.

Оппонент нехотя кивнул.

– Спасибо, что согласился, Димуля. Но сейчас, друзья-коллеги, крепче сидите на своих стульях. Над фамилиями подписантов или «гарантов», как их впервые, по крайней мере при мне, назвал Умнов, оставьте право поразмышлять старшей группе нашего детсада. Хотя в качестве короткой ремарки могу заметить, что сам несколько потрясен формулировкой «гарант». А сейчас о задачке для вашего брата.

Мацкевич, все это время продолжавший мерить шагами кабинет Смирнягина, наконец приземлился на еще один свободный стул и повернулся лицом персонально к Александру Васильевичу:

– Представляете, Умнов упомянул о каких-то контейнерах, в которых якобы глава тогдашней президентской администрации передавал подписантам, или, если угодно, гарантам, их экземпляры для индивидуального хранения. Таким образом, нам известны фамилии семи человек, у которых предположительно хранятся эти загадочные контейнеры. Поставлена задача добыть хотя бы один из них.

– У Уралова, что ли? – скептически поморщился Смирнягин. – Как ты это представляешь?

– Зачем же у Уралова? Мы уважаем и других. Разве что кроме Эленского. Но задача, тем не менее, поставлена. Официально тебе, Саша, ее сформулирует Попов. Думаю, он сделает это уже сегодня-завтра. А я просто по дружбе могу поделиться мыслями.

– Интересно, – практически одновременно воскликнули оба слушателя.

– То-то же! – Непоседа-полковник снова вскочил. Таким образом он, видимо, пытался дать больше свободы полету своих мыслей.

– Итак, где и у кого изъять контейнер с документом? У вас будет несколько возможностей. Первая… – Полковник на американский манер отогнул один палец.

«Как же сейчас я его под…бну, – расплылся в улыбке Мальцев. – Уж не являетесь ли, судя по некоторым своим манерам, уважаемый Леонид Сергеевич, сверхсекретным агентом ЦРУ?»

– Чему лыбишься? – довольно грубо спросил Мацкевич, не упустив из поля зрения лицо своего подчиненного и любимого ученика.

– Да так, предвкушаю удовольствие от ваших советов.

– Итак, первая. Убедить кого-нибудь из владельцев контейнеров, например того же Германова, Дедова или Корнюшенко, официально или конфиденциально, так сказать, взаимообразно поделиться содержимым контейнера. Сразу скажу, что тут надо посоветоваться – может быть, Умнов возьмет эту миссию на себя. Не удивлюсь, если с каким-то из обладателей названных фамилий ему удастся договориться. Второе – изъять документ тайно у кого-то из тех же персон. Это ясно, и обсуждать, думаю, нет надобности. А вот третье – самое важное.

Мацкевич резко повернулся к Диме и столь же резко ткнул в него пальцем:

– Можно было бы позаимствовать его у выслеженного тобою лжемайора!

– Не понял. А при чем тут этот тип?

– Сдается мне, что ваш супермен стащил в квартире убитого губернатора не фамильную вазу и не драгоценности супруги, а контейнер с меморандумом, некогда выданный ему Дорошиным. – Мацкевич победно откинул голову назад. Ежик седых волос на ней еще сильнее наежился. Он увидел удивленнообожающий взгляд Мальцева и недоверчиво-восхищенный – Смирнягина.

– А почему все-таки ваза? – несколько глуповато спросил друг, который некогда безуспешно пытался разгадать тайну странного похищения. Естественно, Смирнягин почувствовал, как красиво и непринужденно ему только что утерли нос.

– Почему ваза? – как бы переспросил Мацкевич. – А почему, собственно, и нет? Контейнер есть контейнер, не важно, какой он формы. Кто-то там, у Дорошина, гениально придумал контейнер-вазу. Но контейнеров, если я кое-что в этой жизни понимаю, должно быть немало. И все – с какой-то задумкой. Не только в смысле декорирования под вазу, чемодан, гирю, пакет с молоком, не знаю уж подо что еще. Но в чем я абсолютно уверен – их разрабатывали еще и с многоуровневой степенью защиты.

– Да-да, – задумчиво перебил коллегу Смирнягин, постепенно оправившийся от информационного шока. – Такой контейнер не придумаешь в подвале, хотя черт его знает…

– Ни в чем нельзя быть уверенным, – подхватил его мысль Мацкевич. – Скорее всего, Дорошин обратился не к подвальным умельцам и не в дизайнбюро Порше, а куда-нибудь поближе. Причем сделал это через своих доверенных людей. А это круг не столь широкий, как может показаться. Он мог, например, обратиться в нашу техническую службу. Или в ГРУ. Или в твою бывшую, Александр Васильевич. Ведь у вас в МВД было нечто подобное?

– Есть о чем подумать. Ты все правильно говоришь, Леонид Сергеевич.

– Я всегда правильно говорю, Саша. Вот и ищите. Вам Попов так или иначе прикажет. А я могу лишь благословить. Так что успехов вам и общий привет. Убежал, меня уже нет.

Мацкевич уже собрался бежать назад, на совещание, но сделав пару шагов к двери, резко остановился:

– Слушай, Александр Васильевич. Умнов упоминал среди подписантов меморандума и твоего бывшего шефа по министерству. Ты вроде был с ним в хороших отношениях?

– Было дело, – согласился Смирнягин.

– Вот и отлично.

– Как ты думаешь, если Хохлов действительно ставил свою подпись под меморандумом, то сам бог велел Дорошину обратиться за технической помощью по изготовлению контейнеров именно к нему. Чем меньше круг участников, тем лучше. Тем более в таком деле, какое задумали они. Я имею в виду подписантов. Или гарантов, как будет угодно.

Смирнягин в знак согласия и уважения к очевидной логике Мацкевича энергично кивнул.

– Тогда у тебя, Александр Васильевич, в распоряжении имеется такая милая комбинация. Напросись к Хохлову на встречу, как бы поделиться информацией и испросить совета. Попробуй выяснить, что он вообще по этому поводу думает? Могла ли в этом деле быть использована министерская техническая лаборатория? Ну что мне тебя учить… Но помни, дружище, что ты, так сказать, напрямую вступаешь в контакт с теми, кто не в нашей команде. Правда, ты же знаешь, мне вообще до конца непонятен этот пасьянс со многими неизвестными.

Глава 5

Уже несколько месяцев Костя Мещеряков мучался бездельем. Деньги кончались с катастрофической скоростью. Зато скука, казалось, не кончится никогда. Его высокий босс никаких поручений давно не давал, словно Костю вообще выключили из игры. И это предположение более всего терзало душу.

Охранник Пестов, к которому Костя время от времени наведывался на конспиративную квартиру, тоже совсем одурел от безделья. Костя давно разрешил ему самостоятельно покидать квартиру, но тот упорно не желал высовываться на улицу. Вместо прогулок тот постоянно смотрел телевизор, особенно те каналы НТВ+, которые вещали на всех языках мира, кроме русского, и понемногу, но регулярно пил.

От жалости то ли к нему, то ли к самому себе Костя частенько составлял ему компанию в смысле поднятия рюмок. Но пили они разное. Пестов в своих пристрастиях был верен дешевой водке, а Костя – коньяку. Даже несмотря на трудности с деньгами.

Последнее время по рекомендации своего высокого покровителя он старался меньше появляться на людях.

– Ты же сам говоришь, Костя, что каждый твой шаг сейчас просматривается. Так вот, тебе мой совет, не надо без нужды дразнить гусей. Ни ФСБ, ни МВД шутить не будут. Твой выход еще впереди, – наставлял его Хохлов при последней встрече.

Несмотря на строптивый и азартный характер, Аудитор прислушивался к рекомендации. По крайней мере, до недавнего времени. Просто недавно он случайно познакомился с красивой, но со странностями, девушкой, которую звали необычным именем Марьяна. Правильнее было бы назвать ее не девушкой, а женщиной, как-никак она была старше Кости на добрых три года. Но на вид ей нельзя было дать и двадцати пяти. Тоненькая такая виноградная лоза с Кавказа.

Их знакомство произошло самым прозаичным образом. Марьяна въехала на своей машине, скромной «Ладе» одиннадцатой модели, в заднее крыло и бампер его роскошной новой красной спортивной машины, когда Костя выезжал на Садовое кольцо. Он готов был растерзать обидчицу в пух и прах. Но увидев перед собой насмерть перепуганное личико, невольно сдержался.

Девушка к тому же была не только перепугана, но и красива. Как оказалось, она жила в Москве с временной регистрацией, которая к тому же уже несколько дней была просрочена. Поэтому когда суровый гаишник начал составлять протокол и одновременно обещал девушке выселить ее из столицы, мужское начало Аудитора возымело свое действие.

Когда гаишник самым хамоватым образом изгалялся над девицей, Костя решительно восстал против этого. Сунув под нос блюстителя дорожных законов удостоверение офицера ФСО, Костя сопроводил свои действия короткой фразой:

– Свободен. Сами разберемся.

Взяв под локоть девушку, которая совершенно закостенела от всего происходящего, он подвел ее к машине и спокойно спросил:

– Попробуйте завести мотор. Рулить сможете?

Как заведенная кукла, девушка сделала несколько судорожных движений, после чего Костя все с той же решительностью констатировал:

– С вами все ясно. Давайте я припаркую ваш транспорт и сам отвезу вас домой.

Владелица разбитой «Лады» послушно кивнула. С этого момента Марьяна, как оказалось, безнадежно крепко вошла в его холостяцкую распутную жизнь.

Костя не торопил события и не пытался сразу уложить ее к себе в постель, хотя мог сделать это в тот самый первый день их «дорожного» знакомства, когда проводил Марьяну домой в маленькую съемную квартирку. Это случилось само собой, когда он пригласил ее съездить на выходные дни в Суздаль, и после осмотра местных достопримечательностей и сытного обеда в одной из местных трапезных они решили не возвращаться в Москву. Поздно, плохая дорога, устали…

И он, и она прекрасно отдавали себе отчет, что последует за их обоюдным решением. Но последовало «такое», чего Костя никак не ожидал. Марьяна отдавалась ему так страстно и самозабвенно ненасытно, как будто это вообще происходило с ней в первый раз или, на худой конец, после долгого-долгого перерыва. Она была настолько наивно открыта всем премудростям секса, что Костя, казалось, просто потерял голову.

Не стесняясь и ни на йоту не сдерживая себя, она настолько громко кричала и стонала в крепких объятиях мужчины, что ему невольно приходилось поцелуями прикрывать ей рот. Или просто рукой, когда он, как наездник, скакал сзади.

– Мне никогда-никогда не было так хорошо, как сейчас с тобой, – призналась Марьяна, когда у него совсем не осталось сил, а у нее – так по крайней мере казалось ей самой, – все внутри стерлось.

– Мне тоже никогда, – прошептал он в ответ. И эти интимные признания словно вновь вдохнули в обоих новоиспеченных любовников свежие силы.

Послушно следуя движению его сильных рук, она села сверху на его «шампур» и вновь взлетела к небесам. А когда, наконец, он опустил ее в полном изнеможении вниз, красивые сильные густые волосы Марьяны тоже в полном изнеможении упали на его лицо.

– Я люблю тебя, – сказал он.

И позже они мало о чем говорили, кроме своих любовных ощущений.

Марьяна иногда рассказывала о работе в какой-то странной фирме. А он, в соответствии с произведенным на девушку впечатлением от предъявления при их знакомстве всемогущего удостоверения, скромно играл роль офицера ФСО.

Правда, иногда на него накатывало неуемное желание рассказать ей, какой он весь из себя крутой и всесильный. Мужчин всегда тянет на подобные излияния, а уж Аудитору, как говорится, сам бог велел. Но он, что удивительно, сдерживался. Но отнюдь не из какой-нибудь осмысленной конспирации, а из-за того, что невольно возвращался к своим грустным и обидным размышлениям о том, что, похоже, стал никому не нужен.

Конечно, это ему так казалось.

Аналитик ФСБ Мальцев на роль подруги Аудитора привлек такого же вольнонаемного, как и он, внештатного агента своего ведомства. Марьяна работала в фокус-группе одного кадрового агентства и часто сотрудничала по тем или иным вопросам со спецслужбами. Лучшего «кадра» для знакомства с подконтрольным, но умным и сильным противником придумать было нельзя. Острый и хваткий ум, красота и море, так представлялось Мальцеву, нерастраченной любви. Как она стала работать на ФСБ, он не знал, а досье подобной информации не хранило, по крайней мере тот его вариант, к которому имел доступ Дмитрий.

Поначалу он даже сам «подбивал клинья» к этой особе. Тогда еще практически девственник, он влюблялся в каждую симпатичную девушку, не уклонявшуюся от общения с ним. Марьяна же была сама коммуникабельность и нежность. Они даже пару раз обедали вместе за одним столиком в казенной столовой. Но когда Дмитрий перешел к намекам на дружбу и прочее, Марьяна резко переменилась. Он даже помнит тот взгляд, которым она одарила молодого аналитика.

– Послушайте, Дима, я не хочу вас обидеть, но вы, наверное, еще не знаете некоторых правил. Одно из них гласит: там, где работаешь, любовью не занимайся. Кстати, это придумали сами мужчины. А женщины что? Им, особенно в нашем ведомстве, остается только подчиняться. Хотя, прямо вам скажу, сами женщины с этим постулатом не согласны. Без него было бы проще создавать семью. Видите, сколько вокруг незамужних женщин?! И все из-за ваших дурацких правил, – объяснила она свою неприступность.

Мальцев был ошарашен подобной откровенностью, но позже, раздумывая над сказанным, только больше зауважал Марьяну. Поэтому, продумав все, он привлек именно ее к операции, предварительно получив на то санкцию Смирнягина. Правда, тот прямиком спросил:

– А что, Дмитрий, этот агент имеет подобный опыт? Ты же знаешь, я не из вашего ведомства, поэтому многого не знаю…

Увы, хотел сказать Дмитрий, увы. Но вместо эмоций деловито сообщил:

– В досье данного внештатного агента имеются прямые упоминания о привлечении его к подобного рода операциям.

– Тогда и карты в руки, – заметил Смирнягин.

После каждого общения с Костей Марьяна докладывала своему куратору обо всех разговорах, не стесняясь при этом регулярно упоминать о постельной стороне общения.

Мальцев с отстраненным видом слушал абсолютно пустую для дела информацию и терпеливо ждал, когда наконец в сети его сексуального агента попадет что-нибудь ценное.

Звонок Хохлова на мобильный телефон Аудитора в начале девятого утра в субботу застал его в жарких объятиях Марьяны. Еще ни разу в жизни телефонный звонок не «снимал» его с тела женщины. Тем не менее, мгновенно забыв, в каком распаленном состоянии он оставляет неудовлетворенное тело Марьяны, Костя, не задумываясь, буквально выскочил из него.

– Слушаю вас, Олег Борисович. Неужели вспомнили о моем бренном существовании?

Марьяна не слышала голоса человека, который поднял Костю из постели, но мгновенно сосредоточилась. По новым, ранее не замеченным ею интонациям любовника она поняла, что звонит некто, отдающий приказы.

По правде говоря, найти в себе силы сосредоточиться в такие постельные мгновения было для нее весьма затруднительно. В институте социологии этому, что вполне естественно, не учили, а в школе подготовки ФСБ просто не додумались. Женский темперамент Марьяны не позволял мгновенно перестроиться из состояния работы тела в состояние работы мозга.

– Я могу встретиться в любое время, – ответил телефонному собеседнику Костя.

Но оглянувшись на распластанное во всю ширину кровати неприкрытое простыней смуглое тело своей девушки, добавил:

– Лучше где-то в середине дня… Слушаю и повинуюсь. Нет, вы не джинн. Вы хуже. Отвечаете за безопасность страны, а про обычного земного человека забыли. Если б вы только знали, от чего меня оторвали…

Придя в себя от неожиданности долгожданного звонка, он нагнулся и поцеловал девушку в розовый пупок:

– Договорились, буду на нашем месте на Полянке. До встречи.

Костя попытался настроиться на продолжение любовных утех, но кураж и мужская сила утра словно разом покинули его.

В простенькой, но чистой съемной однокомнатной квартире Марьяны сразу стало как-то тесно и неуютно. Ему захотелось на простор.

– Ты уйдешь? – спросила она.

– Уйду, но, надеюсь, ненадолго.

– А я вдруг подумала, что навсегда. Появилась работа? Правда?

Ее голос был настолько тревожен, что Косте стало жалко это странное, любимое создание.

– Глупенькая, куда я от тебя уйду? А работа есть работа.

Он встал и, натянув трусы, а затем и брюки, отправился на кухню. Марьяна слышала, как стукнула дверца холодильника, зашумел чайник, и, еле передвигая ноги, поплелась вслед. Каким-то шестым чувством она угадала, что именно сейчас – а далее, может, и никогда – ее любовник раскроется.

– Кто это такой Олег Борисович? Я думала, тебе никто не может приказывать.

– А мне никто и не может приказывать. Я сам по себе. Но надо же как-то зарабатывать? Если есть для меня работа, я ее выполняю. Только заметь, исключительная работа, а не какая-нибудь ерунда. Мелочами я не занимаюсь. Этим пускай они сами занимаются.

– Кто они? – округлив глаза и сделав вид, что испугалась, приставала Марьяна.

В иной ситуации Мещеряков наверняка бы напрягся от подобных вопросов, но сегодня, именно сейчас, после красивой победы над женским телом, после вновь вернувшейся уверенности, что спрос на его мозги и храбрость появился вновь, тормоза самоконтроля не сработали.

– Очень большие люди, девочка. Они просят меня о серьезных услугах, а я оказываю их. За большие деньги, девочка. Я в известной мере – вершитель судеб, событий. Не пугайся, но могу и человека наказать, и реки вспять повернуть.

Марьяна положила руки на стол и прижалась к ним подбородком, с нескрываемым восхищением снизу вверх заглядывая в глаза Косте. На обнаженном, слегка прикрытом его сорочкой теле негде было спрятать диктофон, как предлагал ей действовать Мальцев.

«Глупышка, какой диктофон, микрофон, когда его некуда прятать?»

Впрочем, в данном случае это было и не важно. Она расскажет Мальцеву то, что запомнила. Остальное начальство додумает само.

Как только любовник ушел, она позвонила своему куратору по телефону.

– Они встречаются в каком-то «их» месте на Полянке. Днем. Какой-то Олег Борисович. Костя страшно рад, что его вспомнили и, как я поняла, хотят дать задание.

– Отлично, будем думать.

Мальцев явно обрадовался и не считал нужным скрывать это.

Он тотчас перезвонил полковнику Смирнягину и доложил о предстоящей встрече.

– Отдайте, пожалуйста, приказ о плотном наблюдении. И обязательно – о дистанционной прослушке.

– Но где? Ты знаешь, где? – спокойно спросил руководитель следственной бригады.

– Полянка, – несколько растерянно сказал Мальцев. – За утро попытаюсь проработать.

– Отставить, – неожиданно для аналитика скомандовал Смирнягин. – Ничего не предпринимать. Объектов встречи не фиксировать. Доведете, как обычно, до места и обратно. Все. Это приказ. Позже все объясню.

Полковник не обязан был посвящать своего подчиненного во все детали операции, которую он задумал с другим полковником.

Без единственного свидетеля – жалкого охранника Пестова, который как сквозь землю провалился сразу после прошлогодней истории, брать Аудитора было бесполезно. Поэтому необходима более тонкая интрига.

Глава 6

Если сказать, что неожиданный звонок его бывшего подчиненного привел бывшего министра внутренних дел Хохлова в тревожное состояние, значит не сказать ничего. Олег Борисович от своих людей в министерстве был отлично информирован о том, что именно Смирнягин, один из лучших его следователей, оказался в самом котле следствия по делу убитого губернатора, а затем в операции «Меморандум», которую с некоторых пор вела ФСБ.

– Неужели Смирнягин собственной персоной? – с неподдельной радостью прорычал он в трубку. – Рад. Правда, очень рад. Чем обязан?

– При вашей способности к аналитике, Олег Борисович, вам нетрудно будет догадаться. Так что не заставляйте меня сочинять нечто специально для радиослушателей. А что касается эмоций, то я тоже рад слышать вас. Хотел бы продолжить, встретиться, так сказать, в приватной обстановке.

– Так в чем же дело? Приезжай ко мне на работу или домой.

– Я бы предпочел на нейтральной территории, Олег Борисович, где-нибудь на воздухе.

– Нет вопросов, – голосом понимающего нюансы человека сказал Хохлов. – Давай погуляем в районе Архангельского. Скажем, завтра, в семь вечера.

– Слушаюсь и повинуюсь, товарищ начальник.

На следующий день, ровно в 19.0 °Cмирнягин подъехал к воротам знаменитой усадьбы. Буквально вслед за ним прибыл и Хохлов. Он сам был за рулем. Бывшие коллеги обменялись крепким рукопожатием.

– Знаешь, Александр Васильевич, страшно хочется есть. Здесь в сторонке имеется одна забегаловка. Чистая. Не засвеченная. Приглашаю.

– Не откажусь, – широко улыбнулся Смирнягин. – У меня аналогичный случай. С утра не питался.

– Все холостякуешь?

– А куда денешься? Видно, такая у меня планида.

Они заказали цыплят табака, по салату и бутылку белого вина.

– Вы, конечно, знаете, чем я сейчас занимаюсь, – то ли спрашивая, то ли утверждая, начал разговор Смирнягин.

Хохлов выразительно закатил к небу глаза, мол, я не Бог, но кое-что знаю.

– Тогда можно я без предисловий?

И не дождавшись ответа, потому что был в нем абсолютно уверен, спросил:

– А какой лично у вас контейнер для меморандума? Тоже хитрый?

– А ты как хотел? Своя рука владыка.

– Значит, наше предположение, что контейнеры – ваших рук дело, не лишено основания?

«Браво, Мацкевич!» По выражению лица своего бывшего шефа Смирнягин понял, что предположение Мацкевича было верным.

– Скорее твоих, Александр Васильевич. Ведь ты по-прежнему числишься в министерстве. Не окончательно, так сказать, стал «голубым».

Произнеся эту двусмысленную фразу, Хохлов хохотнул и продолжил:

– Или тебе гэбэшные погоны не выдавали?

В Хохлове вновь проснулся постоянный конкурент ФСБ.

– Не сподобился, я вообще предпочитаю жить и работать в гражданской одежде. Менее жарко.

– Ладно, не обижайся. А контейнеры придумали наши умельцы. По моей, разумеется, просьбе. Когда нужда заставила.

– Так у вас-то какой?

– Какая тебе, собственно, разница? Ну, например, коробка из-под часов Breitling. Что это вам дает?

– Так, следствие. Кража титановой вазы из квартиры Листова – ваша работа?

– Не оставлять же ее твоим оперативникам. Не ровен час начали бы отверткой ковырять. А это опасно. Предупреждаю как бывшего коллегу. Может взорваться. Так задумано.

Олег Борисович говорил искренне. Он действительно не хотел ненужных жертв.

– Скажи, Александр Васильевич, зачем вам гоняться за контейнерами? Чтобы обезвредить нас как политическую силу?! Так мы пока, насколько я понимаю, не принимали никаких решений, чтобы кто-то из штанов выпрыгивал.

– А как же устранение Листова? Это тоже ваша работа? – скорее спонтанно, чем продуманно спросил Смирнягин и тотчас пожалел, что сделал это.

Хохлов никак не ожидал подобного вопроса.

– Говори, да не заговаривайся, Александр Васильевич. Я уже сказал, почему мы забеспокоились. Поэтому и увели контейнер с документом. И уничтожили его, будь спок, чтобы никому неповадно было. А убийство? Это, скорее, кто-то из конкурентов покойника. У него их было выше крыши. Это я тебе говорю.

По тону, которым он произнес короткий монолог, Смирнягин понял, что на 99 процентов попал в точку.

– Извините, Олег Борисович. Но, возможно, и вы не всеми материалами располагаете. Но так или иначе, беру свои слова назад.

Еда за столом давно закончилась.

– Может, чаю? – предложил полковник.

– Нет, я уж лучше кофе. Так все же, какая тема тебя привела ко мне?

– Вы же знаете, Олег Борисович, я всегда уважал вас. И тот факт, в какой мы сейчас политической команде, не меняет дела. Я лично вообще не жалую всю эту мышиную возню вокруг меморандума. Если там написано то, что мы с Мацкевичем предполагаем, то, можно даже сказать, поддерживаем. Но вы же понимаете, служба. А это означает, что и вы, и мы можем натворить немало лишнего. Согласны?

– Тут не возразишь, – прогудел Хохлов.

– Мы все равно будем искать ваш секретный документ. Не важно у кого – у Дедова ли, Германова, самого Уралова. Наломаем дров, но достанем. А может, будет лучше, если вы нам сами поможете его добыть. Все равно где, все равно у кого. Тогда мое начальство успокоится, тем более я уверен, что ничего особенного в нем нет. Людей сохраним, отношения, в конце концов. И работу сработаем. Каждый – свою. Ну, как?

– Ты же понимаешь, Александр Васильевич, я тоже человек подневольный. Хотя в твоих словах смысл есть. Да, в твоих словах точно смысл есть. Надо подумать, посоветоваться. Давай выпьем – ты свой чай, я свой кофе.

– Берем тайм-аут?

– Пожалуй, без этого не обойтись.

Через день Смирнягин явился в техническую лабораторию МВД без каких-либо согласований и предупреждений.

«А здесь ничего не изменилось, – первое, что подумал он, – никаких тебе примет технического прогресса. Те же компьютеры, которые закупали лет пять назад. Тот же неистребимый запах химреактивов. Нет, здесь, видимо, по-прежнему работают головой. Значит, здесь все те же люди. Легче будет объясняться».

Александр Васильевич постучался в дверь без таблички в самом дальнем конце лаборатории. Навстречу ему поднялся уже немолодой мужчина в сером халате, натянутом поверх костюма. Он с удивлением смотрел на Смирнягина:

– А ты ничуть не изменился. Такой же старый пенек, как я. Сколько не виделись? Года два?

– Точно.

Должность начальника лаборатории была, к сожалению, подполковничьей, поэтому Исакову по служебной линии больше уже ничего не светило. Тупик.

– Хочу пошевелить твою память, Михалыч. Года четыре назад ты и твои ребята сварганили несколько этаких хитреньких штучек – бомбу и электронный сейф, как говорится, в одном флаконе. Один выглядел как ваза, другой как коробка для часов Breitling, третий… Думаю, Михалыч, ты вспомнил, о чем речь?

– С меня никто не брал подписку о неразглашении тайны. Хотя задание, доложу я вам, Александр Васильевич, было явно странным. Хотя если спрашиваете, значит, в курсе. И даже знаете, для чего и для кого эти, как вы выразились, «штучки» предназначались. Бутылку ставлю, если не прав.

– Естественно, знаю, Михалыч, коли спрашиваю.

– Так что надо?

– Чтобы вы, товарищ подполковник, поведали мне обо всех тех «штучках» немедленно и безоговорочно.

Исаков отлично помнил, в какой тайне готовился тот странный заказ, как сам министр ежедневно контролировал его исполнение. Ну и что? А что он, собственно, знает еще? Для кого, почему? Это ему абсолютно неизвестно. Впрочем, как-то однажды министр намекнул, что сам Уралов следит за этим заказом. Вот и все «наводки».

Но Смирнягину вряд ли нужны сопутствующие детали. Он наверняка знает об этом больше, если ведет дело, связанное с этими контейнерами.

– Прежде всего под что конкретно, так сказать, «загримирован» каждый контейнер и кому он был предназначен?

Исаков снова уселся на стул.

– Кому что досталось, я понятия не имею. А вот про контейнеры рассказать могу. Если вы только официально снимете с меня показания. Ну, в рамках следствия, которое вы ведете.

– А ты уверен, что тебе это надо, Михалыч? Делото деликатное, я этого не могу от тебя скрывать.

– Ну, слушайте, только без протокола. Мне, Александр Васильевич, ваша идея нравится.

Вернувшись на Лубянку, полковник не стал испытывать свою память и, взяв лист бумаги, разделил его вертикальной полосой на две части. Сначала его первым желанием было внести всю полученную информацию в компьютер. Но вспомнив свои проблемы с программой Excel, решительно отбросил эту идею.

В левой части разлинованного на две вертикальные половинки листа Смирнягин написал:

1. Ваза из стекла и металла, на титановой подставке – Листов.

2. Титановая коробка с двойным дном для часов – Хохлов.

3. Титановая шахматная доска с двойным дном – Дедов.

На этом список в левой части листа бумаги оказался исчерпанным.

Зато в правой части записей оказалось гораздо больше.

4. Зонтик с титановой ручкой.

5. Плоский титановый чемоданчик.

6. Титановый футляр для складного оружия.

7. Книга в титановом окладе.

8. Кортик в титановом корпусе.

9. Теннисная ракетка с титановой ручкой.

10. Титановая рама под картину.

11. Настольная лампа на титановой подставке.

12. Титановая коробка для сигар.

13. Настольный календарь на титановой подставке.

14. Титановая рамка для фотографии.

15. Настольные часы в титановом корпусе.

Когда Исаков без каких-либо документальных подсказок продиктовал ему весь список, Смирнягин задал ему всего лишь два вопроса. Каков унифицированный код доступа к каждому из контейнеров? При каких обстоятельствах контейнер превращается в бомбу?

– Мои умельцы заложили во все контейнеры единый принцип доступа к ним, – деловито сообщил Михалыч. – ты угадал. В каждый встроен миниатюрный микрофон, на который перед закрытием сейфа заносится кодовое слово или фраза голосом его обладателя. А открывается он, естественно, реагируя не только на произнесенный кодовый текст, но и на индивидуальность голоса. Вот так. Кто уж там и что записывал в микрофоны – мне неведомо. А ответ на ваш второй вопрос очевиден. Любое несанкционированное вскрытие ведет к довольно разрушительному взрыву.

– Жестоко, – грустно произнес Смирнягин.

– Увы, так была поставлена задача.

– И что же? Даже вы не сможете, так сказать, деактивировать свое детище?

– Увы, увы.

– Ну, допустим, к примеру, ты назвал кортик. Его, что же, нельзя извлечь из ножен без кодового слова?

– Представьте себе, товарищ полковник, каждый из сейфов снабжен миниатюрным замком. Даже рамка для картинки. И без правильного вскрытия замочка картинку-то не извлечешь.

– И что, даже ты не можешь отменить собственную же заморочку?

– Увы. Так была поставлена задача, – в очередной раз произнес Исаков. – Я сам целый месяц тренировал все эти приборы.

– А на голос своего родителя они никак не реагируют? – с неожиданно наивной надеждой спросил Смирнягин. – Если, например, мы принесем тебе один из контейнеров.

– И что, код принесете? – засмеялся Михалыч. – Нет, не смогу. Так была поставлена задача.

– Да, задача, – сказал вслух Смирнягин.

«А что, может, именно здесь и есть шанс? Пусть маленький, но все же шанс. Может, Хохлов пойдет дальше?»

Если бы Смирнягин мог читать мысли на расстоянии, то узнал бы, что именно сейчас в разговоре с Дорошиным бывший министр высказал опасения, родившиеся в ходе недолгих размышлений после встречи с одним из руководителей следственной бригады операции «Меморандум».

– Я уверен, эти ребята не остановятся ни перед какими трудностями. Если не доберутся до меморандума, так сказать, мытьем да катаньем, пойдут «ва-банк». Попытаются выкрасть контейнер у кого-то из гарантов, отнять не знаю что еще. Но повторяю – у меня такое ощущение, что они не остановятся. А это приведет к гибели людей. Надо ли это гарантам?! По-моему, никто из нас, ставя свою подпись под документом, этого не предполагал.

Дорошин слушал его весьма внимательно, опершись подбородком на спинку стула, на котором сидел, как обычно любят сидеть дети, – задом наперед. Его рыжеватая борода, как и глаза, смотрели в пол. Он отлично понимал треволнения Хохлова. Тот как-никак по-прежнему оставался государственным чиновником высокого ранга и не мог не видеть возможных последствий нежелательного развития событий. Пребывающие же в благостном неведении некоторые другие гаранты, по-прежнему еще находящиеся на госслужбе, также вряд ли обрадовались бы «шансу» кровавого выяснения отношений.

– И что вы предлагаете? – после затянувшейся паузы наконец спросил Дорошин.

– Вы помните бредовые идеи Аудитора? По крайней мере, они тогда показались мне такими.

– Конечно, помню. А мне они тогда совсем не показались бредовыми.

– Тем более, – быстро согласился бывший министр внутренних дел. – Вот я и предлагаю запустить машину «доставки» меморандума столь жаждущим его получить следователям. Хотите, даже сочините новый текст. Сдадим его.

– А в настоящем-то что плохого? – обиделся Дорошин. – Его составляли умные люди.

– Я не в этом смысле. Упаси бог. Может, просто сегодня нужна другая энергетика, столько лет прошло, – пробормотал Хохлов. – Я в этом не очень силен.

– Нет уж. Я, конечно, посоветуюсь. Но практически, я уверен, нас не поддержат. Действительно, никто из гарантов, ставя свою подпись под меморандумом, не желал крови. А кровь, как вы передали настроения противной стороны, боюсь, действительно появится. Они забоялись. И больше всего знаете чего?

Хохлов изобразил на лице видимость интереса. На самом деле он понимал, чего «забоялись» кураторы Смирнягина и его приятеля из ФСБ Мацкевича. Неведения. Брожения впотьмах. Этого боятся все. Будь они саперы, политики, асы спецслужб, хирурги…

– Это не может продолжаться долго, – сказал он, обращаясь больше к самому себе, чем к рыжебородому, по-прежнему продолжающему сидеть задом наперед на стуле и разглядывать фактуру паркета. – Я постараюсь проработать вопрос. Прежде всего с нашим Факелом, – скаламбурил Хохлов. Речь шла об одном из идеологов меморандума – руководителе нефтегазового холдинга Огневе.

Дорошин встал первым. Собственно, говорить больше было не о чем.

Не прошло и недели, как он отзвонил Хохлову и без каких-либо объяснений сказал:

– В команде нет единого мнения. Но в связи с этим родилось встречное предложение. Поручить вашему молодому супермену изъять контейнеры у самых нестойких наших единомышленников. Или по крайней мере очень, очень сильно напугать их. Чтобы держали язык за зубами. Вы хорошо меня поняли?

Хохлов понял все хорошо. Ему предлагалось «сыграть» некую «возню» вокруг гарантов и тем самым подтолкнуть спецслужбы на ответные действия. А там, как говорится, видно будет. Поморщившись, он тем не менее согласился, что такая подготовка не лишена смысла, и позвонил Аудитору.

Зонтик для Кандидата

Ноябрь 2003 – март 2004 года. 28 месяцев до объявления референдума

Глава 1

В своем лондонском доме Борис Платонович Эленский нетерпеливо ждал звонка из Киева от своего нового знакомого и, похоже, партнера Демури Жордания, киевского бизнесмена и ближайшего сподвижника оппозиционного кандидата в Президенты Украины. Тот давно должен был позвонить, но телефон молчал.

У хозяина дома, большого и не очень уютного, было время подумать над ситуацией, которая теперь развивалась уже независимо от него. Как там, например, сейчас в далеком Киеве?

Он налил в стакан минеральной воды без газа и сделал пару маленьких глотков.

Грандиозная комбинация с подписанием в декабре 1999 года политического меморандума, который, по мнению Эленского, давал российским политическим и экономическим элитам гарантии стабильности в постураловской России, вступила в новую, очень важную фазу.

Прошло ровно пять лет, как в представительском офисе банкира Александра Духона в Москве они кроили формулировки этого документа. Кроили скорее так, на всякий случай, больше для страховки, чем для дамоклова меча, предназначенного прежде всего преемнику Уралова накануне его чудесного превращения в российские Президенты.

Эленский вспомнил, как банкир вяло сомневался в необходимости подобного документа.

«Теперь у него глаза, наверное, раскрылись?! – злорадно усмехнулся Эленский. – Иначе Саша вряд ли стал бы искать себе уютный уголок во Франции. Надо будет все-таки найти его, позвонить. Но это потом… А сейчас во что бы то ни стало пора взорвать ситуацию. Меморандум просто обязан начать работать как раз накануне выборов».

Он встал из кресла и отправился на кухню. Мысли прыгали с одной темы на другую.

– Ну что это за жизнь? – вдруг вслух вырвалось у него. Фраза гулко повисла эхом в совершенно пустом доме.

Куча жен, детей, любовниц. А лекарство принести попросить некого. Болтаешься в этом доме, как поплавок в воде. Борис Платонович жутко не любил бездеятельных ситуаций. А их в последнее время, особенно после бегства из России, становилось все больше и больше. Как лососей на нересте.

И вот еще одна. Жордания не звонит. Как там у него прошла встреча с Рыбаковым?

Эленский усмехнулся. Мог ли его выкормыш Рыбаков мечтать о том, что станет политической фигурой?! И не просто фигурой, а свободным кандидатом в Президенты России!

Он принял две таблетки но-шпы, чтобы хоть как-то снять спазм, сжимавший в тиски голову, и запил водой из стакана, который все еще держал в руке.

– Если все удастся, этот выскочка получит еще один урок, – сказал он опять вслух, но уже тихо и со зловещей интонацией. – Я ему устрою выборы!

Разумеется, урок был предназначен не Рыбакову, не Хакамаде, не Харитонову, не ставленнику Жириновского – как там его зовут? – запамятовал.

В эту минуту в кармане халата зазвонил мобильник. Эленский, как всегда суетливо, попытался его извлечь, но в итоге манипуляций телефон отключился. Но через пару мгновений зазвонил вновь.

Эленский узнал голос Жордания.

(Текст приводится по распечатке Службы безопасности Украины.)

Б.Э.: Приветствую. Как дела?

Д.Ж.: Нормально все, пока все хорошо. Как у вас?

Б.Э.: У меня очень-очень-очень. Более чем. А вот там есть некоторая проблема – у нас исчез человек. Не знаю, в курсе ты или нет, но Василий Петрович Рыбаков пропал. Только что слышал – Би-би-си передало.

Д.Ж.: Супер!

Б.Э.: Вы что несете? Проблема в том, что мы его не можем найти. Мне важна одна вещь: чтобы «девушка» ни в коем случае не изменила плана своего.

Д.Ж.: Не волнуйтесь. Здесь порядок. Я только расстался с «девушкой». Мы проговорили несколько часов. Она очень нуждалась в общении, поэтому мы только расстались. У нее все очень жестко, она будет действовать, как…

Б.Э.: Зонтик при ней?

Д.Ж.: Я же сказал, все в порядке. И мы же договорились об этом не вспоминать.

Б.Э.: Сорвалось. Но мне очень важно, чтобы в связи с тем, что происходит, не было изменений решения. Вот это очень важно. Чтобы чего-то кому-то не показалось.

Д.Ж.: Я понял-понял.

Б.Э.: Что еще у вас?

Д.Ж.: Готовлюсь. Завтра заберу «девушку» у подружки, побеседую еще. И потом сразу вылетаю, если ничего не изменилось. Я оттуда же перезвоню и сообщу какие-то новости. Тут же разница во времени. Я могу где-то часа через два с половиной перезвонить – сказать по поводу «девушки».

Б.Э.: Да, будь любезен, перезвони.

Вновь отправив мобильник в карман зеленого, как трава на лужайке перед домом, халата, Эленский по привычке проанализировал разговор и поморщился.

Еще два месяца назад, в ночь, когда в узком кругу в Тбилиси Эленский изложил свой план, он предположил, что дальнейшие переговоры станут предметом изучения «слухачей» из СБУ и ФСБ. Тогда и договорились, что Рыбакова для конспирации будут нежно величать «девушкой». Но главное сейчас не сам Рыбаков, а зонтик, который при нем. Поэтому не случайно упомянул в разговоре и о «взрывоопасном» зонтике, в котором хранился один из экземпляров таинственного меморандума. Кому нужно, в Москве поймет его message.

Головная боль не отпускала, и он улегся на диване.

Может, удастся вздремнуть.

Службу безопасности Украины, поставившую по приказу Кучмы на жесткую «прослушку» не только всю страну, но и выборочно добрую половину мира, интересовали прежде всего свои проблемы.

Борьба за президентское кресло разгорелась нешуточная, Кучма требовал безоговорочного подавления активности ненавистного ему Ющенко – главного соперника своего ставленника. И если бы личный состав украинских спецслужб был столь однороден в своей преданности ему, как хотя бы лет семь назад, оппозиционный кандидат в украинские Президенты и головы бы не оторвал от асфальта. Но на его беду спецслужбы давно раскололись на два лагеря – точная калька всего электората. Поэтому неудивительно, что на игры Эленского вокруг своего протеже из России – Рыбакова – каждая из сторон смотрела под своим углом.

С одной стороны, Рыбаков, по воле своего Мефистофеля заброшенный в Киев, был официальным кандидатом в Президенты России, и с этим надо было считаться. С другой – его в «незалежную» никто не приглашал, даже сам Ющенко. И именно это настораживало всех, кто следил за вояжем незваного российского гостя.

Когда очередной телефонный перехват разговора депутата Жордания с Лондоном, через которого, собственно, и вышли на посланца Эленского, лег на стол оперативного дежурного управления СБУ по информационной поддержке правительственной связи подполковника Харченко, он, особо не задумываясь, пробежался глазами по тексту и уже приготовился отправить его в папку с грифом: «На доклад». Но что-то в этой бумаге заставило его машинально сделать копию. На ней он обвел карандашом показавшееся странным в данном контексте упоминание о каком-то зонтике. О зонтике, про который собеседники «договорились» не вспоминать.

Велика честь какому-то зонтику, если о нем в конфиденциальной беседе вспоминают депутат Рады и русский олигарх. Правда, бывший олигарх, размышлял еще несколько мгновений Харченко.

Получая зарплату в 1500 гривен, не позволяющую ему хотя бы раз в месяц пригласить даму сердца в приличное кафе, а не в какую-нибудь забегаловку, подполковник интуитивно понимал: бывших олигархов не бывает. Особенно у соседей, в России. Чего ж все гоняются за ним и клянут на каждом углу, если олигарх уже бывший?

Харченко мгновенно сообразил, что сегодня вечером он будет не только сыт и пьян, но разживется кругленькой суммой в несколько тысяч гривен. Поэтому, больше не размышляя, он позвонил своему приятелю – советнику из российского посольства Прибытко, про которого только ленивый в СБУ не знал, что тот является еще и штатным осведомителем политической ФСБ. Но в отличие от других своих коллег Харченко и Прибытко искренне дружили на почве непродолжительных, но крепких загулов. Степану особенно нравилось, когда Гена приглашал его в «Казачий курень» недалеко от стадиона «Динамо». Там всегда было сытно и весело. Правда, иной раз холодновато. Но это неудобство легко устранялось количеством принятого на грудь спиртного.

– Что случилось? У меня совещание, – проворчал советник.

– А у меня для тебя новости.

– Ценные?

– Тысяч на пять потянут.

– Да я не об этом, старичок.

– А я как раз об этом, – весело и одновременно жестко усмехнулся в трубку Харченко. – А ты уж сам определи, какая она – ценная или бесценная.

Ближе к вечеру, когда приятели встретились в ресторане, плохое настроение обоих уже улетучилось в предвкушении застолья. Тем не менее сразу после стопаря горилки Прибытко попросил взглянуть на копию обещанной стенограммы перехвата.

Еще в утреннем телефонном разговоре Харченко успел в завуалированной форме намекнуть ему о персонах, которых прямо или косвенно касалась информация. К этому дню все российское посольство стояло на ушах в связи с пропажей где-то на украинской территории кандидата в российские Президенты Василия Рыбакова.

И тут нате вам, сразу какой-то «загадочный» сигнал.

Прибытко быстро прочитал полстраницы текста и, естественно, споткнулся на том же месте, которое Харченко пометил синим кружочком.

Б.Э.: Зонтик при ней?

Д.Ж.: Я же сказал, все в порядке. И мы же договорились об этом не вспоминать.

Б.Э.: Сорвалось. Но мне очень важно, чтобы в связи с тем, что происходит, не было изменений решения. Вот это очень важно. Чтобы чего-то кому-то не показалось.

Д.Ж.: Я понял-понял.

Советник российского посольства не хотел признаваться приятелю, что ни черта не понял, поэтому быстро сунул бумажку в нагрудный карман сорочки и передал Степану конверт.

Поздно вечером, вернувшись в посольство, Прибытко отослал информацию на Лубянку. Несмотря на добрый литр скушанной горилки, он умудрился не перепутать ни код, ни e-mail, по которому он ее отправил.

Поскольку все оперативные донесения в связи с розыском Василия Петровича, как и большинство другой эфэсбэшной «помойки», сначала сваливались на стол начальнику оперативного управления ФСБ полковнику Попову, сообщение с Украины также оказалось у него на столе среди утренних бумаг.

Анатолий Петрович, несколько раз прочитав сообщение, расписал его по четырем адресам: в Генпрокуратуру (для сведения), в политическую разведку ведомства (все новости об Эленском и Рыбакове концентрировались именно там), в президентскую Администрацию – Умнову и, наконец, в оперативную группу по разработке операции «Меморандум», которую непосредственно он вел.

У полковника Смирнягина, который практически руководил работой всей группы, даже без консультаций с Мацкевичем, не было ни на йоту сомнений, что записка попала по адресу.

Его «пацаны» за последние несколько месяцев, можно сказать, уже сбились с ног, разыскивая секретные контейнеры с оригинальными копиями меморандума. После ряда оперативных мероприятий достоверно стало известно, что всего было сделано пятнадцать экземпляров контейнеров, закамуфлированных под самые неожиданные предметы из титана. Странный зонтик, с которым, как позже выяснилось, уже несколько месяцев практически не расставался кандидат в Президенты Василий Рыбаков, был в этом перечне.

Для перепроверки Смирнягин, набрав свой персональный код, вошел в специальные файлы компьютера. Точно, так и есть. Вот этот зонтик: картинка, чертеж, размеры. Нет только шифров к его вскрытию.

Бесспорно, этот киевский зонтик, о котором так волновался Эленский, принадлежит ему. И очевидно, как только Рыбаков вновь стал важной – хотя и комичной, а в чем-то даже трагичной персоной, – Борис Платонович, у которого, видимо, меморандум хранился, передал контейнер в виде зонтика кандидату в Президенты.

Зачем? На это пусть отвечают аналитики. Если успеют, конечно.

Мысль, а точнее предчувствие некоего плохого конца напомнила Смирнягину, что у него язва. Как бывало уже не раз и не два, боль сложила его пополам. Впрочем, его холостяцкая «подружка» после принятия таблеток непременно отступит. Он с этим жил давно и давно мирился. Так как радикальных мер боялся, как любой незнакомой женщины. Да и врачи особо не настаивали на радикальном решении вопроса. А что делать? Или такие врачи. Или такая язва…

Боль действительно после двух таблеток отступила. Но тревога осталась. Смирнягин отлично себе представлял, к каким последствиям может привести попытка несанкционированного доступа к сейфу с меморандумом.

Эленский, разумеется, об этом был осведомлен тоже. Значит, дал своему ставленнику пароль? Но это просто невозможно. Единственно возможный код, как сообщили ему разработчики контейнера, настолько персонифицирован голосом владельца контейнера, что результат всегда один – мощный, разрушительной силы взрыв и уничтожение самозванца.

Значит, остается думать о неком замысле в голове хитроумного отставного олигарха.

И этот замысел настолько прозрачен, что даже не верится. Рыбаков наверняка ни о чем не предупрежден и не проинструктирован. Поэтому? Поэтому на каком-то важном мероприятии, скажем – совместной пресс-конференции с украинским кандидатом в Президенты, он пытается вскрыть сейф, и… всем окружающим – труба.

«Убей меня, но ума не приложу, зачем Эленскому устранять на виду у всех своего политического партнера и ставленника?» – размышлял Смирнягин. Посоветоваться было не с кем. Мацкевич опять валялся в больнице со своей стенокардией. Его не хочется напрягать. Мальцев в этих делах такой же тюфяк, как и он сам. Придется «в тупую» докладывать Попову о своих умозаключениях. Засмеет.

Начальник оперативного управления ФСБ встретил его крайне любезно. Надо отдать ему должное: после того как Смирнягин придал принципиально новый и мощный импульс всему следствию по меморандуму, Попов всерьез зауважал милиционера. Поэтому и на сей раз выслушал его с интересом.

Он удивился не столь предположениям и связанными с ними опасениям Смирнягина, а самому факту, что он явился с утра.

– Только вчера я тебе расписал эту бумаженцию, а ты уже тут как тут. И конечно, с фантастическими выводами. Мацкевичу-то звонил?

– Думал, но отказался от этой идеи. Вы же знаете, он на больничной койке.

– Вот и подкинул бы ему задачку. Его хлебом не корми, как любит эти всякие ребусы.

Попову, в отличие от Смирнягина, и в голову не могло прийти, что сердечнику подобные умственные нагрузки излишни.

– Да я подумал, что мы с вами сами разберемся. Голова на плечах имеется. И потом, вопросов здесь я вижу сразу два, их ни мне, ни Леониду Сергеевичу не решить. И вы, я полагаю, прежде проконсультируетесь.

– Так какие же вопросы?

– Передавать ли наши выводы украинской стороне? И предпринимать ли нам самим какие-либо действия? Так сказать, противодействовать?

– Ну сам подумай, полковник, как мы можем что-либо сообщать хохлам, если не можем раскрыть канал получения нами этой пресловутой распечатки, перехваченной их СБУ?

Попову настолько понравилась мысль, спонтанно пришедшая ему в голову, что он даже возгордился собой. В кои веки представилась возможность проявить свою проницательность. И благодарный слушатель к тому же оказался рядом. Класс!

Строго говоря, он был прав. Вдруг сочтут их действия вмешательством во внутренние дела независимого государства? Тем более что наш Президент уже неуклюже попытался поучаствовать в их выборах.

Размышляя над логикой шефа, Смирнягин предположил, что тот рассуждал схоже.

Велико было бы его удивление, если бы он знал, что Попов вообще не думал о таких тонкостях.

– Почему нас вообще должна волновать ситуация с выборами на Украине?

– Но меморандум, сейф, взрыв… Разве это нас не должно волновать?

– За кого ты волнуешься? Жалеешь этого дьявола во плоти Эленского? Или эту проститутку Рыбакова?

Попов не на шутку разнервничался.

– Или ты знаешь способ, как нам добраться до их экземпляра меморандума? Фигушки! Мы пока до других, что у нас под носом, не добрались. Так что я даже докладывать не буду наверх. Их настроение мне прекрасно известно. Так что спасибо. Свободны.

Когда Смирнягин уже открывал дверь, чтобы удалиться, Попов попросил его на секунду задержаться.

«Все же сомневается полковник в своей правоте», – предположил милиционер.

– Вот что я думаю. Скорее всего, то, что ты мне здесь нарисовал, это твои выдумки.

Попов говорил как никогда четко и решительно.

– Но если вдруг эти сказки станут явью, – тут он хитро и одновременно зловеще взглянул на подчиненного, – то я ничего не слышал. А ты ничего мне не рассказывал. Я даже запись нашего разговора сотру. Понял? А уж потом, если нас попросят высказать свои соображения, ты их мне и озвучишь. А я – кому надо. Словом, там видно будет.

– Как это ни мерзко от вас слышать, но в логике вам не откажешь, уважаемый Анатолий Петрович, – спокойно, чеканя каждое слово, сказал Смирнягин. – А диктофонную запись стирать не надо. Оставьте себе на память. Может, вам с ней станет легче жить.

Глава 2

Не сегодня-завтра сценарий, задуманный Эленским, предстояло начать претворять в жизнь. Три миллиона долларов, которые лондонский кукловод отпустил на его выполнение – треть из них практически уже была распределена между действующими лицами, – являлись серьезным аргументом.

По этому сценарию Рыбакову предстояло умереть. Но умереть так, чтобы в Кремле, слепо уверенном в своей сокрушительной победе на выборах, стены закачались. Так, по крайней мере, видел развитие событий их постановщик.

На пресс-конференции Рыбаков должен был сделать сенсационное заявление о том, какой ценой действующий российский Президент «купил» индульгенцию на статус преемника Бориса Николаевича, подписав некий меморандум.

«Что за меморандум?» – гадал депутат Рады Жордания. Но глубинные детали плана олигарха приоткрыты ему не были. Он знал лишь о том, что Рыбаков прямо на пресс-конференции должен был извлечь из зонтика-сейфа конфиденциальный документ, который якобы хранил в тайне все минувшие годы, и публично зачитать его.

На вопрос о содержании документа Эленский лаконично ответил:

– Для вас это не важно. Абсолютно не важно.

Единственное, что он счел необходимым объяснить, – почему спектакль должен состояться в Киеве. И почему он должен быть интересен украинскому кандидату в Президенты от оппозиции.

– Понимаете, Украине уготована роль политически и экономически, вплоть до конфедеративного объединения, сближаться с Россией. Гаранты этого процесса – действующие Президенты. Но что для России хорошо, для Украины – удавка!

Эленский торжествующе посмотрел на Демури.

– Так вот в чем наш интерес? – От неожиданности у Жордания начались спазмы. – Еще бы. Такой подарок оппозиции перед выборами!

После этого заявления на пресс-конференции на пути следования машины в Москву на Рыбакова должно было состояться покушение. Позже обоим Президентам, политикам, спецслужбам пришлось бы долго отмываться от подозрений, кто больше причастен к ликвидации Рыбакова. А может, действовали в сговоре?

Чтобы обезопаситься от неожиданностей, визит Рыбакова до самого последнего момента должен храниться в тайне. Никаких несанкционированных контактов, никаких звонков. Все нити управления процессом Эленский передал депутату Жордания. Его люди были готовы действовать. В том числе и Василий Петрович, который вместе с пресс-секретарем господина Ющенко как раз в данный момент уже «готовился» к пресс-конференции.

Эленский действительно тревожился, но виду не подавал. Что-то во всем раскладе событий его не устраивало. Но он еще не понимал, что именно.

Борис Платонович налил себе немного коньяку, чтобы хоть как-то попытаться снять головную боль, и, посмотрев в зеркало, висевшее в нише напротив, лукаво подмигнул своему отражению.

«Что ты на меня так обреченно смотришь? – Он сделал вид, что чокается с потусторонним своим „Я“. – Это тебя, полудурок, мне не получается обвести вокруг пальца. А вот другие – они все умники. Поэтому и верят моим кроссвордам. Умные всегда верят логике, ибо так жить проще. И при этом всегда готовы делать друг другу пакости. А ты, лупоглазый, делать мне пакости не желаешь. Потому что родственник».

Эленский вновь сделал глоток коньяку и вновь попытался заглянуть в глаза собственному отражению:

«Все, что ты можешь, – это иронично глядеть на меня и еще принципиально не разговаривать со мной. Согласен, хоть я и умный, общаться со мной действительно противно. Вот ты и молчишь.

А мне от твоего неуважения досадно и жутко, жутко обидно. Такая мелочь, а обидно. Правду говорю».

Лондонский олигарх вдруг словно очнулся. Он доподлинно осознал, что только что беседовал с зеркалом. Или с самим собой. Кому как угодно считать. Может, зеркалу льстит, когда с ним беседует сам Эленский? Ему же всегда льстило, когда беседовал с президентами!

Спросить бы, льстили ли им умные беседы с олигархом? Кто-кто, а те не верили никогда. Только соглашались. Вот и с меморандумом согласились на свою голову.

Да, опять меморандум. Все так с ним зыбко. На живой, тонкой такой ниточке…

Эленский не любил обманываться.

Сценарий, который три месяца назад он изложил Демури Жордания, даже полуправдой назвать было нельзя. Хотя внешне все вроде бы сходилось. Но не до конца. Украинско-грузинские хлопцы считали, что именно им предстоит убрать незадачливого кандидата. И именно за это, а не за хлеб-соль и пару подложенных Рыбакову в постель баб, поступили три миллиона долларов. Между тем Эленский задумал комбинацию гораздо тоньше и кровавее. Но ни одна душа не была посвящена в ее тонкости. И оттого Борис Платонович искренне гордился тем обстоятельством, что умеет убеждать людей. Умеет желаемое преподнести так, чтобы в это поверили.

Как поверил Рыбаков, что ему отведена в Киеве серьезная миссия в предвыборной борьбе.

Как поверил Жордания, что его людям предстоит убрать человека.

Как поверил его посланник к Рыбакову, который якобы привез в зонтике политическую бомбу под российского Президента.

Все – правда. И все – ложь.

В зонтике действительно была бомба. И привести ее в действие было так же просто, как и все другие «оригинальные сейфы» с экземплярами меморандума, заказанные еще несколько лет назад. Только в том сейфе, что повсюду таскает Рыбаков и о чем непременно узнают при расследовании обстоятельств его трагической гибели, никакого документа никогда не было.

Лишь скромная упаковочка пластида.

На пресс-конференции Рыбаков лично откроет зонтик. И финал!

А уж меморандум, хранящийся у Эленского, он обнародовать не даст никому. Только сам. Обнародует здесь, в Лондоне, после трагической гибели кандидата в Президенты России.

Они хотели уничтожить соперника? Чушь! Кто там, в Москве, всерьез верил, что Рыбаков может быть серьезным соперником? Да никто. Воспрепятствовать во что бы то ни стало обнародованию документа. Вот была их цель. Вот чего боятся они!

Он же не боится ничего.

Врет. Боится. Чтобы там, в Киеве, все прошло, как он задумал. Хуже нет, когда советников много, а спросить не с кого. Разве что с Жордания?

Депутат Верховной Рады заснул только под утро в доме родителей. Сон был тяжелый, какой-то рваный и, увы, короткий.

Его разбудила мама:

– Сынок, газеты принесли, говорят, ты просил.

«Ой, не с добра», – первое, что подумал Демури. Газеты он всегда просматривал в рабочем кабинете на Подоле или в Раде. Домой их никогда ему не приносили. Он взглянул на газету и через мгновение все понял. Заголовок на первой полосе гласил:

«Пропавший Рыбаков объявился на Украине».

Как? Кто? Наверняка об этом уже знает Эленский.

Жордания даже представить себе не мог, что всю эту кашу невольно «заварил» он сам. Он в буквальном смысле все проспал.

Телефон Эленского не отвечал.

Телефон Рыбакова – тоже.

Глава 3

Весь минувший день и всю минувшую ночь Рыбаков себя не жалел, и в этом ему активно помогала «подсадная утка» Жордания – длинноногая и волоокая Галочка Ященко, по совместительству пресс-секретарь оппозиции.

Она ждала его в фешенебельной квартире на Крещатике, специально снятой для любовных утех гостей Ющенко и, разумеется, самого депутата.

Охранник довел уважаемого гостя до широченных двойных дверей, единственных на лестничной клетке, и ключом, выданным хозяином, открыл дверь.

– Есть тут кто-нибудь? – Василий Петрович прекрасно знал, кто ждет его здесь, но решил пококетничать и неожиданно даже для самого себя заговорил по-английски.

Откуда-то из глубины квартиры до него донеслось милое воркование:

– Только я. Только я.

Рыбаков двинулся на это волнующее все мышцы его тела щебетание и безошибочно остановился у слегка приоткрытой двери. Остальные, мимо которых он проходил, были наглухо закрыты. И ни одна не манила, как эта. Он толкнул дверь, втайне надеясь, что она не заскрипит и он увидит нечто покрытое тайной. Так подглядывал за танцующей девушкой совсем юный герой великого фильма «Однажды в Америке». Так подглядывал в замочную скважину и сам Рыбаков, пытаясь на заре собственной юности проникнуть в тогда еще недоступные, а посему чужие тайны.

Ему открылась большая спальня с большой ванной, бурлящей вздыбленной пеной.

Из нее, как бывает только в кино, выплывала Галочка.

Мужчина задохнулся от переполнивших его в это мгновение простых, плохо скрываемых чувств. Он даже не слышал, как девушка в третий раз попросила подать халатик. Наконец Рыбаков суетливо бросился исполнять просьбу и чуть не плюхнулся в джакузи, пытаясь в порыве первобытной страсти обнять молодое тело.

– Осторожно, милый. Не надо так волноваться.

Девушка выскользнула из его мыльных объятий.

– Мужчина в твоем возрасте должен беречь свои эмоции. Они тебе скоро пригодятся. А пока перекусим. Я еще не завтракала. Приводила себя в порядок. Для тебя, милый.

– Какой, к черту, завтрак. Я хочу тебя с той самой минуты, как увидел на вокзале.

Рыбаков вновь попытался применить силу. Во что бы то ни стало он хотел овладеть Галочкой прямо здесь, на мокром от брызг полу, войти в нее со всего размаху. Так подсказывало его естество, и казалось, не было никаких сил сдержаться, блюсти хоть какие-то приличия.

– Ты ведешь себя как мальчик. А ты же кандидат в Президенты великой страны! – с пафосом почти выкрикнула девушка, одновременно поглаживая вздыбленные под ремнем брюки кандидата. Она имела прекрасный опыт укрощения стареющих мужчин, сексуального запала которых обычно хватало не больше чем на тридцать секунд. Ей же необходимо было удержать кандидата в любовники «на взводе» двое, а то и трое суток.

Ссылки на высокую миссию Василия Петровича, как ни странно, подействовали. И он покорно, как прирученный котенок, поплелся за Галочкой в столовую.

Стол для завтрака был излишне изысканный: немного рыбки, немного икры, немного сыров, немного фруктов. В центре стоял хрустальный графин с вишневого цвета жидкостью.

И ко всему – чудесный вырез халатика молодой подруги, потянувшейся за масленкой.

Ее смуглая, безупречно вылепленная страстью супругов Ященко грудь, заставила его вновь воспылать.

– Нет. Нет. И нет. Сначала завтрак. – Галочка вновь превратилась в неприступную крепость.

В другой ситуации она наверняка бы уже позволила мужчине овладеть ею. Но ей надо, чтобы он хотел ее бесконечно долго и часто. По крайней мере, пока не позвонит Жордания и не даст отбой.

А для того чтобы это стало возможным, Галочке необходимо было, чтобы Василий Петрович выпил по меньшей мере два бокала легкого молодого вина из хрустального графина. В нем «алхимики» намешали несколько таблеток сексуальных и психотропных добавок, включая некий хитрый препарат сиалис, чтобы гарантировать Рыбакову длительный процесс сладострастия.

Василий Петрович сам разлил вино.

– За нас, – коротко и ясно произнес он и сделал глоток.

– До дна, до дна, – пропела Галочка. – Такой тост.

И лихо выпила. Рыбаков последовал ее примеру.

Через какое-то время они лежали, обнявшись в постели, и девушка, еще не до конца осмыслив произошедшее, восторженно размышляла.

Лекарство тому способствовало или еще что, но такого нежного и страстного любовника у нее еще не было. Поначалу она, как всегда бывало в подобных случаях, намеревалась отделаться холодным и безразличным раздвиганием ног да самыми дежурными стонами. Но на сей раз притворяться не пришлось. Новый любовник каждое мгновение, сгорая до конца, творил чудеса. И она – так, по крайней мере, ей казалось – отвечала ему тем же.

Вскоре, нарочито грубо разрушив тишину ощущений, Рыбаков спросил:

– Тебе, дорогая, не хочется опять жрать?

– Хочется жрать, – в тон ответила она и, резво накинув халатик, кинулась в кухню – жарить вареники с картошкой.

Она вернулась с аппетитно шипящей сковородой и почти все ее содержимое сгрузила в тарелку любовнику, оставив себе лишь три раскрасневшихся вареника.

– А теперь спать, – сказал он, вытирая губы салфеткой.

Он потянулся и только сейчас заметил, что девушка смотрит на него совершенно иначе.

Рыбаков, разумеется, не был ребенком в амурных делах и прекрасно понимал роль Галочки Ященко при штабе, возглавляемом Жордания. Но тот же житейский опыт подсказывал, что в их отношениях произошло нечто значимое.

Галочка отвела взгляд, которым сказала любовнику, что снова хочет его, и направилась к кровати.

Мужчина удержал ее за халатик, который тут же упал с глянцевого загорелого тела. Он бережно наклонил ее головой вниз, пока та не уперлась в подушки, и вошел в нее сзади, как молодой бык, дивясь своей силе и молодости.

«Наверное, так и бывает у мужчин моего возраста, когда, наконец, понимаешь, что есть страсть», – думал он, упираясь руками в ее бедра.

В соседней комнате разрывался телефон, но им было не до него.

Поздно вечером, когда они случайно включили телевизор, у Василия Петровича резко испортилось настроение. Он услышал, что пропал, что его ищут, что жена рыдает.

Рыбаков начал переключать каналы, и везде в «Новостях» на разные лады комментировали его исчезновение. Похитили, убили, загулял…

– Мы так не договаривались! – обращаясь к девушке, но имея в виду другого человека, воскликнул он.

– Я думала, все нормально. Я уже вчера слышала, дорогой, что тебя ищут. Но даже не предполагала, что ты не в курсе, – не на шутку взволновалась Галочка, своим женским чутьем понимая, что счастливым мгновениям пришел конец.

– Да, я не в курсе. Да, я незаметно должен был приехать сюда. Но мало ли куда я уезжал, не ставя в известность жену и ФСБ? А тут такой шум подняли. Для какой нужды?

Только его лондонский спонсор мог сбросить информацию о его якобы исчезновении. Зачем? Так просто он ничего не делает.

Рыбаков схватил телефон, чтобы срочно звонить, но остановился. Может, это Эленский трезвонил все время, когда они с Галочкой кувыркались в постели? Или Жордания хотел предупредить? Тогда почему теперь больше никто не звонит?

– Галчонок, ты слышала вчера вечером или ночью телефонные звонки?

Девушка сразу смекнула, куда клонит ее новый любовник.

– По-моему, нас забыли.

– Если нас забыли, значит, это кому-то нужно. Кстати, почему Ющенко не выходит на меня? Он знает про предстоящую пресс-конференцию?

– Я еще вчера хотела поговорить с тобой об этом. Но ты был как тигр. И все пошло по другому сценарию..

Галочка таинственно улыбнулась. Рыбаков тоже не сдержался:

– Да, мы с тобой выступили знатно. Но об этом позже. Так что ты хотела сообщить мне вчера?

– Что Ющенко вообще не знает ни о твоем приезде, ни о какой пресс-конференции. Я осторожно все выяснила. Помнишь, еще когда нас знакомили, Жордания запретил связываться с прессой, мне это показалось дюже подозрительным.

– То-то и оно. Теперь я тоже так считаю.

Рыбаков, конечно, не мог докопаться до деталей плана Эленского. Он вечно что-то изобретал, не особо ставя его, Василия Петровича, в известность. Но сейчас, накануне выборов, тот идет «ва-банк», коли решился здесь, в Киеве, обнародовать секретный меморандум. Кстати, где зонтик? Вчера, с ходу нырнув в любовную негу, он просто-напросто забыл о нем.

Рыбаков резко вскочил и кинулся по комнатам. Зонтик валялся на полу в ванной. Он поднял его и в раздумье остановился.

Что, если бомба не в меморандуме, хранящемся в этом странном сейфе, а в самом факте исчезновения кандидата в Президенты? Сначала исчезновение, потом политический скандал, ну, а затем финал – его как пить дать решили убить. Поэтому такая конспирация, поэтому Ющенко не знает о пресс-конференции, поэтому замолчали телефоны.

А что? Одурманят, увезут в лес и заколют, как свинью. У этого грузина небось целая команда головорезов. Только свистни.

Рыбаков бросился назад в столовую, где Галочка, бледная и растерянная, встретила его целой тирадой:

– Я знаю, что делать. Я тебя люблю и хочу быть с тобой, а не с этими ублюдками.

Как ни приятно было слушать подобное признание, растерявшийся Рыбаков не мог угадать ход ее мыслей. Лично ему было ясно только одно – как можно быстрее бежать из этого дома, из Киева, из Украины. Об этом он и сказал Галине.

– Полная ерунда, – возразила она твердо. – Мы не знаем их планов. А за дверью тебя караулят и просто так не выпустят. Единственный рецепт против всех их планов – чтобы пресса узнала о твоем приезде. Тогда у них у всех сразу руки будут связаны.

Рыбаков недоверчиво посмотрел на девушку. В пылу разыгравшейся страсти он совершенно упустил тот факт, что Гала – журналист. И наверняка со связями. Но на всякий случай переспросил:

– У тебя есть связи с прессой?

– Еще какие! – победно взглянув на любовника, уверенно сказала она. – Сейчас свяжусь с агентствами, радио, может, успею сообщить в газеты. Который час? Многие газеты уже, наверное, подписаны в печать.

– Где-то около семи-восьми, – предположил Рыбаков. Его часы валялись где-то на столике у кровати.

От женского глаза не могли ускользнуть те мгновенные перемены, которые за считаные минуты произошли с ее уже немолодым любовником.

Рыбаков как-то сразу посерел и, если можно было так выразиться, обветшал.

Больше ни о чем не размышляя, женщина кинулась к телефону:

– Алло. Это ты? Как хорошо, что я тебя застала. У меня сенсация. Как – у тебя иные планы?! Танечка, я не шучу. Ты сама сейчас убедишься.

На другом конце провода неизвестная Танечка, видимо, особо не верила своему информатору, тем более на ночь глядя.

– Слушай. В Москве объявили, что пропал их кандидат в Президенты, Рыбаков Василий Петрович. Украли. Убили. Сбежал от преследований. Слышала? Вот и здорово, ты всегда в центре событий. Так вот, я сейчас записываю у него интервью. Да подожди, это не важно, как я на него вышла. Главное, он в Киеве, и похоже, у нас его действительно ждут сюрпризы. Так, по крайней мере, считает он сам. Что? Сейчас спрошу.

– Василий Петрович! – Как можно громче крикнула она, хотя Рыбаков сидел рядом и внимательно слушал. – У вас сохранился билет, по которому вы приехали в Киев?

Рыбаков задумался, потом бросился в ванную комнату, где с момента его сексуальной атаки на Галочку все еще валялся его пиджак.

– Побежал смотреть, – комментировала в трубку Галочка.

Он вернулся и, как бы оправдываясь, сообщил:

– Билет я оставил у проводника, но он был вообще на другую фамилию. Я же действительно ехал инкогнито. На поезд садился в Калуге, уже ночь была…

Ященко пересказывала его слова трубке.

– Но у меня есть иммиграционная карточка, которую я заполнял на вашей границе.

Рыбаков вынул ее из паспорта и показал девушке.

– А вторую ее половинку сдал вашим пограничникам. Только они тоже не поняли, что я тот Рыбаков, – с видимой досадой добавил Василий Петрович.

Пересказав и эту новость, Галочка на мгновение задумалась.

– Слушай, Тань. Не в службу, а в дружбу. Давай сделаем так, чтобы ты это все узнала сама от пограничников, которые, узнав о пропаже Рыбакова, нашли его карточку. Мотивируй тем, что им позорно признаваться, что прошляпили кандидата в Президенты России и не проинформировали кого следует. Целую. А я пока кассету запишу и позже тебе передам. Чур, меня не сдавать!

– Это кому ты все рассказывала? – поинтересовался Рыбаков, когда она положила трубку.

– Кому надо. Подружка с радио. Через час услышим ее в «Новостях». А потом уже все подхватят. Только тебе надо будет что-то сказать для эфира. Чтобы все это не выглядело баснями Крылова.

– Понимаю, – согласился Василий Петрович. – Между прочим, ты хорошо придумала с источником информации. Пусть теперь придерутся.

Последнюю фразу он произнес, явно думая о реакции Эленского и Жордания. Пусть теперь попробуют его убрать…

– В каком же я дерьме, – произнес он машинально.

– Ничего, дорогой, отмоешься. Зато с тобой ничего плохого не случится. А вот со мной может. Ты меня защитишь?

Галочка прекрасно понимала, что, если Жордания узнает, кто слил информацию, ее карьере конец.

– Ты меня не оставишь без работы? – Вопрос прозвучал конкретнее.

Опустившись в кресло, Рыбаков прижал Галочку к себе и уткнулся головой чуть пониже ее восхитительного животика:

– Конечно, моя милая.

Его вновь потянуло на сексуальные подвиги.

– Нет. Нет. И нет. – Точно так же, как в первые минуты их знакомства, девушка решительно отвергла его притязания.

Она сходила в спальню и вернулась с портативным диктофоном.

– Нам надо подготовить интервью. Знаешь, сколько завтра посыплется просьб о нем?

Через час Василий Петрович включил радио и услышал, что он нашелся. В Киев его привела собственная инициатива встретиться с рядом местных оппозиционеров. Тех, кто его принимал, он назвать отказался, но добавил, что к некоторым из них у него имеются претензии. В частности, его опоили какими-то препаратами, и это выбило Василия Петровича из колеи.

Рыбаков услышал свой собственный взволнованный голос, доносившийся, словно из подземелья:

«Прямого физического насилия или угроз в мой адрес не было, а в Киев я поехал по собственной воле для проведения ряда встреч с политиками и бизнесменами».

«Хорошо, что только это прошло в прямой речи, а то потом разбирайся», – успел подумать он.

Телефоны – мобильный и квартирный – уже звонили не переставая. Первой перезвонила Татьяна с радио:

– Галка, хватай в охапку своего гостя и бегом на люди. А то меня скоро пытать начнут. Все допытываются, кто мне слил информацию. Я сказала, что один знакомый из думской оппозиции. Как ты думаешь, в небо пальцем не попала?

– А что, с пограничниками не прошло?

– Какой там! Они там все и всех слушают. Я сама звоню с телефона мальчишки одного. Он мне дал мобильник. Собирались пойти развлечься… Ты мне все же ответь, про Раду могу продолжать? Правдоподобно?

– В яблочко попала. Молодец. Целую. Убегаем.

Пока она одевалась, Рыбаков сделал несколько звонков в Москву. Сначала домой.

– Позвони, кому надо, и скажи, что у меня все в порядке, – произнес он и повесил трубку.

Затем набрал номер руководителя своего предвыборного штаба.

– Да, привет. Сейчас все в порядке, – сказал он загадочным тоном. – Потом, не телефонный разговор. Слушай, что же это такое за сумасшедший дом? Не успеешь отключить телефон на четыре дня, чтобы отдохнуть у друзей, как все становится торчком. Прошу тебя убедительно, ты всю эту галиматью опровергай, пожалуйста. Жестко опровергай. Я еще свяжусь с тобой.

– Пойдем, хватит трезвонить. – Галочка тянула его к двери.

Очнувшись после бессонной ночи в квартире родителей и раздосадованный информацией о появлении Рыбакова на Украине и отсутствием реакции на это из Лондона, Демури Жордания срочно вызвал водителя. Из машины он набрал известный ему лондонский номер. Ответил пресс-секретарь Эленского.

После вежливого приветствия состоялся следующий разговор:

Д.Ж.: Тут нам нужно с твоим шефом понимать, как нам дальше действовать. У нас уже здесь пошла информация по трем фамилиям. Ты в курсе или нет? (Текст приводится по распечатке Службы безопасности Украины.)

Д.К.: Я не знаю.

Д.Ж.: Мне звонили из «Интерфакса». Я сказал, что не встречался, и вообще….

Д.К.: Понял. Будем так и действовать. Удачи.

С одной стороны, Жордания был жутко рад, что план Эленского рухнул, как карточный домик. Не будет же он теперь требовать приведения его в исполнение? Не будет пресс-конференции – Рыбакову нечего сказать. Не будет и убийства – Рыбакова сейчас будут пасти вплоть до его московской квартиры. Да и сам Рыбаков, судя по всему, раскусил замысел своего шефа. Может, не до конца, но в общих чертах уж точно.

С другой стороны – как прореагирует Эленский? Деньги заплатил, а результата никакого. Если он решит, что виноват Жордания, тогда плохо. Если поймет, что обыграли его русские и украинские спецслужбы, тогда шанс увернуться от громов и молний из Лондона имеется.

Нет, все же надо слетать к нему на поклон. Надо же каким-то образом попытаться объяснить случившееся.

Его нагнал новый звонок. Эленский. Как ни странно, собеседник был сама чуткость и внимание к его собственной судьбе:

(Текст приводится по распечатке Службы безопасности Украины.)

Б.Э.: Послушай, я коротко. Достаточно аккуратно. Значит, вот только один человек был в Киеве. Я говорил с ним. Он (Рыбаков) вообще не будет ничего произносить абсолютно. Вообще не будет ничего произносить. Он сказал, что улетает в Москву, домой. Только на самом последнем этапе контакт по билету – да, действительно. Я считаю, этим нужно ограничиться, и все. А ты как? Получается или нет?

Д.Ж.: Ограничиться – что? Кого, в смысле?

Б.Э.: Ну, это, общение… Сейчас это главное. И закончим историю. Учти: они будут сейчас провоцировать. И вас, и его, и прочее, прочее. Будут разводить. Но позиция твоего гостя не изменится. Он как говорил правду, так и будет говорить правду.

Д.Ж.: Спасибо.

Б.Э.: Нет, тебе спасибо огромное. Обнимаю. Получится у тебя основной вопрос по выборам – отлично. Не получится – ну что… (Смеется.)

Д.Ж.: По главному вопросу работаем.

Б.Э.: Я тебя обнимаю, дорогой. И по любому вопросу звони. Пока…

Разговор больше озадачил, чем успокоил Жордания. Если это всего лишь хитрость Эленского, дабы успокоить его и подтолкнуть, независимо ни от чего, к продолжению реализации плана, то хуже некуда. А право решать как бы предоставлено ему. Точно, хуже некуда. Интересно все же, о чем они говорили с Рыбаковым помимо указаний и заверений не подставлять под нож его команду.

Глава 4

Явно воспрявший духом, Рыбаков вернулся в квартиру и вновь стал всерьез подумывать – не затянуть ли Галочку в постель. Она сидела за столом, еще раз прокручивая запись интервью.

Рыбаков наговорил там с три короба – воздав всем. Правда, он на всякий случай все же обговорил с ней, что интервью без купюр выйдет в свет только в экстремальной ситуации, когда и он, и она поймут, что час «Х» наступил. При спокойном развитии событий Галочка выдаст на-гора только факты, без эмоций и комментариев.

Он верил, что Галочка его не предаст и не продаст, – то, что происходило между ними в течение последних суток, убеждало в этом. Правда, она что-то щебетала о книге, которую хочет потом написать. Ради бога, как говорится, флаг в руки.

Галочку он безоговорочно решил забрать в Москву. Она этого ждет, причем ждет не из конъюнктурных соображений, а потому, что ей никогда не было так хорошо, как с ним. При всей своей политической развращенности и даже порочности в личной жизни Рыбаков, как ни странно, оставался весьма заурядным мужиком, из которого бабы могли запросто веревки вить.

Они с Галочкой будут вместе работать! Она станет ему помогать.

Что скажет жене? Она не дура, все поймет. А после того как она сообщила (наверняка с подсказки Эленского) в милицию о его исчезновении, руки вообще развязаны. Рыбаков с неприязнью вспомнил, как в одном интервью, которое прошло в эфире пару часов назад, она посетовала: бедная Россия, если у нее такие кандидаты в Президенты. Она не уточнила, кого именно имела в виду. Но вряд ли речь шла об этом клоуне из конюшни Жириновского.

Василий Петрович безостановочно бродил по комнатам, пытаясь хоть таким образом утолить переполнявшую его жажду деятельности. При этом он мучительно раздумывал: может, пойти «ва-банк», ослушаться Эленского и закатить пресс-конференцию, да такую, что всем мало не покажется, – и Кремлю, и Эленскому с его коварными замыслами? Хитрец, лисой прикинулся. Сделал вид, что за меня волнуется, и поэтому все отменил.

Где-то далеко в прихожей раздался звонок, который прервал ход мыслей Василия Петровича. Галочка пошла открывать.

Через минуту вслед за ней в столовую вошел Жордания. Он выложил на стол два конверта:

– Здесь билеты на самолет на завтра и на поезд на сегодня. Через два с половиной часа отправление.

– Мне надо срочно связаться с Эленским, – настойчиво сказал Рыбаков.

– А я вам говорю – не надо. Если вы останетесь здесь, в Киеве, может случиться беда. А позвоните ему уже из Москвы.

– Когда, говорите, завтра мой самолет?

– По-моему, в тринадцать с минутами.

– Уговорили. Полечу.

Когда за Жордания закрылась дверь, Галочка потянула своего мужчину в спальню.

Еще до того, как отдаться друг другу, она вдруг неожиданно спросила:

– А что ты мне говорил про зонтик с секретом? Что там за секретный документ, который ты собирался обнародовать на пресс-конференции?

– Ох уж эта твоя журналистская душа, – проговорил Рыбаков без тени какой-либо злости, – во все дырки надо сунуть свой любопытный нос.

– Дай мне хоть краем глаза глянуть, милый. Я прошу тебя…

– Не проси. Это слишком серьезно. Даже для меня.

Он резко притянул Галочку к себе и отбросил в сторону одеяло. Молодое сильное тело любовницы тут же ответило на его мощный порыв. Груди раскрылись навстречу его объятиям, как две половинки розового граната.

Поздно ночью без звонка в квартиру вновь ввалился Жордания. И прямо направился в спальню. Под его тяжелым взглядом обнаженное тело девушки пошло мурашками.

– Трахаешься? Признавайся, сучка, твоя работа с местной прессой?

Жордания уже точно знал, что это именно она слила информацию в прессу.

– А вы, Василий Петрович, тоже хороши. Доверились шлюхе.

Рыбаков бесстрашно пытался закрыть Галочку своим телом от разъяренного Жордания.

– Я с тобой, сучка, потом разберусь! – выкрикнул тот. И обращаясь уже к Рыбакову, сказал:

– Пойдемте, Василий Петрович, на лестничную клетку, поговорим. Эта сучка могла повсюду микрофоны понатыкать.

Рыбаков пытался что-то возразить, но только махнул рукой. Он вышел на лестничную клетку и подошел к окну во двор.

– Что вам велел сделать со мной Эленский? Выставить на посмешище? Труп? – без предисловий начал Рыбаков. Вид у него был воинственный. То ли из-за Галочки, то ли из-за неизвестных замыслов лондонского патрона.

Он даже закурил, чего не было, наверное, лет пять.

Немало передумавший за минувшие сутки Жордания решил не играть с Рыбаковым в загадки. Но и выкладывать всю правду не счел нужным.

– Если бы не деньги, я бы вообще вышел из игры, – задумчиво произнес он и посмотрел в окно, туда, где, скрытая другими домами, находилась резиденция Президента Украины. – Но когда я понял, что и меня разводят втемную, для себя решил: деньги можно вернуть, свое достоинство – нет. Да и ваше, кстати, тоже.

– Можно без пафосных фраз? – потребовал Рыбаков. – Мне через несколько часов улетать. И в зависимости от того, что вы мне скажете, я приму решение, как себя вести. И никакие обещания меня не остановят.

– Вы тут своими мускулами не играйте. – Жордания презрительно посмотрел на Рыбакова. – Я тоже до конца ничего не знаю. Но полагаю, что на прессконференции, которую вы в итоге провели бы в гордом одиночестве, потому что мой шеф, по замыслу Эленского, в ней не участвовал, что-то должно было произойти.

– Со мной? – переспросил Рыбаков, и губы его затряслись.

Утаивая свою роль в написанном Эленским сценарии, Жордания неожиданно для него самого попал в яблочко. Но как и что должно было произойти, он понятия не имел и гадать не желал. Поэтому ответил:

– С вами, не с вами – не знаю. Да и что гадать, если все сорвалось.

– У кого сорвалось? – подозрительно спросил Василий Петрович. – У вас?

– У него. Да успокойтесь вы, паникер. Все обошлось. Понимаете? Обошлось! Борис Платонович попросил всячески содействовать вам с отъездом. Беспокоился.

– Эти песни мне известны. А вы или темните, или вас тоже держат за попку. Но попку с деньгами. Вас устраивает?

Как только мужчины вышли из квартиры, Галочка мгновенно вскочила с постели. Не надевая нижнего белья, торопливо влезла в джинсы и свитер и бросилась в прихожую, где висел загадочный зонтик Рыбакова. Его содержимое не давало ей покоя.

«Даже если уеду к Василию Петровичу в Москву, это опять зависимость. Не от одного, так от другого», – сверлила голову одна и та же мысль.

События минувших дней настолько заинтриговали ее, что Галочка во что бы то ни стало решила написать книгу. Не только о приключении с Рыбаковым, но и о том, что уже вместили ее неполные двадцать пять лет, и особенно – последние два года.

Она придумывала заголовки, тасовала будущие главы, «поворачивала» сюжеты. Галочка вдруг почувствовала кураж репортера и несказанно обрадовалась. И сейчас ей нужны были факты. Только факты. А все остальное получит из интервью, додумает сама, украдет из газет.

Ради этой сенсационной книги (а она будет сенсационной) сейчас надо рискнуть. Пока мужчины препираются на лестничной клетке, надо вскрыть тайник и скопировать его содержимое, которое Рыбаков важно называл меморандумом.

Она схватила зонтик. Мысленно подумала – тяжелый. И закрылась в ванной, стены и пол которой были щедро отделаны черным и белым мрамором. Для конспирации Галочка включила душ и положила зонтик на крышку туалета.

«Зонтик не может не открываться. Значит, его секрет в чем-то другом, – резонно рассудила она. – Наверняка там что-то спрятано».

И стала тащить на себя ручку. Та не поддавалась. Чтобы как-то половчее осуществить свой замысел, Галочка уперла ручку в пол и почувствовала, как ствол зонта на пару миллиметров ушел вниз.

– Сейчас пойдет, – обрадовалась Галочка и прислушалась – не вернулись ли мужчины. Но в квартире по-прежнему никого не было.

Рыбаков и Жордания стояли у открытого окна и продолжали препираться.

Вдруг откуда-то из глубины квартиры донесся какой-то нарастающий гул, а потом неведомая сила сорвала с петель стальные двери, сметая все на своем пути. Мужчин чудом спасло лишь то, что они в это самое мгновение спустились на полпролета вниз, чтобы выбросить окурки в мусоропровод, и взрывная волна ушла в окно.

Через несколько дней Жордания по своим каналам узнал, что следствие констатировало взрыв газовой колонки в давно пустующей квартире. Даже он не смог выяснить всю правду. На любую информацию об этом событии наложили вето спецслужбы.

Когда Василий Петрович, наконец, добрался до Москвы, а затем предстал на публике в Лондоне, многие сочли его вид, мягко говоря, помятым. Ктото поставил диагноз – выходит из запоя. Кто-то предположил, что кандидат в российские Президенты перенапрягся с женщинами.

Вердикт на ликвидацию

Апрель – октябрь 2004 года. Ближнее Подмосковье. 23 месяца до объявления референдума

Глава 1

Генерал Волосов не находил себе места в своем узком, как пенал, кабинете. Не сдерживая эмоций, он сильно нервничал и по дурной привычке в такие минуты грыз ногти, выплевывая их прямо на выцветший паркет. Этот сверхсекретный чин ФСБ, безжалостный и одновременно свято верящий в Бога, являлся начальником управления Л-7. Не позднее чем в понедельник он должен был отдать очередной приказ, смысл которого сформулирован еще со времен Макиавелли: «Цель оправдывает средства». В переводе с философского на язык спецслужб это означало, что надо выполнить задание любой ценой, вплоть до ликвидации объекта. Сколько раз он подобным образом – без суда, но после следствия – вершил правосудие от имени государства, точно не знал даже сам генерал. Иногда он успокаивал себя, что немного. Однако подобная пилюля для успокоения совести уже давно не действовала. Сейчас генерала волновали не «скомканные» переживания военного интеллигента, а то обстоятельство, что он не понимал происходящего. И это несмотря на то, что стоял практически за всеми «убойными» спецоперациями своей всегда предсказуемой организации.

Впрочем, даже самые осведомленные представители власти зачастую грешили на него не по делу. Стоило появиться в прессе очередному громкому некрологу или сообщению о не менее громком заказном убийстве, все по-тихому кивали на Волосова: дескать, работа его ребят.

Генерал отчаянно переживал из-за этого и жутко злился, что его принимают за рядового «чистильщика». Сегодня он неожиданно вновь ощутил себя именно таковым. Даже еще хуже – побитой собакой, оплеванным нищим, развенчанным титаном. И все потому, что ему самому посмели отдать приказ о ликвидации. То есть нарушили его служебную прерогативу. И хотя приказ ему отдал единственный человек, который, строго говоря, мог отдать практически любую команду, на душе генерала было тяжело и неспокойно.

До сего момента заместитель директора ФСБ Петр Кушаков во многих вопросах был, как принято сейчас говорить, «покруче» первого лица в своей организации. И тем не менее он мог лишь согласовывать или не согласовывать предложения, поступавшие из управления Волосова, которое по внутренней переписке значилось под кодом Л-7 и напрямую не подчинялось заместителю директора.

И вот так бесцеремонно вторгнуться в его, заслуженного генерала, прерогативу?! Так наплевать на его авторитетное мнение?!

В минувшую пятницу они беззаботно гуляли по молодому, прочищенному от бурелома, прозрачному апрельскому лесу, недалеко от дачного спецобъекта, куда Волосова и пригласил Кушаков.

– Вы, генерал, знаете меня не так давно, но, думаю, у вас нет оснований не доверять мне, – начал он разговор явно издалека. Но вдруг странным образом замолчал. Затянувшийся словесный вакуум время от времени нарушали резкие звуки от трескавшихся под ногами сухих веток, успевших высохнуть после сошедшего снега. И эти звуки напоминали генералу звуки выстрелов из пистолета с глушителем.

«Что ж, каждому свое сравнение», – засмеялся он этаким скромным внутренним смехом, присущим обычно интеллигентным людям, услышавшим чьюто удачную шутку, но не привыкшим шумно выражать эмоций.

Вслух же Волосов хрипло сказал:

– Слушаю вас внимательно, Петр Семенович.

Кушаков продолжал молчать, как бы собираясь с мыслями.

Волосов слышал о нем многое, в том числе про его фантастическую бесцеремонность и хамоватость. Но сейчас ничего подобного не просматривалось. Практически рядом с ним был совершенно другой человек.

– Вот что, Дмитрий Сергеевич, – наконец решился Кушаков. – Как вы понимаете, есть обстоятельства выше моей должности. Поэтому многое рассказывать не имею права. Возможно, до поры до времени. Прошу только поверить, что все делается во благо государства, которому мы вместе служим. Тема, которая сейчас в разработке, ведется не только мной и не только под моим контролем. Вы меня понимаете?

– Слушаю вас внимательно, – еще раз без эмоций повторил Волосов.

– Вы наверняка слышали эту смешную историю с приключениями на Украине незадачливого соперника нашего Президента? Я имею в виду Рыбакова.

– Честно говоря, что-то слышал. Но знаете, как пули в бою мимо свистят? – произнес загадочную фразу Волосов, пристально глядя в глаза Кушакову.

– О чем это вы? – не поняв смысл сказанного, спросил тот.

– А вот о чем. У нас говорили: если в бою ты услышал свист пули – значит, она пролетела мимо. Значит, радуйся, тебя не убили. Так что если какая-то информация пролетает мимо меня, значит, она меня никоим образом не касается.

«Чертов задавака. Хочет подчеркнуть, что он – белая кость, а мы тут коты помоечные», – зло подумал Кушаков, но виду не подал. Волосов был ему нужен.

– Напрасно считаете, что не касается, Дмитрий Сергеевич. Теперь это напрямую касается нас с вами.

– Каким таким образом?

Продолжая углубляться в лес, Кушаков, особо не вдаваясь в детали, поведал видавшему виды, но абсолютно неискушенному в политических и административных интригах генералу о некоем заговоре, «случившемся» при переходе власти от Уралова к его преемнику. Затем остановился подробнее на операции «Меморандум», которая под его, Кушакова, руководством ведется немало месяцев.

С легким налетом грусти Кушаков поведал о жертвах как среди подписантов меморандума – двух губернаторах, так и случайных, что впервые, собственно, и произошло в Киеве.

– Хотя бы об этом вы должны были слышать.

– Представьте, Петр Семенович, миновали дурные вести, – сказал, как отрезал, боевой генерал. – Или не связывал эти события воедино.

– Сейчас это уже не важно. Так или иначе, беда пришла, и надо принимать ответные меры, – нарочито безразлично сказал заместитель директора ФСБ. – Понимаете, после трагедии в Киеве у нас словно глаза открылись. Поймите, жертв могло быть значительно больше, если б Рыбаков, к примеру, вскрыл секретный контейнер на совместной прессконференции с кандидатом в украинские Президенты. Вот вам и международный скандал, пожалуйста.

– Не совсем понимаю, при чем тут я? – спросил Волосов.

Они вышли на берег Москвы-реки, и Дмитрий Сергеевич тяжело присел на заботливо устроенную местным «хозсбродом» скамейку, где предположительно жарили шашлыки.

– При том! Есть еще по меньшей мере несколько взрывоопасных – как в политическом, так и в самом заурядном, бытовом плане – контейнеров с секретным документом. Публичное раскрытие их угрожает государственной безопасности и лично Президенту. Поверьте на слово, это так.

Именно в этот момент Волосов уловил в голосе собеседника не то чтобы неуверенность, скорее даже элементарное непонимание, кому и чему угрожает меморандум. Но виду не подал.

– Вы поймите, Эленский не угомонится, – продолжал наседать Кушаков. – Но если и других ситуация прижмет задом к раскаленной печке, они тоже пойдут «ва-банк». И в итоге нарубят дров.

– И кто же, по-вашему, потенциально несет в себе эту гипотетическую угрозу?

– Надо найти способ освободить от взрывоопасного «груза» ряд губернаторов, членов «Семьи», чиновников, олигархов. Это – программа-максимум. Список вы получите. – Собеседник почему-то перешел на конспиративный шепот, абсолютно не нужный в безлюдном лесу. – Для достижения цели сгодятся все средства.

Сознавая, что профиль его деятельности – отнюдь не предвыборная борьба и не сбор компромата на политических деятелей, генерал отчетливо понял, какого рода средства предлагает ему использовать заместитель директора ФСБ, и остановился как вкопанный.

– Будет письменный приказ? – поинтересовался он, хотя знал ответ.

– Какой еще приказ вы хотите?! Это секретная миссия. Вы что, всегда имеете письменные приказы на свои действия?

– Стоп. Стоп! – Волосов приподнял руку и повернул ладонью к Кушакову, будто отодвигаясь от него. – В иных случаях, – Волосов резко усилил слово «иных», – я отдаю приказы сам после расследования всех обстоятельств. А потом лишь согласовываю их. Сейчас, как я понимаю, меня даже к материалам следствия не допустят?

– Правильно понимаете. Ведь вы к своим операциям тоже чужих не подпускаете.

– Чужим, как вы выразились, вслепую не дают вердикт на ликвидацию. Вы уверены, что это все, во что вы хотите меня посвятить?

– А вы хотели бы, чтобы я вас нагрузил чужими проблемами? Кто и почему отдал приказ мне? Что таит в себе меморандум? – Еле сдерживающийся Кушаков уже готов был выйти из себя. – Я же говорю вам русским языком, что дело это государственной важности и ведется другой службой.

– Тогда скажите, кем? Я переговорю, войду в тему. Если же вы будете настаивать на том, чтобы я вслепую подчинился приказу и вынес вердикт на убийство, я немедленно подам в отставку, – резко и твердо, словно отрезая любые пути к последующим маневрам, сказал стареющий генерал.

– Бросьте. Вы отлично знаете, что свято место пусто не бывает. И десяток полковников без излишних совестливых соплей захотят занять ваше место. И они уж, будьте уверены, выполнят любой приказ. Прикажут меня убрать – уберут и не поморщатся. Вы же не девушка и тем более не первый год замужем, генерал.

Волосов конечно же понимал, что заместитель директора ФСБ играет далеко не свою роль. «Видно, у мужика тоже нет возможностей маневра», – подумал он.

Оба лесных собеседника явно не тянули на политиков и поэтому мало были склонны к компромиссам. Только один не готов был жертвовать карьерой, а другой – неожиданно для самого себя – оказался готов.

Волосов решил выиграть время и демонстративно колебался.

– Извините, но я не марионетка и должен подумать. Какой у меня ресурс времени? И есть ли у заказчика, так сказать, дополнительные пожелания?

Он сделал упор на слове «заказчик», пытаясь то ли унизить, то ли призвать к разуму собеседника, поскольку в России заказчик всегда по определению был хуже не только жертвы, но и самого исполнителя тоже.

Кушакову явно было не до подобных нюансов.

– Хотелось, чтобы вся эта история выглядела как разборки в переделе сферы экономического влияния. А может, сами придумаете что-нибудь. Только непременно посоветуйтесь со мной. Кстати, у нас уже не первый губернатор пострадал за Россию. И с Дедовым тоже может случиться нечто подобное. Вы, надеюсь, меня поняли? А дальше посмотрим. Что же до сроков, то на все про все – два-три месяца. Не более.

– В понедельник я вам дам свой ответ или варианты. Разрешите идти?

Всю субботу и воскресенье генерал безуспешно гнал от себя тяжелые, как его персональная штанга в спортивном зале, мысли. Пытался копаться в огороде, валял дурака с внуками и даже сходил с сыном и невесткой в кино. Но естественно, ни на чем не мог сосредоточиться. И вот теперь в своем рабочем кабинете, привыкший за десятилетия к каждому предмету в нем, генерал тягостно размышлял, прежде чем дать Кушакову окончательный ответ.

Глава 2

Президент пригласил министра иностранных дел Илью Сергеевича Суворова не в Кремль, как бывало обычно, а в свой загородный дом в Ново-Огареве. Искушенный во всех кремлевских тонкостях гость недвусмысленно понял – час настал.

Было весьма необычно, что Президент встретил его буквально у дверей кабинета. Будто поднялся навстречу, только-только оторвавшись от рабочего стола, маячившего в глубине под приглушенным светом настольной лампы.

«Наверное, так и бывает, когда тебя выставляют на пенсию», – без какого-либо оттенка грусти подумал министр и пожал протянутую руку.

Они направились к креслам, что стояли в стороне от рабочей зоны. Илья Сергеевич обратил внимание, что на хозяине кабинета новый костюм темно-синего цвета в едва заметную полоску, которую вообще трудно было разглядеть.

– У вас отличный костюм, господин Президент. Новый? Или просто я его раньше не видел?

Министр восхитился открыто, искренне. Сам он тоже носил дорогие костюмы, но на нем они сидели как-то не очень.

– Новый, новый, – легким кивком головы подтвердил Президент, хотя все, кто регулярно общался с ним, прекрасно были осведомлены, что глава страны не любил от других и не позволял себе подобные мелкие комплименты.

Суворов, разумеется, знал это. Но сегодня он принципиально решил – оставаться самим собой.

Поэтому после нескольких дежурных слов, приличествующих подобным встречам, Илья Сергеевич окончательно отбросил за ненадобностью дипломатические манеры и неожиданно первым направил разговор в нужное, как ему казалось, русло.

– Как кстати, что вы вызвали меня именно сегодня.

Президент, обычно умело скрывающий эмоции, попытался сделать это и сейчас, но скулы его напряглись, обозначив внизу жесткую складку. Губы не менее жестко вытянулись в узкую полоску.

– Что так? – спросили эти губы, столь популярные у карикатуристов.

– Хочу покинуть службу. Семейные обстоятельства сложились достаточно сложно.

Отставка виделась министру без каких-либо вариантов. «59 лет – это уже звонок о вечном», – думал он, отправляясь на встречу, захватив по привычке свою черную папку на молнии, но на сей раз пустую, как собственный желудок. Илья Сергеевич в последнее время упорно худел по причине острого желания нравиться одной даме.

Большинству чиновников любая отставка – что нож по сердцу. Даже если что-то от прежней жизни все же остается. Например, бесплатное шунтирование как дань перед прошлыми заслугами.

Суворов усмехнулся своим мыслям. Он слышал, как некоторые отставники даже льют крокодиловы слезы на груди стареющей жены – «Как дальше жить, дорогая?». Другие, наоборот, хорохорятся и ходят гоголем перед деликатно разочарованными от подобной новости глазками любовницы, стоически встречают сочувствие и одновременно облегчение подчиненных, начальников, друзей. Одним словом, отставка – это всегда революция, переворот в сознании сотен, если не тысяч, отставленных от стола людей. Но только не для Ильи Сергеевича.

Суворов прекрасно был осведомлен, что любого самого заурядного российского чиновника судьба посещает дважды – когда его назначают на должность и когда его снимают с таковой. И только чиновника высшего ранга, а Илья Сергеевич, безусловно, принадлежал именно к этой весьма немногочисленной группе российского истеблишмента, судьба, бывало, готова была посетить и в третий раз. Это когда чиновника отправляют не на пенсию, а переводят на другую работу.

Тем не менее для себя такого поворота событий Илья Сергеевич не желал. Ему вообще было, как говорится, ни жарко ни холодно. Недюжинный ум этого политического тяжеловеса давно все просчитал и, можно сказать, даже в некотором роде все решил за первого человека в стране – единственного, до последней поры стоящего по иерархии над ним. Поэтому, ничего не выдумывая, сочиняя сам себе грядущую отставку, он решил сослаться на семейные обстоятельства.

У Президента же были иные виды.

Да, дамоклов меч отставки действительно был занесен над министром. Но Президент пригласил его совсем по другому поводу. О чем откровенно и сказал Суворову:

– Но если вы сами, Илья Сергеевич, подняли эту тему, давайте начнем с нее. Только про личную жизнь не надо. Идет?

О пресловутых «семейных обстоятельствах» своего министра иностранных дел Президент был осведомлен уже как года два. Придворные шептуны своевременно информировали его, что Илья Сергеевич частенько стал появляться на людях с новой знакомой, относительно молодой и скромной дамой. То его видели на модной выставке, то в ресторане, то еще где-то.

Подобные публичные «залеты» еще с советских времен карались незамедлительно, чаще всего грубым окриком вышестоящего начальства и последующим, классическим по тем временам, резюме на комиссии: «партбилет на стол». Престарелые партийные бонзы, насквозь увязшие кто в стяжательстве, кто в казнокрадстве, кто во взяточничестве, кто просто в бытовом пьянстве, практически неспособные что-либо изменить под все разрастающимся валом коммунистического порока, почему-то наиболее ревностно отслеживали лишь эту ветвь партийного порока – любые отступления от семейной морали. Так было проще и результативнее в смысле оргвыводов. То, что им самим уже было не дано, так сказать, по возрастным параметрам и обильно компенсировалось коньяком, виски или водкой, жесточайшим образом пресекалось на корню.

Слушая сплетни про министра, Президент ловил себя на мысли, что в амурных делах они словно вылеплены из одного теста: оба еще в недавнем прошлом ревнители семейной старорежимности; оба при этом вряд ли стояли на коммунистической или церковной незыблемости института семьи, который был якобы свят для России.

Поэтому Президент, услышав от благородного и симпатичного ему Ильи Сергеевича блеяние про «семейные обстоятельства», пропустил его мимо ушей.

– Идет? – не дождавшись ответа, переспросил Президент.

Суворов послушно кивнул, а про себя подумал: «Интересно, что он предложит как альтернативу моей версии?»

Им принесли чай, не уточняя, какой и с чем: служащие Ново-Огарева прекрасно были осведомлены о вкусах не только обитателей этого дома, но и его высокопоставленных гостей.

Министр, сидящий в глубоком вишневого цвета кресле напротив неспешно прихлебывающего чай Президента, «испекся» уже давно. И причиной тому была не трещина в его семейной жизни и не неизбежные проколы в шахматных политических построениях последних лет.

Мир знавал, конечно, и других министров иностранных дел, в том числе и в России, но уважаемый Илья Сергеевич, увы, был не из их числа. Что, впрочем, ничуть не смущало российских президентов. Скорее даже наоборот, очень даже устраивало. Особенно после излишне самостоятельного Примакова.

Однако это не устраивало ближайшее окружение. И то, что Суворов задержался на своем посту при практически полной смене ураловской команды, особенно раздражало. Объективности ради, чтобы чиновничий истеблишмент не выглядел в данной ситуации совсем уж нелестно, надо заметить, что новая внешняя политика, очертания которой были прорисованы еще в первый срок правления молодого Президента, требовала жесткости и неуступчивости. Чего, по мнению президентских доброхотов, как раз и не хватало министру.

Словом, должность надо было возвращать под контроль спецслужб, а затем уж с ее помощью более энергично плести паутину интриг и заговоров, по которым так соскучились отодвинутые было от власти люди из Ясенева и с Лубянки. Их кадровая задумка была предельно проста: сначала освободить от нынешнего владельца кабинет на Смоленской площади, затем «повысить» до уровня этого кабинета господина Лаврушкина, освободив в свою очередь его кабинет на второй авеню в Нью-Йорке. А уж позже вновь сменить владельца кабинета на Смоленской площади – благо возраст нового назначенца безболезненно позволял сделать это.

Президент все это прекрасно знал, но Суворова не сдавал. Просто так отправить Илью Сергеевича на пенсию было нельзя по меньшей мере по двум причинам: во-первых, министр по-человечески нравился Президенту, а во-вторых, он являлся одним из гарантов меморандума. Причем именно на его кандидатуре настоял сам Президент в декабре девяносто девятого.

Никто из ближнего окружения Президента понятия об этом не имел. Как не имел понятия и о самом факте существования меморандума. По крайней мере, так до момента с киевской историей ему представлялось.

Святая наивность. Президентам тоже иногда свойственно заблуждаться. Сценарий, разыгрывавшийся менеджерами от власти вокруг меморандума, не предполагал до поры до времени «тревожить» первое лицо.

Впрочем, реальная причина, разумеется, была другая. Никто из ближнего круга не понимал, как дело повернется.

Понимал ли сам Президент?

Илья Сергеевич оказался на сей момент единственным нейтральным лицом, с кем он мог бы пошептаться тет-а-тет. Вот он сидит напротив, осторожными глотками пьет чай, причмокивая своими пухлыми губами. Крупное лицо безмятежно, будто и не предстоит ему никакая отставка.

«Что бы там ни говорили, как бы ни хорохорились, а отставка – это всегда удар по самолюбию, – размышлял Президент. – Или ему действительно все так осточертело? Сколько он уже в министрах? Шесть лет? Семь? А то, что за должность не держится, молодец».

А ведь именно ему в 1999 году Уралов предложил поначалу стать своим преемником. Мало кто знает об этом, но так и было. Другой вопрос: почему Суворов отказался?

У ближнего окружения Бориса Николаевича на этот счет были диаметрально противоположные предположения. Кто-то считал, что Илья Сергеевич всего-навсего трезво оценил свои силы. Другие «почти наверняка» знали, что ему просто хотелось остаток своего века прожить, как говорится, по-человечески. В свое удовольствие…

Но только действующий Президент, пожалуй, был ближе всего к разгадке отказа Уралову.

Суворов не принял те условия, которые продиктовал Уралов, а точнее, его «Семья». Вот и вся разгадка.

«А я – принял. Согласился, – с горечью подумал преемник. – Он нашел в себе силы отказаться, а я – нет. Хоть он грузин лишь наполовину, а мужик из него прет. Даром, что ли, нравится испанцам? Там у них он свой в доску».

Суворов понимал, что его изучают, но как-то странно, по-особенному. Взгляд Президента для неплохого физиономиста, каким считал себя Илья Сергеевич, был достаточно красноречив. «Чего он резину тянет? Не пойму», – думал Суворов.

Именно в это мгновение Президенту действительно надоело тянуть. Он отставил чашку на изящный, скорее будуарный, чем кабинетный, столик.

– Да, Илья Сергеевич, отставка неизбежна. Новый «кабинет», сами понимаете, свои привычки, условности. Да и вы сами, думаю, засиделись на Смоленской площади. Я вот пару минут назад пытался вспомнить, сколько лет вы в министрах – шесть или семь…

– Семь, – неохотно уточнил Суворов, заметив про себя при этом: «А я был прав, когда прочитал в его взгляде, что он думает обо мне».

– Так вот. Я не хочу, чтобы вы покидали мою команду. Вы мне глубоко симпатичны, господин Секретарь Совета безопасности.

«Что с ним сегодня? Подобные признания не из его лексикона».

– Вы мне тоже, господин Президент, – ответил министр. И только в этот момент до него дошло, как его назвал Президент. «Секретарь Совета Безопасности».

«Значит, Хохлову тоже надо искать работу», – почему-то прежде всего об этом подумал Илья Сергеевич. А вообще-то звучит неплохо.

– Я уверен, что на новом поприще вы будете весьма полезны. В мире вас уважают. В стране – тоже. Так что жду ответа. Или будете думать?

– Тут думать нечего. Очень рад, если смогу быть вам полезен.

– Ну и отлично.

Было отчетливо видно, что Президент доволен.

Он поднял трубку и попросил принести красного вина и фрукты. Вскоре официант принес и то, и другое. Но почему-то две бутылки вина – грузинского и испанского.

– Это, как я понимаю, чтобы вы сами выбрали, Илья Сергеевич.

Сам Президент вина не любил, но поддержать компанию, как говорится, умел. Тем более что ему надо было продолжить разговор.

Официант выжидающе смотрел на гостя. Тот повертел обе бутылки в руках, потом отодвинул в сторону испанское.

– Честно говоря, я такого вина вообще не знаю, – словно извиняясь, объяснил он свой выбор.

Официант открыл бутылку «Мукузани» и уже взялся разливать, но Президент решительно забрал ее в свои руки.

– Спасибо, вы свободны, мы уж как-нибудь сами справимся.

Свидетели предстоящего разговора Президенту были не нужны.

– Поздравляю вас с назначением. И всяческих успехов.

Президент сделал один за другим два затяжных глотка.

«Прямо как у нас, на Кавказе. Если пить на европейский манер – маленькими глотками, никогда не поймаешь истинный кайф», – подумал теперь уже бывший министр.

В свою очередь он сделал тоже глубокий глоток. Слава богу, не ошибся, вино было что надо. Не липа. А какое еще должно быть у президентов?

– Теперь о деле.

Президент перешел к главной теме.

– Надеюсь, вы слышали про недавнюю киевскую историю с моим бывшим соперником на выборах?

– С Василием Петровичем, что ли? Честно говоря, только то, что писали в газетах. Как-то лично мне все его амурные похождения не очень интересны.

– Так вы в неведении? Придется вас быстренько просветить.

Президент невесело вспомнил, как примерно месяц назад к нему без приглашения явилась троица в лице двух чиновников Администрации – Смирнова и Умнова в сопровождении директора ФСБ Любимова.

– Чем обязан? – недовольно спросил Президент.

Он сразу догадался, что с хорошей новостью они вряд ли пожалуют в таком составе. Только никак не мог понять, откуда ветер дует.

– Мои украинские коллеги предоставили материалы странного происшествия, косвенным образом связанного с господином Рыбаковым, – без предисловий сообщил Любимов.

– Опять какая-нибудь грязь? – брезгливо поморщился Президент.

– Не знаю даже, как квалифицировать. Гибель женщины, с которой в Киеве наш Рыбаков, так сказать, был близок.

– Именно об этом я должен быть проинформирован? Так вы решили? – Президент достаточно неровно и даже несдержанно попытался рассмеяться.

Нутром он конечно же понимал, что это пока лишь припев, а песня впереди.

– Дело в том, – стараясь оставаться невозмутимым, продолжил Любимов, – что это было убийство. Убийство по неосторожности. Наши коллеги из СБУ считают, что убить собирались сразу двух кандидатов – в украинские и российские президенты. А спланировал все это небезызвестный Борис Платонович Эленский…

Директор ФСБ перевел дух, ожидая, какой эффект произведет на Президента его информация. Но тот ни словом, ни жестом не выдал своих эмоций. Только глаза побелели и губы жестко вытянулись в узкую полоску.

– И вот еще что любопытно, – продолжил директор ФСБ. – Инструмент убийства. В духе Эленского. По оперативным сведениям, это был зонтик-контейнер с неким сверхсекретным меморандумом, который Рыбаков должен был зачитать на пресс-конференции.

Любимов вновь взял значительную паузу.

…Перед тем как отправиться на прием к Президенту, чиновники договорились не только о том, что докладывать будет Любимов. О взрывоопасном зонтике-контейнере с его таинственным содержимым они решили упомянуть вскользь, будто эта информация – свежайший оперативный товар.

Инициатором похода к Президенту стал Умнов, который долго молчал о своих собственных разведывательных действиях. Никому из своих спутников он не обмолвился ни о поездке к Дедову, ни о попытках выпытать что-либо о меморандуме у других его подписантов из числа губернаторов.

И только тогда, когда по делу «Меморандум» заработала цепочка Попов – Кушаков – Любимов и стало известно о сливе из Службы безопасности Украины о готовящейся в Киеве террористической акции, в которой якобы фигурировал начиненный взрывчаткой зонтик, в голове у Михаила Юрьевича Умнова словно кто-то включил тумблер. В его изощренном мозгу все сошлось. Как в самом хитроумном пасьянсе. Все мимо-мимо, а тут раз – и сошлось!

Умнов вдруг совершенно четко осознал, что Киев – всего лишь первый звоночек. За ним непременно последуют другие. Например, следующий экземпляр, до поры до времени покойно хранящийся в своем сейфе-контейнере, может взорваться где угодно – в Москве, Париже, Нью-Йорке или в Брюсселе. Причем это не будет примитивный взрыв.

Ну, подумаешь, еще один взрыв. Еще пара жертв… А если это все же не только инструмент ликвидации неугодных, но и настоящая политическая бомба?!

После поездки к Дедову главный политсоветник Кремля нашел в себе силы признать серьезность истории с меморандумом, а после киевского ЧП – тем более. Лишь отдаленно догадываясь о содержании документа, уж кто-кто, а Умнов понимал, что в стране начался новый этап борьбы за власть. И как ни странно, именно эта идиотская история с похождениями Рыбакова на Украине окончательно убедила его в этом.

Да, сейчас Президент победил. Но что будет на следующих выборах? Удастся ли претворить в жизнь «игры генералов» с продлением сроков его полномочий? Или придумать другую комбинацию, но только бы удержать власть? Но бог с этим. Стоит где-то появиться тексту меморандума, как ему, Мише Умнову, придет конец. Теперь уж точно – «писец».

Ведь стоит Президенту устроить мало-мальски серьезную разборку, как генералы первыми укажут на него: вот, дескать, истинный виновник нашей пассивности. Если политический советник посчитал, что все это мышиная возня, то откуда им знать, что все столь серьезно?

«Так что надо срочно докладывать Президенту, – решил хитрый Миша. – И лучше всего будет, если это сделает господин Любимов». Но тот вдруг заартачился. Если идти – так только втроем.

Пауза в президентском кабинете уже продолжалась минуты три, и никто то ли не желал, то ли не решался ее прервать.

– Если вы спросите мое мнение, господин Президент, то даже на первый взгляд эта история выглядит весьма загадочно. И несколько тревожно, – нарушил тишину Умнов. – Мы же столь решительно явились к вам лишь затем, чтобы получить «добро» на более глубокую ее разработку. Спецслужбы – по своим каналам. Я тоже пройдусь по своим.

– А я тоже, как вы выразились, пройдусь – по своим, – откровенно угрожающе сказал до этого момента молчавший советник Президента Смирнов.

«Такой пройдет, что танк переедет», – усмехнулся про себя Любимов. А вслух произнес:

– Потом совместно вам доложим и внесем предложения.

Хозяин кабинета быстро согласился и так же быстро распрощался.

Именно о том визите Президент сейчас рассказал своему собеседнику – новоиспеченному Секретарю Совета Безопасности.

Откинувшись на спинку большого кресла, в котором даже такой гигант, как борец Карелин, стал бы незаметным, Президент вопросительно посмотрел на своего гостя, сидящего напротив. Он хотел видеть его реакцию. Но вместо этого лишь увидел, как тот разлил в бокалы остатки вина.

– Вот, Илья Сергеевич, вроде бы я и ввел вас в курс дела. Интересно, что вам прежде всего пришло в голову?

– Какие тут могут быть разночтения? – вопросом на вопрос ответил Суворов. В иной ситуации он наверняка не позволил бы себе такую конструкцию диалога с Президентом.

– Так вы все поняли? – с нескрываемой радостью, но вкрадчивым голосом еще раз переспросил Президент.

– Давний плод нашего труда. Год девяносто девятый. Надо же?! А ведь там, если мне память не изменяет, было черным по белому записано…

Илья Сергеевич наморщил лоб, припоминая:

– «Документ является строго конфиденциальным и может быть предан гласности исключительно при согласии всех его гарантов или при возникновении в стране ситуации, угрожающей любому из закрепленных настоящими договоренностями положений».

– По-моему, точно. Но, увы, совсем не прочно. – Президент даже удивился собственному каламбуру. – И надо же, опять этот Эленский. Не знаю, как у вас, Илья Сергеевич, а у меня создалось такое впечатление, что к чему бы он ни прикасался, все вокруг оказывается забрызгано дерьмом. Ну да ладно, это эмоции.

Он велел принести еще вина.

Илья Сергеевич между тем окончательно почувствовал себя не в своей тарелке. Он вспомнил настольный календарь на элегантной титановой подставке, в которой хранился его экземпляр меморандума. И поежился. Ведь именно из-за этого самого меморандума, точнее, из-за его закулисной стороны он нашел в себе силы отказаться от предложения Уралова стать преемником.

– Как я понял, ваши недавние визитеры и докладчики пока гуляют впотьмах. Ни содержания, ни целей меморандума они не знают.

– Но, боюсь, дров наломают немало, – словно размышляя вслух, заметил Президент.

– Почему тогда вы не взяли ситуацию в свои руки?

– Сам не понимаю, – тоном заговорщика признался Президент. – Тут как раз мне и нужна ваша скорая помощь.

– Теперь я не понял, – искренне удивился Суворов, а про себя подумал: «Что-то неладно с шефом».

Разговаривает тихо, и вправду как заговорщик.

– Что такое могло произойти, чтобы решиться выпустить джинна из бутылки? – спросил Суворов. – Или это инициатива исключительно господина Эленского? Тогда и адекватно надо реагировать.

– Об этом и речь, Илья Сергеевич. Не могли бы вы неформально проконсультироваться с кем надо и дать мне разъяснения?

Суворов растерялся. Такой просьбы он не ожидал.

«Стало быть, ситуация зашла далеко, если Президент не может непосредственно обратиться к Президенту Уралову, наконец непосредственно к советнику своей Администрации – его родной дочери. Неужели столь серьезная пробежала трещина?»

Президент терпеливо ждал ответа, понимая размышления гостя. Не мог же он открыться ему, что тот меморандум, который они тогда подписали, – как чемоданчик с двойным дном. А это уже другие договоренности.

– Попробуйте, Илья Сергеевич, прощупать ситуацию хотя бы с кем-то из ближнего круга, а потом обменяемся впечатлениями.

Он не стал объясняться, почему сам не хочет выйти на прямой контакт по этому вопросу. А деликатный Илья Сергеевич не стал спрашивать.

Президент встал, давая понять, что аудиенция окончена. Бывший министр и новоиспеченный Секретарь Совбеза с облегчением, пожав руку Президенту и еще раз поблагодарив его за доверие, направился к выходу.

Глава 3

Шумно известный в последнее десятилетие олигарх Духон готов был протиснуться сквозь иллюминатор в эту угрожающе черную и не по-летнему сырую ночь, только бы задержать вылет личного самолета и тем самым предотвратить свой безрассудный шаг.

Этим спецрейсом в далекий нормандский городок Кан Духон, казалось, решил вывезти с собой все. И прежде всего свои далеко не стерильные мысли. Какими уж чувствами он руководствовался, кроме него самого, пожалуй, было не известно никому. Но знаменитая в определенных столичных кругах интуиция олигарха до сей поры его никогда не обманывала.

И когда кроме интуиции не было иных аргументов, Александр только ее подсказкам и следовал.

То, что в Москве становилось все более и более некомфортно, он стал ощущать задолго до отъезда. Но особо не копался в посещавших на досуге мыслях, так как считал свое настоящее положение в обществе, как он сам его называл, «состоянием молодого пенсионера».

Через месяц ему пятьдесят. И почему бы действительно не удалиться от бренной суеты на покой?

По крайней мере, таким способом он себя несколько убаюкивал. Любимое занятие олигарха.

О своем отлете из Москвы Духон практически никого не поставил в известность, так что неудивительно, почему новоиспеченный Секретарь Совета Безопасности Илья Сергеевич Суворов уже более месяца никак не мог его разыскать. Уже много лет они находились в достойных, почти дружеских отношениях, насколько вообще возможны таковые между известным политиком и известным банкиром.

Искренне стремясь выполнить доверительное поручение Президента, Илья Сергеевич вдруг отчетливо осознал, что в последнее время практически оказался отрезанным от той команды, из рук которой некогда получил пост министра иностранных дел. А вскоре после этого – и настольный календарь, в титановой подставке которого хранился его персональный экземпляр меморандума.

Размышляя над возникшей ситуацией, он поймал себя на мысли, что кроме Александра Павловича ему и посоветоваться-то не с кем. Но Духона и след простыл. Суворов названивал по всем известным ему телефонам, но безрезультатно. В приемной Духона, расположенной на шестом этаже, пожалуй, лучшего бизнес-центра столицы, телефон вообще молчал.

А в доме на Рублевке домработница без излишних подробностей коротко ответила: «Уехал».

Просто так раствориться Духон никак не мог, и Илья Сергеевич уже стал подумывать, что причины, по которым он глубоко залег, где-то близки к теме, затронутой Президентом при их последней встрече. Стоило Суворову оказаться в роли Секретаря Совбеза, как все, что ему по долгу службы докладывали аппаратчики этого нового для него ведомства, вольно или невольно он стал связывать с событиями вокруг меморандума. Услышав от Президента, как все неожиданно живо завертелось вокруг почти забытого им документа, Илья Сергеевич резонно рассудил, что не сегодня-завтра и сам как один из его гарантов станет объектом повышенного внимания спецслужб.

И не обманывая себя, боялся этого.

Выскочив на пару-тройку дней в Мадрид, где уже несколько лет супруга опекала обучающуюся в местном университете дочь, Илья Сергеевич решил искать Александра Духона более решительно. Но теперь, так сказать, с нейтральной территории. Когда после долгих поисков на его звонок ответил личный телефон референта олигарха замечательной дамы Ольги Григорьевны, Суворов вздохнул с облегчением: она не могла не знать, где ее шеф. Другое дело – могла прикинуться клушей и не сказать об этом.

Ольга Григорьевна, вышколенная годами работы на Духона, а следовательно, хорошо изучившая привязанности олигарха, не вдаваясь в подробности, продиктовала Суворову его телефон во Франции.

Илья Сергеевич предусмотрительно позвонил не из квартиры, которую снимала семья, а из отеля и с нескрываемой радостью услышал как всегда ироничный голос Александра.

– Неужели я понадобился родине? – спросил тот. – Увы, сразу должен вас разочаровать, дорогой Илья Сергеевич, я на пенсии. И, кстати, прекрасно на этой самой пенсии себя чувствую. Потому что не завишу от государства – выплачиваю ее себе сам.

– Вы нужны не государству, а мне. Лично мне, дорогой Александр Павлович.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного, если вы, конечно, находясь на пенсии, не смотрите телевизор. Я теперь в новом ведомстве. А кстати, где вы? Судя по телефону, понимаю, что во Франции. Но где именно?

– Вряд ли вам что-либо скажет такое название деревушки в Нормандии. А я именно в ней и «пенсионю». А что касается ваших передвижений по службе, представьте себе, прозевал. Приезжайте, расскажете. Буду рад разделить с вами порцию роскошного кальвадоса из собственных закромов.

– А нельзя еще где-то пересечься? Надо действительно пошептаться. Причем достаточно быстро.

Духону явно стало интересно.

– Я, признаться, сейчас редко выезжаю. Но ради вас!.. Давайте тогда в Париже. Как будете там, я подскочу. – На том и сошлись.

Велико же было удивление Духона, когда на следующий день он вновь услышал знакомый голос:

– Я уже в Париже. В нашем посольстве. Готов, как пионер, встречаться. Жду.

Олигарх обрадовался. И наскоро позавтракав, сел за руль, чтобы примерно через два с половиной часа оказаться в отеле «Ритц», где обычно останавливался. Персонал отеля, вышколенный годами общения с ним, никоим образом не выказал удивления, что олигарх практически не взял с собой багажа. Лишь только консьерж, месье Морис, выдавая ключ, осмелился спросить:

– Поручает ли мне господин Духон подумать о его ужине?

– Ничего не имею против. Подумайте. Подумайте, месье. У меня, хотелось бы думать, ужин не будет омрачен дурными вестями. Я вернусь примерно часам к четырем. Тогда вы и сообщите о ваших идеях. – Он положил на стойку купюру в десять евро. И попросил подогнать такси.

Суворов готовился к встрече с волнением, если не сказать – с тревогой. Он понимал, что не имеет права говорить с Александром Павловичем, так сказать, «в контексте меморандума», поскольку понятия не имел, что Духон также подписывал его. А подобные тайны опытными людьми, к которым, безусловно, принадлежал и Илья Сергеевич, просто так не раскрываются. Поэтому он решил сначала прощупать настроения доброго знакомого, предполагая, что они каким-то образом могут быть выражением общих настроений членов ураловской команды.

Они встретились в двух кварталах от посольства. Суворов уже ждал на углу, когда парижское такси доставило его к месту встречи. Обнялись, как будто сто лет не виделись и вот наконец обрели друг друга.

– Только, Илья Сергеевич, пожалуйста, не будем думать об обеде. Если не возражаете, пропустим его в ожидании ужина. И не говорите, что собирались улететь еще до ужина. Не получится, – улыбнулся Духон и смешно погрозил пальчиком.

– Представьте себе, собирался. Служба, – добродушно сказал Суворов. – А сейчас куда двинемся?

– Если я не ошибаюсь в географии, здесь недалеко должен быть Люксембургский сад, где чудесно можно погулять и поговорить. И понежиться на солнышке.

Они двинулись вверх по бульвару Сен-Мишель. Духон – в легких джинсах и пиджаке от Армани, приобретенных весной в любимом фирменном магазине по соседству с отелем. Если бы он знал, что не пройдет и двух месяцев, как этот уважаемый им магазин закроется, Александр Павлович очень бы расстроился.

Достопочтенный Илья Сергеевич был облачен в летний партикулярный костюм светло-серого цвета и неплохо смотрелся на фоне парижских бульваров.

Они вежливо поговорили о семьях, погоде, здоровье и не заметили, как оказались в парке.

Александр любил это парижское место, где можно было уютно устроиться даже в кованом кресле, а ноги, как истинные парижане, отдыхающие вокруг, водрузить на другое.

– Смелее, Илья Сергеевич, следуйте моему примеру. И непременно советую развернуться лицом к солнышку. Оно сейчас не очень жаркое и ласкает весьма нежно. Впрочем, как и всё в Париже.

Суворов не стал себя долго убеждать и последовал примеру Духона.

– А что? Недурно. Сто раз бывал в Париже, а такой свободы себе ни разу не позволял.

– Это потому, что вы прирожденный чиновник. Не обижайтесь, Илья Сергеевич, но наши чиновники умеют только взятки брать да щеки надувать. К вам, правда, это не относится. Вы – хороший чиновник. Даже излишне правильный.

– Спасибо на добром слове.

Суворов отвернулся, чтобы приятель часом не увидел его выражения лица. Супруга Ильи Сергеевича давно работала в одной из структур Духона. Таким нехитрым способом он помогал этой милой семье, особенно после того, как их единственная дочь стала обучаться в Мадриде. Но чтобы это не унижало Илью Сергеевича, его жена помогала олигарху пополнять его коллекцию живописи испанских художников.

Они еще достаточно долго сидели молча, с интересом наблюдая за окружающей публикой. Но не той, что принадлежала к суетливому племени туристов, мелкими кучками перебегающих от одной достопримечательности к другой.

– Как будто кругом нет никаких проблем. Только позавидовать можно, – заметил Суворов.

– Я вот тут, в деревне, в Нормандии, исключительно с одними французами соседствую. Это вам не Лазурный Берег, не Марбелья, не Лондон. Так вот, представьте, им действительно можно позавидовать. Социализм. Мы строили его у себя, а они – здесь. Соревнование двух систем в действии.

– Неужели, Александр Павлович, вы в социалисты записались? Никогда не мог предположить.

– Не волнуйтесь. Может, поживу здесь еще немного, так этот их социализм настолько опротивит, что домой вернусь.

Духон говорил в своем привычном ироничном стиле, что нередко раздражало тех его собеседников, кто был настроен на серьезную волну.

Илья Сергеевич отлично знал эту его манеру и даже не обратил на это внимания.

– Скукотища, – скривил улыбку бывший банкир и олигарх. – Помнится, еще не так давно кто-то мне чуть ли не божился, что собирается покончить со службой, как только стукнет шестьдесят.

Суворов понимал, что Александр Павлович его подкалывает, но ничего против этого не имел.

– А вы бы что сделали, если тебя приглашают, чтобы объявить об отставке и вдруг предлагают новую должность?

– Я бы ничего не сделал. У Президента со мной почему-то всегда другие темы разговоров. Скорее всего, я не подхожу по каким-то параметрам. – Духон убрал ноги с соседней скамейки и стал, как показалось его собеседнику, несколько серьезнее.

– А Президент, кстати, в курсе, что Уралов поначалу именно в вашей драгоценной персоне увидел своего преемника? – как-то обыденно спросил Александр, будто речь шла о каком-то пустяке.

Суворову стало приятно, что Духон, оказывается, знает об этом предложении.

– Было дело, – не отводя глаз от собеседника, ответил Илья Сергеевич. – Только до сих пор не могу понять, правильно ли я сделал, что отказался.

– Вы что, серьезно? Как там в Писании сказано? «Да минует меня чаша сия». Верно, кажется, процитировал.

– Верно. Но я и в другом не уверен. Зачем, например, на новый пост заступил?

Илью Сергеевича так и подмывало в лоб спросить олигарха-пенсионера, как он сейчас относится к нынешней власти. Но боялся, что, действуя напролом, мало чего добьется. Духон, как обычно, отшутится, и дело с концом.

– Радоваться надо, что вам отодвинули старость. Это, заметьте, вам говорит пенсионер.

Хотя Александр пытался преподнести эту фразу всего лишь как шутку, его голубые, уже изрядно выцветшие глаза истинные эмоции выдавали с головой. Грусть или что-то еще совсем иное выплескивалось из них через край.

– Можно, конечно, и радоваться, – с сомнением ответил Суворов. – Но вы понимаете, все вокруг словно чужое. Кроме Президента, поверьте, не поймешь, кто и что про тебя думает.

– Ну, это еще полбеды, – возразил Александр. – Лично меня в последнее время жутко доставало то, что я вообще не понимал, кто и что думает. И думает ли вообще. Про будущее страны, к примеру. Про истинное положение вещей в этой стране. Да разве все перечислишь, что хотелось бы понимать.

Духон заговорил излишне эмоционально, чем сразу привлек внимание посторонних. Но даже заметив это, сдерживать себя не захотел:

– Нет, вы не подумайте, что я призываю залезать чужими сапогами всем в душу. Я сам никогда этим не увлекался да и других особо не поощрял. Мне представляется, Илья Сергеевич, что вы человек подобного же склада. И вас это мучает. Ведь так?!

Суворов выразительно кивнул:

– То-то и оно. Я сам нахожусь как в вакууме. Не знаю, как человек должен себя ощущать в этом самом вакууме, но мне кажется именно так – раскланиваюсь, пожимаю ручки, отвечаю на звонки, а ощущения командной работы как не было, так и нет. Александр Павлович, ну скажите, что все-таки происходит? – чуть не взмолился Илья Сергеевич.

– А что, что происходит? – Духон картинно стал оглядываться. – По-моему, ничего. Люди ходят, смеются, едят мороженое. Вы спросите здесь любого, кто у них ну, например, премьер-министр или, на худой конец, кто их местный энергетический босс? Боюсь, никто вас не обрадует подобными знаниями. Разве у них нет междоусобной борьбы? Еще какая! Я тут уже всякого наслушался. Даже в моей деревне идут подковерные игры. Но ни для кого из местных чиновников это не главное. У нас же – из ста чиновников девяносто девять – рвачи, хапуги, циники.

Суворов сразу даже не нашелся что и ответить. Как повернуть разговор в нужную сторону, чтобы его собеседник окончательно раскрылся и ни в коем случае не ушел в себя.

Олигарх между тем понимал, что приехавший из Мадрида в Париж Суворов пытается что-то из него выжать. Но действует каким-то странным способом – все ходит вокруг да около. А это как раз и настораживает.

– Александр Павлович, а что, если нам на пленэре немного пофилософствовать? – Предлагая это, Суворов буквально вперил взгляд в собеседника.

– Не понял. Что вы имеете в виду? Мы уже философствуем. Только несколько приземленно.

– А я бы хотел предметно, – пояснил Илья Сергеевич. – Например, каковы перспективы у нынешней «обоймы», из которой я уже было вылетел, а потом попал вновь?

– Так вот вы о чем? Но я сказал уже, что правильно сделали. И потом, только не обижайтесь, вы в этой, как выразились, обойме словно десятая спица в колеснице. А вообще-то мне ваш вопрос не интересен. Я давно знаю нынешнего Президента и всегда считал, что перспективы у него ровно столько, насколько он захочет. Меня больше волнует, с каким знаком его перспективы – с плюсом или с минусом?

Суворов уважительно слушал.

– Вы помните, я всегда желал, чтобы Президентом наконец стал мой ровесник, человек современно и, главное, быстро мыслящий. Со знанием языков, спортивный, непьющий… И надо же, именно такого Уралов и оставляет после себя. Было чему радоваться. Было! Кстати, в определенной эйфории пребывала почти вся элита – и ваш брат-чиновник, и наш брат-олигарх, и брат с сестрой – рабочий и колхозница.

– Полностью согласен с вами, – стараясь не перебить, вставил реплику Суворов. – Но чувствую в ваших интонациях отнюдь не радостные нотки. Разочарование?

– При чем тут я?! – Духон даже привстал.

Как истинный дипломат Илья Сергеевич вскочил тоже. После долгого сидения на железной скамейке поясница изрядно ныла.

– Действительно, при чем тут я? – словно заново спросил сам себя олигарх. – Речь идет не о моих ощущениях или мыслях. У кого-то, могу предположить, есть более веские основания для разочарований. Ну а если серьезно, то многие старшие товарищи действительно недовольны некоторыми моментами. Насколько я понимаю, они так не договаривались. Раньше времени убрали Дорошина. Мало того что выперли Касьянова, так еще организовали некое дурнопахнущее «дельце». Пугают самыми дикими способами нашего уважаемого Огнева. Не очень уверен, что все это инициирует Президент. Там у него под боком есть кому, так сказать, разводить пожиже. Но и все время играть во власть, когда есть прекрасная возможность просто обладать ею и употреблять на пользу, как-то несолидно. Знаете, что я вам скажу, у Уралова было много недостатков. Но он никогда не играл во власть. И по рукам своим чиновникам давал. Может быть, недостаточно сильно, но тем не менее…

В этот момент приятели подошли к стоянке такси и стали втискиваться на заднее сиденье.

– Здесь, по соседству с Люксембургским садом, столько милых ресторанчиков, – как бы невзначай вновь поднял гастрономическую тему Суворов.

– Вы, мой друг, упорный. Но и я – тоже. Только ужин. Мы же договорились.

– Ответьте мне. Только прямо: вы считаете, что тот, о ком только что упомянули, может быть всерьез недоволен развитием событий в стране?

– Думаю, да. Скорее всего, да. Кстати, могу вас пригласить на двойную порцию. Тем более что мы уже у отеля.

Духон словно старался уйти от серьезного разговора.

Пропустив по паре стаканчиков виски, уже провожая Илью Сергеевича до выхода из отеля, Духон на прощание сказал странную фразу, которую деликатный посланник постарался запомнить, чтобы точь-вточь повторить Президенту:

– Единственное, что требуется для триумфа зла, – чтобы вменяемые люди, такие, как мы с вами, например, ничего не делали. И очень прошу, на досуге подумайте, много ли их рядом с Президентом. И с вами, Илья Сергеевич, тоже.

Оба прекрасно поняли друг друга, в том числе и то, что совместный ужин не состоится. Он, собственно, уже и не нужен.

Суворов срочно решил вылететь сначала в Мадрид, а затем утром вернуться в Москву.

Александр взял ключи от номера, которые ему любезно протянул месье Морис, разочаровал его, что ужина не предвидится, и пошел в номер. Для себя он мгновенно решил, что не пропадать же вечеру в Париже. И почему бы в таком случае не посетить квартирку в шестнадцатом округе, где обитала маленькая прелестница и где он время от времени находил разрядку своим мужским эмоциям.

Глава 4

Губернатор Михаил Михайлович Германов азартно охотился в одном из многочисленных заповедников недалеко от Валдая. Вот уже несколько дней он без разбора бил всякую живность, которая попадала в прицел винчестера.

Обычно любая охота в его владениях сопровождалась большим количеством важных гостей из Москвы, а в последнее время и из Питера. Однако нынешняя в этом смысле была абсолютно «неурожайна». Всего лишь один глава района, в котором Германов устроил охотничью бойню.

Маленького и шустрого губернатора в последнее время вновь, как и десять лет назад, активно стал мучить комплекс неполноценности. Обласканный в свое время Ураловым и его командой, чуть не оказавшись после ухода из премьеров Черномырдина на вершине российской иерархии, он никак не мог пережить образовавшегося политического вакуума вокруг собственной персоны.

Возвращение из небытия, как показалось ему поначалу, свалилось совсем неожиданно.

Советник Президента Смирнов «наехал» на него резко и без предисловий. Три месяца назад, когда Президент, будучи в своей приозерной резиденции, решил заглянуть на совместное предприятие – губернаторскую гордость, Смирнов выбрал момент и, ухватив Германова за рукав, отвел его в сторону от группы сопровождающих.

– У меня нет времени на уговоры и душеспасительные беседы, – начал он, теребя аккуратные усики, уже изрядно подернутые сединой. – Вы хотя бы знаете, что являетесь носителем опасной для государства информации?

Увидев, как в нескрываемом испуге округлились глаза губернатора, всемогущий советник усилил напор:

– Некоторых ваших сподвижников, а я бы назвал их вашими сообщниками… Да, да, так и назвал бы, невзирая на их прошлые заслуги, жизнь уже сурово наказала. Теперь – слово за вами.

Смирнов говорил тихо, едва шевелил губами. Но в цехе, напоминавшем стерильной тишиной читальный зал библиотеки, каждое его слово било губернатора по перепонкам. Ну прямо как выстрел на охоте. Еще никто в жизни не позволял так себе говорить с уважаемым, по крайней мере самим собой, губернатором. И что самое досадное, Михаил Михайлович никак не мог сфокусироваться на том, что могло вызвать такую реакцию президентского советника.

Объяснялось все просто. Наслушавшись пересказов о ходе расследования дела «Меморандум» – неважно, от кого они исходили – от директора ФСБ Любимова или его заместителя Кушакова, – Смирнов решил позволить себе вступить на столь любимую им стезю подковерных интриг, добровольно взяв на себя роль «выбивалы» секретной информации у Германова.

Очнувшийся от столбняка, бегая глазами по цеху, словно ожидая, что его призовет для каких-то разъяснений сам Президент и тем самым положит конец этому кошмару, Германов нашел в себе силы промямлить своему свирепому собеседнику, типа: «Что вы себе позволяете? И о чем, собственно, вы?»

Но Смирнов, наклонившись к розовому ушку губернатора, зловеще прошептал:

– Так и знай, я тебя в порошок сотру, если откажешься сотрудничать. Тоже мне, хренов подписант меморандумов.

Услышав про меморандум, Германов сразу и не понял, о чем это печется президентский советник.

История давно минувших дней лично им была забыта в тот же момент, как только бывшая президентская команда сдала свои посты людям преемника.

Убежденный демократ начала девяностых, он быстрее, чем многие другие его сподвижники, сообразил, что всей этой мишуре с подписанием судьбоносного документа, как, по словам Дорошина, назвал его Уралов, грош цена. А тут надо же какая буря накатывает.

Наигранно рассмеявшись, при этом потешно шевеля усами, Германов попытался сострить:

– Вы бы еще про прошлогодний снег меня спросили. Я уже, признаться, забыл, с чем этот меморандум едят и чем запивают.

– Оставьте своё паясничанье для других. Вы еще не в том маразматическом возрасте, когда забывают такие вещи. Скажите лучше, что махнули рукой на старых единомышленников. Это я еще могу понять. И даже похвалить, если хотите.

Германову в этот момент так и захотелось закричать на всю огромную белую коробку цеха, пахнущую смесью всех жевательных резинок, которые здесь выпускались, как в бородатом анекдоте, сакраментальную фразу: «Хочу, конечно хочу!» Но он не нашел в себе сил, кроме как еле выдавить голосом провинившегося ученика:

– Что вы конкретно от меня хотите?

– Чтобы вы, Михаил Михайлович, сдали нам ваш экземпляр меморандума. А если понадобится, то кому надо подтвердили бы, что вас втянули в заговор против государства.

«Час от часу не легче, – подумал губернатор. – Какой такой заговор против государства, когда сам руководитель государства подписал документ?! У него что, крыша поехала?»

Смирнов как будто читал его мысли.

– Да, именно заговор. Так ваши действия будет квалифицировать прокуратура. Так, а не иначе. Это я вам обещаю лично.

– Дело не в документе. Я бы охотно передал его вам…

– Не мне, а следователям. И давайте выражайтесь энергичнее. На нас уже и так смотрят.

– Действительно неудобно, – подхватил тему губернатор, лишь бы свернуть опасный разговор.

Президентская свита то и дело посматривала в сторону отделившейся парочки. Даже Президент пару раз бросил непонимающие взгляды.

– Вам уж никак не стоит беспокоиться на этот счет. Вы же со мной, а не с кем-либо.

Голос Смирнова в этот момент стал еще более значимым и твердым. Это не ускользнуло от губернатора. Но не особо удивило. Ближний круг Президента, не прячась и не гримируясь, слишком быстро вошел во вкус власти и стал беззастенчиво позволять себе многое. Порой даже излишне много.

Его собеседник, например, по мнению губернатора, способный практически любому перегрызть глотку, в последние годы что-то слишком много стал брать на себя, уверовав в собственные силы.

– …Но есть еще маленькая загвоздка. Я отдам вам этот чертов футляр с ружьем, которым даже попользоваться не успел. Но дело в том, что я действительно забыл пароль, открывающий этот контейнер. А вскрывать его фомкой небезопасно.

Будучи не обремененным деталями, которыми располагали эфэсбэшные оперативники, Смирнов вновь перебил:

– Без вас разберутся.

– Пожалуйста. Только у меня одно условие, – вдруг осмелел Германов. – Я хочу, чтобы у меня изъяли контейнер. Ну, понимаете, так сказать неофициально. Выкрали, одним словом. Все-таки люди Уралова все еще в силе…

Смирнов поморщился, но кивнул в знак согласия. Правда, оставалось неясно, согласия с чем.

– Хорошо, на вас выйдут в ближайшие дни. С этим, будем считать, покончили. Допустим, что вы, как уверяете, забыли код контейнера с документом. Но, надеюсь, память вам не совсем отшибло?

– Что вы имеете в виду?

Михаилу Михайловичу очень захотелось присесть. Ноги, по крайней мере так казалось, вот-вот откажут ему. Он хотел прислониться к стене, но последним усилием воли сдержался.

– Что вы хотите знать еще?

– Кто придумал всю эту заварушку? – в упор спросил президентский советник.

– Если б я знал…

В эти несколько минут общения со Смирновым он, пожалуй, впервые в жизни ощутил на собственной шкуре страх, стоило лишь коготком попасть под пресс государственной машины. А он, похоже, не коготком увяз, а всем тельцем. Пусть маленьким, но собственным, дорогим ему тельцем. Губернатор всерьез испугался, причем даже не за потерю должности, положения, авторитета. Лишение безотказной кормушки – вот что страшнее всего. Даже потеря скромного денежного ручейка, плавно текущего с завода, где сейчас разворачивается весь этот кошмар, была равносильна для губернатора трагедии. Все отнимут. Везде кислород перекроют.

– А я тебе не верю, дорогой мой. – Смирнов хитро, так, чтобы никто вокруг не увидел, ткнул Германова в бок. – Давай напряги свои размякшие мозги. Авось поможет.

Губернатор действительно напряг память:

– Меня Дедов к Дорошину привел. Но нет, это не Дедов придумал.

Смирнов чуть не захохотал. Он живо представил Деда в роли политического заводилы.

– Думай дальше.

– Может, все придумал Дорошин? Погодите. Когда я подписывал у Дорошина эту бумагу, он кому-то срочно об этом доложил. Дословно, кажется, так: «Вот Дедов Михаила Михайловича Германова на подписание пригласил. Ты уж позаботься, чтобы в его области по твоей части было все в порядке. И по нормальным тарифам…» Вам бы, Виталий Петрович, что бы это подсказало?

– Огнев, что ли, со своим «Факелом»?

– Я как раз об этом сейчас и подумал. Обращается на «ты». К Эленскому, который его, можно сказать, выкормил, вряд ли бы такое обращение применил. И при чем тут тарифы?

– Действительно. А Огнев – фигура! И к «Семье» близок. Во всех смыслах. – Смирнов хитро подмигнул. – Ладно, я поразмыслю. А теперь, Михаил Михайлович, пойдемте догонять Президента. И помните, если что, мы обсуждали продление сроков ваших губернаторских полномочий. Будете хорошо себя вести – у вас все получится.

Когда информация о состоявшемся разговоре дошла по цепочке Смирнов – Кушаков – Попов до Смирнягина, последний неприлично выругался, что обычно ему не было свойственно.

– Ну и мудаки у вас там, наверху, – сказал он, почему-то обращаясь к Мацкевичу и Мальцеву. – Бедный Президент, если у него такая наглая свита и такие глупые губернаторы.

– А вы его не жалейте, – радикально высказался молодой аналитик. – Я, конечно, не из тех наших предков, что слепо верили в чудо добрых царей. Но как ни прискорбно признавать, в России заглавная роль безоговорочно отдавалась им, а главную всегда играла свита. Так что сам разберется.

– Если дадут, – как обычно, словно про себя, буркнул Мацкевич.

Смирнягин же скептически добавил:

– Гляди, куда вас потянуло! А нам, между прочим, задание выполнять. Приказ.

– Так мы такой приказ получили, что только радоваться надо, – заметил Мацкевич. – Почти что самоволку затеяли с «грабежом». Только что не определились с клиентом.

Они сидели в комнате, где работали аналитики. Только сейчас, кроме них троих, в ней никого не было. Дмитрий на правах хозяина угощал начальство крепким душистым чаем, не из пакетиков, а собственными смесями.

– Не понимаю, почему в наших сериалах милиционеры постоянно пьют водку? – неожиданно возмутился он.

– Так милиционеры, а вы – белая кость. Вам коньяк подавай, – парировал Смирнягин.

– А что, Александр Васильевич, в вашу бытность сидения в МВД много по кабинетам пили?

– Я этого не замечал. Может, потому, что сам не поощрял? Как ты думаешь, Димуля?

– Вот вы опять про доброго царя и свиту. Только под другим ракурсом. Но я от вас все равно не отстану. Почему нас с вами такими пьяницами и голодными рисуют?

– А мне один киношник рассказывал, что, независимо, про что они снимают, примеры берут из того, что вокруг себя видят. Видят, например, как кинооператор наливает себе стакан, тут же пишут в сценарии: так и так, устав после рабочего дня, начальник милиции пригласил подчиненного выпить, или наоборот – подчиненный пригласил начальника. Или совсем наоборот – не милиционер, а банкир предложил другому банкиру глотнуть по маленькой, если сценарий про банкиров.

– Чего ты, Саша, от дела нас уводишь? – Мацкевичу, видимо, надоела чужая болтовня.

– Это я увожу? – наигранно возмутился Смирнягин.

– Ты именно и уводишь.

– А что ты прикажешь делать? Объяснять этому президентскому советнику, что сам по себе контейнер никому не нужен? Любая самодеятельность после Киева, думаю, всем уже понятна. Если только товарищ Смирнов не понял, тогда те, кто к нему ближе, пусть и объяснят.

– Во-первых, не факт, что контейнер не нужен сам по себе, – рассудительно высказался «провокатор» Мальцев. – Может, ваши бывшие умельцы из МВД все же смогут что-нибудь придумать?

– Успокойся, не смогут, – отрезал Мацкевич. – Разве что Хохлов попросит губернатора. Или люди Смирнова найдут-таки для Германова веские аргументы, чтобы он все же вспомнил секретный код. Я думаю, это более реально. Не верится что-то в потерю памяти.

– А я верю! – опять встрял Мальцев. – Судя по тому, что я тут услышал про него и кое-что вытащил из Интернета, у этого Германова крыша поехала. Быть кандидатом в премьер-министры при Уралове. Быть самым талантливым – еще до Немцова – губернатором. И так упасть?!

– Не машите руками, Леонид Сергеевич. – Мальцев сделал упреждающее движение в сторону полковника. – Лично мне даже не важно, правда это или нет. Сам факт, что об этом писано и переписано, противно. Приличному человеку от стыда можно сквозь землю провалиться… Впрочем, тараканы – они живучие.

– Где же взять на всю нашу страну приличных? – саркастически заметил Мацкевич, картинно разводя руками. – Ладно, мы с тобой да мой школьный кореш Сашка Смирнягин. Опроси на улице сотню респондентов, так их, кажется, называют, как девяносто покрутят у виска пальцем. Мол, где ты видел приличных людей? Они все в блокаду померли. Или в войну погибли. Или в лагерях вымерзли.

– Или перестроились в духе времени, – внес свою лепту в сентенцию приятеля Смирнягин. – Но может, хватит баланду травить? Ночь на дворе. Какие будут предложения?

– А вариантов у нас, собственно говоря, и нет. Два я уже назвал. Третий: ты, Александр Васильевич, договариваешься с Хохловым о том, что «грабеж» состоится. Ты так ему и скажи, что всем при «грабеже» будет спокойнее. Ну а экземплярчиком меморандума пусть все же поделится. Мы же сделаем вид, что вскрыли этот чертов контейнер. Хоть убейте, но я не верю, что его нельзя вскрыть без пароля. Вообще это похоже на какую-то детскую «бабайку».

– Верю – не верю, какая разница? Я бы лично воздержался от самодеятельности и развенчания мифов. Мне Исаков, ну, тогда, в эмвэдэшной лаборатории, божился, что не сочиняет. Все время повторял, мол, так было задумано.

Смирнягин даже обиделся за своего бывшего сослуживца.

– Ну тем более нужен хоть черновик меморандума, – подытожил Мацкевич. – Будем искать.

Глава 5

Загородный дом губернатора последнее время большей частью пустовал. Его хозяин словно потерял интерес к своему любимому увлечению – охоте, а других целей для постоянного пребывания в нем Германов не представлял. Спрятанный от посторонних глаз в удивительно живописном уголке национального заповедника, он являл собой образец поздней советской архитектурной школы. Двухэтажная бетонная громадина была так же бездарна как снаружи, так и внутри. За отсутствием элементарного вкуса хозяина обслуга заполнила дом всевозможной мебелью и утварью, которой с лихвой хватило бы еще на пару таких же монстров.

Единственным более-менее обжитым и уютным местом в доме оставалась столовая, забитая всевозможными охотничьими ружьями и ножами, а также трофеями – оленьими и лосиными рогами, шкурами убитых животных, что все вместе, видимо, должно было свидетельствовать о ярком мужском начале хозяина этого дачного реликта.

После разговора с президентским советником именно сюда Германов перевез из городского дома светло-серого цвета коробку с прозрачной крышкой, под которой красовались ствол и приклад охотничьего ружья в разобранном состоянии. Это и был тот самый титановый контейнер с экземпляром меморандума.

«Вот уж не думал, что эта мухобойка станет моей индульгенцией», – подумал он, отправляя контейнер в оружейный шкаф.

По предварительной договоренности с неким полковником, связавшимся с ним вскоре после памятного разговора со Смирновым, губернатор должен был сразу сообщить, как только контейнер окажется на месте.

– Надо ли мне снимать охрану? – поинтересовался Германов, сообщая московскому абоненту, что контейнер уже на его охотничьей даче.

– А если подумать? – вопросом на вопрос ответил Смирнягин. – И вообще, Михаил Михайлович, меньше суетитесь. Все, что вы могли сделать полезного, вы уже сделали. Кстати, о полезном. Не вспомнили вы заветное «Сим-Сим, откройся»?

– Вы, простите, о чем?

– А если еще раз подумать?

– Только не надо со мной говорить как с ребенком или с подследственным. Не знаю вашего имени-отчества…

– Можете обращаться – товарищ полковник. Или господин полковник, как будет угодно.

– Увы, не вспомнил. Сам себя корю.

Германов действительно обзывал себя последними словами за то, что забыл ключ-пароль к контейнеру. Он даже не мог вспомнить, когда именно это произошло. То ли на следующий день после возвращения с меморандумом домой. То ли несколько позже. Впрочем, какая теперь разница.

Прямо как в анекдоте:

«Два друга жалуются на память.

– Слушай, как называется такой красивый цветок с такими красивыми красными лепестками?

– Роза.

– Точно. Роза.

– Роза! (Кричит жене.) Скажи дорогая, как называется цветок, который любит моя мама?

– Роза, дорогой».

Губернатор добросовестно вспоминал наставления Дорошина, что код к сейфу он должен составить из самой привычной лично для него фразы. И вроде бы он и сделал это. Но даже тему припомнить не мог.

– Ну, тогда, наверное, вы могли себе позволить такую «забывчивость». Любимец Президента. А на его инициативу наплевали, – подковырнул его полковник.

Смирнягин не должен был позволять себе это. Но напитавшийся в ходе разработок по «Меморандуму» самой различной информацией, в том числе и о российской элите, он, мягко говоря, «не уважал» ту ее часть, к которой принадлежал Германов. Даже убитый дальневосточный его коллега был понятнее Смирнягину и не вызывал столь сильной идиосинкразии. Германов казался ему во сто крат более порочным, чем Листов. Тот лишь нагло пользовался своей властью, не особо заботясь ни о морали, ни о ценностях, которым якобы служил на своем посту. Другое дело – Михаил Михайлович.

Еще бы, один из активных последователей идей демократии, не замешанный ни в каких грязных делах, – бюст на родине таким обеспечен, – на самом деле являл собой образец классического политического конъюнктурщика, вынесенный вместе с пеной начала девяностых на вершину власти.

И то, что он напрочь забыл код к судьбоносному, по крайней мере с точки зрения подписантов, документу, абсолютно точно вписывалось в суть этого маленького и самоуверенного губернатора.

– Такого грабить надо по полной программе, невзирая на договоренности, – в сердцах заметил молодой и горячий Дмитрий Мальцев, когда вся бригада собралась у начальника оперативного управления ФСБ Попова, обсуждая механику «грабежа». Но поймав осуждающие взгляды сразу всех своих начальников и кураторов, игриво бросил:

– Что вы на меня так все уставились? Шучу.

Хотя глаза его – никогда не врущее зеркало души – оповещали присутствующих как раз об обратном.

Только что опергруппа окончательно определилась со своими действиями по «ограблению» охотничьего дома губернатора. Накануне Смирнягин принес окончательные детали действий группы, командируемой на место Хохловым.

– Их будет всего двое. И нас просили не раздувать свою команду.

– Представляете, – тут Смирнягин не к месту громко рассмеялся, – Германов тоже поинтересовался у наших партнеров, снимать ли ему местную охрану?

– Если бы мы готовили там войсковую операцию, то не послали бы на дело нашего дорогого математика Димулю.

Произнесший это Мацкевич нежно похлопал своего любимого аналитика по плечу.

На это была своя, простая логика. Мальцев, пожалуй, глубже других из членов бригады был посвящен в детали, что и где на даче искать. А главное, никому стороннему или малопосвященному нельзя доверять документ, который якобы подкинут на место люди Хохлова.

Не записываться же в «грабители» Мацкевичу или Смирнягину? Несолидно. Тем более что последние месяцы Дима просто горел желанием участвовать в любой операции, связанной с меморандумом.

Он выбрал себе напарника, способного без особого труда «выключить» охранников объекта, и на выделенной для этого случая оперативной «Волге» они двинулись в дорогу. Сидя рядом с водителем, Мальцев большей частью то ли спал, то ли дремал и очнулся, когда напарник, съехав в лес у заранее запланированной развилки, выключил мотор.

От наступившей оглушительной тишины Дима мгновенно проснулся. Он посмотрел на часы. Прошло пять с половиной часов, как они выехали из Москвы. До начала операции оставалось не больше часа.

Костя Мещеряков – он же Аудитор – в отличие от человека, который его практически вычислил, сам вел любимый «БМВ». Он пребывал в радужном настроении. И почти всю дорогу наставлял своего подопечного Пестова. Тот не сомневался, что в ближайшие часы ему предстоит участвовать в какой-то секретной операции, после которой, возможно, Мещеряков отпустит его на хлеба. Бывший охранник всегда недоумевал, когда босс обещал его отпустить на свободу, почему-то считая, что Пестов жутко тяготится своим подневольным положением.

На самом деле он еще никогда так сладко и беззаботно не жил. За время, прошедшее с той поры, как Аудитор вытащил его из Колымска, Пестов выполнил всего лишь два-три не самых сложных задания начальника, за которые тот, кстати, отвалил еще кругленькую сумму. Вот еще пару выполненных заданий, и тогда можно будет домик купить, жениться…

– Задача у нас так себе, ерундовская, но по-всякому может повернуться, – как ни в чем не бывало продолжал наставлять его Аудитор. – Поэтому будь готов ко всему, вплоть до применения оружия. Сам понимаешь, вооруженная охрана и прочее. Словом, даю санкцию.

– А раньше вы так никогда не говорили.

До Пестова вдруг стал доходить угрожающий смысл предупреждений начальника.

– Действительно, раньше не говорил. А сейчас говорю. Так что сделай вывод.

Косте вновь стало горько и досадно, что всякий раз он вынужден излагать свои неординарные мысли кому попало – сейчас вот этому узколобому своему напарнику, раньше – своей девушке Марьяне, которая была гениальна лишь в постели. Но не более того. Впрочем, стоило ему подумать о ней, как сладостная истома мгновенно растеклась по всему его сильному и страстному телу. Косте стало приятно, что ему есть куда вернуться после операции. Вернуться туда, где его ждут.

Этот взрослый и безжалостный мальчик, постоянно имевший при себе пистолет, не мог себе даже представить, что Марьяна оказалась в его постели отнюдь не благодаря его воле и тем более мужской неотразимости, а по воле людей с Лубянки. И вот именно теперь, находясь в неведении о задании, на которое отправился любовник, она не предупредила Мальцева.

Костя лихо пролетел развилку дороги и остановился примерно в километре от охотничьего дома губернатора области.

– Видишь забор? Через пять минут пойдем, – сказал он напарнику.

– Высокий, – жалобно протянул Пестов. – И ни одного дерева. Не представляю, как этот забор перемахнуть.

– Ты что? Пойдем через ворота. Ты предъявишь красную корочку, которой я тебя снабдил, а дальше – мое дело. Но будь готов ко всему. Помни, чему я тебя учил.

Ровно через пять минут они были у ворот. Костя решительно нажал звонок и услышал, как стукнула дверь дома и кто-то, не торопясь, пошел к воротам.

– Кого еще нелегкая принесла? – раздался усталый, скорее всего со сна, голос.

Аудитор толкнул Пестова в бок.

– ФСБ. Оперативная проверка. Нужна ваша помощь, – четко произнес напарник.

Ворота заскрипели.

– Что еще за помощь? – недовольно пробурчала высунувшаяся голова уже немолодого охранника.

– Отставить вопросы, – свирепо скомандовал Мещеряков. – Не слышал? ФСБ. Сколько вас на объекте? Телефон работает?

– Работает. Двое нас тут, – вновь лениво пробурчал охранник. Вытянув шею, он попытался разглядеть удостоверение, которое протягивал Пестов.

– Уже не двое, а один.

Воспользовавшись мгновением, Мещеряков воткнул шприц под ключицу неосторожно высунувшегося охранника. Краешком глаза он успел заметить, как второй охранник спустился по ступенькам дома и тоже пошел к воротам.

Получивший дозу мгновенно парализующего снотворного, охранник стал заваливаться вперед, но Костя ловко поддержал его в вертикальном положении. И громко, чтобы слышал приближающийся второй охранник, возмутился:

– Сколько можно изучать? Глаза протри. Сказано, ФСБ.

Он рванул ворота на себя и крикнул Пестову:

– Ныряй!

Тот резво последовал приказу и буквально уткнулся в ноги второму охраннику, который даже не успел сообразить, что к чему, как почувствовал воткнувшийся в грудь пистолет.

Не открывая ворот полностью, Костя проскочил в образовавшуюся щель и вслед втащил вовнутрь отключившегося первого охранника.

– Принимай товарища, – приказал он по-прежнему стоявшему под стволом второму. – Не будешь плохо себя вести – останешься цел.

– Свяжи их, а я – в дом, – бросил он Пестову и убежал.

По предварительной договоренности на проникновение в дом отводилось пять минут. Еще максимум пять – на отход. Только после этого в ворота должны были проникнуть Мальцев со своим напарником. Но сгорая от нетерпения, Мальцев не сверился с ходом времени. Стремительно преодолев сотню метров из своей засады, он резко рванул приоткрытую створку ворот на себя, залетел вовнутрь и прямиком воткнулся в беглого охранника из Колымска.

– Простите, – не к месту бросил он.

Дмитрий Мальцев, чей мощный аналитический ум держал одновременно гигабайты оперативной информации, остолбенел по той простой причине, что в этом человеке он безошибочно узнал объявленного в розыск Пестова. Того самого, кто словно сгинул после убийства губернатора Листова и кражи титановой вазы.

Сколько раз Дмитрий, казалось, бессмысленно вглядывался в его фотографию из личного дела. И надо же было так сойтись звездам – вот он, Пестов, перед ним, собственной персоной. Испуганный, скорее даже потерянный. Чего испугался?!

Стоп!

Прокрутив за считанные секунды в голове сотню комбинаций, Мальцев безошибочно догадался, что если перед ним преступник, скрывающийся от следствия, то значит, рядом и Аудитор, он же Мещеряков, лжемайор ФСО. Неужели именно Мещерякова вовлекли в операцию с меморандумом? Хотя логично. Если именно он украл контейнер из квартиры Листова, почему бы не привлечь его вновь?! В конце концов, его начальники – не дураки. Так же, как и его собственные шефы, не хотят расширять круг участников операции.

Ура! Есть реальный шанс задержать его. Хотя бы для допроса. А там видно будет.

Тем временем ничего не ведающий о том, что происходит на улице, Аудитор, явно довольный собой, выскочил на крыльцо дома. Первой его мыслью было, почему «те» пришли так быстро? Ведь все было договорено с точностью до минуты. А тут явились, не запылились.

Его благодушное настроение мгновенно сменилось смертельной яростью, стоило ему встретиться глазами с Мальцевым. Такую открытую ненависть к себе Костя еще не встречал никогда. И будучи не менее, чем Мальцев, одаренным по части шевеления мозгами, он понял, кто пришел. Тот самый парень, который следил за ним. Кто не мог задержать, потому что не имел повода, а теперь, судя по выражению лица, получил.

Костя перевел взгляд на стоящего по стойке «смирно» Пестова и тут же понял, в чем состоит этот повод. И еще понял, о чем этот «пришелец» лихорадочно думает.

– Стой, где стоишь! Руки за голову! – донеслись до него сразу две команды.

Не успели их звуки утонуть в стоящем вокруг мрачно-зеленой стеной лесу, как Мальцев получил две пули. Одна угодила в шею, а другая – в сердце. От какой из них именно он умрет, Диме уже было все равно. Умирая, он отчетливо вспомнил давний сон, в котором уже один раз, пусть и во сне, лично участвовал в задержании «майора ФСО».

На мгновение позже как подкошенный рухнул и одинокий пират удачи Костя Мещеряков. Пистолетавтомат, которым был вооружен напарник Мальцева, данный ему полковником Поповым для подстраховки, буквально изрешетил могучий торс Аудитора, который еще этим утром ласкала хорошая девушка Марьяна. А ведь именно она могла стать новой судьбой взрослого мальчика Кости, заменив ему раз и навсегда пистолет «Вальтер». Интересно, думал ли хоть раз об этом сам неудавшийся супермен? Та же судьба, что свела их несколько месяцев назад, их же жестоко развела.

На все свой суд.

Следующим во внутреннем дворе охотничьего дома, где разыгрывался этот красочный финал локальной по сравнению с масштабами всей операции «Меморандум» истории, умер и Пестов. Точный выстрел оперативника ФСБ нашел его сразу же после гибели Мещерякова.

Прибывшие через два часа на место преступления следователи прокуратуры и местного управления внутренних дел внимательно выслушали показания обоих охранников, затем дозвонились до губернатора и попросили срочно приехать, чтобы уточнить коекакие детали.

– Так ничего же не пропало, если все убиты, – удивился в трубку Германов.

– Такова формальность, – настаивал следователь прокуратуры. – Убедительно просим приехать, Михаил Михайлович.

Следователи тоже понимали, что это формальность. Гораздо интереснее им представлялась история с удостоверением офицера ФСО, которое нашли в кармане одного из убитых. Никаких других документов больше ни у кого не оказалось.

Так или иначе, надо было докладывать в Москву.

Поскольку грабили не кого-нибудь, а губернатора – во-первых. Три смерти, тоже экстраординарное событие, – во вторых. И странное удостоверение – это в-третьих.

Сами же следователи, обменявшись мнениями, сочли всю эту гангстерскую историю заурядным, хотя и дерзким ограблением каких-то заезжих гастролеров. Так, кстати, было всем удобнее.

Если бы Смирнягин в Москве, а Хохлов, находившийся в это время с визитом в Казахстане, не ожидали контрольного звонка в заранее оговоренное время, информация о происшествии дошла бы до обоих не скоро. Зная о врожденной пунктуальности Мальцева, ровно в 21.0 °Cмирнягин звонка не дождался и понял, что произошел какой-то сбой.

На всякий случай он позвонил Попову и Мацкевичу – вдруг по каким-то причинам Мальцев позвонил кому-нибудь из них. Но тут его ждало разочарование. Оба достаточно отстраненно посоветовали не нервничать и подождать еще хотя бы час. Но и спустя час Мальцев молчал. Плохо дело, интуитивно почувствовал Смирнягин. Но истинные масштабы катастрофы его хваленая интуиция не обозначила и приблизительно.

Еще через пятнадцать минут в кармане пиджака зазвонил телефон, который был зарегистрирован на чужую фамилию и звонил крайне редко. Он был предназначен исключительно для связи с Хохловым.

Услышав пронзительный звонок, Смирнягин вскочил с подоконника, на котором восседал, не находя себе места, и, нажав на зеленую кнопку, опередил звонившего:

– Что случилось? Тебе уже звонили?

От волнения всегда учтивый Александр Васильевич даже не заметил, что перешел с высоким начальником на «ты».

– Что случилось, то уже случилось, – слишком философски ответил Олег Борисович и замолчал.

– Не тяни, генерал, говори, – потребовал Смирнягин.

– Звонил сам объект операции. В истерике. Все ликвидированы. Деталей не знает. Требует объяснений. В доме ничего не пропало и ничего нового не появилось.

Хохлов говорил отрывисто. В голосе ощущалась полная растерянность.

– Это точно? – нашел в себе силы переспросить его собеседник.

– Точнее не бывает.

– А версии?

– Какие еще могут быть версии?! – раздраженно сказал Хохлов. – Банальный грабеж. Сообщники что-то не поделили.

– Это хорошо, – не к месту вырвалось у Смирнягина. Но он тут же поправился: – Простите, что я такое несу! Ну, вы поняли.

– Понял. Я другого не пойму. Что случилось, если они начали убирать друг друга?

– Ума не приложу, – искренне ответил Смирнягин. Но кое-какая мысль уже шевелилась в мозгу. – Надо подумать и получить более подробную информацию.

– Ты, как всегда, прав, Александр Васильевич, – согласился собеседник. – Но так или иначе, кашу мы с тобой не сварили.

– Точно.

Смирнягин даже представить себе не мог, какая начнется разборка, после того как начальство узнает о печальном итоге операции.

– Держи меня в курсе, – попросил Хохлов и повесил трубку.

Еще спустя два часа Смирнягин примерно представлял, что произошло. Стоило ему узнать у милиционеров некоторые детали, в частности, что у одного из убитых найдено удостоверение майора Федеральной службы охраны, как картина происшедшего проявилась почти полностью. Так вот они какие – наемники у уважаемого Олега Борисовича!

Смирнягин воочию представил, как Мальцев неожиданно столкнулся нос к носу с Аудитором и не придумал ничего лучше, как попытаться его задержать. Глупышка. Конечно, такое вряд ли можно было предвидеть… Жутко жалко парня.

Уже утром все руководители направлений операции «Меморандум» собрались в кабинете заместителя директора ФСБ Кушакова.

– Это полный провал! – с места в карьер обрушил он свой гнев на подчиненных. – В итоге всех ваших схем и построений мы имеем три трупа и ни одного экземпляра документа. Я уже сообщил Смирнову о провале. Он обещал сорвать со всех погоны, если до верхов дойдет истинный смысл случившегося.

– Это исключено, товарищ генерал, – поспешил успокоить его полковник Попов.

– Не говори «гоп». Вечно ты спешишь с заверениями. Вот так же неделю назад ты уверял, что на днях документ будет у нас. И где он?

Руководитель оперативного управления ФСБ понуро молчал. Ему действительно нечем было крыть. Не мог же он доложить об истинных причинах провала операции, о которых ему вынужден был поведать Смирнягин.

– Все! Хватит! Больше миндальничать не будем. Мне приказано наступать по всем фронтам, – заявил Кушаков.

– Что это означает в данном контексте? – осторожно переспросил Мацкевич.

– А я почем знаю?! – в сердцах признался Петр Семенович. И неожиданно для самого себя и тем более всех присутствующих предложил: – Может, помянем ребят? Жалко Мальцева. Такая голова! И черт вас дернул посылать его на оперативное задание! Сидел бы со своим компьютером. Так нет…

– Простите, это было вашим решением, – заметил Попов.

– Хватит умничать, – оборвал его хозяин кабинета. – Лучше разлей. Возьми стаканы и коньяк в той тумбочке. Да ты знаешь…

После того как выпили, Кушаков вспомнил, о чем хотел «просветить» коллег. Но информация о провале опергруппы выбила его из колеи.

– После разговора с Германовым Смирнов второпях забыл сообщить весьма важную информацию. Она будет прежде всего интересна вам, Леонид Сергеевич.

Мацкевич привстал:

– Что еще такое?

– Среди подписантов меморандума оказалась еще одна крупная рыбка. Это Огнев! Более того, по представлениям Германова, именно он, а не кто-то другой является идеологом заговора против власти.

– Ясное дело, Огнев. Кому, как не ему, вновь стать для вас всех врагом номер один?! – скептически улыбнулся Мацкевич. – Так всем удобнее. И враг понятен, и цели его – свержение режима. Только смею напомнить. Именно этот «враг» является номенклатурой, чиновником высшего ранга, в чьих руках находится один из рычагов жизнеобеспечения страны.

– Ишь как вы заговорили, – разозлился генерал. – С такими настроениями надо рапорт писать об отставке, полковник.

– Надо будет – напишу. Только не вы меня на мой пост ставили, уважаемый Петр Семенович. Я здесь, в ФСБ, не одно поколение начальников пережил. И ничего.

Стоящий рядом с ним Попов всячески пытался одернуть коллегу. Но Мацкевича уже понесло:

– Я, к вашему сведению, всегда и при любом начальстве высказывал свое личное мнение. Это моя обязанность. Я, позволю напомнить, аналитик, а не завхоз… Так вот, извольте слушать, что я считаю. И докладывать кому надо, если сочтете нужным. Никакие они не заговорщики, потому что все находятся при власти. Когда мы наконец прочтем меморандум, то наверняка убедимся, что никакой крамолы в нем нет. Уверен, слова там все правильные.

– Вот-вот. Слова. А мысли? Планы?

Кушаков попытался ухватиться за спасительную ниточку.

– Это мне неведомо. Одни догадки. Так, копни любого нашего чиновника, он, несомненно, интригует и борется за власть. За свое понимание власти.

– Я вам только сообщил, что среди подписантов появилась новая фигура. И высказал свое личное мнение на этот счет. Если вы имеете право, то и я его имею, – возмутился Кушаков. – В моем кабинете мне еще и рот затыкают. Идите и работайте с учетом новой информации.

Когда офицеры покинули кабинет, заместитель директора ФСБ упал в кресло.

В разговоре он умолчал о том, что, говоря об энергичных мерах, вкладывал в слова совершенно конкретный смысл: разбираться со строптивыми подписантами любыми способами – от устрашения до устранения. Такой приказ был согласован и достаточно давно доведен до начальника управления ликвидации генерала Волосова.

Тут Кушаков словно запнулся: генерал что-то давно молчит. Что, все еще думает? Или готовит планы по реализации задания? Надо подбросить ему еще одну тему – Огнев.

Тем же вечером, когда в кабинете Кушакова шел разбор полетов по неудавшемуся ограблению, аналогичная встреча проходила на даче Дорошина, куда прямо из аэропорта приехал Хохлов.

Помолчали.

– Жалко твоего парня, – наконец прервал затянувшееся молчание Александр Максович.

– Действительно жалко. Но простит меня его душа, рано или поздно это должно было случиться. У него на роду было предначертано. – И уж совсем цинично добавил: – Он все больше и больше становился опасен.

Дорошин согласно кивнул.

– Одно ясно, твои и мои бывшие начальники нас теперь в покое не оставят. Путь попытки компромисса, сами видите, куда привел. Впрочем, я их понимаю. Если они не утвердятся во власти, им всем конец. И меморандум у них как кость в горле. Поэтому, боюсь, не сегодня, так завтра они возьмутся за всех нас.

– Вы так уверены в этом? – переспросил Хохлов.

– Более чем. Поэтому я буду вынужден предложить «туда», – при этом Дорошин показал указательным пальцем в потолок, – более активные действия. Или переговоры, или атака с нашей стороны. Третьего не дано.

– Может, вы и правы.

Утром следующего дня был выходной – суббота. И опять, как и в первый их разговор, Кушаков встретился с Волосовым.

«Он что, специально это делает? – предположил боевой генерал. – Интересно, знает или не знает, что выходные для меня и семьи дело святое? Бывшие начальники знали и уважали. Если, конечно, не было экстраординарной ситуации».

На сей раз Петр Семенович решил не встречаться с Волосовым на нейтральной территории, а вызвал его в свой кабинет. Разговор наверняка вновь будет тяжелым, так я уж лучше подстрахуюсь и запишу его речи. Кстати, жаль, что вчера не записал пассажи Мацкевича, наговорил с три короба, аналитик чертов. Придет время, за каждое слово ответит. Что он, что Волосов – одного поля ягоды.

Ровно в десять утра начальник управления Л-7 был в приемной заместителя директора ФСБ, но тот продержал генерала перед закрытой дверью добрые полчаса. Пусть знает свое место. Но Волосова такими «мелочами» уже давно пронять было нельзя. Поэтому, когда он вошел в кабинет, его лицо сохраняло полную невозмутимость.

– Как идет подготовка к операции? – с места в карьер, не здороваясь, начал Кушаков.

– Если вы имеете в виду то устное поручение, которое вы мне дали давеча на загородной прогулке, то никак.

Как ни странно, Кушакова более всего возмутило непривычное для его кабинета слово «давеча».

– Что так? – слегка повысив голос, спросил он. Подобное развитие разговора Петр Семенович предполагал.

– Хотя вы и пытались использовать моих людей как слепых котят, я навел справки. И не считаю, что имею право применить экстраординарные меры.

– Какое право вы имеете считать или не считать? Вы получили приказ, так исполняйте!

– Вы прекрасно осведомлены, что приказы на ликвидацию отдаю только я. И решаю только я. И знаете единственного человека в нашей иерархии, кто может его санкционировать. Я вам уже сказал, что у меня такой санкции нет.

Кушаков решил зайти с другого конца.

– Позвольте полюбопытствовать, кто ваш, так сказать, консультант? У кого вы могли навести справки?

– Поскольку в наших структурах я понимания не нашел, я обратился за разъяснениями к единственно знакомому на якобы противоборствующей стороне человеку.

От этого признания все еще стоящего перед ним высокого седого генерала, которому хозяин кабинета так и не предложил присесть, у Кушакова свело дыхание.

– У кого именно?.. – с большим трудом выдавил он из себя.

– У Бориса Николаевича Уралова, – просто и ничуть не красуясь своими возможностями, сообщил Волосов. – Меня ему на баррикаде у Белого дома в девяносто первом представили. Между прочим, я уже тогда был генералом. Это к тому, чтобы вы ничего лишнего не подумали.

– И что он сообщил?

– Предложил вам не искать соринку в чужом глазу. Ни о каком заговоре не слышал и никогда бы в нем не участвовал. Петр Семенович, задумайтесь. – Волосов перешел на доверительный тон, чего никогда бы себе не позволил. – Ну как люди, облеченные властью, могут плести заговоры?

– Могут. Вы не знаете оперативной информации. И хватит мне тут эмоции выплескивать. Я вас вызвал не для этого, а чтобы сообщить еще одну фамилию в дополнение к предыдущим: Огнев. И еще раз приказываю перейти к решительным действиям! В противном случае можете подавать в отставку, как вы грозились при первой нашей встрече. Мы подберем вам достойную замену. Никто вам не позволит в этих стенах оспаривать приказы вышестоящего начальства.

– Я сам разберусь, что мне делать и как поступать.

Гнетущее состояние, которое не покидало Волосова все последнее время, лишь усилилось после команды, полученной от Кушакова. Палач! На него и смотрят как на палача. И этот прыщ тоже…

Он быстро вышел из приемной и, несмотря на уже немолодой возраст, быстро взлетел на три этажа выше, в свой пеналообразный кабинет, чем-то напоминавший гроб.

– Так пусть он таковым и будет, – вырвалось у генерала на пороге.

Кушаков все еще прослушивал запись, которую сделал во время разговора, как в кабинет без приличествующего этому разрешения ворвался порученец. Подняв на него недовольный взгляд, Петр Семенович понял, что случилось нечто серьезное.

– Волосов застрелился. В своем кабинете, – выпалил порученец.

Первое, о чем подумал заместитель директора ФСБ в эту минуту, – оставлять магнитофонную запись или стереть.

Испорченное лето

Май 2005 года. Париж – Лондон – Нормандия – Москва. 10 месяцев до объявления референдума

Глава 1

Мобильный телефон зазвонил в семь утра.

И хотя Александр уже не спал и ворочался в постели, окунувшись в негу прохладного нормандского утра, он, как бывает только спросонья, сильно растревожился. Кто бы мог так рано звонить, да еще практически на неизвестный номер? Правда, в Москве уже девять часов.

– Слушаю! – резко и недружелюбно прорычал он в трубку и в ответ услышал хорошо знакомый доброй половине мира окающий голос:

– Дело безотлагательное, вот вам и звоню спозаранку, работаю здесь, как телефонистка-курсистка, понимаешь. Уже седьмой звонок делаю. Не хочу никому передоверять.

Поскольку человек, известный половине мира, звонил Александру второй раз в жизни, он мгновенно вспомнил первый такой звонок, в октябре девяносто пятого, в рабочий кабинет на Тверских-Ямских, но не стал углубляться в воспоминания и почему-то решил пошутить:

– В следующий раз, Борис Николаевич, вы позвоните, наверное, еще лет через десять. Кстати, интересно, мобильники на том свете работают?

– Вы все шутки шутите, а я вам скажу, что сейчас не до шуток. Надо встретиться по очень важному делу.

– Когда? Я прилечу хоть сегодня.

– А вы разве не в Москве?

– Не в Москве, вы же звоните на мой французский номер. Но это ничего не меняет. Мгновенно прилечу.

– Какой дали телефон, на тот и звоню. Французский, понимаешь… Только прилетать не надо. Сейчас моя Таня все вам объяснит. Передаю трубку.

– Александр Павлович, здравствуйте! Папа непременно хотел сам дозвониться. А прилетать действительно не надо. Я-то знаю, что вы где-то во Франции. Вот и встретимся в Париже. К нему отовсюду ближе. Будет еще несколько известных вам людей.

– Какая тема? – осторожно задал вопрос Александр. Хотя звонок и был ему весьма лестен, но ничего хорошего такие звонки обычно не сулили. Тем более что давно для себя решил держаться подальше от той могучей кучки, которая вершила минувшее десятилетие и к коей некогда принадлежал сам.

– Тема не телефонная, – жестко сказала Таня. – Если подумаете на досуге, возможно, и сами доберетесь до нее. Газеты читаете? Телевизор смотрите? Ну да ладно об этом… Я хотела попросить вас об одолжении. Так как вы оказались единственным, так сказать, в нужном месте и в нужное время, не могли бы подготовить уютное местечко для встречи человек на десять – пятнадцать? И потом перезвоните мне. Какой-нибудь малоприметный ресторанчик, например. Номер телефона вам сообщат дополнительно. Уже не для чужих ушей. И вы тоже со своего номера не звоните. Хорошо? И еще. Встреча должна состояться как можно быстрее. Жду.

Телефон отключился.

Александр, обычно не теряющий самообладания ни в какой ситуации, тем более в своей собственной постели, вновь упал на подушки и поймал себя на мысли, что не может сосредоточиться. За что он не любил свои новые спальные места, так это за необходимость привыкания к ним. В его возрасте и положении это всегда проблема. «Где выключатель, где бутылка с минеральной водой, где дорога на горшок?» – мысленно брюзжал он, пытаясь восстановиться после звонка.

Этот дом Александр подарил себе накануне собственного 50-летия. Но так как бывал в нем только с восходом над Нормандией теплого солнца, каждый новый заезд привыкал к нему словно впервые.

Имение было спрятано от любопытных глаз красивым парком и каменной стеной по меньшей мере вековой кладки. Большой трехэтажный дом 1804 года постройки, скромно именуемый замком, своей историей был вписан в историю Франции сначала наполеоновскими маршалами и купцами, а затем кистью Дега, что весьма льстило его новому владельцу.

Неожиданный звонок из Москвы, как интуитивно почувствовал Александр, мог вписать его новый дом в теперешнюю историю России. Но надо ли ему это?

Он окончательно проснулся от очевидной мысли, посетившей его. Какие еще могут быть сомнения, когда звонит пусть и бывший, но Президент?! Решительно вскочив, он направился в туалетную комнату. Нежиться в ванной, как любят многие по утрам, он никогда не любил. А резкие, как удары хлыста, струи контрастного душа – совсем другое дело. Вот и сейчас они быстро привели Александра в чувство.

Полчаса на новости по телевизору, омлет и кофе, которые подала на старой, скрипящей от древности кухне мадам Жизель, и можно покопаться в своем еще недавнем прошлом. Разве не на это, собственно, и намекала президентская дочь?

Копаться в нем Александру долго не пришлось. Есть такие события, которые, возможно, и не хочется вспоминать всуе, но от количества обращений к ним память не становится ни короче, ни длиннее.

У Александра Духона в прошлом было несколько форматных эпизодов. И он с интересом погрузился в воспоминания о них, уютно устроившись в беседке над прудом. Еще не жаркое солнце нежно щекотало глаза и опасно подталкивало к потенциальной дреме, которую Александр безжалостно гнал от себя. Намереваясь поразмышлять над утренним звонком, он решительно отбросил все личные мотивы. Немного поколебался – куда отнести создание в современной России первого частного банка? К личному или все же государственному? Очень хотелось склониться ко второму варианту. Но оставаясь наедине с самим собой абсолютно трезвомыслящим человеком, он резонно счел, что на его любимой родине подобные события лишь после смерти их участников становятся историческими. Поэтому безжалостно к собственной персоне отвел банк в ранг личных событий жизни.

Оставалось лишь два события, расположившихся практически в одном жизненном периоде.

Это роль казначея в думских выборах, плотно скрытая от широких кругов населения, но известная доподлинно во всех нюансах и подробностях тем, кому это было положено знать. По этой теме вряд ли могли возникнуть проблемы, потому что Духон за минувшие годы не слил на сторону ни одной цифры и ни одного факта. Это ему зачлось и больше не вспоминалось.

Еще одно событие?!

При мысли о нем Александру стало весьма неуютно даже здесь, в своем мало кому известном французском доме, вдали от российской суеты и проблем. Он мгновенно вспомнил месячной давности неожиданную встречу со своим добрым знакомым – новоиспеченным Секретарем Совета безопасности Ильей Суворовым. Ни к чему не обязывающая дружеская встреча в Париже. Но тем не менее серьезный треп вокруг российских сплетен и ощущений жизни.

Тогда Духон интуитивно чувствовал, что Илья Сергеевич ходит вокруг да около, но чего-то недоговаривает. Одни тревоги за Россию. Теперь, после утреннего звонка, мысли и тревоги кажутся не такими уж случайными. Неужели пушки уже заряжены? И готовы выстрелить? Как же он был прав, садясь в самолет на Кан примерно год назад. Достанут, достанут же. Не одни, так другие.

Кому-то понадобилось извлечь на свет меморандум? Что-то рановато. Никто тогда не полагал, что так быстро меморандум понадобится. Но на что еще могла намекать Таня? Смотри, столько лет прошло, а ни одна душа – ни сном ни духом.

Видно, где-то произошла утечка. Если так, то плохо. Инициаторы меморандума собирались извлечь его на свет без чужих подсказок и подталкивания.

Александр посмотрел на пруд, на желто-зеленое поле за каменным забором вокруг имения, где паслись белые ухоженные коровы, но не увидел всего этого, а мыслями оказался в Москве, в окружении столь дорогих и привычных вещей своего кабинета с подслеповатым и от этого раздражающим светом. За окном стоял декабрь. Только-только завершились выборы в Госдуму. «Медведи» победили «Отечество». Примаков и Лужков, казалось, посрамлены…

Гость приехал к нему на 1-ю Тверскую-Ямскую улицу без приглашения.

– Я не помешал, – то ли утвердительно, то ли вопросительно, вкрадчиво, в свойственной только ему манере заглядывать собеседнику в глаза спросил он.

Духон вышел навстречу ему из своего маленького кабинета в знаменитую приемную со слонами, которую за последние два года узнала по меньшей мере половина народных избранников, членов Кабинета министров и бесконечная вереница скромных просителей денег из губерний.

– Скажу, что помешал, обидитесь, Борис Платонович. Вы же у нас обидчивый, как девушка на выданье, – дружелюбно попробовал отшутиться Александр.

Он уважал Эленского за мудрую, хотя и с «приветами» голову. Но одновременно и недолюбливал этого вечного интригана. Мол, все должны ему – безродному спасителю России.

– Я как раз собирался обедать. Не составите ли компанию?

– Отчего же. У вас вкусно готовят. По вам же видно. – Эленский задел больную тему, намекая на весьма крупные в то время габариты Александра, нажитые за последние годы в ходе нервной, неумеренной жизни.

За огромный овальный стол в обеденном зале сели молча – друг напротив друга. Скатерть уже была заставлена всевозможными закусками, которые вряд ли можно сегодня встретить даже в лучших столичных ресторанах. Их готовил шеф-повар Женя, доставшийся Духону после закрытия одной из зарубежных советских миссий. Эстет и интеллектуал, он предпочитал готовить всего понемногу, как говорится, на один укус.

Но хозяин и гость в своих аппетитах пока были весьма скромны. Они попробовали подкопченного палтуса, рулетики из баклажан, начиненные зеленью с сыром, не оставили без внимания слегка поджаренный в оливковом масле капустный шницель…

Эленский, как скромный еврейский мальчик, ждал знаменитый домашний куриный бульон с нежными «глазками», яйцом и щепоткой укропа. А Духон, борясь с аппетитом, мечтал еще полуголодным добраться до кусочка халвы. Без сладкого, как говорил он сам, голова не работала. А поскольку работать ей почти ежедневно приходилось далеко за полночь, сладкое было главной причиной заметного веса Александра Павловича.

– Ну вот.

Эленский отложил салфетку, утерев постоянно влажные губы. Из-за чего с ним никто не хотел целоваться при встрече. Он прошуршал листком бумаги, извлеченным из внутреннего кармана пиджака, висевшего на соседнем стуле, и передал Александру:

– Прочти, пожалуйста, я тут набросал кое-что, размышляя на досуге.

Если бы Духон мог предположить, в какие пучины вовлечет его впоследствии сия бумага, он вряд ли бы принялся ее читать. Но тогда ему и еще максимум десятку сравнительно молодых людей было море по колено. Их эра, казалось, наступила на вечные времена. Мощные заряды адреналина, «впрыснутые» им очередной революцией не каким-нибудь шприцем, а тугими пожарными брандспойтами, продолжали гулять по артериям, не теряя своей энергии и мощи.

На протянутом листе стояло одно-единственное слово: «Меморандум». А в конце странички шли фамилии, среди которых Александр увидел и собственную – по соседству с Огневым, Дорошиным, некоторыми губернаторами, нынешним и, возможно, будущим президентами и, само собой разумеется, его визави – самим Эленским.

– Это мои прикидки. Кто бы мог, например, подписать документ.

– А текст? Где текст?

Бумага была Александру непонятна, но заинтриговала:

– Если это опять «семибанкирщина», при чем тут чиновники? И что? Вновь пришло время встать в позу?

Поскольку в знаменитом демарше «семерки» накануне президентских выборов Александр был не только рядовым подписантом письма, а одним из его идеологов и авторов, он имел право посмотреть на бумагу под таким углом зрения.

– Мне не дает покоя вся эта камарилья, которая ищет стране нового папу, – серьезно, ничуть не обижаясь на подковырки Александра, сказал Борис Платонович.

В эти минуты он вдруг стал похож на всех своих карикатурных персонажей сразу – маленький пучеглазый горбоносый еврей, то ли трагик, то ли комик провинциального театра.

«Хотя как раз в провинциальных театрах комиков и трагиков играют, наверное, одни и те же люди», – про себя не к месту подумал Александр.

Эленский всегда излагал серьезные, хоть порой и гадкие мысли.

– Ты же сам помогал «Семье» с преемником. Игра сделана, как я понимаю? Сколько же перетирали? И с одной, и с другой стороны. Молодой. Сумеет порвать эту коммунистическую связь поколений. За ним пойдет молодежь. Мы пойдем. Страна, наконец, пойдет! Иностранные языки знает… – Духон говорил искренне, как что-то явно уже много раз обдуманное и взвешенное им ранее. – Кстати, хотите еще кофе?

– Вечно вы про свой кофе, кстати, как про его знание языков. Тоже мне, достоинство. – Эленский брезгливо скривился. – Опасно все это. Вот что я вам скажу. Кого ни спросишь, преемник – то, что доктор прописал.

– Все повторяют лишь то, что вы вещали налево-направо, если мне не изменяет память, где-то еще летом, – вежливо напомнил Духон.

Он курил свои любимые сигареты Camel одну за другой. Окурков в пепельнице накопилось на мини-Эверест. Хотя с момента окончания обеда прошло совсем немного времени.

– Я от своих слов не отказываюсь.

В отличие от постоянно курящего Александра собеседник непрерывно мял салфетки – то ли потому, что потели руки, то ли чтобы как-то унять извечную суету своих рук.

– Не отказываюсь, – повторил Эленский задумчиво. – Кандидат он, безусловно, хороший. Может, даже безупречный. Но каким будет Президентом?! Вот в чем вопрос, как сказал старина Шекспир устами Гамлета. И я хотел бы из ваших уст, дорогой мой, услышать ответ. Это вам не какое-нибудь заклинание типа: «Быть или не быть». Посерьезнее будет.

– Простите, Борис Платонович, а по-моему, да и по вашему разумению тоже, – тут Александр сделал широкий жест рукой, словно по воздуху промахав всю Тверскую, в сторону старинных напольных часов в столовой, которые, по его мысли, видимо, указывали направление на Кремль, – это одно и то же. Быть или не быть? Я, между прочим, не принимаю политических решений. – Александр громко и выразительно похлопал рука об руку, красочно изобразив жест, который со времен Понтия Пилата означал одно и то же: моя хата с краю.

Эленский поднял свои умные и в то же время жалкие, как высохшие маслины, глаза и более чем внимательно посмотрел на Александра. Глаза лучше, чем слова, недвусмысленно сказали, что оценили попытку банкира провести водораздел между ним, банкиром, и политиками, клюющими крошки с его руки.

Подобное кокетство Духон изображал на людях не раз и не два. Поэтому все, кто бывал свидетелем этого, давно привыкли и относили это на счет его не лишенной артистизма натуры. Однако лично Эленскому это никогда не нравилось. Особенно в вопросе, с которым он явился на Тверскую-Ямскую, в бывшую квартиру любовницы знаменитого фабриканта Филиппова, где олигарх свил себе представительский офис.

– Так вот, вернемся к нашим баранам. Мы оценивали завидную предсказуемость кандидата как его явное достоинство. Но политика – не математика, и оценка чьей-то предсказуемости или непредсказуемости не аксиома, а всего лишь гадание на кофейной гуще. Посмотрите, есть ли намек на ответ в вашей пустой кофейной чашке? Увы, там вы его не найдете. И не жалейте об этом, дорогой мой. А вот если все-таки сделать поправку на предсказуемость – то, что, повторюсь, особенно импонирует в кандидате, – и ввести алгоритм допустимой ошибки, как все сразу рушится. Форшмак, и только.

Про форшмак Эленский вспоминал в близком кругу, как пример интересной, но очень уж рыхлой конструкции.

– Но другого кандидата ни у нас, ни у Уралова нет, – заметил он в продолжение своих зыбких мыслей. – А от вашего кофе никогда не откажусь.

Александр взял сенсорный пульт. Где-то за пределами столовой засвистала электронная птаха, и сразу появился официант в бабочке.

– Два кофе, пожалуйста, покрепче. Сидеть, я чувствую, нам долго. И принесите кофе в переговорную комнату.

Оба поднялись. Эленский – как зайчик, легко и прытко. Духон – как отобедавший слон, с некоторым усилием, но энергично.

В отличие от гостя, который надел пиджак, он взял свой за петлю под воротником и первым отправился в соседнюю комнату, обставленную еще более шикарно, чем столовая, но при этом больше располагающую к приватным беседам.

– Так о чем будет меморандум? – первым задал вопрос хозяин кабинета и приготовился слушать.

Эленский абсолютно точно знал, что где-где, а здесь записывающих устройств нет, а посему был уверен, что все останется в тайне столько времени, сколько нужно для дела. Увы, в других достаточно презентабельных кабинетах, схожих по статусу с этим, он не раз попадал впросак.

– Итак, не знаю, как вы, но лично я хотел бы быть уверенным, что от демократии, плохой или хорошей – сейчас даже не важно, возврата в коммунизм, плохой или хороший – это тоже не важно, нет.

Александр вновь задымил сигаретой и приготовился слушать, хотя в общих очертаниях уже догадывался, куда поведет Борис Платонович.

– Поэтому тема такая. Я бы очень хотел сформировать некий документ, подписанный авторитетными лицами страны, который гарантировал бы по меньшей мере два положения: преемственность власти путем, зафиксированным в Конституции, и свобода слова без цензуры. Тогда лично я буду на старости лет спать спокойно.

Эленский, так неожиданно быстро закончивший монолог, важно оглядел себя в зеркале, что висело сбоку от него, и откинулся на спинку жесткого английского кресла.

– Понятно, Александр Павлович?

– Признаться, не совсем, уважаемый Борис Платонович. Разве Конституция сама по себе не является гарантом ваших скромных желаний? Разве в ней что-то можно будет изменить вопреки желанию народа, заметьте, в обозримом, скажем, нашей с вами жизнью периоде. Я сомневаюсь.

– Бросьте! Народ тут ни при чем. И не надо меня провоцировать! – вдруг взвился он на такой высокой ноте, которую не взял бы, пожалуй, даже Карузо.

– Успокойся, просто поясни мне логику, – с нежно-ласковой улыбочкой на лице и бархатным голоском произнес банкир. – Когда мы подписывали свое банкирское, все мы отвечали бы в определенной ситуации своими головами. Вот я и хочу, чтобы при передаче власти нашему выдвиженцу было подписано особое конфиденциальное соглашение между теми, кому в будущем, с одной стороны, есть что терять, а с другой – осто…ло зависеть всякий раз от нового супостата.

Эленский обычно не позволял себе выражаться грубо при Духоне, зная, что тот ненавидит мат. Но тут в сердцах сорвалось. Александр понял это и сделал вид, что не обратил внимания. В целом он был согласен с собеседником. Действительно, не надо обманываться. Да, выдвиженец похож на человека, способного вести соло серьезного и дальновидного лидера страны. Но это – пока он на вторых ролях.

Увы, искушения абсолютной властью не выдерживали даже титаны демократии.

В последнее время Александр довольно часто вспоминал свои встречи с нынешним выдвиженцем «Семьи». Одна состоялась относительно недавно, когда проект «Будущий Президент» только зарождался. О ее содержании Духон никому не распространялся. Впрочем, его близкий друг журналист Лев Багрянский, похоже, догадывался. Но виду, хитрый лис, не подавал.

До этого была чисто рабочая встреча, когда Управление делами Президента попросило банкира осуществить через его банк финансовую поддержку по приобретению для Администрации нескольких сотен легковых автомобилей «Вольво». Будущий преемник согласовывал с ним детали. Не более того.

Еще одна – более примечательная и более ранняя по времени, когда тогдашний управляющий делами Президента попросил принять по «деликатному делу» своего нового заместителя, только что переехавшего в Москву из Питера после поражения его шефа на мэрских выборах.

«Деликатное» дело оказалось сверхделикатным. Гость тогда приехал к нему в офис, и в течение доброго часа они обсуждали личный интерес по приватизации Санкт-Петербургского порта. Гость уже тогда был очень даже адекватен реалиям жизни – беседовали они достаточно легко и откровенно. И во многом потому, что всем этим встречам предшествовала самая первая, в уже далеком девяносто четвертом. В лондонском отеле «Ритц» их представил друг другу тогдашний всенародный любимец питерский мэр Собчак.

Многие знакомые Духона сразу после банковского кризиса, когда почти все пишущие и говорящие СМИ считали своим долгом приписать Александру чуть ли не все грехи дефолта, дивились, почему власть его не трогает. Если не сказать больше – даже оберегает. Иначе как объяснить, что любые следовательские и прокурорские потуги, любые серьезные наезды уходили в песок? Единственный, кто предполагал, откуда ветер дует, как раз был его друг, случайно узнавший от самого Александра о его первом знакомстве с сегодняшним выдвиженцем.

Как-то, когда Лев Багрянский и Духон остановились в отеле «Ритц» и перед ужином решили пропустить пару-другую порций виски, Александр кивнул в глубину салона, словно в какую-то полную тайн бездну.

– Вон за тем столиком Собчак нас с ним и познакомил, – скромно, но с гордостью заметил Александр.

Больше он об этом не вспоминал.

Симпатии Духона и будущего преемника зародились именно тогда, в девяносто четвертом. И их корни уходили именно сюда. К этой зеленой, обтянутой бархатом мягкой мебели, когда малоприметный на вид мужчина в далеко не лучшем костюме безликого мышиного цвета легко вскочил из кресла и уважительно пожал Александру руку.

При этом Собчак достаточно нежно и доброжелательно сказал:

– Знакомьтесь, Александр Павлович, это мой пока не боевой, но зато уже трудовой заместитель. Любить его можно, верить – желательно.

Александр поймал на себе умный и весьма взыскательный взгляд.

– Если позволите, я вас оставлю. Мой заместитель без эмоций изложит вам наши проблемы. А я с семьей пройдусь по городу.

Во всем безупречно-блестящий Собчак изящно взял под локоть жену, протянул другую руку «гадкому утенку» – дочке, и они удалились.

– Позвольте кое-что вам сначала посоветовать, – неожиданно для своего нового знакомого сказал Александр, когда они остались вдвоем. – Я предлагаю вам заняться самим собой. Давайте совершим пешую прогулку по окрестным улочкам. Они весьма познавательны, уверяю вас.

Они вышли из отеля и пешком отправились по близлежащим, чуть ниже от Пикадилли, магазинам мужской одежды.

Когда через пару дней Александр заглянул в отель вновь, чтобы попрощаться перед отъездом, он с нескрываемым удовольствием отметил безукоризненно сидевший на заместителе Собчака темно-синий однобортный костюм в полоску, только что вошедший в моду однотонный галстук и голубую сорочку, то ли от Pink, то ли из Harrods. Его уроки явно пошли на пользу.

Оба весьма тепло попрощались еще до того момента, когда Собчак с семейством спустился вниз.

– Извинитесь перед семьей, что я не смог их дождаться. Знаете ли, у меня встреча уже через пятнадцать минут, и я не привык опаздывать. А эти лондонские пробки всегда напрягают.

Банкир зашагал в сторону выхода.

– Такси! – Он жестом привлек внимание дежурившего на выходе служащего и юркнул на заднее сиденье расписанного всеми цветами радуги современного лондонского кэба.

Заместитель мэра в странной задумчивости продолжал стоять в холле. У него осталось ощущение, что только что покинувший отель банкир приходил попрощаться именно с ним, а не с его начальником.

– Так какие основные тезисы вы предлагаете внести в меморандум? – Александр уже вернулся из далекого девяносто четвертого в кресло переговорной комнаты собственного офиса.

Напротив по-прежнему восседал окончательно расплывшийся после обеда и собственных сомнений Эленский, который охотно повторил тезис о конституционной преемственности власти и гарантиях свободы слова:

– Добавьте, пожалуйста, тему гарантий от распада России на территориальные лоскутки.

Эленский посмотрел на Александра с некоторым удивлением и даже интересом. Но пояснений не дождался.

Мысли о меморандуме воскресили в памяти Духона давнюю поездку к губернатору Дедову и тогдашний разговор о появившихся в регионах тенденциях к распаду России. Дедов тогда прямо так и сказал, что многие губернаторы, заседающие в Федеральном собрании, спят и видят, как бы отвалиться от Центра. И речь идет не об экономической самостоятельности, а исключительно о политической.

Тогда разговор продолжения не получил, но Духон практически ни на день не забывал его:

– Если не возражаете, Борис Платонович, давайте вернемся к нашему разговору через несколько деньков. Я тоже подумаю.

– Вот и отлично, – согласился с предложением Эленский.

Время встречи давно истекло. Референт уже трижды сообщал Александру Павловичу, что у него в приемной толпа. А он, как некогда признался нынешнему выдвиженцу, опаздывать очень не любил. Он мысленно поблагодарил гостя за то, что тот не стал его допекать по поводу предложенного им тезиса, – и раскланялся.

Глава 2

Солнце уже стояло в зените, азартно припекая колени под джинсами.

Неужели Армани шьет свои джинсы из резины, а не из хлопка? Духон, признаться, был несколько удивлен первой разбудившей его мыслью. Неужели нет проблем важнее, задал он себе чисто риторический вопрос, прекрасно зная ответ.

Его монотонная и так нравившаяся ему в последнее время жизнь в Нормандии со вчерашнего утра решительно и бесповоротно пошла наперекосяк. И все из-за звонка из «Семьи». Мысль о некачественных джинсах от Армани была, по сути, первой, отвлекшей его от неожиданно навалившихся событий. Именно поэтому Александр ей обрадовался и удивился: значит, еще могу думать о чем-то ином. Ура!

Просыпаться жутко не хотелось. Так бы сидеть и сидеть на скамейке у пруда, и чтобы тебя никто не беспокоил. Как же! Лицо Александра нежно лизал его любимый лабрадор Борька. Этот точно залижет, если не встать.

Он собрался с силами, потянулся. Интересно, сколько же я спал? Часа два. Не меньше. Мысли сами собой переключились на главное. Стало быть, именно меморандум заставил Уралова звонить ему. Вряд ли что-то другое. Это положительный результат почти суточных, с перерывом на сон и обед, размышлений.

Значит, так все плохо. Инициаторы меморандума планировали извлечь его на свет явно не сейчас. Александр вновь вернулся к вчерашней мысли, которая немедленно перенесла его вновь в далекий 1999 год.

Как в нем было написано? Александр напряг память и попытался процитировать несколько строк:

«Вот почему власть, сдающая государственные дела, и власть, принимающая их, при поддержке народом этой преемственности путем прямых всенародных выборов, берут на себя обязательство всем доступным политическим и экономическим ресурсом защищать существо состоявшихся договоренностей».

Кажется, так это звучало? Молодец все-таки Эленский.

«Сохранение гарантий конституционной нормы, регламентирующей сроки и принципы перехода президентской власти. Сохранение гарантий конституционных норм федеративного устройства страны. Сохранение гарантий конституционных норм прав и свобод личности. Сохранение гарантий конституционной нормы свободы слова и веры».

Значит, время пришло все это защищать? Так быстро? Фантастика. И теперь его просят помочь организовать встречу на десять – пятнадцать человек, причем непременно во Франции. Почему во Франции? С одной стороны – невелика проблема. Пусть даже встреча и конфиденциальная. С другой – как посмотреть. Если учесть круг людей, а судя по количеству, названному Таней, это как раз, похоже, все гаранты меморандума, сделать это не так просто. Публика что ни на есть капризная и сквалыжная. Борис Николаевич среди них – ангел. Чего не скажешь об остальных.

Александр с грустью вспомнил погибшего несколько лет назад сибирского генерал-губернатора, с которым еще задолго до событий был в добрых отношениях. Равнодушно припомнил примерно в то же время неожиданно убитого губернатора Листова, неизвестно каким образом попавшего в список подписантов. Естественно, он понятия не имел, за что и почему был убит «рыбный и золотой» король, и никак не связал эти две трагедии с меморандумом.

Он медленно пошел в глубь парка – туда, где паслись четыре небольшие шотландские коровы с мохнатыми мордами, похожими на морды убийц.

– Дерьма наешься, если не понравится, – пробормотал он вслух. – Ну и пусть. Плевать. Не пикник же и не попойка. Хотя, помнится, Татьяна что-то прощебетала про ресторанчик. Да, задачка! – Духон почесал свой давно лысеющий затылок.

Думать над всем этим было жутко лень. И посоветоваться не с кем. Впрочем, реально есть два человека, которые могли бы ему помочь в этом, судя по всему, весьма щекотливом деле. Откровенно говоря, Духон в его теперешнем состоянии мало был подготовлен к подобной миссии. Другое дело, если б годок пожить без «советников», тогда бы нашел что-нибудь реальное. А когда бываешь в Париже большей частью наскоком – за трусами и носками, – остается доверять лишь консьержу месье Морису из «Ритца» да, пожалуй, еще Льву Багрянскому, который всегда обо всем и со всеми удачно договаривался.

Тут главное – конфиденциальность, и месье Морис конечно же не годится. Любая конфиденциальность – вред для любого консьержа мира.

Значит, остается Багрянский, да в запасе имеется русский граф Семенофф. По части ресторанов у него, конечно, вкус отменный. Но доверить ему подобную тайну – все равно что рассказать ее сразу всему свету.

Нет уж, избави бог. Так где все-таки «тайную вечерю» проводить? Но ничего путного в голову не лезло. Послезавтра прилетит Багрянский, тогда окончательно и решим. Точно.

Водитель из нормандского имения Духона, как обычно, встретил Багрянского в аэропорту Шарль де Голля.

– Такие пробки, такие пробки, – заверещал он, не успев взять сумку из рук Багрянского.

Тот уже привык к подобному нытью, цель которого была прозрачна, как нормандский воздух весной. Всякий раз, вырываясь из шато, месье Арсен любыми уловками оттягивал момент возвращения туда, где сразу из крутого водителя превращался в скромного и исполнительного слугу.

Багрянский слушал вполуха. Набор сплетен практически всегда касался одного и того же – жалоб на домоправительницу, пожилую француженку мадам Жизель, и ее мужа-садовника, с коими он никак не мог поделить дворовую власть; жалоб на русского француза графа Семеноффа и конечно же жалоб на глубоко им уважаемого господина Духона, который выжимает из него все соки.

Наконец, почти добравшись до места, Арсен вдруг остановился и показал на большое, словно прижимающееся к восхитительному газону за забором современное имение.

– Вы представляете, господин Багрянский, на той неделе сюда приезжал сам президент Ширак! Вертолетов была куча, гостей на шикарных машинах… Представляете?

– Представляю, – коротко, чтобы хоть как-то отреагировать, попытался изобразить интерес Лев. – А по какому случаю сюда залетел господин Ширак?

– Как, вы не знаете? – округлил глаза Арсен. – Все газеты, телевидение освещали.

«Только не у нас», – подумал Лев, а вслух сказал:

– Прости, дорогой, упустил.

Не заметив нескрываемой иронии, Арсен продолжал:

– Здесь выдающийся режиссер поселился. И вот по случаю завершения строительства дома он дал прием на тысячу гостей. Так рассказывают. – Последние слова он произнес с неким скептицизмом. Потому что действительно в этой глуши трудно было себе представить такой грандиозный прием с самим президентом Франции во главе и каким-то неизвестным водителю, но тем не менее выдающимся режиссером. Его имени тот припомнить никак не мог.

Через пять минут микроавтобус уже въезжал в имение, и, сразу окунувшись в другую жизнь, Багрянский забыл о рассказе водителя.

Духон встретил его с какой-то непонятной меланхоличной сосредоточенностью.

Друзья обнялись. «Наверное, здесь ему совсем худо со своими коровами, женами, любовницами, слугами», – почему-то предположил Багрянский.

После обеда Александр увел друга в парк и без лишних слов поведал о своих волнениях. Он пересказал звонок Уралова и его дочери, коснулся меморандума и наконец сообщил о том, что его попросили включиться в организацию тайной встречи.

– Ну вот, теперь ты знаешь все. Или почти все. Остальное не существенно, – резюмировал он.

Багрянский, как завороженный, слушал. Многое он сразу не мог переварить, поэтому даже не успел панически ужаснуться возможному будущему России, а следственно, и своему.

– Давай присядем, – предложил он. – А то как-то невмоготу. То ли после твоего обеда и кальвадоса. То ли от твоих жутких рассказов.

Александр не возражал.

Они устроились в дальнем углу большой лужайки перед домом, где стояли песочница и качалка для время от времени приезжающего внука.

– Не представляю, как этот синклит втайне десантировать в Париж. – Духон теперь уже вслух вернулся к своим мыслям.

– Ну, согласись, по отелям они и сами могут рассредоточиться. В конце концов, Татьяна Борисовна просила тебя о ресторанчике, а не о гостинице. А вот ресторан?! Чтобы конфиденциальность, и уют, и еда?! Проблема, – высказался Багрянский.

– Ты понимаешь, что я сам не хочу светиться в этой выдающейся компании на глазах у ФСБ, разведчиков всей Европы и Америки. А именно так и будет. Стоит Уралову, Огневу, Эленскому, да и всем остальным официально остановиться в одном месте, как сразу это будут знать все резиденты разведок в Париже. Да что разведки?! Все, у кого есть факсы, подключенные к Интерполу и местной полиции, мгновенно получат копии паспортов наших гостей. А если не официально – тоже получат. Не факс, так звонок с нужной информацией, – раздраженно, с нескрываемой досадой продолжал рассуждать Александр.

– Ты прав, – согласился Лев. – Тогда что еще остается? Кстати, ты не можешь организовать эту встречу, а сам с нее слинять? Если понадобится, тебе потом расскажут.

– Не пойдет. Так будет неправильно. А потом, чего уж, как страус, зарывать голову в песок? Мои уши там уже давно торчат.

Друзья надолго замолчали. Этому способствовал наверняка и неизбежный процесс переваривания в желудках жаркого из петуха в вине, которое подавала на обед мадам Жизель.

– Послушай! – Лев резко вскочил с качелей.

Духон взглянул на него с испугом и удивлением одновременно. Старику уже далеко за полтинник, а надо же как скачет! Живчик.

– Тут, когда мы ехали из аэропорта, твой водитель что-то плел про Ширака, который намедни посещал соседнее имение какого-то режиссера. Ты не слышал?

– Что-то слышал. Но при чем тут Ширак?

– Ширак ни при чем. Как зовут режиссера?

– Я не спрашивал, мадам Жизель наверняка знает. Ты куда?

Его гость уже пулей летел в дом.

– Надо заметить, месье, у вас тут подобрались знатные соседи, – выпалил он, вернувшись через несколько минут. – Ваш сосед Люк Мартен, режиссер и продюсер. Так-то!

– Классно. Но к чему ты клонишь, Лёвушка? Не понимаю.

– А вот к чему. Мы срочно выписываем из Москвы доктора Табачникова, моего старинного друга, включаем все его многочисленные французские связи, знакомимся с режиссером, нечто типа светского визита к соседям по округе. Ну а затем доверяемся ему и просим продолжить наш российский политический триллер на его территории. Если у него на приеме собралась тысяча гостей, то уж небольшую компанию бывших президентов и олигархов он принять вполне сможет. В крайнем случае часть гостей примешь в своем имении. Каков план?

Лев задал вопрос как можно нейтральнее. Но и невооруженным взглядом было видно, как его распирает гордость от сумасбродной идеи.

– Красиво. – Александр откинулся в шезлонге и задумался. – Но с какой стати этот режиссер согласится? Хотя…

Понимая, что истории с меморандумом там, в России, дан ход и так просто она не закончится – слишком серьезны противоборствующие тяжеловесы, – Духон пришел к выводу, что хорошая развязка без участия западных институтов практически невозможна.

К сожалению, он не имел никакой информации о том, что на этот счет думает команда, пробудившая его от нормандской спячки. Но для себя Александр принципиально решил, что на предстоящей встрече поднимет именно этот вопрос и предложит искать ресурс на Западе.

Неожиданно Багрянский, похоже, сам того не ведая, подсказал возможную неформальную зацепку. Ибо по официальным каналам никакого содействия ни от Ширака, ни от Буша, ни от Блэра ожидать не приходилось. Другое дело, если удастся «включить», например, парижскую элиту. Если так все сойдется, что она сочтет проблему странной группы россиян своей личной проблемой, тогда жди результата.

Наивный план Багрянского, основанный больше на воспоминаниях о добрососедских отношениях в грузинских деревнях и вряд ли возможный к реализации в Нормандии, тем не менее мог удаться самым восхитительным образом.

Александр поднял на Лёву полные скрытого напряжения глаза и вдруг закричал:

– Так чего же ты стоишь как истукан?!

Друг чуть не потерял дар речи:

– Ты о чем? На солнце перегрелся?

Александр от души рассмеялся и тем самым разрядил обстановку:

– Доктору Табачникову скорее звони! Если твою идею красиво исполнить, никому мало не покажется. И мы – на коне!

До Льва, наконец, дошел эмоциональный взрыв приятеля. И он немедля принялся набирать номер.

– И скажи, что я пришлю за ним самолет! – прокричал Духон.

Академика и прекрасного врача Леонида Михайловича Табачникова Багрянский застал на работе в Европейском медицинском центре, который его друг возглавлял в последнее время. После коротких светских приветствий Лев, не раскрывая причин, сказал, что Духон срочно хочет лицезреть его в Нормандии.

– Он что, заболел? – предположил Лёнечка.

– Нет, тут другое.

– Но я не могу, у меня пациенты. Отпуск только через два месяца.

– Саша пришлет за тобой самолет. – За 15 лет дружбы с доктором Багрянский абсолютно точно знал, чем можно на него воздействовать. И поэтому взял самый что ни на есть значимый тон. – Самолет. Понимаешь?! Настолько важен твой приезд. И возьми с собой блокнот с телефонами по твоим французским связям. Или они все у тебя в голове?

– Где надо, там и есть, – попробовал огрызнуться Табачников. Что ему никогда особенно не шло.

– Завтра в одиннадцать утра из Внукова-3. Пропуск на машину закажет Ольга Григорьевна. У тебя ее телефон имеется. Если что, звони.

Лев вернулся к Александру, который нетерпеливо прохаживался вдоль кромки леса.

– Ну что?

– Поважничал, но вроде согласился. Я сказал, что у него завтра в одиннадцать вылет.

– Отлично. Сейчас позвоню сыну, и он закажет самолет. Кстати, бьюсь об заклад – не пройдет и двух часов, как Табачников отзвонит и спросит, можно ли прилететь с женой.

– Ну и что? Присутствие дамы всегда придавало нашему доктору артистизма и филигранности в роли светского льва.

– Пусть так. Но в дела она посвящена быть не может. По определению.

– Само собой, – быстро согласился Лев.

– А пока давай решим, где ужинать будем. Предлагаю встряхнуться. Прыгаем сейчас в машину и рванем в Трувилль. Поедим всяких морских гадов. Я что-то не доверяю мадам Жизель по части приготовления морепродуктов.

Друзья сели на любимого конька – где что поесть – и, живо обсуждая тему, отправились собираться. Трувилль находился в восьмидесяти километрах на север от имения. Туда они уже ездили не раз.

Стоило выехать за ворота, как Александр неожиданно заявил:

– Я уже все продумал.

– Ты о чем?

– Все о том же. Представим, что фантазии по поводу проведения нашей маевки осуществились. И до конца недели я объявляю об этом «Семье». Сама встреча вроде должна пройти до конца мая. И это правильно. Чем меньше всякой возни, ненужного мельтешения, тем больше шансов не попасть ни под чей колпак.

Духон говорил уверенно, точно, явно созрев для решительных действий, которыми славился, концентрируясь до предела в нужный момент. Таким Лев, пожалуй, не видел его уже давно. Ну, может быть, с той поры, когда Саша вернулся на родину из-за границы весной девяносто девятого, куда его загнали красные следопыты тогдашнего Генпрокурора Скуратова.

– Так вот, о предстоящей встрече в верхах. Гости прилетают сюда через Канн или Руан чартерами, но только не из России. Здесь нет ни таможни, ни паспортного контроля. Здесь Эленского даже не узнают в лицо, как случилось с ним в прошлом году в Грузии. Что нам, собственно, и требуется. Часть гостей доставят из Лондона вертолетами. Или в соседние аэропорты, или прямо в имение – ко мне или к режиссеру. Позже решим. Я поговорю с сыном, он все устроит по вылетам. Здесь мой автобус поработает как такси. Никаких приметных машин. Никакой охраны. Никаких букетов цветов. Даже дочери Уралова.

– А почему бы кому-то не приехать на машинах из того же Лондона, с юга Франции, да откуда угодно? – Лев вновь встрял в монолог друга. – Не все же столь великие персоны.

– Можно и на машинах, – согласился Александр. – В нашей округе немало персон и покруче – на машинах разъезжают. Но я буду настаивать, чтобы никто и никоим образом не привлекал к себе внимание. Тогда ни французы, ни наши следаки не пронюхают о маевке. В самом крайнем случае попросим нашего знаменитого соседа Люка Мартена придумать какой-нибудь светский повод для вечеринки. Еще салатику с горошком поедим. Он, уверен, толк в еде знает.

– Саша, ты разве видел хоть одного француза, не знающего толк в еде? За исключением, пожалуй, того, что кормил нас несколько лет назад в Амбуазе. Помнишь?

– Лучше бы не помнить, – пробурчал Александр, но тему гастрономии охотно поддержал: – Позор кулинарной Франции, понимаешь! Как ты полагаешь, Лёвушка, в данный конкретный вечер Трувилль нас не обманет в ожиданиях?

Приморский курортный городок встретил друзей легким ветерком и дурманящими запахами сразу из всех открытых террас местных ресторанчиков.

– Вот сюда сразу и присядем, – предложил Саша, кивком головы указывая направление движения. – Мы, кажется, там еще не были.

– Да мало ли мест, где мы еще не были, – взмолился Лев. – Давай хотя бы для приличия пройдемся по местному бульвару, надышимся морским воздухом, аппетит, в конце концов, нагуляем. Ну а потом уж к столу.

На следующий день, ближе к вечеру, Багрянский встречал Леонида Михайловича Табачникова. Он, к счастью, прилетел в Кан один – у жены Алены не оказалось шенгенской визы. Вынеся свое крупное тело из самолета, доктор посмотрел на Багрянского, будто перед ним был не друг, а обычный пациент.

– Тебе сейчас, видимо, надо спросить, как я себя чувствую?

– Действительно, как ты себя чувствуешь? – произнес Табачников густым красивым голосом профессионального оратора. Весело отмахнувшись, Лев на правах хозяина бережно усадил доктора в микроавтобус, и машина двинулась в сторону имения Духона.

– Рассказывай, – потребовал Леонид.

Но Лев приложил палец к губам, кивнув на сидящего за рулем водителя:

– Саша тебе сам все расскажет. О’кей?

Через час с минутами они были на месте.

Духон, успевший уже несколько раз позвонить в машину с одним-единственным вопросом – когда, наконец, они доберутся, – встретил доктора и Багрянского претензией:

– Сколько можно ждать? Ладно, я подожду, но ужин ждать не может.

– Все вопросы – к твоему водиле.

– Ладно, ладно. Не возражаете? Я распорядился накрыть стол ближе к пруду. Там, полагаю, будет всем нам приятнее.

Табачников никогда не страдал отсутствием аппетита, поэтому с интересом оглядел стол и, как показалось Льву, остался несколько раздосадованным. Хозяин собирался кормить рыбой, которую уже приготовился зажарить на гриле.

Перехватив взгляд доктора, Александр хитро подмигнул:

– Ваше мясо готовит мадам Жизель. Там, на главной кухне. Мясо у нее получается неплохо, но вот рыбу, эту маленькую нежную рыбку по имени «соль», она просто угробит. Лучше уж я сам.

После ужина, когда стол был убран, Духон разлил кальвадос и опустил в бокалы каждого по кусочку льда. Он был убежден, что со льдом кальвадос не столь резок.

Закурив, он принялся вводить Леонида в курс дела, предупредив заранее о деликатности темы. Впрочем, это было излишним, потому что врачи уровня Табачникова умели хранить тайны историй болезни своих пациентов.

Доктор несколько лет назад преподавал в Сорбонне и был в некотором роде парижской достопримечательностью. Его блестящий французский пленял не только врачей и студентов, но и политиков.

– А не окажусь ли я по горло там, куда ни разу не попадал? – осторожно спросил он Духона, выслушав всю историю о меморандуме и возможных последствиях конфликта вокруг документа.

– Вы имеете в виду дерьмо, дорогой Леонид Михайлович? Попадете. Непременно попадете, если останетесь безучастным.

– Хорошо, что вы предусмотрительно убрали со стола, – грустно улыбнулся Лёнечка. – Эта тема за едой, признаюсь, была бы мне менее приятной. А сейчас даже ничего. Нормально.

– Ну вот, видите, как хорошо все складывается, уважаемый Леонид Михайлович? Так что вы можете предъявить двум стареющим джентльменам, так сказать, по существу дела? – Александр картинным жестом указал на себя и Багрянского.

Пламя горящих на столе свечей заколыхалось, и лица собеседников забликовали. Они напоминали заговорщиков. По крайней мере, какими их представляли бы режиссеры кино – возбужденными, значительными от исполняемой роли.

– По-моему, я уже говорил вам, что на героя не очень тяну. – Вкусно затянувшись сигаретой, Табачников вновь взял слово за столом. – Но стоять в стороне мне тоже как-то неловко. Так что, если позволите, я буду закулисным послом мира. Так сказать, связи, перевод, медицинская поддержка. Если таковая вдруг понадобится.

Все сразу оценили юмор доктора и дружно засмеялись.

– Пойдемте в дом, а то майские вечера у нас – штука опасная. Месье Багрянский радикулит может подхватить. Он склонен.

Александр захихикал.

– Берите бокалы, сыр, я возьму бутылку – и в салон. Там, как я вижу, уже камин растопили.

Александр подал пример и первым зашагал к дому.

Табачников первым плюхнулся в кресло подальше от огня:

– Перед отлетом сюда я сделал несколько звонков именно в Париж. И позволю вынести на ваш суд некие предложения. – Он закурил новую сигарету, задумчиво оглядел собеседников своими грустными и всегда усталыми глазами. – У меня есть несколько влиятельных знакомых, которые, возможно, смогут вывести на результат. Это прежде всего бывший министр в правительстве Миттерана, ректор Сорбонны, который, кстати, давно дружен с нынешним министром экономики господином Саркози. Надеюсь, мне не надо объяснять, какое ему пророчат будущее.

– Не надо, – в один голос согласились Александр и Лев.

– Так вот. Еще одна ниточка – один из самых известных во Франции врачей. Между прочим, он родом из того самого городка, куда я прилетел.

– Из Кан, что ли? – на всякий случай уточнил Духон. Ему становилось все интереснее и интереснее. Он явно почувствовал реальную ниточку, за которую можно потянуть весь клубок. Сидящий напротив Багрянский сразу заметил в своем друге этот тонкий миг внутреннего возбуждения.

– А, из их самых, – продолжил Табачников. – Вот он уж точно на дружеской ноге с доброй половиной французской элиты. Как вам это нравится? – И не дожидаясь ответа, добавил: – Завтра утром едем в Париж. Вы готовы, Александр Павлович? У нас имеется одна встреча на ланч и еще одна, правда, пока не подтвержденная, на вечер.

«Нормандский пенсионер» на какую-то секунду задумался:

– Поезжайте вдвоем с Лёвой. Так сказать, на рекогносцировку. Я подключусь, когда появится какая-нибудь конкретика. Тем более вы уже канву темы знаете не хуже меня. Если она заинтересует, то серьезный разговор будет уже на общей нашей встрече.

Друзья растерянно молчали. Ни один из них не ожидал такого развития событий. Лёнечка все еще надеялся «проскочить» в роли переводчика, а Багрянский не понимал, почему его друг дистанцируется от предварительных переговоров. Сам Лев считал их, возможно, более важными, чем последующая маевка гарантов меморандума. Именно завтра в Париже во многом должно было решиться, как отнесутся определенные силы на Западе к проблеме, которую Духон озвучит именно им.

Александр же никоим образом устраняться ни от чего не хотел. Он просто рассудил, что, если на начальном этапе поручить Табачникову самостоятельную миссию, так сказать, роль первой скрипки, это сильнее привяжет его к проблеме и только приблизит потенциальный результат.

Позже, когда Леонид Михайлович отправился спать, Саша задержал друга, у которого, признаться, тоже слипались глаза:

– Давай еще по глоточку. Я тебе кое-что скажу.

Лев сам добавил кальвадоса в белые пузатые бокалы.

– Понимаешь, Лёня еще не с нами. Он пока боится. А это плохо. Выступить для него на данном этапе первым лицом – это как сто граммов для солдата перед атакой. Ты согласен?!

Багрянский лишний раз удивился проницательности Духона. Как он точно понял Лёнечку. И немедленно согласился.

– Ты же будешь корректировать нашего героя. Поскольку мне пока поручено лишь организовать встречу в верхах, я не имею права бежать впереди паровоза и говорить от имени всей нашей могучей кучки. Я лишь один из них. Понимаешь?

Лев кивнул. Он понял.

– Позвони в турфирму Дацкевича и закажи номер в «Ритц» на одни сутки. Ваши фамилии, хотя машина запущена, пока не привлекут пристального внимания. Тем более ты там у них чуть ли не постоянный клиент. С самими Аль Файетом и месье Морисом на короткой ноге. Шутка ли?! Словом, так. Вот тебе деньги – отель, ресторан, девушки, ну, всякое такое…

Завтра понедельник, я должен звонить Тане. Надо будет назначать встречу. Я позвоню и скажу, что принципиальное решение найдено. Мол, сейчас согласовываем дату.

– А не рановато ли?

– Ты же знаешь, других предложений по этой встрече у нас нет. Так что уж доводите до ума этот единственный вариант. Как я понимаю, хорошо было бы встречу планировать где-то между двадцать седьмым мая и третьим июня. Эти даты я и обозначу Тане. А вы – там, в Париже.

Глава 3

В восемь утра из ворот имения неторопливо выехал микроавтобус и взял курс на Париж. Один из пассажиров, доктор, не успела машина тронуться, вновь провалился в сон, а Багрянский стал обсуждать с водителем, по какой дороге быстрее добираться до столицы.

Неизвестно, что именно заставило Льва обернуться в сторону мэрии, но он заметил тронувшийся вслед за ними большой черный джип с затемненными стеклами.

– Погляди назад, – тронул он Арсена за плечо. – Видел когда-нибудь в ваших местах эту машину?

Водитель округлил глаза:

– Нет, на таких здесь не ездят. Дороги узкие.

– Тогда знаешь что, езжай-ка старой дорогой, через деревни.

Каким-то шестым чувством Лев неожиданно для себя предположил – не за ними ли следят? И глубоко не анализируя, как и почему, решил, что на трассе следить за ними будет легче, чем на местных проселках, где такая приметная машина постоянно будет на виду.

Микроавтобус неуклюже рванул вперед и резко ушел влево, на грунтовку, где еще строилась новая трасса на Руан. Затем машина нагло проскочила под «кирпич» и въехала на недостроенный мост, уже перекинутый через трассу, и, сколько было мочи в двигателе, помчалась вперед.

Табачников испуганно приподнялся на сиденье:

– Что случилось?

– Спи, спи, – попытался успокоить его Лев. – Ты же говорил, что у нас ланч в час, а выехали по твоей милости мы поздно.

– Это не я. Это кальвадос. Зачем только я эту дрянь пил?! Голова – как пустой сундук.

– Ничего, пока доедем до Парижа – придешь в себя.

Водитель Арсен творил за рулем чудеса. Он тихо дал понять Багрянскому, что пару раз за время его препираний с доктором видел черный джип. Вывод был неутешительным, но вполне очевидным.

Лев тоже наклонился к уху водителя и велел ехать спокойнее. И лишь под Парижем попытаться уйти от преследователей. Мелькающие за окном милые ухоженные французские деревеньки на какое-то время отвлекли Льва от мрачных мыслей. Но ненадолго. Всю историю создания меморандума Уралова, которую теперь Багрянский знал в подробностях, а о разворачивающейся борьбе вокруг него догадывался, напоминала, по меткому выражению Духона, самый настоящий коллапс власти. Все ее дряхлеющие сосуды жизнеобеспечения, похоже, наглухо были закупорены пробками больших и маленьких проблем, которые уже никогда ни при каких обстоятельствах не раскупорить.

Так что рано или поздно наступит коллапс, как наступает он у безнадежно больного человека, агонизирующего от беспомощности врача в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности госпитале в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности городе в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности государстве.

Это и есть Красный коллапс. Потому что в отличие от коллапса, наступившего у больного, у него нет медицинских причин. Только исключительно исторические, только социальные, только политические. Меморандум пятнадцати гарантов, включая Уралова и его преемника, – это диагноз. А люди вокруг лишь его заложники.

– Так куда ехать? Мы уже под Парижем!

Вопрос Арсена встряхнул Льва. Он посмотрел по сторонам и увидел, что они уже в пригороде Версаля.

– Лёня, где ты назначил встречу?

– В ресторанчике, который в переводе на русский называется «У него». Это недалеко от церкви Дома инвалидов. Я покажу, когда подъедем.

Лев легко припомнил этот ресторанчик, когда прошлым летом, накануне пятидесятилетия Духона, приглашал его туда.

– Молодец, Лёнечка, не знаю, как пройдет встреча, но ресторанчик стоящий, – похвалил он доктора.

– А может, заедем сначала в отель, приведем себя в порядок, а потом уж на встречу? – предложил Табачников.

– Не успеем. Пока поселимся, пока будем пробираться по центру, словом, опоздаем.

На самом деле Лев исходил из другого посыла. Неизвестно откуда взявшиеся преследователи, наверняка знающие о пристрастиях Духона в Париже, будут искать его именно в отеле «Ритц». Значит, появляться там вообще не следует.

Без десяти минут час они были у ресторана и расположились в углу у окна, слева от входа. Тут же прибежал официант с корзиной хлебов и колбас. Он поставил все это на стол и без слов положил рядом острый нож. В этот ресторанчик случайные посетители практически не заглядывали, а завсегдатаи знали подобную привычку хозяев угощать гостей замечательными колбасами, привезенными в основном из французских Пиренеев, Эльзаса и Тулузы.

Пару лет назад президент Ширак принимал здесь молодого Президента России. Высокие гости, судя по тому, что рассказывали как-то Духону и Льву хозяева этого заведения, остались довольны.

– Смотри, приехал. – Табачников указал через окно на высокого полноватого, уже немолодого мужчину. – Это месье Паскуа, сейчас он на пенсии, а был министром Франции.

Посетителя узнали, пожалуй, все – и сидящие за столиками люди, и официанты, и хозяин, который бросился к дверям его встречать.

Хозяин уважительно посмотрел на столик в углу, куда присел бывший министр. И вызвался сам принять заказ. Лев заказал себе жареные лягушачьи лапки и жаркое из молодого петушка, приготовленного в вине. Табачников – холодный фуа-гра и стейк из молочной нормандской телятины, а месье Паскуа – протертый креветочный суп и рыбу на гриле. Ему же было доверено выбрать вино.

Когда хозяин отошел, довольный заказом, бывший министр первым спросил:

– Ну что там у вас снова стряслось в России? Бедная Россия, – добавил он на русском, который когда-то даже учил. Впрочем, безуспешно. Не Ширак.

Леонид охотно пустился рассказывать, время от времени обращаясь к Льву за уточнениями.

Гость устало слушал, тяжело вздыхая.

– Я всегда любил Россию, особенно после знакомства с месье Леонидом. Когда у вас страна перестанет болеть? – спросил он, явно не ожидая, что сидящие перед ним уже седые люди, совсем не намного моложе его самого, ответят на этот чисто риторический вопрос.

Поэтому Лев без излишних предисловий, коротко попросил:

– Здесь, во Франции, нам нужны ответственные люди. Господа, от имени которых мы сейчас говорим, а Леонид Михайлович практически перечислил их всех, справедливо опасаются, что в какой-то момент окажутся не в состоянии противостоять нынешней российской государственной машине.

Пока Табачников переводил, он жадно сделал глоток воды и продолжил:

– Вы заметили, что большинство из названных гарантов меморандума Уралова сейчас отошли от активной политической жизни своей страны? И предвосхищая ваш вопрос, сразу скажу, что никто не жаждет собственного политического возрождения. Как поется в одной из наших песен: просто за державу обидно.

Месье Паскуа понимающе кивнул. Он тоже сегодня был одним из бывших. И ему тоже наверняка нравилось далеко не все, что происходит в сегодняшней Франции. Но он жил в стране несколько иных ценностей и гражданских институтов, управляющих этой страной. И в этом смысле за свою страну месье Паскуа был спокоен. Другое дело – Россия.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил он.

– Да, собственно, и продолжать нечего, – сказал Табачников. – Тем, кто командировал нас на встречу, просто нужны союзники в Париже, Лондоне, в Италии, которые в случае необходимости смогут совместными силами возбудить общественный интерес к этой угрожающей всему просвещенному миру весьма трагической ситуации. Простите, что я несколько высокопарен.

Бывший министр замахал руками:

– Чем же я сейчас могу помочь?

Услышав об идее приема гостей из России у господина Люка Мартена, месье Паскуа задумался.

Закуски на столе стояли нетронутыми, что было совсем не в духе парижской стилистики общения за столом.

– Вы знаете господина Мартена? – весьма глупо спросил Лев.

– Кто не знает Люка, – перевел его ответ Табачников.

– Идея интересная, и я вам, несомненно, постараюсь помочь. Только дайте мне пару дней. Так сказать, подумать и договориться… – сказал француз. – А что касается гарантов, если моя скромная персона будет угодна, то я готов. Уверен, что привлеку еще ряд уважаемых в нашем обществе людей, которым небезразлична судьба России в контексте европейской цивилизации. Заранее прошу прощения, что теперь я уже говорю несколько высокопарно. Позвоните мне послезавтра. Я расскажу о переговорах с Мартеном. Кстати, поймать мэтра – тоже проблема. А также назову имена политиков и общественных деятелей, которых смогу привлечь, как вы сказали, в случае необходимости.

Все как-то дежурно «поклевали» из тарелок, оставив большую часть еды нетронутой, что привело в смятение персонал ресторанчика. Табачников даже попытался извиниться, уверив хозяина, что имеют место совсем не гастрономические причины. Когда собеседники дружески распрощались, солнце уже опустилось за купол церкви Дома инвалидов.

– Когда у нас ужин с твоим врачом?

– В семь я должен позвонить ему и узнать место встречи. А вообще-то планировали на девять, – сообщил Лёнечка. – Если ужин пройдет так же вкусно, как и обед, я повешусь.

– Зато поговорили хорошо. Спасибо, – искренне поблагодарил друга Лев. – Только вот сроки… Духон торопит. Его можно понять. Но делать нечего, подождем до вечера.

– Надеюсь, будем ждать в отеле, а не на скамеечке? Вы обычно в «Ритце» останавливаетесь?

– Это Духон останавливается, а я – где удастся.

Лев по-прежнему не хотел посвящать друга в тонкости утренней езды под зорким оком преследователей. Гадая, где приткнуться до вечера, он вспомнил рассуждения Духона о том, как спецслужбы отслеживают передвижение интересующих их персон по свету. Буквально через пять минут после того, как ты зарегистрировался практически в любом, если это только не ночлежка, отеле, данные паспорта скачиваются в компьютерные сети Интерпола, а уж оттуда расхватываются спецслужбами мира. Если, разумеется, против твоей фамилии заранее выставлен красный флажок. Не надо быть разведчиком, чтобы предположить: если за Табачниковым следят, то стоит мелькнуть его фамилии, как черный джип или другой джип будет дежурить у отеля.

– А это нам нужно? – неожиданно произнес он.

– О чем ты? Что нужно? – заинтересовался Лёнечка.

– Да это так, – сразу не нашелся что ответить Лев. – Дай мне возможность сделать пару звонков. Кстати, у тебя здесь нет знакомых, чтобы остановиться на ночлег?

– Совсем обнищали, на отель денег нет?

– Не в этом дело. А между прочим, ты разве будешь против, если за одну «нештатную» ночь заработаешь, например, тысячу евро?

Табачников задумался.

– Ты думай, а я позвоню.

Лев полез в портмоне и достал весьма потрепанный листок бумаги, на котором явно нетрезвой его собственной рукой было накарябано: Baccarat restaurant, place des Etats-unis, 16 areas. Sandrin, tel.: 0679786430.

Зайдя в телефонную будку, Багрянский сосредоточился. Его весьма слабый английский не позволял говорить «с листа», сначала надо было мысленно извлечь из памяти тот набор фраз, который мог понадобиться в разговоре. И лишь потом набрал номер.

– Сандрин, привет. Это тот русский, который как-то давно любил тебя в маленькой мансарде под крышей на Итальянском бульваре.

– А потом на два года исчез? Привет, месье Лев. В следующий раз ты снова позвонишь через два года?

– Не надо упреков, Сандрин. Ради той одной ночи ты должна помочь мне. Поверь, что моя просьба очень важна. За мной и моим другом следят, мы не можем остановиться в отеле. Прошу приютить нас на эту ночь.

– Оля-ля! Что ты натворил?

– Я тебе все расскажу, точнее, что смогу. Это не моя тайна.

Лев уже не находил нужных слов в своем запаснике английского языка. Но неожиданно Сандрин сказала:

– Говоришь, вас двое. Кто второй?

– Очень уважаемый человек у нас, в Москве. Профессор медицины. Прекрасно говорит по-французски. В Париже его тоже знают.

– Хорошо, приходи в ресторан, посидим вчетвером, пообщаемся, а там видно будет.

– Извини, дорогая. Но у нас очень важная деловая встреча. Из-за нее мы и приехали в Париж. Поэтому мы можем встретиться не раньше часов одиннадцати. Прошу, рискни. Два года назад ты же рискнула?

– И что я получила?! Еще одну интрижку. Знаешь, сколько их у меня было! Надежды – разочарования. Разочарования – надежды. Ладно, это не важно. Ты помнишь адрес?

– Найду, – уверенно сказал Лев и повесил трубку.

– А я и не знал, что ты так долго можешь говорить по-английски, – удивился доктор, который ничего не понял из разговора. – О чем вы говорили? Женщина? Я понял это по твоим масленым глазам.

– Нужда заставит, и ты заговоришь. Все остальное – вечером. Поздно вечером.

Вечер был теплым. Друзья забрели в какой-то парк, где можно было беззаботно посидеть на скамеечке, расслабиться и подремать оставшиеся до ужина пару часов. Уйдя в себя, Багрянский живо вспомнил длинноногую смуглянку Сандрин, с которой они познакомились в магазине Gucci недалеко от церкви Святой Магдалины. Она настолько хорошо обслуживала Духона, что тот закупил целый гардероб. Стройная, затянутая во все черное, Сандрин не могла не понравиться. И девушка была не против познакомиться с Александром поближе: в том, как он выбирал одежду, обувь, за версту чувствовалась порода и присутствие больших денег. Эти несомненные достоинства прямо-таки витали в воздухе, как запах туалетной воды от Тиффани, который Духон предпочитал всем другим. Словом, он не мог не понравиться такой девушке, как Сандрин, которая, не долго думая, продиктовала свой адрес и телефон.

Увы, его друг Духон никогда не был склонен к рискованным и авантюрным знакомствам. Как бы ни была хороша и обольстительна Сандрин, он сумел сдержать свои эмоции.

Той же ночью, после изрядного количества виски в баре отеля «Ритц», когда друзья разошлись по номерам, Багрянский сам набрал номер телефона Сандрин.

– Это не он. Это тот, у кого осталась записка. Такая перемена возможна? Или я crazy?

– Найдешь мой дом или тебе объяснить?

– Такси привезет. – Его сердце колотилось, как на финише у победителя марафона.

К девяти вечера Табачников и Лев уже находились в рыбном ресторане «Гуммар», куда их пригласил известный врач и близкий друг Леонида Клод Даву. Тот самый, который был родом из городка Кан. Он был примерно одного возраста с Табачниковым. Наблюдая их сердечные объятия, Лев вдруг понял, что именно встреча с Клодом принесет им удачу.

Как раз в эти минуты позвонил Духон, которому не терпелось узнать результат переговоров.

– Ну что скажешь? – спросил он.

– Пришли на вторую встречу. Так что по окончании перезвоню. А с месье Паскуа, по-моему, все прекрасно. Правда, он взял тайм-аут, чтобы дать ответ послезавтра.

На другом конце провода Духон, похоже, чертыхнулся. С его характером всегда надо было получать все и сразу:

– Что я буду говорить завтра?

– Во-первых, через час-два я тебе перезвоню. Может, будет больше конкретики. Ну, я отключаюсь, послушаю, о чем там они толкуют.

Табачников с Даву уже пили вино, и доктор, увидев Багрянского, сообщил:

– Ты прости, но я уже ввожу Клода в курс дела. Так будет быстрее.

У него был очень звучный и красивый французский. Приятно слушать.

Когда Табачников закончил монолог, Клод обратился непосредственно к Багрянскому:

– Наш друг сказал, что вы сформулируете мне задачу.

Переведя его слова, Леонид добавил от себя:

– Всю политическую подоплеку я Клоду изложил. Даже твоими словами. Но он не месье Паскуа. Я имею в виду то, что он не политик, а мой коллега и друг. Поэтому говори сразу суть.

Лев понимающе кивнул и, повернувшись к парижскому врачу, сказал:

– Задачу нам сформулировал господин Духон, а перед ним ее поставили ряд известных и достойных людей России, включая семью самого Уралова.

– Да, я слышал, что господин Духон в разное время был близок с этой семьей. Правда, не знаю, хорошо это сейчас или плохо.

– Этого сейчас никто не знает.

«С ним надо говорить открыто и без всяких там соломенных подстилок», – подумал Лев.

– Нам надо собрать всех гарантов меморандума не позднее конца мая в Нормандии, причем желательно на приватной вечеринке у господина Мартена. Вы знаете, что он поселился недавно рядом с Духоном?

– Как же не знать, я был среди приглашенных в его имении. Мы с Люком достаточно близки, особенно после деликатной операции, которую я сделал ему пару лет назад. – Табачников быстро переводил, не стараясь скрыть своего ликования. – Сами понимаете, дать за него ответ относительно приема я не могу. Но поскольку Леонид выражает такую тревогу по поводу того, что я от него услышал, я постараюсь донести ее и до моего друга. Да, именно друга. Хотя у нас и наблюдается некоторая разница в возрасте.

– Когда? – не выдержав все нарастающего напряжения, довольно бесцеремонно спросил Багрянский.

Клод Даву поднял на него такие же, как у Табачникова, усталые глаза и, прочитав всю бурю нескрываемых переживаний на лице Багрянского, совсем уж неожиданно предложил:

– Хотите, я сделаю это прямо сейчас?

Он подозвал официанта и попросил принести стационарный телефон.

– Алло, Люк, привет. Ты в своей деревне? Ах, даже в ночном колпаке? Прости.

Табачников по ходу комментировал разговор Клода с Мартеном:

– Судя по всему, режиссер предложил Клоду приехать… А сейчас он говорит режиссеру, что дело безотлагательное и крайне важное. Сейчас он сообщил, что рядом с месье Мартеном поселился русский олигарх, друг бывшего Президента Уралова, а еще – что он срочно хочет познакомить Мартена с русскими. Остальное – не для ресторанных и телефонных ушей. – Табачников замолчал, пытаясь догадаться, что говорят на том конце провода.

– Удача! – закричал Клод, повесив трубку. – Он ждет нас завтра в девять на легкий ужин.

Он радовался не меньше своих русских гостей, наслаждаясь, нет – упиваясь впечатлением, которое он произвел этим сообщением.

– Теперь мне наконец-то дадут поесть? – обрадовался Леонид. – Как ты думаешь, надо ли рассказывать Клоду о нашей встрече с месье Паскуа и его желании оказать нам содействие?

– Обязательно, – бросил на ходу Лев и, извинившись, выскочил из зала ресторана.

– Пошел звонить Духону, – заметил Табачников Клоду и занялся, наконец, едой.

– Что сказал Александр Павлович? – спросил Табачников, когда Лев вернулся.

– Он сказал, что ты молодец. И еще сказал, что сегодня будет спать спокойно.

– Чего я и себе искренне желаю. – Словно смакуя смысл сказанных слов, доктор мечтательно прикрыл глаза.

– А спать тебе, возможно, этой ночью вообще не придется. Если ты, разумеется, поведешь себя как мужчина.

– В каком смысле?

Доктор чуть не поперхнулся водой, поскольку по интонациям голоса мог догадываться о смысле сказанных Багрянским слов. Много лет назад, кажется, в девяносто первом, судьба свела их в круизе по Средиземному морю на первом в тогдашнем Союзе конкурсе красоты. Тогда Лев точно таким же заговорщическим, как сейчас, тоном сообщил, что вечером они будут лечить от морской болезни двух «миссок». В ту достопамятную ночь «морская болезнь» развилась у самого Табачникова. Но сама ночь стоила этой любовной хвори. Похоже, Багрянский вновь намеревается повторить нечто подобное. Только годы уже не те, прикинул Лёнечка. Но вслух ничего не сказал.

Завершив ужин, они тепло попрощались с Даву до завтрашнего вечера и взяли такси, чтобы ехать на Итальянский бульвар.

Обратная дорога в имение Духона прошла незаметно в жизнерадостных воспоминаниях о минувшей ночи. Друзья весело хихикали, устроившись на заднем сиденье.

Арсен ехал, как хотел, и никто не насиловал его советами. На подъезде к шато он замедлил ход и, повернувшись к заднему сиденью, сообщил Льву, что знакомый им со вчерашнего утра черный джип дежурит на развилке у въезда в город.

– Только скажите, господин Багрянский, я его мигом сделаю. Так запутаю следы, как говорит Александр Павлович, что мало не покажется.

– Не надо, езжай спокойно своей дорогой, только остановись у местного универсама на городской площади.

Он интуитивно догадался, что адрес имения Духона уже ни для кого не секрет, в том числе и для пока непонятных преследователей.

Засуетился Табачников, мол, что и почему? Какой еще черный джип? Похоже, именно эта деталь особенно насторожила его. Туманные объяснения Льва не успокоили доктора.

– Я же вам говорил, что не хочу быть героем. Зачем мне нужен весь этот компот?!

– Во-первых, ты уже герой. А во-вторых, ты же всегда говорил, что не смотришь триллеров. Откуда у тебя такая шпиономания?

– Во-первых, я смотрю хорошие детективы. А во-вторых, понимаю, что без риска нельзя. Но тогда какова плата за риск?

– Вот на этот счет я действительно совсем не в теме, – несколько растерянно пояснил Лев, – но, полагаю, как раз это – вполне уместный предмет для обсуждения.

Они вылезли из микроавтобуса на маленькой уютной площади и огляделись.

В отличие от Парижа, который они покинули пасмурным ранним утром, здешний воздух был безупречно прозрачен и свеж. Яркие краски весьма провинциальных вывесок и витрин вовсю отражали солнечные блики, щедро проецируя их на покупателей, выкатывающих тележки из магазина, и немногочисленных завсегдатаев соседствующих в неконкурентной местной среде кафе и баров.

«Идиллия. И никто не знает, в какие события бесцеремонно вовлекли эту округу заезжие русские, – грустно подумал Лев. – А может, и не хотят знать?!»

– Леня, ты закажи два кофе, а я пока позвоню Духону, узнаю, не надо ли чего к обеду.

Табачников прореагировал странно. Он хлопнул себя по лбу и закричал вслед удаляющемуся другу:

– Представляешь, забыл позвонить месье Паскуа! А мы же договорились!

Он достал телефон и принялся набирать номер.

Лев мгновенно вернулся и буквально выхватил из его рук телефон.

– Пока звони с моего. Сегодня же попросим Сашу, чтобы он дал Арсену поручение купить для нас местные сим-карты. Как я раньше об этом не подумал?!

– Ты думаешь, нас слушают?

– Да, я думаю, что это весьма возможно. Хотя не знаю, как это могло произойти. Обсудим эту тему позже.

– Арсен! – крикнул он водителю. – Захвати свой мобильник, и пойдем в магазин.

Он позвонил Александру. Тот, как всегда, возмутился предложению захватить что-либо к столу.

– Ты думаешь, что я не позаботился о своих друзьях, которые, рискуя жизнью, на чужбине выполняют задание родины? Я уже спозаранку смотался куда надо и приобрел кое-что для празднования нашей первой победы.

– Сбавь оптимистичный тон, дружище.

– Что, есть основания?

– Не такие, чтобы очень, но имеются.

Духон явно задумался. Даже на расстоянии Лев, словно материально, ощутил его затянувшуюся паузу.

– Ладно, дуйте сюда, расскажешь.

Когда Багрянский вернулся к Табачникову, тот все еще живо продолжал беседовать с месье Паскуа.

– Эй, приятель, хватит наслаждаться французским на мои деньги. Закругляйся.

Довольный приятель, потягивая кофе за столиком уличного кафе, произнес в трубку еще несколько тирад, несомненно, выслушал не меньше в ответ и лишь тогда отключился.

– Ты же у меня сам отнял телефон, – недовольно пробурчал он. – Месье Паскуа очень обрадовался тому, что я ему рассказал. Он и Даву отлично знают друг друга. Сегодня он тоже будет звонить Мартену, дать, как он выразился, некоторые гарантии. Но это еще не все.

Табачников сделал глоток кофе. Лев последовал его примеру.

– Самое главное, – веско продолжил Табачников, – месье Паскуа пришлет сегодня на нашу встречу своего ближайшего друга, очень влиятельного человека, у которого, как он выразился, очень большие возможности и который будет нам во всем содействовать.

– А кто он? – заинтригованно спросил Лев.

– Не сказал. Мартен его якобы знает, а нам представится при встрече.

– Понятно. Точнее, ничего не понятно. Поехали, а то Саша не дождется новостей.

Через несколько минут микроавтобус уже въехал в ворота имения. Лавируя по дорожке к дому, машина все больше окуналась в спокойную красоту тенистого парка. Вылезая, Багрянский бросил немой взгляд на водителя. Тот прекрасно понял, что спрашивает этот взгляд, и отрицательно покачал головой – черного джипа он больше не видел.

Саша ждал на террасе:

– Ну, путешественники, голодны?

– Дотянем до обеда, – не дав Лёнечке открыть рот, ответил за двоих Лев.

– А где это вы ночевали? Я звонил в отель, там вас не было. – Голос Духона был строг, а глаза хитро улыбались. – Признавайся.

– Это отдельная песня, – туманно ушел от ответа Лев. – А вот почему не ночевали, это интересно. Пока Лёнечка умывается, хотел с тобой посоветоваться. Надо ли ему знать, что сейчас скажу, а то он несколько пуглив.

Он быстро рассказал о черном джипе, который явно караулил их вчера утром. И который вел их вплоть до самого Парижа.

– И что дальше?

– Час назад этот же джип пас нас на въезде в ваш городок.

– Нехорошо, – поразмыслив пару минут, рассудил Александр. – Но как бы то ни было, от Табачникова ничего скрывать не стоит. Он не девочка и должен понимать, что не в бирюльки играем. И потом, не поставив в известность Табачникова, мы не поймем, откуда «хвост». Ведь появились они здесь вместе. А вот и сам Леонид Михайлович, как всегда, выбрит и свеж. Заметь, я так и не услышал, где вы ночевали?

Лёня вальяжно уселся в кресло, закинув ногу на ногу.

– Так вот, Леонид Михайлович, докладывайте о проделанной работе. Я хочу услышать ваши впечатления и факты.

– Начнем с того, что мои друзья будут счастливы выполнить миссию, которую предложите им вы и другие авторы меморандума.

Табачников подробно рассказал о состоявшихся переговорах, о подтверждении договоренности о встрече сегодняшним вечером с господином Мартеном. Наконец он дошел до того момента, о котором Духон еще не знал: в вечерней встрече в имении режиссера примет участие еще один человек – посланец бывшего французского министра, его ближайший друг.

– Интересно, – растягивая и словно смакуя это слово, произнес Саша. – И кто же он?

– Понятия не имею, – откровенно признался Лёнечка и развел руками: – Как выразился месье Паскуа, он будет содействовать нашим начинаниям. А представится сам, при встрече.

– Масонская ложа прямо-таки, – встрял в разговор долго молчавший Багрянский. – Ты знаешь, Лёнечка, что привел к нам «хвоста»? – без какого-либо плавного перехода рубанул Лев.

Табачников осторожно поставил чашку с кофе на краешек стола и буквально врос в кресло.

– Ты чего пугаешь моего гостя? Не слушайте его, Леонид Михайлович. Просто, как выяснилось, вчера вас по дороге в Париж и обратно вела неизвестная машина. Случайностей быть не может, не так ли, Лёвушка?

Тот согласно кивнул.

– Вот и давайте разберемся, – закончил он фразу. – Но прежде побалуемся ягнятиной на гриле. Я, можно сказать, выбирал каждую косточку. Исключительно для вас, Леонид Михайлович.

Табачников, судя по всему, настолько расстроился сообщением о слежке, что аппетит у него, похоже, пропал.

– Ничего не понимаю, где я прокололся, – несколько раз повторил он.

– Вот что я надумал. – Александр стоял рядом с грилем, переворачивая одну за другой розовые косточки с аппетитно бронзовеющими мясистыми боками. – Лев летел рейсовым самолетом, и, собственно, никому не было известно, куда он летит. За Табачниковым, естественно, тоже никто не следил. Вызывал его сюда не я и не с моего телефона… Кстати, Леонид Михайлович, ваш телефон оформлен на вас?

– Нет, на другое имя.

– Ясно. Но как вы думаете, если кому-то постороннему понадобится узнать ваш номер, ему будет не очень сложно сделать это?

– Да, позвонить в регистратуру, его тут же дадут, – встрял Багрянский. – Лёня же доктор! А доктора своих телефонов не скрывают. И не надо при этом придумывать, что звонят из ЖЭКа или ФСБ. Просто сказать, что больному, которого он лечит, стало хуже. Что, Лёнь, я не прав?

– Тогда, надо думать, произошло следующее… – Духон разложил по тарелкам готовые куски молодой ягнятины, добавил туда же запеченный в фольге картофель и продолжил свою мысль: – Думаю, наши противники с некоторых пор стали «пасти» мой самолет. Когда он прилетел за доктором и пилоты сообщили диспетчерам аэропорта, что летят в Кан, у них все срослось. Никакого труда не стоило выяснить, что Табачников – главный врач Европейского медицинского центра, французоман… значит, с французскими связями. Словом, иди-ка, дорогой Леонид Михайлович, к нам на крючок.

– Ты думаешь, Саша, что сейчас отслеживаются твои связи? – спросил Багрянский.

– Скорее всего, сейчас и начали отслеживать. Мы же не знаем, какая возня идет там вокруг меморандума. Но то, что планы «Семьи» в той или иной форме известны, очевидно. Все гаранты документа, думаю, уже тоже рассекречены.

– Если встреча здесь состоится, то все сразу станет понятнее. А пока мы впотьмах, – заметил доктор.

– Да нет, не впотьмах. Леонид Михайлович, вы звонили по приезде в Москву? – спросил Духон.

– Разумеется, Алене. Сказал, что долетел нормально, что завтра еду в Париж. Я же не знал о слежке, я же вас предупреждал, что я не разведчик и не герой.

– Ну вот, вам все ясно? Табачникова вели по телефону. Утром он вновь, видимо, звонил домой и его опять «подключили».

– Как чувствовал, как чувствовал, – обрадовался Лев. – Когда уже в Гасе пили кофе, я дал ему свой телефон, чтобы звонил бывшему министру. Так что главного никто не знает.

– Дай бог, хотя все равно шила в мешке не утаишь, – вздохнул Духон. – Я пошел вздремнуть, чего и вам советую. Сбор где-то в семь.

Табачников пошел вслед за Александром, так как тоже очень уважал дневной сон.

Лев остался один.

Глава 4

Без четверти девять вечера все трое были внизу, у темно-зеленого «БМВ» Духона.

– Ты чего такой серый, как асфальт? – Доктор обратил внимание на вид Багрянского.

– Может, я не поеду? Нас и так много, с учетом посланца месье Паскуа. И потом, мне что-то действительно не по себе.

– Спать надо было ночью, а не резвиться. В твоем возрасте уже о душе думать надо, – подколол друга Александр. – И потом, кто будет бухтеть с режиссером про его кино? Так что давай в машину.

Выехав из ворот, он внимательно посмотрел по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Черный джип появился на очередной развилке.

– Саша, давай жми. Вон он, этот джип. Может, сумеем оторваться.

Не оборачиваясь, Александр рванул вперед. Преследователи отстали, запутавшись на проселках.

Не успел «БМВ» подрулить к большим тяжелым черным воротам, как они мгновенно отъехали в сторону.

«Вот что значит современная конструкция, – про себя отметил Духон, – надо бы и у меня поменять».

У дома, что стоял в самом дальнем углу большого, полупустого участка, их встретил высокий мужчина в странном черном облачении и указал, куда убрать машину. Лев с интересом огляделся, благо еще не совсем стемнело. Он хотел увидеть некий суперсовременный павильон для съемок фильмов, ради которого, собственно, месье Люк Мартен обосновался в здешних краях. По крайней мере, так рассказывала местная молва, которую потом добросовестно пересказывал Арсен. Но он так ничего не увидел и последовал за приятелями в дом.

Перед внутренними дверьми все прошли сквозь рамку-металлоискатель, какие устанавливаются в аэропортах, казино и прочих общественных местах.

– Круто, – удивился Александр. – Впрочем, чему удивляться? Символ времени.

Сопровождавший их мужчина что-то сказал, а Табачников перевел:

– Осталось со времени приезда Ширака по случаю приема в шато. Решили не убирать.

– Своя рука – владыка, – вновь прокомментировал Александр.

Хозяин дома, выдающийся мастер современного кино, встретил гостей в просторном холле, напоминающем трапецию.

– Я рад видеть вас у себя, друзья. Вы, месье Александр, прежде всего мой сосед. Хоть я по замыслу здесь живу отшельником, но соседа я априори уважаю.

Льва удивило, что Мартен безошибочно выделил из их компании Духона и первым обратился персонально к нему. Интересно, откуда он узнал имя? Значит, готовился.

Мартен был облачен тоже во все черное: пиджак, легкий свитер, мягкие брюки.

– Позвольте показать вам дом. Как раз подъедет посланец месье Паскуа. Старик сдает, что-то прихворнул. Но мысленно он с нами. Кстати, обоих я прекрасно знаю. И Клод Даву тоже звонил, вот-вот подъедет.

Добрые полчаса они бродили по огромному современному дому, придуманному в полном соответствии со вкусами владельца. Стены и потолки здесь свободно трансформировались в подиумы, антресоли и иные вновь организуемые пространства. Некоторые комнаты, словно по мановению руки Мартена, меняли даже конфигурацию и цвет.

На самом деле хозяин манипулировал каким-то пультом и кнопками на нем.

«Умный дом», – вспомнил Лев рекламу в московских журналах. Хотя, насколько он помнил, весь «ум» ограничивался системой охраны и электричества.

Этот фантастически суперсовременный, непредсказуемый, холодный, стильный дом чем-то был похож на фильмы, которые снимал его хозяин: «Десятый элемент», «Молекула» и другие.

– Зачем вам все это нужно? – не удержался от вопроса Александр. – Ведь павильон для съемок, который вы соорудили, находится в специальном помещении.

– Вам тоже не нравится? – без тени обиды спросил хозяин дома. – Многим не нравится. Американцам, думаю, понравился бы скорее. Но они у меня здесь почти не бывают. А тем, кто бывает, нравится классика.

– Извините, но вы не ответили на вопрос: зачем? – настаивал Александр.

Доктор исправно переводил.

– Наверное, затем, что всегда надо что-то менять. Я вот не могу ничего изменить в себе. То ли стар, то ли слаб, не знаю. Но если не можешь изменить в себе – меняй, что можешь, вокруг. Сначала я стал снимать «иные» фильмы, потом – продюсировать «иные фильмы». Но и этого мне показалось мало. И теперь я изменил пространство вокруг себя в отдельно взятом доме. Имею право! Например, для ваших гостей, месье Александр, я создам тот интерьер, который вы мне закажете.

– Почему для моих? Для ваших гостей, господин Люк. Если вы конечно же решитесь помочь нам.

– Я уже решил, – улыбнулся Мартен. – Кстати, мне сообщают, что все уже собрались. Вернемся в зал, господа. Там нас ждет скромный ужин и, как я понимаю, серьезный разговор.

Перед тем как занять места за треугольным обеденным столом, хозяин дома еще раз представил гостей друг другу. Впрочем, для русских загадкой оставалась лишь одна персона – посланец месье Паскуа. Когда дошла очередь для него, а это был сухощавый мужчина лет шестидесяти пяти весьма благородной наружности, он заговорил на русском языке:

– Пьер Тьерри, по образованию дипломат, в молодости полковник французского Иностранного легиона, четверть века возглавлял восточноевропейскую службу политической разведки практически при всех президентах – предшественниках господина Ширака. Сейчас не у дел, но и не в отставке, – заключил он. – Здесь, господа, с вами, исключительно как частное лицо.

– Но очень влиятельное лицо, – со значением поднял вверх палец хозяин шато, которому Табачников перевел с русского слова разведчика.

– За ужином я покажу вам премьеру моей новой режиссерской работы, так называемые бои без правил между русскими камчатскими крабами и французскими бретонскими лангустинами. Победителем станут те твари, которых не останется за нашим столом.

На черном, тикового дерева столе ничего не было, кроме бокалов, всевозможных соусниц и индивидуальных неглубоких кастрюлек наподобие тех, что ставят под фондю.

– Чудак-человек. – Лев наклонился к уху Духона: – У нас, на Арбате, уже давно висят перетяжки, в которых рестораны приглашают гостей на эти самые «бои без правил». Кто у кого спёр идею?! Непонятно.

– Помолчи, пусть это будет его идея. Хороший мужик.

Когда все заняли свои места, появились три официанта. Один разлил по бокалам шампанское, двое других стали обносить присутствующих большими блюдами – одним с крабами, другим – с лангустинами.

– Итог сражения подведем позже, – сказал Мартен. Все дружно засмеялись и принялись за еду.

К счастью, и крабы, и лангустины оказались правильно надрезанными. И достать из-под панцирей бело-розовое мясо не составляло никакого труда. Все последовали примеру хозяина, который, придерживая лангуста за хвостик, сначала опустил его в кипящее масло, а затем в один из соусов. И лишь затем сделал глоток шампанского.

– Не знаю, кто победит в этой схватке, месье Мартен, но вы уже победили, – заметил Духон, не отрываясь от еды. – Очень интересная и, главное, вкусная режиссура.

Табачников добросовестно перевел, и все вновь дружно закивали в знак солидарности.

Примерно через час-полтора хозяин и гости встали из-за стола и переместились в сигарную комнату.

– Предлагаю перейти к делу, – сказал Мартен. – В общих чертах я подготовлен, но если вы рассматриваете меня не только в качестве арендодателя сего помещения, но и члена команды, которая будет в дальнейшем отстаивать принципы, сформулированные в вашем документе, то я хотел бы кое-что уточнить.

Он обращался персонально к Александру:

– Готов ответить на все вопросы. Если смогу.

– Их немного. Например, каким вам видится финал всей этой истории?

– Я могу ответить сейчас только за себя. – Олигарх-пенсионер счел нужным сделать эту ремарку. – Но после встречи российских гарантов меморандума, полагаю, ответ будет консолидированным. Сейчас могу сказать лишь одно, как бы это высокопарно ни звучало: чтобы в России президентские выборы проходили в рамках действующей Конституции.

– Извините, стало быть, если Президентом через три года изберут, например, нынешнего вашего министра обороны, который возьмет курс на свертывание демократии в России, вы это проглотите?

Вопрос прозвучал на русском, поэтому Александр повернулся к скрытому в полумраке комнаты месье Тьерри.

«Не видя глаз собеседников, ориентируясь только на интонации и суть сказанного, поддерживать разговор трудно, – в эту минуту подумал Багрянский. – Видимо, заданы такие правила?!»

Но Духон как ни в чем не бывало продолжал:

– Если общество не найдет себе иных лидеров, то будет иметь, кого заслуживает. Хотя это ужасно, – не сдержался он.

– Значит, вы не призываете к открытому противостоянию, как бы ни была горька оборотная сторона этой демократии? – теперь уточнил Мартен.

– Господа, я, пожалуй, лучше вас понимаю наших русских гостей, по крайней мере одного из них точно, – вступил в разговор Клод Даву. – У них нет никакой жажды реванша, тем более неконституционными методами. Это данность, и прошу ее принять.

– Отлично, – констатировал режиссер. – Теперь у нас нет сомнений.

– Кстати, я не исключаю, что у некоторых будущих гостей вашего дома такие настроения присутствуют. Чтобы у вас не было сомнений. Но большинству они претят. – Духон решил не кривить душой.

– Высоко ценим вашу прямоту, – искренне поблагодарил Даву.

В этот момент в сигарную комнату вошел один из слуг и, наклонившись к уху хозяина дома, что-то прошептал.

– Вуаля! – воскликнул режиссер. – Кухня сообщила, что в поединке крабов с лангустинами победила дружба. Уничтожено семь камчатских крабов и девятнадцать бретонских лангустин. Что по живому весу примерно одинаково.

– За это стоит выпить, – предложил Лев.

– Хорошая мысль, – поддержал его Тьерри и пошел к бару.

– Что господа предпочитают?

– Кальвадос. Виски, – раздались неуверенные голоса.

Тьерри недолго думая прикатил столик с напитками, на котором не было ни одного свободного квадратного сантиметра. В этой наглядной галерее виски Jameson было представлено весьма достойно: тремя сортами.

Увидев, что русские выбрали именно его, Мартен ехидно спросил:

– Какие господа предпочитают бокалы? Может быть, рюмки? – Но почувствовав некоторое непонимание вопроса, заметил: – В некоторых ваших фильмах – я обратил внимание – герои предпочитают пить из рюмок. Что это, специфика?

– Мы предпочитаем бокалы. Большие и тяжелые, – ответил за всех Лев.

Сделав несколько глотков, все с видимым удовольствием задымили – кто сигаретами, кто сигарами.

– Как вы помните, господин Духон, у меня еще были вопросы, – напомнил Мартен. – Действительно, что вы будете делать, если сползание в тоталитаризм в России продолжится? Бунт? Вы сказали – нет. Тогда что?

Зарывшись в своем кресле, Александр мучительно думал, говорить или не говорить в этом кругу о скрытых возможностях меморандума – этой потенциальной торпеде большой разрушительной силы:

– Это мы и хотим обсудить на встрече гарантов меморандума. Хотя я уже знаю, что предложить в качестве решения вопроса.

– Интересно, что? – подал голос из своего угла Тьерри. – А то я, признаться, не вижу пока своей роли. – Он произнес это сразу на двух языках. Изрядно уставшему Табачникову удалось перевести дух.

– Сейчас поймете, – усмехнулся в усы Александр, хотя этого никто не заметил. – Я предложу извлечь меморандум на свет и превратить его одновременно и в кнут, и в пряник. Думаю, нашим противникам это не понравится. Тем более что двух гарантов уже нет в живых. Причем, заметьте, это случилось, когда никакого мало-мальски видимого обострения между векторами влияния даже не предвиделось.

– А сейчас, вы считаете, ситуация обострилась? – вновь поинтересовался французский разведчик.

– Не только я считаю. Тревога исходит из «Семьи» Уралова, а у них, как вы понимаете, много больше информации и возможностей. Тем не менее они обращаются не к своим сторонникам из спецслужб или властных структур, а ко мне, к «пенсионеру». Значит, чего-то опасаются.

– Весьма логично, – заметил Тьерри. – Должен сказать, что они правы, когда не ищут поддержки среди тех же спецслужб. Лично я уже давно пришел к выводу, что кроме как исполнить приказ «устранить» они ничего не могут – слишком ленивы и продажны. Так что кто-то умный советует бывшему Президенту Борису Уралову. Я вам тоже при знакомстве сказал, что действую как частное лицо.

– И что, вас даже не интересует гонорар? – не очень корректно, но расставляя точки над «i», поинтересовался олигарх.

Легко поднявшись из глубокого кресла, Пьер Тьерри плеснул в свой бокал кальвадоса и, не присаживаясь, довольно жестко ответил Духону порусски:

– Это месье Мартена интересует, почему вы у себя пьете виски из рюмок. А я четверть века занимаюсь Россией, и меня подобные глупости не интересуют. Работая на Францию, я всегда мечтал об одном: сделать Россию такой, чтобы все ее дети, внуки, правнуки, разбросанные по миру бунтом семнадцатого года, вернулись в свой дом. Того же желали мой прадед и моя прабабка.

В сигарной комнате воцарилась такая тишина, что был слышен даже шепот Табачникова, который на ухо переводил Мартену.

– Вы из семьи эмигрантов? – осторожно спросил Духон.

– Оставим эту тему. Я француз, но России помогаю осмысленно. Когда несколько лет назад весь мир шумел, что в Россию пришла демократия, я лишь посмеивался подобной эйфории. Ее просто не могло быть у вас так скоро и просто. Но знаете, я все же тоже немного поддался этой эйфории. Ну а вдруг?.. Увы, вдруг не бывает, поэтому месье Паскуа и нашел меня. Теперь я – здесь и, кажется, начинаю понимать свою задачу.

Все молчали. Тогда Тьерри решился добавить пару слов:

– Если вы не будете возражать и пригласите меня доложить свои соображения на предстоящей встрече, я основательно подготовлюсь. Но и сейчас мне ясно одно – здесь, в Европе, нет ни одного экземпляра меморандума, поэтому хоть один, а лучше несколько срочно должны быть переправлены сюда. Это во многом гарантия вашего предприятия, месье Духон. Вы же понимаете, что так просто спецслужбы эти документы не выпустят из страны. Вот о чем сейчас надо думать. Кстати, а где ваш экземпляр меморандума?

– В моем московском доме.

– Кому бы вы доверили его, если удастся переправить сюда?

– Любому из присутствующих, – не задумываясь, ответил олигарх. – Но, думаю, будет правильно, если я отдам его господину Мартену. Хватит ему жить в виртуальном мире.

Режиссер, как мальчишка, завопил:

– Вау!

– Это большая честь для меня, и я готов сыграть не виртуальную роль.

Договорившись о последующих шагах и консультациях, гости стали расходиться. Первыми дом покинули русские.

На подъезде к имению автомашина Александра попал в мощный сноп света, исходящий от джипа, медленно двигающегося навстречу.

– Наверное, тот самый черный джип. Жаль, что мы не сообщили об этом нашему французскому разведчику. Слушайте, ребята, сейчас же надо с ним связаться. Пусть на всякий случай будет в курсе.

Не медля, со своего телефона Багрянский набрал номер Даву и спросил его по-английски:

– Вы еще не расстались с месье Тьерри?

– Нет, он рядом со мной. Передать ему трубку?

Услышав голос Тьерри, Лев коротко рассказал ему о неизвестной машине, преследующей их в течение последних трех дней.

– У вас был какой-либо контакт?

– Нет, они только преследовали нас. Именно в здешней округе, встречали и провожали.

– Не беспокойтесь, я наведу справки и сообщу. Мы ждем информацию о дне встречи.

Сердечный треугольник

Июль 2005 года. Испания – Франция – Англия. 7 месяцев до объявления референдума

Глава 1

Минувшие две недели безостановочно шли энергичные приготовления к нормандской маевке. Она была назначена на двадцать восьмое августа. Определить точный час встречи пока никак не получалось, так как было очевидно, что гости начнут прибывать в разное время. Так рекомендовал Пьер Тьерри, мотивируя это тем, что за таким количеством одновременно прибывающих персон «нежелательные элементы» – так выразился французский разведчик – не поспеют уследить. А следовательно, не смогут и координировать свои действия. Что, собственно, и требовалось по его сценарию.

Естественно, что Духона больше всего волновало прибытие членов «Семьи». Когда наутро после «боев без правил» у Мартена Духон дозвонился до дочери Уралова, она, не скрывая эмоций, обрадовалась. Узнав, где пройдет встреча и кто уже стоит в «цепочке солидарности», Татьяна, как ребенок, завизжала. Такого проявления эмоций за этой энергичной и целеустремленной женщиной Александр никогда ранее не замечал.

– Как здорово вы придумали, Александр! Даже не буду спрашивать, надежные ли ваши друзья. Уверена, что это именно так.

Прощаясь, Духон попросил ее уточнить, сколько гостей ждать и где кого встречать.

– Пока это проблема, – ответила она. – Впрочем, все так или иначе доберутся. Отцу же уехать незаметно будет трудновато. Но мы что-нибудь придумаем.

– Да вы, Танечка Борисовна, не очень и напрягайтесь. Летите в Лондон: дедушки, бабушки, внуки – очередная трогательная встреча. Какие могут возникнуть подозрения? Прилетели, повидались у всех на виду. Отлично! Тем временем мой сын Николай забронирует на свое имя два лучших вертолета, которые с интервалом в полчаса доставят вас на лужайку прямо в мое имение. И заклинаю – не слушайте охранников. Меньше шума – лучше результат. По крайней мере, в нашем конкретном случае.

Духон фантазировал, как говорится, с чистого листа, но, слушая его, Татьяна была уверена, что план олигарха из ее команды продуман самым глубоким образом.

– Лететь-то до вас сколько? Знаете, ведь папа уже не тот. А вертолет все же, увы, не самолет…

– Не более часа полета с комфортом через Ла-Манш.

– Если мы остановимся на этом трансфере, то с кем держать связь?

Александр продиктовал телефоны сына в Лондоне.

– Я его предупрежу.

Собеседники, разумеется, тогда не могли и предположить, что российские спецслужбы в самый последний момент примут единственно правильное для себя решение: не гоняться за каждым подписантом меморандума в отдельности, а взять под контроль саму точку их предполагаемой встречи. Так что конспирация вряд ли была необходима.

Положив трубку телефона в карман легкого халатика, Таня вышла на террасу большого белого дома в горах между Малагой и Кадисом. Месяц назад дом был снят якобы на летний сезон для ее семьи. Этот маневр придумала Татьяна сама, чтобы из «незасвеченного» места готовить встречу гарантов меморандума.

Муж последнее время безвылазно сидел в Лондоне. И Таня по большей части была предоставлена сама себе. Прогулки в горах, бассейн, усиленные массажи оказались весьма на пользу ее увядающему телу. В иной ситуации президентская дочь с присущей ей природной и самовзращенной деловитостью поставила бы заботу о нем на «технические» рельсы и наверняка добилась бы желаемого результата.

Один-единственный вопрос не давал ей покоя: нужны ли ей все эти предстоящие страсти? Конечно, она сама виновата, когда попала в ловушку политической похоти мужчин. Нет, не отца, которого, как всегда казалось ей, любила больше жизни. Онто свято и сразу поверил в ту конструкцию, которую шесть лет назад возвел перед ним и мамой ее нынешний муж, тогда уже покинувший пост главы Администрации российского Президента, но не саму политику.

Строго говоря, она не пошла на поводу мужниных затей. Во всем, как всегда, виноват третий… Классический любовный треугольник. И где?! На самой, можно сказать, верхушке российской власти. А подумала она как раз «про это». Про любовные треугольники. Про испепеленные страстями судьбы… Про Екатерин, Орловых, Потемкиных, Распутиных, Нарышкиных, Меншиковых…

«Уж не перегрелась ли я на солнце?» – подумала она и решительным шагом спустилась к бассейну. Перед тем как надеть купальник, она оглядела свою грудь, правая половина которой была усыпана кокетливыми родинками, недовольно обозрела бедра и зад. Натянув бирюзовый, под цвет глаз, закрытый купальник, нырнуть в бассейн так и не успела. В халатике, небрежно брошенном на кресло, зазвонил телефон. Она недовольно взяла трубку, хотя никто из чужих сюда звонить не мог.

«Может, это Духон перезванивает?» – почему-то сразу предположила она. Мысли тотчас распрощались с раздумьями о роли либидо в российской истории и вернулись, как говорится, в русло будней. Но звонил как раз «третий» в ее давнем личном, увы, виртуальном любовном треугольнике, который она сама себе сочинила. Звонил Огнев.

– Привет, Танюшка! Как ты там устроилась? Уже пригрелась на южном солнышке? Или, может, в чьих-то объятиях? – игриво и одновременно с неким ожесточением спросил он.

Человек, который определенно ей нравился, был слишком самоуверен, чтоб ревновать вот таким мелким образом. Это президентская дочь знала наверняка. Так же как и то, что Огнев никогда не упускал возможность подкинуть в свою личную душевную энерготопку порцию-другую адреналина. Поэтому отвыкла и реагировать на подобные наезды. Тем более что никаких оснований для подобных разговоров не было.

У нее были свои представления о любви и любовниках. И она не скрывала, что любила думать «про это». Поэтому легко вообразила, что было бы неплохо, если б человек, который сейчас «находился на трубке», оказался бы здесь, у бассейна. Сколько сослагательных наклонений!

– Знаешь, что я сейчас вообразила, – не обращая внимания на глупые вопросы, сказала она, – что ты сейчас здесь, со мной. Я, кстати, уже загорела и похудела.

Ей очень хотелось понравиться. Именно ему. Хотя бы чисто теоретически.

– Я тоже в бассейне, правда, реки Енисей. Не забыла такую великую русскую реку? Так что мне некогда нежиться в Марбелье. Я, между прочим, думаю о том, что будет со страной. Ты связалась с координатором?

Так меж собой они называли Дорошина, который тогда, в 1999 году, провел по меморандуму титаническую работу: подписи, шифры, контейнеры и прочее. Но поскольку Дорошин был в Москве и связаться с ним Огневу было проще пареной репы, Таня быстро сообразила, что речь идет о Духоне.

– Час назад говорили. Сам позвонил, раньше не мог, потому что не было результата.

– А сейчас появился?

У Огнева к известному олигарху, впрочем, как и у самого Духона к нему, всегда было двойственное отношение. Оба априори считали себя рыночниками и «сильными мальчиками», а также единомышленниками в борьбе с коммунизмом. Но тепла в их отношениях никогда не наблюдалось. Скорее всего, как раз потому, что каждый считал себя «сильнее». Отсюда, кстати, и подчеркнутая политкорректность. Так обоим было удобнее.

– Он договорился на двадцать восьмое. В одном экзотическом месте, абсолютно конфиденциальном и абсолютно недоступном для чужих ушей и глаз в силу своей особенности.

– Отлично, если так. Как мы получим точные координаты, чтобы снабдить остальных?

– Их направят Дорошину. А он побеспокоится о дальнейшем распространении. Ну, там всякое, аэропорт прибытия, город, деревня, дом, этаж…

– Какой еще этаж? – удивленно переспросил Огнев.

– Ты там не замерз, часом, в енисейском бассейне? Конспирация, понимаешь. – Последнее слово она произнесла с ярко выраженной отцовской интонацией. – Кстати, как там у вас погода?

– На лето еще не очень похоже. А ты как будешь добираться?

Таня вновь уловила в голосе Огнева ревностные нотки.

– Ну как я еще могу добираться? С мамой, папой, сам все знаешь. Зачем задаешь глупые вопросы…

– Ладно, еще созвонимся, – ответила трубка голосом, страдающим одышкой.

Чтобы покончить с утренним перезвоном и заняться собой, Таня сделала еще два звонка – сначала мужу, которому коротко пересказала о договоренностях с Духоном и продиктовала телефоны его сына. Затем связалась с Дорошиным, также посвятив его в планы по встрече, и попросила обсудить более подробно детали с Духоном. Двадцать восьмое уже совсем близко.

– И прошу вас, Александр Максович, персонально проинформируйте всех, кто полетит. Папу с мамой прошу отправить в Лондон где-то между двадцать первым и двадцать пятым числами. Повидаться с внуками.

Таня машинально посмотрела на часы.

Вот и утро кончилось. В глубине дома уже слышалась веселая кухонная суета.

«Пора на кухню, – подумала она. – Но если перед этим не проплыву хотя бы километр, то совершу надругательство над телом».

Изогнувшись к прыжку, она вошла в воду, словно профессиональная ныряльщица, – резко и без лишних брызг.

Глава 2

– Товарищ полковник, – докладывал по телефону дежурный группы начальнику оперативного управления ФСБ Попову. – Только что агенты пять, восемь, двенадцать, тринадцать и пятнадцать из Лондона, Малаги, Москвы и Питера сообщили, что некоторые «объекты наблюдения» практически одновременно проявили активность.

– Как так одновременно? – поначалу не понял полковник.

– Очень просто. Все подконтрольные персоны поставили на завтрашний день вылеты самолетов. Большинство слотов, как удалось выяснить, запрошены на Францию. Один – на Вену. Один – на Брюссель. Аэропорты, как нас информируют, по желанию пассажиров будут названы непосредственно перед вылетом. Вывод очевиден: приземление не предполагается ни в одном известном порту. Иначе такой номер не прошел, – торопливо, как будто опасаясь, что его оборвут на полуфразе, продолжал докладывать дежурный.

– Что это может означать? – скорее по привычке, чем в надежде получить точный прогноз, спросил Попов.

– Не могу знать, товарищ полковник. Аналитики работают.

– Объявите сбор всей команды, – приказал он и, посмотрев на часы, добавил: – Сейчас – семнадцать двадцать пять. На двадцать ноль-ноль – у вас на базе.

– Будет сделано, товарищ полковник. Но ставлю вас, Анатолий Петрович, в известность, что обеспечить полноценную фиксацию передвижения объектов не представляется возможным. У нас нет в наличии такого количества мобильных групп. Тем более за границей.

– Понял, – недовольно пробурчал Попов. – Исполняйте приказ.

Попов собирался примерно через час отчалить домой, но уже было очевидно – не получится. Вечно одно и то же, злился он. Как футбол, так обязательно что-то всплывет. А куда денешься?! Он – руководитель группы под кодовым названием «Меморандум». Назначен заместителем директора ФСБ Кушаковым. Группу курирует сам директор ФСБ Любимов, а с самых верхов – советник Президента Смирнов и заместитель главы Администрации Президента Умнов.

– Машину! – приказал он по селектору порученцу и стал собираться.

Анатолий Петрович решил приехать на место чуть пораньше, чтобы спокойно переварить новую информацию, если таковая вдруг появится. Правда, планы мог спутать трафик. Как-никак приближался час пик. А ставить сирену на крышу у людей ранга Попова в ФСБ считалось делом неприличным, по крайней мере – без излишней надобности. В машине, если двигаться без всяких мигалок и сирен, как правило, хорошо думалось. Что, собственно, именно сейчас и необходимо было полковнику.

Анатолий Петрович велел водителю ехать к метро «Калужская» в Институт космических исследований. В этом безликом, длинном, как гигантская коробка с окнами, здании уже давно размещался выведенный за периметр официальных границ ФСБ глубоко законспирированный комплекс. Проще говоря, это был Центр оперативных действий за пределами страны.

Некогда знаменитый институтский комплекс, величаемый местными аборигенами не иначе как «электронно-компьютерный „пуп“ Москвы», давно уже существовал за счет сдачи в аренду частным компаниям помещений, кабелей, космических антенн и спутников связи. ФСБ работала здесь под «крышей» узла связи некой мореходной компании.

Попов приехал довольно быстро. Оперативный дежурный капитан Куренной той же «телефонной» скороговоркой доложил, что к четырем первым «объектам» операции «Меморандум» добавились еще два.

Дежурные знали «объекты» лишь по кодовым номерам, с которыми не олицетворяли никого конкретно. И сам Попов без определенной шпаргалки, за исключением первых имен, не мог идентифицировать в памяти номера объектов и их владельцев. Навскидку он помнил лишь двоих: Уралов – № 1 и Эленский – № 8. Первого – потому, что Уралов, второго – потому, что его ненавидел. Полной «раскладкой» по персонам владела лишь группа Мацкевича. Так было решено давно, и по мере выявления новых и новых подписантов меморандума все они попадали к аналитикам.

Пройдя в самую дальнюю комнату, обитую звукопоглощающей сеткой, декорированной тканью, Анатолий Петрович попросил чаю. Эта комната предназначалась для самых секретных совещаний. Установленная здесь особая звукопоглощающая сетка под деревянными панелями стен исключала прослушку. «Обмануть» ее можно было лишь одним способом – снести стены.

Принесли чай, и тут же в комнату впорхнул Мацкевич с тремя офицерами. Один из них являлся заместителем Попова по розыску, в таком же, как и он, полковничьем чине, но с единственным непрофессиональным «недостатком». Это был личный друг Мацкевича – Александр Васильевич Смирнягин, которого затащили в рабочую группу за особые заслуги.

– О! Чаек! – радостно воскликнул Леонид Сергеевич. – А бутербродов, часом, нет? По-хорошему, дома уже пора сидеть, за ужином или кроссвордом. А тут надо же, такая срочность…

– Бутерброды и чай закажи сам, а срочность, представь себе, действительно имеется. Наши клиенты, похоже, проснулись.

– Что мы имеем? – Мацкевич вопросительно взглянул на Попова. Тот в свою очередь – на Куренного, который докладывал ситуацию, уже известную Попову, и одновременно наносил на висящую на стене карту Европы места присутствия «проснувшихся клиентов». Мацкевич попросил точно доложить часы предполагаемых вылетов из всех обозначенных на карте городов.

– Секундочку, – попросил дежурный, – я сейчас принесу распечатку файла.

– Не надо ничего распечатывать. Запомните и доложите, – оборвал его зуд Попов. – Когда, черт возьми, вы начнете обходиться без шпаргалок?

Капитан выскочил за дверь, а оставшиеся стали обмениваться впечатлениями. Попов пока напомнил, что всю весну фиксировалось некоторое оживление среди подписантов. Скорее всего, это были лишь локальные консультации, содержание которых частично удалось перехватить.

– Частично, – еще раз недовольно повторил он. – Но к нашим людям претензий нет. Они сделали все возможное. Присутствующие знакомы с перехватом, в том числе и поступившим в последние дни. Каковы в связи с этим ваши соображения?

Вопрос был адресован группе Мацкевича, который как раз в этот момент запивал чаем последний кусок бутерброда.

– Давайте все же дождемся возвращения Куренного. Надо понять, совпадение или нет это коллективное оживление наших клиентов. Лично мне представляется, что назревают не-ко-то-рые события.

«А Леонид Сергеевич волнуется, – подумал Смирнягин, слушая друга. – Действительно, он уже давно талдычил, что надо ожидать „не-ко-то-ро-го“ движения. Дождался».

Вернувшийся дежурный вывел на пластиковом планшете небольшой столбик:

Москва – 8.00 часов

Москва – 10.00 часов

Москва – 12.00 часов

Лондон – 13.00 часов

Петербург – 9.00 часов

– Время московское, – для справки добавил дежурный.

– Свободен! – распорядился Попов. – И вот еще что. Срочно оповестите всех задействованных в операции агентов, в том числе и по объектам второго круга, усилить бдительность. Держать постоянный прямой контакт! И каждый час докладывать. Симкарты менять при каждом выходе на связь. Это приказ.

Когда дежурный закрыл за собой дверь, Анатолий Петрович повернулся лицом к доске.

– Задачка не очень сложная, – наконец сказал Мацкевич. – Могу предположить, что если большинство направляется во Францию, то и меньшинство тоже держит курс туда же. Посадка рейса из Орла в Вену, полагаю, лишь для дозаправки или чтобы запутать следы.

– Ну чертов конспиратор, – рассмеявшись, перебил Попов, – семьдесят лет Дедову, и все туда же. Извините, Леонид Сергеевич, продолжайте.

– Брюссель, представляется, выбран тоже для конспирации. Близко к французской границе, и это прямая наводка, что конечная цель, скажем, не на юге, где-нибудь в Каннах, а на севере Франции. В том же Париже. Чего проще.

– А кто у нас летит в Брюссель? – спросил Попов.

– Это десятичасовой рейс из Москвы. Летит Хохлов. С ним, кажется, Корнюшенко. Самолет транснациональной компании «Факел», – не заглядывая ни в какую записную книжку, первым отреагировал на вопрос Смирнягин. – Раньше он уже пользовался подобной любезностью энергетиков.

– А сам Огнев? – поинтересовался все тот же Попов.

– По нашим сведениям, товарищ полковник, он где-то через час вместе с Дорошиным выезжает «Стрелой» в Питер. Когда вы уже ехали сюда, доложили, что на их фамилии куплены билеты, – проинформировал офицер из опергруппы. – Видимо, по какой-то причине они вылетят из Санкт-Петербурга.

– Позвольте продолжить, – недовольно попросил Мацкевич, все еще продолжающий стоять между доской и картой.

Все как один замолчали.

– Рейсы, поставленные на десять и двенадцать, держат курс непосредственно во Францию, тут гадать нечего. На одном – Уралов с супругой, а на другом – Секретарь Совбеза Суворов и глава Приволжской Республики Бурнусов. Для полной картины добавлю, что из Малаги в Лондон на днях вернется ураловская дочь, а оттуда – с мужем во Францию.

– А почему же никто не докладывал, что один из важнейших подписантов меморандума оказался не там, где должен был находиться? – подал голос Смирнягин, выразительно поглядев при этом на Попова. – А кто-то только что хвалил своих агентов…

– Да ладно цепляться, – незло отмахнулся Попов. – Сам знаешь, как за ними уследить. Поехала на машине в магазин, а оказалась в этой Малаге. Давайте не отвлекаться, пусть Леонид Сергеевич говорит.

– Пожалуйста. – Мацкевич любил, когда его слушали.

Минуту назад он поймал себя на мысли, как сейчас остро не хватает Димы Мальцева. Такие задачки математик щелкал как орехи. Жаль, глупо погиб парень. А то бы сейчас он докладывал, а Мацкевич сидел бы со всеми и слушал. Он любил слушать Диму. Жаль…

– Сначала все же вопрос – какова география возможной встречи? – обратился он непосредственно к Попову.

– Трудно сказать, когда все, кроме Вены и Брюсселя, не определили порт прибытия, хотя продекларировали Францию.

– То-то и оно, – согласился Мацкевич. – Может, такова задумка их режиссеров-постановщиков? А на самом деле все дружно перелетят Ла-Манш. Или проедут под ним? И Франция, и Брюссель подходят для этой цели. А вылет из Лондона – всего лишь для отвода глаз. Так что я все же склонен думать, что конечная цель для всех – это север Франции. Скорее всего, Его Величество Париж.

– А казалось, все так просто, – развел руками Попов. – И времени в обрез.

В эти минуты полковник подумал о предстоящем докладе руководству ФСБ. И конечно же – в Администрацию Президента. Но уже наперед он прекрасно понимал, что ни Кушакова, ни Умнова «кухня» не интересовала. Поэтому мысленно он уже начал репетировать, как бы и суть доложить, и по одному месту скалкой не получить.

– Заметьте, мы еще даже не ковырнули, как взять под контроль точку их окончательного «приземления». С нашими-то ресурсами?! Ну, пропивает пара наших групп по городам и весям загнивающего Запада свои командировочные евро и фунты. И что с того?! Куда ехать-лететь?!

– А все ли мы учли, составляя сам список подписантов? – вдруг неожиданно для всех громко спросил Мацкевич.

Спросил настолько неожиданно, что все замолчали. Так же дружно, как три минуты назад загудели.

– Пока я слушал оперативного, машинально «перелистывал» на компьютере файлы последнего месяца, которые вы так почему-то недолюбливаете, мой любезный коллега Анатолий Петрович. Я, так сказать, просто попытался освежить память, – невозмутимо продолжил Мацкевич, – и на кое-что в свете новых событий взглянул по-иному.

Он встал во весь свой более чем скромный рост, нажал кнопку на проекторе, и на экране высветилась информация почти месячной давности:

– Информатор сообщал, что дочь Уралова срочно искала среди своего окружения номер французского мобильного телефона олигарха – господина Духона. Нашла или нет, мы, к сожалению, не знаем. Мои аналитики, похоже, тогда сделали ошибочный вывод, который сегодня нам может стоить дорого. Даже очень дорого. Они решили, что Духона искали, дабы решить какой-нибудь очередной финансовый вопрос. Как бывало не раз во времена их обоюдного величия. Налицо типичный стереотип. Заранее признаю – это наш прокол.

Полковник заглянул в чашку, где чая уже давно не было.

– Принесите чай, воду, всем принесите! – осипшим голосом прокричал Попов в селектор. И обращаясь к Мацкевичу, почти взмолился: – Прошу, продолжай, Леонид Сергеевич. Только без театральных пауз!

Мацкевич поправил на носу очки, которые спасали его от близорукости:

– Не могу без пауз. Когда я говорю, то стараюсь еще и думать. Как без пауз? Увольте.

Это прозвучало как-то двусмысленно, и, не стесняясь собственных эмоций, все заулыбались.

– Духон, помнится, у нас проходит как «объект второго круга». То есть способен оказать серьезное воздействие на успех планов их меморандума. Если, разумеется, к нему обратятся. В данном случае не важно, каких планов. Поскольку во Франции до сегодняшнего времени особых событий не происходило, одна из наших тамошних групп выборочно контролировала и его действия, – закончил Мацкевич и сел.

– Так и есть, – со значением произнес Попов, начиная соображать, куда клонит Мацкевич.

Между тем подобранные Леонидом Сергеевичем файлы менялись на экране проектора, позволяя присутствующим вникнуть в три главных с точки зрения ведущего аналитика ФСБ факта:

1. По данным внутреннего информатора в доме Духона, а также внешнего визуального наблюдения, следовало, что весь май олигарх проявлял странную активность. Особенно в сравнении с минувшими сонными месяцами добровольного затворничества во Франции.

2. Активность началась сразу после того, как президентская дочь взялась за поиски его номера телефона.

3. Его самолет несколько раз летал между Москвой и ближайшим к имению аэропортом Канна, перевозя туда и обратно друзей и знакомых.

Мои выводы следующие, – сказал он. – Дочь Уралова все же нашла телефон нормандского затворника. И обратилась к нему с просьбой. Это уже мои фантазии, поэтому считаю необходимым оговориться. Она, к примеру, попросила его организовать встречу некой группы людей. Опять, к примеру, подписантов меморандума…

Аналитик сделал одну из своих самых значительных пауз, которые, как выяснилось, недолюбливал начальник данной опергруппы.

В секретной комнате, изолированной звукоулавливателем слов от остальной Москвы, воцарилась мертвая тишина.

– А теперь я спрошу коллег. Могла ли дочь Уралова посвятить в тему сверхсекретного документа несведущего человека?! Тем более по телефону. Ответ всем очевиден – не могла! И из этого я делаю сногсшибательный вывод о том, что господин Духон сам является одним из подписантов меморандума. А это прокол еще более серьезный.

– Не может быть! – воскликнул Попов.

– Почему не может быть? – резко возразил ловящий, как радар, каждое произнесенное слово Смирнягин. – Тогда все сразу встает на свои места. И Брюссель, и Лондон, и почти единовременные вылеты наших подопечных. Значит, завтра или максимум послезавтра в Нормандии, скорее всего в доме самого Духона, и пройдет конспиративная встреча… Молодец, Мацкевич! Ты все-таки верно предположил, что подписанты летят на север Франции. Не в Париж, а в Нормандию.

– Только нам от этого не легче.

Попов в сердцах схватился за голову.

– Ситуация… – пробормотал он. – Интересно, кто там с их стороны ставил весь этот спектакль, что практически свел на нет все наши усилия по контролю над возможным развитием событий? А ведь мы предполагали, что встреча подписантов вот-вот произойдет – все факты говорили за это – не сегодня, так завтра. Слушай, Леонид Сергеевич… – С резвостью молодого человека Попов вскочил со стула и натянул пиджак. – Едем к Кушакову. Вернемся к полуночи. К нашему возвращению группа должна проработать тему переброски всех возможных ресурсов в Нормандию. Куда именно, подскажет тамошняя бригада. Аэропорт, дом, ближайшая округа – все должно быть под контролем. Время вылета – не позднее десяти утра местного времени. Предусмотрите необходимые спецсредства. У меня все.

– Нужны ребята с французским языком и визами, – напомнил Мацкевич. – И с деньгами. Впрочем, это за нами. Сейчас Кушаков отвалит Анатолию Петровичу вагон и маленькую тележку.

– Да, и вот еще что. Зачем весь май к Духону летали из Москвы люди? Я имею в виду этого доктора и друга-журналиста? Озадачьте себя, пожалуйста, и этим…

Покинув Институт космических исследований и прежде чем сесть в свою машину, Попов на мгновение задержал Мацкевича за рукав:

– Представляешь, что будет, если мы, помимо Духона, потеряли еще несколько подписантов?!

Глава 3

В кабинете помимо его хозяина уже находился заместитель главы Администрации Президента Умнов. В последнее время ему доставалось со всех сторон. Никогда прежде этот «серый кардинал» политических разводок и пиара не получал сразу столько чувствительных оплеух. Но пожалуй, наиболее звонкую выдал ему в день собственного семидесятипятилетия президент СССР Горбачев, назвав Михаила Юрьевича в телеэфире НТВ мерзким интриганом.

Так или иначе, еще с банных посиделок под Калугой, когда Попов и Мацкевич впервые познакомились с «кардиналом» Мишей, тот неизменно оставался неофициальным – то ли куратором, то ли консультантом операции «Меморандум». Поэтому не очень удивились, застав кремлевского чиновника в кабинете Кушакова.

– Ну, что случилось новенького? Судя по вашим физиономиям, товарищи полковники, ведь что-то случилось значительное?

Кушаков произнес это язвительно и вместе с тем с неким оттенком возникшей совершенно спонтанно беспочвенной злости.

– Случилось, – мрачно согласился Попов. – Разрешите войти?

Оба полковника все еще стояли на пороге, не нарушая приличествующей службе субординации.

– Устраивайтесь. Чаю хотите?

– Спасибо. Уже из ушей прет, – ответил за двоих Попов. – Пять часов совещались.

– Вот-вот, чаи гоняли, – пробурчал Кушаков.

За окнами кабинета, выходившими на Лубянку, наискосок от «Детского мира» хозяйствовала глубокая ночь. Полковник Мацкевич невольно вспомнил о людях, которых оставил ждать на «Калужской». К делу бы…

– Главных новостей две или, точнее, три. Так, оперативным путем выявлена дата встречи фигурантов дела «Меморандум», – начал докладывать Попов.

Если бы кто-то в этот момент взглянул на Умнова, то непременно заметил, как тот нервно дернулся при слове «фигуранты». Хороши себе «фигуранты» – элита страны!

– Встреча, по нашим данным, состоится двадцать восьмого или двадцать девятого числа.

– Как двадцать восьмого? Это что же, завтра? Ты что плетешь? Погоны потерять хочешь? – возвысил до истерики голос хозяин кабинета. – И ты докладываешь мне в десять минут первого накануне?!

– Дослушайте до конца, Петр Семенович, а потом уж погоны срывайте.

Попов пересказал, как выявилась дата, как определили место встречи – Нормандия, кто и откуда летит и что сейчас оперативная группа работает над планом переброски к месту событий самых квалифицированных агентов.

Похоже, Кушаков остался доволен докладом. Других специалистов у него все равно не было. Умнов реагировал совершенно иначе. Он сразу заговорил о том, чего больше всего опасались полковники.

– Из вашей информации следует, что скорее всего подписанты собираются у господина Духона, которого лично я отлично знаю. И уверен в одном: он не будет так по-крупному рисковать, если сам каким-то боком не связан с этой историей. Духон счастлив, что его в последние годы перестали дергать, «иметь» во всех газетах, – словом, стали забывать. И думаю, это далеко не случайно. Не подсказано ли это кому следует самим Президентом?!

«Кардинал» Миша сделал вид, что запнулся, мол, сболтнул лишнего. И тем не менее закончил мысль:

– А тут, получается, он сам лезет на пороховую бочку. Что-то не похоже на Александра Павловича.

Он обращался в основном к Мацкевичу, к которому с первого дня знакомства, еще в 2002 году, испытывал симпатию:

– Что вы думаете на этот счет, полковник?

– Действительно, мы об этом думали, – Мацкевич сделал реверанс в сторону своего спутника, – и не более чем два часа назад лично я расписался в своем проколе.

– Каком?

Кушаков приподнялся из-за стола.

– Мы не вычислили среди подписантов фамилию Духон, выведя его во второй круг внимания. А теперь, судя по всему, он превращается, по меньшей мере в тактическом плане, в ключевую фигуру. Боюсь, что среди подписантов мы прозевали еще несколько значительных фигур.

– Кого вы имеете в виду? – чуть ли не в один голос спросили Кушаков с Умновым.

– Я имею в виду Татьяну Борисовну, дочь Уралова. Слишком много пересечений при подготовке встречи подписантов проходит через нее. Конечно, возможно, она просто помогает Семье. Но это самый простой и, на мой взгляд, примитивный вывод. Скорее всего, сама Татьяна Борисовна тоже была среди подписантов, причем не самым рядовым. Поэтому она, как говорится, полностью в теме. И потому активно мониторит предстоящую встречу. Словом, она – весьма заинтересованное лицо.

– Кстати, она еще числится в советниках Президента? – обратился хозяин кабинета к Умнову.

– Сами понимаете, в составлении штатного расписания Кремля я не участвую, но что-то не слышал, чтобы ее выводили за штат.

«Любопытно», – подумал про себя Кушаков, а вслух спросил:

– Что все это может означать?

Поскольку вопрос не был адресован ни к кому конкретно, все промолчали.

– Предположим, что относительно Татьяны Борисовны вы правы в своих рассуждениях. Будем думать, насколько это меняет ситуацию. Я, признаться, пока не вижу.

Если б среди присутствующих в кабинете кто-то хорошо знал Умнова, то никогда не поверил бы его словам. Достаточно было увидеть, как в его маслянистых умных глазках появился лихорадочный блеск. Так всегда просыпался в нем азарт игрока.

– А что вы имели в виду, господин Мацкевич, когда упомянули и о других возможных подписантах?

– Ничего конкретного. Я просто подчеркнул саму возможность подобного поворота событий, – отстранился от продолжения скользкой темы главный аналитик ФСБ.

Попов, который после доклада не проронил ни слова, решил, что пришло его время.

– Между прочим, там ждут не наших размышлений, а конкретных указаний. Через восемь часов я на всякий случай уже объявил начало операции в Нормандии. Пора уже давать отмашку, уточнить еще раз детали. Люди ждут команды…

– Что верно, то верно, – согласился Кушаков. – Вы, Анатолий Петрович, уже излагали примерный план действий. Думаю, что, к сожалению, всем группам придется действовать по ситуации. При этом никакой провокационной самодеятельности. Они не дома, а в чужой стране. Вы лично возглавите операцию. Ваша задача – только максимально фиксировать содержание конфиденциальной встречи. Любыми допустимыми средствами. Ясно? Подберите лучших из специалистов, кто знает французский или, на худой конец, английский.

– Где найти таких? – не удержался, чтобы не съязвить, Мацкевич.

– Вы, кстати, сами знаете и английский, и французский, – тут же отпарировал Кушаков. – Вы тоже летите.

– Я аналитик, а не оперативник. Ни бегать по лесам, ни лазить по деревьям не могу.

– Не ищите предлога, чтобы остаться. Когда Мальцева посылали на оперативное задание, об этом что-то не вспоминали.

– Это разные вещи, – попытался возразить Леонид Сергеевич.

Второй раз за последние часы он вынужден был вспоминать о погибшем товарище. А это очень больно.

– Это приказ, – закончил Кушаков и по селектору вызвал порученца.

В кабинет вбежал молоденький майор в щегольско сидевшей на нем форме. За весьма скромный срок своего хождения в порученцах майор не мог припомнить столь долгих ночных посиделок у своего начальника. Поэтому всеми возможными способами старался подчеркнуть сосредоточенность и старательность.

– Срочно пригласите начальников финансового, технического и кадрового управлений. Они на месте, ждут. – И уже обращаясь к Попову, добавил: – Согласуете список по денежному довольствию бригад. Получите самую лучшую технику слежения – я уже распорядился, а кадровики помогут все согласовать с дежурным по МИДу. С пограничниками разберетесь сами. Скажете, я велел. Времени на стандартные процедуры уже нет. Действуйте.

Мацкевич и Умнов делали вид, что уважительно слушают. На самом деле ни одного, ни другого подобного рода детали не интересовали. Оба прекрасно понимали, что результатом этого конкретного этапа операции «Меморандум» может быть лишь одно: четкое понимание того, зачем собираются люди, заложившие меморандумом потенциальную «бомбу» явно направленного действия.

– Если позволите, пока Попов будет оформлять документы, я поделюсь еще одной мыслью, – обратился Мацкевич к Кушакову. – Прости, Анатолий Петрович, никаких тайн, только сейчас в голову пришло, когда речь зашла о пограничниках. Я тебя сейчас догоню. Просто уже время поджимает.

– Что еще? – спросил генерал, когда Попов вышел в приемную.

– Я просто подумал о том, что надо пойти на экстраординарные меры и завтра волевым решением воспрепятствовать вывозу контейнеров с экземплярами меморандума из страны.

– Вы что, думаете?..

– Не уверен, но все возможно. Кто-то из подписантов захочет вывезти свой экземпляр за границу. А это нежелательно.

– И как вы полагаете Уралова обыскивать?!

– Обыскивать не надо, хотя не знаю, видны ли контейнеры на обычных мониторах при досмотре. Но если этого не сделать, то всякое может случиться. Ну, например, если на своем сборе в Нормандии подписанты примут решение о предъявлении меморандума миру?

– Вы думаете? – теперь уже полюбопытствовал Умнов.

– Повторяю, всякое возможно.

– Так они и здесь могут предъявить меморандум кому не следует. Той же прессе. Почему нет? – высказался Кушаков.

– Как говорят в Одессе, это две большие разницы, – настаивал на своем Мацкевич. – Уверен, Михаил Юрьевич с удовольствием это подтвердит. А он в этих вопросах – дока!

Умнов незамедлительно кивнул в знак согласия.

– Хорошо, – наконец согласился Кушаков. – Пусть Попов поставит перед пограничниками эту задачу.

– Увы, так, думаю, не получится. – Мацкевич выразительно развел руками. – Наверняка нужен приказ, и не за вашей подписью. Хотя бы Любимова.

– Я позабочусь, утром еще успеем. А сейчас догоните Попова, и больше инициативы, предусмотрительности… До связи.

Где-то в пятом часу утра, когда несколько оперативных групп уже готовы были вылететь к мало кому известному городу Кан, друзья все еще сидели на крохотной кухне у Мацкевича. Через час ему тоже предстояло выезжать в аэропорт Чкаловский, откуда вылетал спецрейс. Его жена, драгоценная для обоих мужчин, Валентина Ивановна уже закончила собирать мужа в дорогу и сейчас незаметно подбрасывала в горнило скромного утреннего застолья новые и новые кушанья. А Смирнягин с хозяином дома вновь и вновь «перетирали» главную тему.

– Анатолий Петрович не виноват, что в данной операции то и дело проигрывает, – неожиданно сделал умозаключение Смирнягин. – Он привык играть против профессионалов. Их шаги понятны его ребятам, ты ж понимаешь, одна мама их всех родила. Да я сам такой… – Смирнягин сделал паузу и опрокинул в себя рюмку водочки. – Ты же понимаешь… А там против нас, похоже, играют одни непрофессионалы. Их действия нельзя предугадать, просчитать. Знаешь, мне кажется, они полностью отказались от советов тех же наших… – Он сделал выразительный жест, похлопав себя по плечу, где должны находиться погоны.

– Как ты думаешь, почему? – спросил Мацкевич.

– Чего здесь и думать? Они не верят нам, поэтому и играют сами. Получится – хорошо. Не получится – некого винить. Ты, Леонид Сергеевич, дорогой мой друг, как бы нежнее сказать, чтоб тебя не обидеть, несколько оторвался в своей аналитике от жизни. А я вот сидел в ней по самые уши. Как доверять нашему брату, когда каждый второй двурушничает, ловчит, продается, спекулирует своим положением? Поэтому Попов и не догоняет. И кого? Тех, у кого нет ни оперативных групп, ни материально-технического обеспечения, ни аналитиков…

– Ну-ну, не упрощай. Зато у них есть деньги, на которые можно все купить, – огрызнулся было Мацкевич.

– Но ведь не покупают, – не сдавался Смирнягин.

– Еще не вечер, – будто зная или понимая нечто большее, парировал Леонид Сергеевич. – Но в главном я с тобой соглашусь. У подписантов, безусловно, есть цель. Не удивлюсь, кстати, если рядом с благородной, высокой целью соседствует личная корысть, интриги, расчет – люди там собрались разные.

– Куда уж разнее?! Один Эленский чего стоит! Да и мой бывший начальник-министр. Клейма некуда ставить. Не говоря уж о Корнюшенко и убиенном Листове…

– Не кипятись. Листов попал туда случайно, как и еще добрая половина. По части клейма там тоже все в порядке. Но ответь мне, что нужно самому Уралову, его дочери, Огневу, этому бывшему банкиру-олигарху, наконец? Тогда, в девяносто восьмом, сделали из него пугало, громоотвод. Впрочем, что мне тебе говорить, ты все знаешь изнутри. Ладно бы прошлое, что сейчас-то ему нужно, ответь мне? Молчишь? А я говорю тебе, там какая-то непонятная игра. Но есть и цель! И они верят в нее…

А мы ради чего? Ради наших генералов, Умнова? Когда ты в последний раз получал звание? И не вспоминай, мы его почти одновременно получали ох как давно. Зато некоторые бывшие майоры уже стали генералами, а кое-кто взлетел и выше. Так ради чего? Копейки в кармане считать?

– Тебе уже в аэропорт пора. Ничего не забыл? – Смирнягин явно не хотел обсуждать эту тему.

– Ничего, – буркнул Леонид Сергеевич, – ничего ты не понял, Сашка.

Больше всего на свете Мацкевич боялся собственной беспомощности. Получив неожиданный приказ лететь во Францию, заниматься не тем, что он умеет, Леонид Сергеевич ощущал себя заурядной марионеткой. Если человек ничем не может помочь делу – а именно так он квалифицировал свою предстоящую поездку, где должен выступить в несвойственной роли слухача, следака, бегунка, – что он еще должен ощущать?

И вообще, операция в Нормандии мало что даст. Поэтому Мацкевич не видел в ней большого смысла, так как приблизительно догадывался, зачем съезжаются «на дачу» к Духону гаранты меморандума. Отсюда и самопроизвольное брюзжание на кухне перед ближайшим другом и соратником – не более чем возможность выговориться, «выпустить пар».

– Все, тебе пора. Хочешь, я провожу тебя в аэропорт? – спросил Смирнягин.

– Не надо этих жертв, – нашел в себе силы пошутить Мацкевич. – Иди домой. Можешь поспать часа четыре. От силы – пять. А потом езжай на «Калужскую». И будь, пожалуйста, постоянно на связи с нашей группой. Очень прошу.

Друзья обнялись. Мацкевич взял портфель, наскоро собранный женой, чмокнул ее в щеку и направился к двери.

Глава 4

– Не маленькие, доберутся, – то ли самой себе, то ли мужу выговаривала Таня.

Часы в их лондонской квартире показывали без десяти восемь утра. Надо было уже поторапливаться встречать родителей. Учитывая лондонские пробки, особенно загруженность в эти утренние часы дороги М-25, времени совсем не много. Впрочем, не перелет Бориса Николаевича с супругой волновал их младшую дочь. Лениво просматривая утренние газеты и запивая прочитанное, на местный манер, большой чашкой «котлового» кофе, муж прекрасно понимал это. Если бы у его жены была возможность следить на локаторе за рейсом самолета, вылетающего из Питера через два часа, она непременно воспользовалась бы ею. Этим рейсом летел Огнев, за благополучие которого с момента весеннего покушения на него Таня боялась как никогда.

Муж с нетерпением ждал приближающейся развязки событий, которая наверняка вернула бы его к активной политической деятельности. О чем-нибудь другом он и не мечтал. И только ради этого он прощал жене многое.

– Конечно, все прилетят по расписанию, – глубокомысленно заметил муж. Надо же было что-то жене отвечать. – И не волнуйся, Танюшка, встреча тоже пройдет без сучка и задоринки. Поверь мне, Танюшка.

– А ты что сидишь в халате, будто ждешь особого приглашения?

На ней уже ладно сидел элегантный бирюзовый костюмчик, который качественно скрывал еще не до конца «съеденную» спортом полноту.

«Вырядилась. Со мной все больше в джинсах, а тут – как на парад», – недобро подумал муж. Татьяна действительно «вырядилась», инстинктивно понимая, что на предстоящем сборе она будет единственной особой женского пола. Стало быть, все внимание ей. Да и положение у нее там, что и говорить, особое. Задуманный шесть лет назад план, который якобы вел ее к трону российской власти, был знаком далеко не всем гарантам меморандума. Как к нему отнесутся «незнайки»? Как воспримет утечку подобной информации общественность? Все эти вопросы представлялись Тане далеко не праздными.

– А я так полечу, в джинсах. Вот только куртку захвачу. У них, в Нормандии, слышал, дожди, – воинственно сообщил свое мнение супруг, поднимаясь из-за стола.

– Поступай, как знаешь. Ты же все делаешь назло мне, – отмахнулась жена.

Разговор об одежде, недвусмысленные намеки на того, кого она намерена в очередной раз обаять, странным образом заставили ее думать не о встрече в имении господина Мартена, а о той, когда они останутся наедине с Огневым. И вряд ли потому, что она вновь окунется в море столь долгожданных любовных страстей. Таня собиралась раз-го-ва-ри-вать. Мало представляя, как удастся вообще перевести встречу в столь необычное для их свиданий русло, президентская дочь тем не менее решила устоять.

Дело в том, что по мере приближения развязки финала с меморандумом ей становилось все более некомфортно. Таня поймала себя на мысли, что неожиданно для самой себя даже думать стала какими-то замыленными политическими штампами и декларациями. Тогда, в 1999-м, идеи, которые ей «надували» в уши жаждущие власти мужики, представлялись заманчивыми и перспективными. Как для нее самой, так и для России в целом. Она уже тогда видела себя первым президентом-женщиной в России, подумывала о первых своих указах, и все чаще, как в говорящее зеркальце, заглядывала в екатерининскую эпоху и даже за океан, где, по достоверным сведениям, Хиллари Клинтон готовилась дать бой за должность президента страны сразу всем мужчинам США разом.

Машину, которую она лихо вела в аэропорт, слегка занесло на вираже. Но и этого было достаточно, чтобы вернуться к реальности. Тем более что Вячеслав, развалившийся рядом, незамедлительно спросил:

– О чем ты думаешь? Я же вижу, что ты постоянно о чем-то думаешь. Лучше за дорогой смотри.

– Не надо мне давать советов, – не повышая тона, отрезала жена. – А думаю, дорогой, возможно о том же, что и ты. Ведь ты думаешь о том, как станешь мужем президента! Думаешь? Кстати, сходил бы в Букингемский дворец и поинтересовался у супруга Ее Величества, каково быть женатым на королеве.

– Хватит. Помолчала бы. Можно подумать, все против твоей воли делалось?

– А я и не говорю об этом. Только когда вела вас к папе, так сказать, за благословением на будущее, у меня еще были какие-то политические амбиции…

– А сейчас, стало быть, их нет? – перебил супруг.

– Представь себе, нет. Или почти нет. Да поймите вы все, что я – баба, наконец, хочу имею нечто наподобие бабьего счастья. Все вокруг меня, слава богу, живы и здоровы. Я хочу, поймите, просто жить!

– Ты уверена, что выступаешь по адресу? Или репетируешь речь, адресованную кому-то другому? – не упустил момента съехидничать муж.

И тут же раскаялся в этом. У жены, сидящей рядом с ним за рулем, летящей неизвестно в какое будущее, было такое растерянное выражение лица, что он невольно пожалел ее:

– Ты понимаешь, что поставлено на кон? Судьба России, па-ни-ма-ешь?

– Не смей пародировать папу. Даже если он, любя, тебе позволяет делать это, все равно не смей. И не надо мне загибать про будущее. Расчет и еще расчет – вот что движет тобою.

– Только мною? Ладно, твой отец в этом действительно святой. А остальные? Да Огнев – он же фанатик. Но уж давно не альтруист. А Эленский?

– Эленский честнее всех вас. Родив идею меморандума, он меньше всего думал о себе. И заметь, не он придумал подводную его часть.

– Кстати, кто все-таки точно знает о нашем дополнении к меморандуму?

Муж попытался этим вроде бы самым банальным вопросом отвлечь жену от трудных мыслей и направить их в русло главной темы нормандского сбора.

– Человек пять, – не утруждая себя пересчетом, предположила Таня. – Понимаю, куда ты клонишь.

– Да, я боюсь, что не все так просто пройдет. А это конец…

– Или, может, начало? Для меня по крайней мере. Мы уже столько лет вместе, дорогой, а ты ни разу не спросил, надо ли мне все это!

Развить тему она не успела, так как «БМВ» въехал на огороженную сеткой площадку частного терминала аэропорта.

– Самолет, кажется, уже прилетел. Сейчас папа мне задаст за опоздание. Скажи, что за рулем был ты. Он на тебя не ругается.

Борис Николаевич и его супруга нетерпеливо блуждали по холлу, сплошь заставленному большими бежевыми креслами и настольными лампами, которые здесь почему-то всегда были включены.

Все нежно расцеловались.

– Ты представляешь, Танюша, что со мной произошло? – прогудел отец.

– Сейчас в машине расскажешь, папочка. Нам надо поспешать, – оборвала его дочь.

– Без нас все равно ничего не начнется, – в своей привычной манере заявил Борис Николаевич.

Тем не менее довольно бодро пошел к машине. Он попытался влезть на переднее сиденье, но уткнулся в рулевую колонку.

– Футы нуты, ножки гнуты, – засмеялся он. – Опять все перепутал. Так всегда в вашей Англии. Когда они, наконец, правильные машины начнут делать?

– Папочка, садись с мамой сзади. Там тебе будет удобнее.

Пока Борис Николаевич влезал на заднее сиденье, мама успела шепнуть Тане:

– Не представляешь, как он разнервничался во Внуково. Он тебе сам расскажет.

Машина резво рванула за ограждение и, выехав на дорогу М-11, набрала скорость. Борис Николаевич вспомнил, о чем хотел сообщить дочери и зятю.

– Представляете, дети, я впервые подвергся шмону в аэропорту.

– Какому еще шмону? – не поняла дочь.

– Какому-какому? Непонятливая ты у меня. Таможня, или безопасность, наверное, все вещи вдруг решила просветить через их телевизор. Любопытная штука. В чемодане вроде бы вещи, а на экране какието одни елки-палки. Как на рентгене.

– С чего бы это?

– А я откуда знаю? Говорят, в целях личной безопасности. Ну и правильно! Я сначала разнервничался, мол, по какому праву первого Президента России проверяют. А потом подумал, что правильно делают…

Борис Николаевич перевел дух и продолжил:

– Террористы кругом распоясались. А чем я лучше остальных граждан?!

Татьяна умело поддакивала, а сама, конечно, соображала, что это неспроста. Никто в машине еще не догадывался, что нынешним утром унизительной процедуре личного досмотра подвергнуты еще несколько высокопоставленных чиновников, чего ни разу с ними не случалось. Единственным человеком, как ни странно, порадовавшимся этому обстоятельству, была сама Таня.

Как потом доложили полковнику Попову, никакого подобия предмета, который был подробно описан в ориентировке, у пассажиров частных самолетов не оказалось.

В городском аэропорту, расположенном недалеко от Темзы, на востоке Лондона, семью Уралова уже ждали два вертолета, а рядом с ними нарезал круги сын Александра Духона Николай, которого отец попросил заказать на свое имя два частных вылета в Нормандию.

Строго говоря, ему не было нужды тащиться сюда. Вертолеты заказаны заранее, а у англичан никогда не было проблем с исполнительской дисциплиной. Поэтому Николай мог не сомневаться, что рейсы состоятся вовремя. Другое дело, что ни на одной лётной карте не обозначалась посадочная площадка в шато. А это создавало пилотам известную трудность.

Поскольку Николай был единственным человеком, имеющим опыт приземления на тамошнем небольшом футбольном поле или непосредственно на площадке перед домом, он сначала решил обойтись тем, что обозначит эту точку на картах пилотов и благополучно удалится. Но тут заартачились хваленые английские вертолетчики. Посадка в таком месте, где кругом стеной стоит лес, штука рискованная. За неимением других экипажей Духон-младший решительно увеличил гонорар за полет и сказал, что полетит с ними.

Узнав о возникшей проблеме и по достоинству оценив действия молодого человека, отец и дочь любезно поблагодарили отпрыска олигарха.

– А я знаю вашего отца, – не упустил случая побеседовать с молодежью Борис Николаевич. – Помнится, лет десять назад я даже награждал его орденом. Простите, запамятовал каким… Но то, что он был первым из олигархов, тьфу ты, понимаешь, черт попутал, конечно, банкиров, кто получил от первого российского Президента орден, – ручаюсь.

Сын олигарха, которого все российские политические премудрости волновали мало, сразу не нашелся что ответить и лишь что-то тихо пробормотал себе под нос. Его манера говорить ужасно тихо раздражала многих собеседников. Как-то, когда Николаю было лет пятнадцать или шестнадцать, друг его отца – Лев Багрянский – по сценарию одного светского мероприятия должен был представить юного отпрыска тогдашнему российскому министру иностранных дел Примакову и герцогу Кентскому.

– Если будешь о чем-то с ними беседовать, умоляю, говори хоть чуточку громче. Вип-персоны не любят напрягать уши, – наставлял его Лев.

– Папа меня учил, что солидный человек никогда в разговоре не напрягает голоса, – пояснил Николай. – Кто захочет – услышит.

Багрянский хотел возразить, но раздумал. В голосе отпрыска он ощутил определенную твердость, граничащую с упрямством.

Вместо этого Лев лишь заметил:

– Ты, видимо, еще маленький и просто пока не знаешь, что от голоса твоего папы порой стены трясутся и люстры позвякивают.

Всю дорогу Таня сидела рядом с Николаем, наискосок от мужа, с отсутствующим взглядом. Такое с ней бывало всегда, когда мозг лихорадочно размышлял.

Полет до имения Духона занял не более часа.

Глава 5

Приземление прошло без сучка и задоринки. Александр искренне и нежно обнялся с молодыми членами семейства. Затем без излишней фамильярности протянул руку Борису Николаевичу, которую тот крепко пожал.

– Пожалуйте в дом, у нас есть около часа, – сообщил он. – Кто чай, кто кофе, кто воду?

Пока домоправительница мадам Жизель готовила напитки, Александр коротко сообщил, обращаясь в основном к Тане, о том, что уже приземлились самолеты из Брюсселя и Вены, а также еще один из Москвы. Ее так и подмывало спросить, что с рейсом из Санкт-Петербурга, но Александр опередил ее:

– Еще два рейса прибудут в течение получаса. Так что вы, Татьяна Борисовна, не последние, как грозились. Но это и к лучшему.

– А кто уже прилетел? – чуть ли не одновременно задали вопрос Уралов и его зять.

– Простите, ей-богу, не знаю. Мой водитель сейчас как челнок мотается между аэропортом и шато господина Мартена.

– Что есть шато? – коверкая слова на манер иностранцев, говорящих по-русски, спросил Борис Николаевич.

– Папа, это большой, обычно старый загородный дом во Франции, – объяснила Таня. – Вот мы сейчас у Александра Павловича в гостях, в его шато. В шато господина Мартена пройдет наша встреча.

– А чем нам плохо здесь? – Борис Николаевич деловито огляделся. – Каково!

Что он этим хотел сказать, так и осталось загадкой. Человек, которому Кремль был обязан своим нынешним великолепием, вряд ли мог бы восхититься чем-то еще.

– Здесь нельзя, – достаточно жестко ответил Духон. – Как мне сообщили, все дороги к моему дому с самого раннего утра находятся под визуальным контролем каких-то машин и людей. Скорее всего, наши «следопыты» уже топчут здешние проселки. Они думают, что встреча состоится здесь. А мой водитель и ваш покорный слуга тем временем везет гостей к режиссеру.

– Все-таки выследили, – разочарованно сказал супруг Татьяны, до этого момента не проронивший ни слова.

– А что ж вы думали? У спецслужб детей нет, – неожиданно сорвалось с языка Духона. – Порой не догоняют, но всегда гонятся.

Духону предстояло запутать незваных туристов на местных дорогах как раз в тот момент, когда его «БМВ» с гостями тронется в шато Мартена. Он был уверен, что проскочит незамеченным. Если, конечно, воспользуется не прямым путем, а сразу свернет на мало кому известную дорогу, что сразу позади дома.

Не очень искушенный в таких делах, он даже не мог предположить, что у московской группы быстрого реагирования, как он обозначил ее для ясности, нанятого транспорта вполне достаточно, чтобы не прозевать ни одну машину, выезжающую из ворот имения.

Гости терпеливо ждали, медленно попивая напитки, принесенные мадам Жизель. Супруга Бориса Николаевича, которую мало интересовали детали, с большим интересом углубилась в осмотр интерьеров шато. Построенный двести лет назад, он сохранил немало любопытных уголков, не тронутых временем и меняющимися хозяевами.

Как ни странно, никто не обсуждал предстоящую встречу. Даже Борис Николаевич смиренно сидел в уютном кресле и не выступал.

«Наверное, готовят свои эмоции и мысли для встречи, – подумал Александр. – Как спортсмены перед стартом».

– Господа, – обратился он к гостям. – Думаю, максимум через полчаса тронемся. Все рейсы прибыли, и гости едут к месту встречи. Как только мой человек позвонит и сообщит, что все гаранты уже у месье Мартена, мы тронемся.

– А не помешают ли боевые соплеменники этому движению? – спросила Таня.

– Не думаю. Скорее, их задача – лишь установить наблюдение, ну там, всякие подзорные трубы, прослушка, иная ерунда.

Тем временем водитель Арсен упорно вел семиместный автобус с прилетевшими гостями заранее проложенным маршрутом. Он с любопытством поглядывал в зеркало заднего обзора, пытаясь узнать пассажиров. Что-то знакомое угадывалось в лице крупного рыжего мужчины. Но кто этот эмигрант с Западной Украины, нашедший благодаря знанию французского приют в доме Духона, никак не признавал.

Первым прилетел самолет из Вены, из которого вышел Дедов. Буквально сразу за ним приземлился борт из Брюсселя, доставивший Хохлова и Корнюшенко.

Арсен краем уха слышал, как оба живо обсуждали полное отсутствие таможенного персонала здесь «на границе» и то, что никто даже не взглянул в их паспорта.

Примерно через полчаса один за другим приземлились еще два рейса из Москвы, о чем Арсену сообщил грузчик аэропорта.

– Они что, прилетели к твоему хозяину в гости? Наверное, на день рождения? – вежливо, но настойчиво допытывался он у водителя, который в течение последних месяцев словно прописался в аэропорту.

– Не знаю, – не менее вежливо отмахивался Арсен, который в этот момент заметил на стоянке черный джип, из которого вышли двое. Они явно не знали, входить в здание или нет. Но в итоге удовлетворились тем, что сквозь стеклянный фасад «внутренности» были видны как на ладони.

Судя по всему, эта парочка увидела все, что нужно, и осталась прогуливаться снаружи, Тем более что обещанного на первую половину дня занудного нормандского дождя, к счастью, не было. Ярко светило солнышко, а на небе не наблюдалось ни одного облачка.

– А может, они, как и твой хозяин, прилетели покупать себе нормандские шато? И что они нашли хорошего у нас? Дожди, сыр да молоко… Ты подсказал бы им поискать имения в Бургундии или Провансе. Там вино, масло, тепло…

– Если меня послушают. Ты же знаешь, Рене, у богатых свои причуды. Что у русских, что у вас, у французов.

На посадку стал заходить еще один рейс – из Санкт-Петербурга, и вслед за ним – последний в этот день – из Москвы. Шоферу было все равно, кто именно прибыл. В данный момент его больше волновало количество гостей и как их всех разместить в микроавтобусе.

Последний рейс прилетел примерно в шестнадцать часов, на нем еще двое пассажиров.

Как было велено, Арсен спешно позвонил своему хозяину:

– Их семеро. Всего семеро! Ровно столько, сколько мест в автобусе.

– Поздравляю, – подбодрил Духон. – Теперь тебя точно жандармерия не остановит за превышение количества пассажиров в автобусе. Старик, ну-ка опиши гостей. Нет ли там, часом, заблудших овечек?

Сквозь стеклянную стену аэровокзала Арсен оглядел компанию:

– Один такой с короткой стрижкой. Как раньше стригли. Рыжий. Очень знакомое лицо.

«Огнев», – предположил Духон.

– С ним кто-то бородатый. Немытый. Еще два пожилых. Один почти лысый и седой, такой рыхленький дедушка. Другой, коренастый, тоже старый, но будет покрепче. Явно не русский. Может, турок? Я таких в Стамбуле много видел. Четки перебирают.

– Ты меньше комментируй, а то увлекся, – оборвал его Александр. Он уже понял, что речь идет о Дедове и главе Приволжской республики Бурнусове. А бородатый скорее всего Дорошин.

– Извините, пожалуйста. Еще один плотный такой мужчина. Тоже очень знакомое лицо. Пиджак застегнут на все пуговицы.

– А остальные?

– Еще один такой высокий, добродушный. Все улыбается. И что-то рассказывает и рассказывает. Вроде бы чем-то недоволен. И еще мужик, похож на Чебурашку, ушастый и лысый.

«Это Хохлов», – понял Александр.

– А ты, Арсен, прямо художник. Точно образы рисуешь.

– Спасибо и пожалуйста, Александр Павлович.

На самом деле кто эти двое, он так и не понял. Похоже, «плотный», «застегнут на все пуговицы», это Илья Суворов. А кто такой улыбчивый рассказчик? Как и большинство гарантов меморандума, Духон наверняка всех не знал. Единственное, что он сразу понял из живописаний Арсена, что Бориса Платоновича среди прилетевших не было. И не мог понять – почему.

Духон не знал, что произошло прошлой весной в Киеве и какую роль во всем этом сыграл один из отцов меморандума.

«Нет уж, об этом я точно порасспрошу Таню, – решил он. – Это принципиально».

Его мысли прервал нетерпеливый голос Бориса Николаевича:

– Не пора ли нам в путь-дорогу?

– Сейчас, Борис Николаевич, мы не можем рисковать. Пока основная группа не прибудет на место, нам трогаться нельзя, – терпеливо объяснил хозяин дома. – Понимаете, та публика, что с раннего утра бороздит наши здешние дороги, все еще уверена, что встреча состоится именно здесь, у меня. Они и за автобусом пока беспечно следят, так сказать, вполглаза. Надо как раз воспользоваться этим и незаметно проскочить.

– А сумеют ли? – искренне забеспокоился Уралов.

– Успеют, – ответила за мужчин Таня.

Она держалась молодцом, ничем не выдавая душевных бурь, бушующих в сердце.

Дочка с мамой неспешно попивали чай, который уже в третий раз принесла мадам Жизель.

Со знанием дела, как мог слышать краем уха Духон, они увлеченно обсуждали ткани, которыми были обиты стены практически всех комнат этого шато. Особенно те, чей рисунок был придуман самим Эдгаром Дега, почти двести лет назад гостившим здесь.

Вновь зазвонил телефон. Это был Багрянский, коротающий время с доктором в доме Мартена.

– Режиссер волнуется. Когда планировать обед: до совещания или после?

– Ну конечно, его волнует обед… Ты, часом, не знаешь, что на сей раз он придумал? У него же нет других проблем.

«Можно подумать, что тебя обед не волнует. Или я не знаю тебя», – чуть не сорвалось с языка Багрянского. Но он сдержался, тем более что Духон все же высказал свое мнение по поводу обеда:

– Только после. Хотя уже жутко хочется есть. – И без перехода спросил: – Слушай, писатель, ты случайно не знаешь, где наш друг, господин Тьерри?

– А я его и не видел. Знаю, что он с самого утра где-то на дорогах. Знаю даже, что у него есть вертолет. И вообще в округе происходит что-то загадочное. Табачников слышал, как о чем-то таком говорили служащие месье Мартена.

– Интересно. Слушай, как Арсен приедет, сразу воспользуйся телефоном, который я тебе дал на всякий случай. Я позвоню на него, когда будем выезжать. Чип в нем заменен и не прослушивается. Ты же у нас как телефонный справочник. Помнишь мой старый венский номер мобильника? Если что, звони на него. Он, кстати, здесь берет лучше, чем московский.

«А он волнуется», – подумал про друга Лев. Хотя в последнее время он стал замечать за Александром некое подобие равнодушия к событиям, которые по воле судьбы этим летом вдруг вновь завертелись вокруг него. «Наверное, тоже тонет в сомнениях!»

Оставаясь во многом сторонним наблюдателем во всей истории вокруг меморандума, Лев поначалу свято верил в историческую правоту гарантов этого документа, тем более что Духон сначала сам был его убежденным последователем.

Но научившись ловить, а затем по-разному толковать случайно оброненные фразы друга, Лев стал все больше и больше ощущать в них некие сомнения: а туда ли мы все плывем?

Глава 6

Оперативный штаб группы Попова и Мацкевича уже к девяти утра был развернут в крохотном отеле «Нормандия» городка Гасе, располагавшегося поблизости от имения Духона. Еще минувшей ночью московские службы обеспечения операции договорились, что спецрейс с тремя группами оперативников прилетит в аэропорт города Руан, куда регулярно выполнялись международные рейсы. А следовательно, их прибытие не привлечет особого внимания.

Другие пять групп, прибывшие в отель городка рано утром из Бельгии на семи арендованных автомобилях, взяли на себя заботу за спецгруз, предназначенный для аудиовизуального наблюдения. И тем самым избавили группы, прилетевшие из Москвы, от опасности засветиться на контроле в аэропорту.

Наконец еще одна группа из четырех человек, которая уже давно «толклась» на местных дорогах, обеспечивая Москве контроль над предполагаемым местом событий, ожидала на месте. Она и рекомендовала Москве снять отель этого заштатного городка, соседствующего со знаменитой деревней, обеспечивающей добрую половину мира сырами камамбер.

В самом большом из номеров отеля на свободных стенах уже висели две увеличенные карты провинции Орн. Еще одна, более подробная, была развернута на столе. Временный начальник российского «десанта» полковник Попов пребывал в приподнятом настроении. Все оперативные группы уже находились на своих местах, которые Анатолий Петрович определил им после консультаций с Мацкевичем и старшим офицером той самой, почти уже местной группы – майором по фамилии Понсен. Его предки были обрусевшими французами и бережно сохраняли в семье язык предков. Что, собственно, и предопределило судьбу всех ее мужчин. И дед, и отец, и, наконец, внук Виктор служили в спецслужбах. Виктор не только прекрасно говорил на французском языке, но и своим обликом здорово походил на ярко выраженного парижского щеголя – набриолиненый хохолок волос, светлые брюки и тонкий оранжевый свитер.

Докладывая Попову свои предложения по размещению мобильных бригад, он мотивировал их тем, что ни за кем из прибывающих гостей нет никакой необходимости гоняться по всей Нормандии.

– Достаточно выставить пост в аэропорту Кан, оттуда получать оперативную информацию о том, кто прилетел, и засечь момент, когда гостей повезут в дом Духона, – уверенно докладывал он, тыча указкой в карту. – Одна бригада – номер один, где старшим буду я, встретит их в порту и станет сопровождать по всему маршруту. Еще одну бригаду, под номером пять, предлагаю держать здесь. – Понсен указал на перекресток дороги Д-13 чуть ниже мэрии Гасе. – Там рядом строительный двор, откуда удобно вести просмотр, – добавил он. – Бригада номер три возьмет мини-вэн под свой контроль, если тот проследует со стороны городка Трун. Подъезд к шато со стороны города Аржентан возьмет на себя бригада номер четыре. Вот это место. Тут, сразу скажу, не укрыться. Да и не надо этого делать. В худшем случае пусть ребята изобразят, что сломались… Машины номер два и шесть займут позиции на съездах с Д-4 и Д-33. Но только с севера. Этой дорогой гости вряд ли воспользуются, но отсюда удобное место для подскока к другим точкам. И последняя точка, номер семь, – совсем уж рядом, извините, по соседству с мусорными баками на перекрестке, который ближе всего к искомой точке.

Виктор Понсен указал на карте и ее.

– С этим ясно, примем за основу, – сказал Попов, поворачиваясь к офицерам: – Все равно у нас в запасе другого ничего нет. А Виктор здесь уже, можно сказать, обжился. Вопросы есть?

– У меня имеется. К товарищу майору, – откликнулся на предложение Мацкевич. – Ваша уверенность, что встреча пройдет именно в замке Духона, основана лишь на сообщениях местного информатора?

– Так точно. Этот информатор как раз и повезет гостей из аэропорта в дом.

– Как интересно, – не преминул заметить Мацкевич, – мы о нем слышали еще в Москве, но как-то недосуг было спросить: а кто он такой?

– Да, это верно, – поддержал его Попов.

– Охотно удовлетворю ваше любопытство, господа. Наш информатор, представьте себе, нелегальный эмигрант с Украины. Мы «пробили» его по всем каналам. Сами французы из дома Духона – повариха и садовник – охотно его сдали лично мне, когда мы разговорились за пивом в Гасе. Ну я на этот крючок бедного хохла и взял. Он даже не сопротивлялся. Скис, как член без работы, – совсем неинтеллигентно высказался майор. – Он и сообщил нам то, что непосредственно слышал от хозяина. Что, дескать, сам Уралов прилетит к нему прямо в дом на вертолете из Лондона. Только после этого именно шато мы опутали паутинкой.

– Что-то мы пока не слышали, чтобы здесь пролетал вертолет, – вставил реплику Попов.

– Видно, пока рано. Или уже поздно. Ведь Уралов мог прилететь раньше вас, – терпеливо пояснил майор.

– Ну-ну, посмотрим. Стало быть, иных вариантов мы не рассматриваем, – сделал вывод Мацкевич. – А если они все вместе соберутся и отправятся в какой-нибудь ресторан? Как тогда мы узнаем, что происходит внутри него? Или тоже опутали все, как вы выразились, паутинкой?

– Товарищ полковник, – с укоризненной ноткой произнес Понсен, – вы, видно, нас уж совсем ни во что не ставите. Докладываю. Мы добросовестно прочесали все рестораны, залы, клубы, которые были бы пригодны для проведения встречи персон столь высокого уровня. И ничего. Это я заявляю авторитетно.

– Ну что ж, примем к сведению. Теперь же все по местам, – скомандовал Попов, как бы подводя итог совещания. – По ходу операции, в любых нештатных ситуациях – тут же связываться со мной или полковником Мацкевичем.

…Было уже где-то около четырех часов дня. Главная площадь Гасе вновь стала оживать после сиесты. Разом, как по мановению дирижерской палочки, открылись магазины. За пивом и кофе в трех здешних кафе вновь уютно устроились туристы вперемешку с местными завсегдатаями.

Но выглянувшему из окна в этот момент Попову, голодным взглядом провожавшему Мацкевича в магазин за сыром, хлебом и водой, не удалось долго любоваться всей этой идеалистической картиной. Зазвонил телефон, заставивший полковника вздрогнуть.

В трубке раздался картавый голос майора Понсена:

– Не понимаю, что происходит, товарищ полковник. Я лично наблюдаю в бинокль, как какие-то люди остановили мини-вэн с гостями из аэропорта. Они, кажется, уводят водителя…

– Этого вашего осведомителя? Арсена, кажется? – на всякий случай уточнил Попов.

– Именно его, товарищ полковник. Подождите секундочку…

– Где вы находитесь?

– Поблизости от точки, где находится третья бригада. Вижу, как на место водителя собирается сесть какой-то человек… Вижу, как из автобуса вылезают некоторые пассажиры. Ничего не понимаю…

– Кажется, приехали. Пойду узнаю, что случилось, – шепнул Хохлов, обращаясь к Огневу.

– Я тоже пойду, – вызвался бывший губернатор Дальневосточного края Корнюшенко.

– И вы туда же. Сидите! – приказным тоном отрезал Огнев и рукой перекрыл выход. – Без вас разберутся.

– Как они разберутся? А я знаю французский. Немного, – стушевавшись, добавил Корнюшенко.

– Сидите, Дорошин тоже знает его. Потом, вы забыли, что есть еще английский, – парировал Огнев. На самом деле он не желал, чтобы кто-то еще, кроме его доверенных людей, знал истинную причину остановки. Мало ли что случилось?! Зачем преждевременно паниковать?

Огнева неожиданно поддержал Бурнусов:

– Правильно. Зачем создавать излишний ажиотаж, господа?

Практически одновременно со звонком полковнику Попову зазвонил телефон и в доме Духона.

– Как высадили? Кто? Что за фокусы? Где вы находитесь? – Но увидев, как на его вопросы резво отреагировала глазами Татьяна, Александр тотчас вышел в другую комнату.

– Мы уже близко. Минут десять назад проехали Трун. Кто остановил, я не знаю. На крутой машине, – блеял в трубку его водитель, явно не понимая, что происходит. – Один из них приказывает мне передать руль другому человеку.

– Как передать руль? Пошли его на три буквы.

– Он не поймет. Он – француз.

Духон растерялся. Он почему-то был уверен, что Арсена с гостями тормознули русские, скорее всего те «пассажиры» черного джипа, которые терлись в округе в последнее время.

– Один из них говорит, что вас знает, и просит передать ему трубку.

«Час от часу не легче», – подумал Александр и велел передать трубку. Он услышал английскую речь, но никак не мог понять, кто говорит. Только через какие-то мгновения он стал ловить обрывки фраз и понял, кто это.

– Месье Тьерри? Это вы?

– Да, это я, – обрадовался собеседник, продолжая говорить по-английски.

Духон понял из его фраз, что все в порядке.

– Мои действия обусловлены поставленной задачей по организации встречи. Я сам поведу машину с вашими гостями к господину Мартену.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, Духон попросил передать телефон Арсену.

– Выполняй, что тебе велят, – коротко сказал он и, повесив трубку, вернулся в зал, к семейству Уралова. – Только что мне звонили с дороги. Все в сборе. Гарантов уже сопровождают специально обученные люди, которые обязались обеспечить безопасность нашей встречи.

– Какие такие люди? – встрепенулся Борис Николаевич. – У нас что, своей охраны мало?

– Папа, ты забыл. Мы же обговаривали, что в целях конфиденциальности прилетим к Александру Павловичу без охраны. Тебе здесь помогают французские добровольцы.

– Это наверняка мой друг Ширак позаботился, – удовлетворенно пробасил Борис Николаевич.

Ни дочь, ни тем более Духон не стали его переубеждать.

Тем временем майор Понсен продолжал вести свой телефонный репортаж с места событий, у которого был один-единственный слушатель.

– Они ведут с кем-то телефонные переговоры. Нет, виноват. Уже закончили. Тот, кто, судя по всему, там старший, идет назад к мини-вэну…

– Ты можешь его достать объективом? – спросил Попов. – И сразу же переслать мне?

– Не уверен, но попробую.

Понсен сделал несколько «скорострельных» фотографий и тотчас передал похожий на фотоаппарат прибор кому-то в глубине черного джипа.

Спустя несколько секунд на одном из мониторов в номере отеля связист Попова принял достаточно четкое изображение сосредоточенного, явно уже немолодого лица мужчины.

– Смотри, какой гусь, – невольно вырвалось у Попова.

– Это вы про меня?

– Да нет, про твою фотомодель. Что у вас там сейчас происходит?

– Они как раз трогаются.

– Организуйте преследование. Где точно вы находитесь?

Попов жестом показал только что вошедшему с кульками Мацкевичу подойти к одной из карт, чтобы отметить место.

– Я уже говорил. На Д-13. Это в шести километрах в направлении Гасе.

Мацкевич нашел на карте это место и взял портативную рацию.

– Подожди, я сам, – тут же забрал ее себе Попов. Штабную радиоволну слушали все машины. – Слушай, Понсен. Делай, что хочешь, но этот, как ты зовешь, мини-вэн с подписантами не упускай. Кровь из носу, ведите до конца. Каждые пять минут докладывать.

Попов отложил рацию и повернулся к связисту:

– Отправили в Москву фотографию?

– Так точно. Просил идентифицировать как можно быстрее. Обещали, – бодро ответил молодой лейтенант. Впрочем, как и все участники операции, он тоже был в гражданской одежде.

Попов выжидающе посмотрел на Мацкевича:

– Как все это понимать, Леонид Сергеевич?

– Ручаться, конечно, не могу, но, полагаю, это как раз то, чего я боялся.

– Что значит «то»? Говори яснее. Без выпендрежа, как ты умеешь.

– А то, что они едут не к Духону, а куда-то еще.

Не поворачиваясь к начальнику, Мацкевич уставился в карту, будто она могла дать ему сколь-нибудь удовлетворительный ответ.

– К сожалению, информации крайне мало. Даже для гаданий на кофейной гуще, – раздумчиво произнес Мацкевич. – Может, сейчас что-то прояснится.

Он кивнул в сторону рации, которая как раз в тот момент ожила.

Резко схватив трубку, Попов закричал:

– Кто на связи?

– Это опять я, – доложил Понсен.

В его голосе не угадывалось абсолютно никакого оптимизма.

– Они как сквозь землю провалились.

– Как это провалились?

– Вот так. Нет их. Нигде.

– Я их вижу, – неожиданно вклинился в диалог старший офицер из бригады 3. – Они мчат на всех парах по направлению к пункту Эксме или Экме, не знаю, как правильно произносится. Сворачивают на Д-14. Преследуем.

– Вас понял, догоняю, – сразу отреагировал Понсен.

– «Четвертый», – снова подал голос Попов. – Они движутся по направлению к тебе. А ты уже успел уехать?

– Не совсем, – невнятно пробормотал «четвертый». – Возвращаюсь к базовой точке. Что они делают?

– Это вы кому? – не понял Попов.

– Они съехали на дорогу А-28, в сторону севера.

– Как они могли съехать на нее? – возмутился Мацкевич, да так, что слышно было не только в переговорных устройствах всех бригад, но и под окнами отеля, где несколько человек уютно грелись за столиками кафе.

– Этот автобан еще не введен в эксплуатацию, – тут же откликнулся Виктор Понсен как наиболее сведущий в местных транспортных тонкостях.

– Я это и хотел сказать, – подхватил Мацкевич. – Когда мы еще двигались сюда из Руана, то несколько раз ее пересекали. Там же сплошь и рядом заграждения, «кирпичи» на указателях. Там нельзя ездить.

– Значит, кому-то все-таки можно, – резонно заметил Попов и тут же скомандовал по рации: – Висеть у них на «хвосте» любой ценой. В конце концов, вы не на «жигулях», а на японских внедорожниках.

– Сейчас где-то соскочим на эту трассу и догоним их драндулет, – заверил Понсен.

Джип, на котором он ехал, и вправду лихо развернулся на ближайшем «блине», которыми изобиловала дорога-138, и смело нырнул к съезду на запретную трассу. Дальше все произошло настолько быстро, что никто из экипажа джипа даже не успел сообразить, что к чему. Из-под моста, совсем недавно перекинутого через дорогу, выскочила полицейская машина. И тем самым перекрыла выезд. Из нее вышли два офицера местной жандармерии и направились к джипу.

Не выходя из него, Понсен сообщил о происшествии Попову.

– Не забудь, у вас машина, взятая напрокат в Брюсселе. Ври, что ошиблись дорогой, – только и успел посоветовать полковник, перед тем как Понсен отключил рацию.

– Мы увидели, как перед нами на дорогу съехал мани-автобус с местными номерами, и решили, что дорога А-28 уже открыта, – на ходу начал сочинять майор Понсен подошедшим жандармам.

– Предъявите права, – невозмутимо перебил его полицейский. – А, русские! – воскликнул он. – Я где-то даже читал, что вы лихие водители. Но не до такой же степени, чтобы позволять себе в чужой стране ездить по своим правилам. С вас штраф, господа, девяносто евро.

– Вот, возьмите сто и позвольте нам продолжать путь.

– У меня нет десяти евро сдачи.

– Не беспокойтесь, возьмите их себе, – сказал майор и тут же пожалел об этом.

– Вы предлагаете должностному лицу взятку? – повысил голос полицейский.

– Вы неправильно меня поняли.

– Я вас правильно понял. У вас на редкость хороший французский.

Понсен уже понял, что отвертеться, равно как и догнать мини-вэн, им уже не удастся. И потому, повернувшись к одному из своих напарников, тихо сказал, чтобы тот связался со штабом и объяснил что к чему.

– Я буду жаловаться на вас. Вы только что пропустили машину, которая совершила то же нарушение, что и мы.

– Никаких объяснений с моей стороны вы не дождетесь, – раздраженно сказал полицейский. – Сюда едет старший по чину, пусть он с вами и объясняется.

Действительно, со стороны Гасе к ним на всех парах несся какой-то автомобиль, который остановился метрах в десяти от места дорожной разборки. Велико же было удивление Понсена, когда он увидел идущего навстречу того самого мужчину, который не более получаса назад снял Арсена с пробега.

– Вот, господин недоволен, почему одним разрешен здесь проезд, а другим – нет, – обратился полицейский к незнакомцу.

– А вы бы объяснили господам, офицер, что в радиусе пятидесяти километров сейчас проходят съемки нового панорамного фильма господина Люка Мартена про Жанну д’Арк…

В этот момент, словно туча, по более высокому краю дороги А-28 пронесся табун лошадей, на которых восседали закованные в латы всадники с копьями наперевес.

– …который нанял нашу специализированную службу для обеспечения безопасности проведения съемок. Что мы, с вашего позволения, и делаем. А эта недостроенная дорога используется для более мобильного передвижения техники и людей, обеспечивающих съемки, – закончил объяснения незнакомец.

Издалека донесся тяжелый гул – как будто где-то по соседству рушились стены. Обалдевший от только что услышанного, майор Понсен вопросительно взглянул на человека, перекрывшего ему дорогу.

– Это километрах в двух отсюда рушатся стены замка, который штурмуют сторонники Жанны. Ну и, конечно, пиротехники стараются, – пояснил француз.

Договорить ему не удалось, так как в его кармане включилась портативная рация.

– Оказывается, не только вы стремитесь прорваться на запрещенную к проезду дорогу, – хитро улыбнувшись, поведал он майору. – И что любопытно, у них машина такая же, как и у вас. И даже номера бельгийские. Путешествуете группой, господа? Ну-ну. Если это так, то предупредите всех своих туристов, чтобы они не нарушали законы Французской Республики, а то представителям местной жандармерии придется их вылавливать и отправлять в участок. Счастливого путешествия, господа.

– Постойте, они не могут уехать, пока не уплатят штраф, – оживился молчаливо стоящий все это время рядом дорожный полицейский. – А я пока оформлю бумаги.

– Это уже ваши формальности, – заметил мужчина в черном костюме. – Мне надо торопиться. Похоже, ваши друзья-туристы устроили в закрытом районе настоящие гонки. – Последняя фраза относилась к Понсену. – Вы, случайно, не в Ясеневе изучали французский? – Произнося это, человек буквально притиснулся к уху майора. – А стажировались, разумеется, в Сорбонне. У вас замечательный язык, месье.

– Я по происхождению француз в седьмом колене, – чуть было не завелся майор. Хотя, в отличие от подковырок насчет его французского происхождения, сопровождавших Понсена в России, незнакомец говорил приветливо и даже искренне. Скорее всего, он не столь хотел похвалить стоявшего перед ним симпатичного мужчину за знание языка, сколько намекнуть, где действительно была хорошая школа подготовки офицеров внешней разведки страны. Понсен мгновенно понял, на что намекает этот уже немолодой худющий француз и кто стоит перед ним на самом деле.

– Спасибо за комплимент, – пробормотал он и направился к своей машине.

– Ты поедешь с полицейским в город и заплатишь штраф, – уже совершенно другим голосом приказал он одному из пассажиров джипа.

Виктор тут же вызвал по рации штаб.

– Вы знаете, кто преградил нам дорогу? – с места в карьер спросил он Попова.

– Уже знаю, обрадовали, – ответил тот, перейдя на волну исключительно этой бригады. – Москва сообщила, что это большая шишка внешней разведки. Правда, бывшая… Это дает нам право не очень-то обращать на них внимание.

– Но там у них какие-то съемки, – возразил Понсен. – Режиссер Мартен снимает в этой зоне свой очередной фильм.

– Какой такой Мартен? Ничего не хочу слышать. Вы должны определить точку, куда движется автобус с гостями Духона. Во что бы то ни стало.

«Если догоним», – подумал Понсен, а вслух подчинился:

– Слушаюсь, приступаем к дальнейшей погоне.

– И осторожно. Не дай бог кого задавите. Хлопот не оберемся. – Последние команды Попов давал уже на общей волне. Чтобы слышали все бригады, участвующие в погоне.

Отъехав с места происшествия, Пьер Тьерри позвонил в шато Мартена по телефону Багрянского, но ответил доктор Табачников.

– Доктор, быстро свяжитесь с месье Александром и скажите, чтобы он тотчас выезжал с гостями. Все идет по плану, но тем не менее пусть придерживается маршрута по дороге Д-4 на юг до развязки № 138, там мы ему расчистили путь.

– Понял, выезжаем, – сказал Александр в ответ на звонок Табачникова.

Уже в дороге пассажиры олигарха увидели конницу. Живее всех отреагировал на это Борис Николаевич.

– Это что же за спектакль? – полюбопытствовал он.

– Папа, ты разве не видишь, на лошадях всадники с копьями и щитами? – обернулась к отцу Таня, сидящая рядом с Духоном.

– Кино снимают, – более тактично, чем дочь, пояснил Александр. – Это, кстати, господин Мартен придумал специально для того, чтобы оградить нас от возможных нежелательных гостей во время проведения нашей встречи.

Говоря это, Духон сам был удивлен происходящему.

– И это что, игра? Все декорация? – громко удивился супруг Татьяны, который со своей стороны никак не мог хорошо разглядеть происходящее за окнами автомобиля.

– Выходит, игра, – невесело согласился Духон.

– А кто за весь этот спектакль платит? – вновь поинтересовался Борис Николаевич, до которого наконец дошел смысл разговора. – Мы?

Духон не стал уточнять, кто имелся в виду под многозначным местоимением «мы».

– Платит всегда постановщик, – философски заметил он, а про себя подумал: «Ну и выступает месье Мартен. Круто ставит спектакль».

Оставшуюся часть дороги к режиссеру он думал о предстоящей встрече. Что движет этими людьми, которых поначалу связала подпись под меморандумом, а теперь тайный сбор в далекой Франции.

Прежде всего Огнев. Духон безмерно удивлялся его фантастической решительности и упорству в любой жизненной коллизии. И когда речь шла об отстаивании экономических реформ начала девяностых – ничего, кроме восхищения, это не вызывало. Но так ли бескорыстен сейчас главный идеолог «подводной» части меморандума?

Другое дело – Дедов. Всегда лояльный игрок в команде власти, он и меморандум подписал, потому что был в этой команде. Даже, как говорили, самостоятельно привлек еще гарантов из числа губернаторов. А сейчас? Старика во фронду потянуло? Странно. На Президента вряд ли может обижаться. Недавно лично им был обласкан, когда тот приехал в его старинную русскую вотчину. Или президентские чиновники достали? Тогда весьма похоже на Деда.

Надо с ним хоть парой слов перекинуться. Без свидетелей…

Корнюшенко? Этот – еще та лиса. Вот уж удивится Багрянский, когда тот появится у Мартена. Еще бы, будучи губернатором, этот фрукт лично кормил Льва разными морскими гадами. Чего его принесло сюда? Карьера фактически закончена. Впрочем, может, и тронулся в дорогу потому, что еще надеется поймать жар-птицу за хвост?! В отличие от Деда он сравнительно молод. Почему бы и нет? Мало ли как судьба повернется…

Впрочем, Духону он был совсем неинтересен. Как, собственно, и волжский политический тяжеловес Бурнусов. Этот всегда и при всех сам себе на уме. Боец – этого не отнимешь. Бесспорно. Но что здесь-то ему нужно? Каков корыстный интерес? Без козырного интереса Бурнусов не делает ничего.

Хохлов оказался среди подписантов наверняка за личную преданность и как единственный надежный до конца представитель спецслужб.

Вот в чем Александр был уверен на все сто процентов, так это в том, что милый его сердцу Илья Сергеевич Суворов оказался здесь потому, что выполняет личное поручение Президента. Нейтрален, порядочен, предан. Тем более что Президент лично пригласил его в круг гарантов меморандума. Вспомнив о Суворове, Духон машинально посмотрел в зеркало заднего вида на Бориса Николаевича, который с неподдельным интересом наблюдал за дорогой.

Кстати, дорога… Уйдя с головой в свои размышления, Духон вел машину практически на автопилоте. Что в данных условиях было недопустимо.

«И что это я уставился на Бориса Николаевича? – попытался вспомнить Александр. – Что-то в связи с уважаемым Игорем Сергеевичем, обязанным Семье, возможно, даже больше, чем пославшему его сюда Президенту». Но додумать мысль Александр не успел: перед его темно-зеленым «БМВ» с почтенными пассажирами раскрывались тяжелые деревянные ворота.

– Что все это может значить? – Не скрывая своего раздражения, полковник Попов пытал полковника Мацкевича в номере отеля «Нормандия». – Машины с подписантами как сквозь землю провалились. Что докладывать будем? Кушаков, поди, уже извелся…

– Не «мы» будем докладывать, а лично вы, дорогой мой Анатолий Петрович.

Мацкевич сидел на кровати и жевал сэндвич с тягучим нормандским сыром, который пару часов назад притащил из местного супермаркета.

– А начальству доложите, что сегодня будем слушать тишину в доме Духона, которую с идеальным качеством звучания донесут до нас все эти сверхчувствительные микрофоны, которыми, как я понимаю, ваш болван утыкал всю округу и этот самый дом.

Болваном скорый на язык Леонид Сергеевич не очень-то заслуженно обозвал майора Понсена, который пару минут назад после своего невразумительного доклада покинул штаб операции.

– Ты опять в своем репертуаре. Ладно тебе, нам сейчас не до препираний. Дело говори.

– А по делу – ничего страшного. Боевая операция. Хорошо, что никто из наших ребят в их французскую кутузку не угодил. – Мацкевич наконец дожевал бутерброд и запил давно остывшим кофе. – Кушаков теперь знает, кто против нас здесь играет. Кадровый разведчик! И заметь, они здесь дома, а мы, как на краешке скамейки, тут устроились.

– Это все оправдания. Кто их будет слушать?! А что по делу?

– По делу?! По делу. Они встретились. По большому счету даже не важно, где. Хотя круг их возможного нахождения очерчен.

Оба полковника взглянули на карту, на которой синим фломастером был нанесен скорее овал, а не круг, в сердцевину которого попали четыре деревушки.

– Сейчас они закончат свой спектакль с киносъемкой, которую здесь, как выяснилось, устроил режиссер Мартен. И мы займемся в этом кругу некими изысканиями. Искать будем.

– Кого искать?

– Как кого? Этого самого Мартена. То, что происходит здесь, с ним какой-то ниточкой связано. А о чем московские гости здесь беседы поведут, я вам, коллега, по дороге домой расскажу. С точностью до девяноста процентов. А вы запротоколируете.

– Шутишь? – усомнился Попов.

– Ничуть. Просто надо суметь встать на место каждого из наших «подопечных».

Глава 7

В подчеркнуто сдержанном полумраке холла, куда гостей привела открытая настежь большая парадная дверь, первое, что услышала Татьяна, был приветливый женский голос с налетом некого иностранного акцента.

– Ну, наконец добрались, – сказала обладательница голоса. – Все вас ждут.

«Что за новости?! Не по сценарию, – подумала Таня. – Женщин здесь быть вроде не должно».

Гости разом повернулись на голос. Женщина в центре холла была в коротком черном платье от Шанель и широко улыбалась. Именно эта улыбка и выдавала в этой молодой женщине что-то знакомое, уловимое.

«Где я мог ее видеть?» – мучительно вспоминал Духон.

Первым, как ни странно, нашелся Борис Николаевич. Он нежно высвободил руку супруги, державшую его под локоть, и направился к незнакомке.

– Разрешите представиться, Уралов, – прогудел он.

– А я вас узнала, господин Президент.

– Правильно говорите мадам. Бывших Президентов не бывает. А вас, позвольте спросить, как величать?

– Мила. – Молодая женщина еще больше «распахнула» свою неотразимую улыбку. – Мила Майевич. Вы меня явно не узнали.

Зато ее мигом узнали остальные гости, включая супругу Уралова, которая в отличие от мужа оказалась в курсе современного мирового кино.

Ну конечно же, перед ними Мила Майевич, жена господина Мартена. Или бывшая жена.

Все дружно стали знакомиться и интересоваться, где остальные гости.

– Люк угощает их напитками. Пусть гости отдышатся после трудной дороги. Так сказал он.

– Ну что ж, присоединимся к ним. Мы тоже не против отдышаться после трудной дороги, – весело и непринужденно предложил Духон. – Причем способом, который выбрал господин Мартен.

– Я тоже «за», – мгновенно поддержал Борис Николаевич, но, поймав укоризненный взгляд супруги, добавил: – Так сказать, теоретически.

– А вы – сосед Люка? Угадала? – обратилась Мила к Духону. – Немало о вас наслышана.

– Польщен, – галантно поклонился Александр и поцеловал звезде руку.

Последними обменялись рукопожатиями дамы. И все дружно отправились вглубь дома по длинному коридору, который привел их в большой, наглухо задрапированный во все черное зал, без излишеств.

Сидящие в многочисленных креслах, кто с бокалами, кто с чашками в руках, гости Мартена вели непринужденные беседы. Царствовал над всеми, несмотря на свой скромный рост, хозяин дома. Рядом с ним стоял Пьер Тьерри – главный герой недавних дорожных приключений.

Александр выхватил взглядом Табачникова, который безостановочно что-то переводил, и понимающе развел руками: мол, такая нынче твоя планида, доктор.

Увидев компанию вошедших людей, все дружно повскакивали из кресел и бросились навстречу – здороваться. Стоящий ближе к дверям Багрянский с нескрываемым любопытством разглядывал людей, большинство из которых так близко видел впервые. От его взора не ускользнуло, как Мартен первым бросился навстречу Уралову, будто увидел старого приятеля, и долго тряс его руку. Лев также заметил, что Духон перемолвился парой слов с Дедовым, а затем обнялся с Суворовым.

Когда первые минуты общей эйфории от встречи остались позади и почти у каждого из присутствующих возник резонный вопрос: «А что же дальше?» – хозяин шато попытался взять бразды правления в свои руки. С помощью пульта в руке Мартен, как волшебник, убрал правую стену зала, и гости увидели перед собой парковую лужайку, посреди которой стоял совершенно пустой длинный стол и легкие летние кресла вокруг него. Вся лужайка неярко подсвечивалась причудливо изогнутыми мажарелевскими фонарями.

– Господа, – повысил голос Мартен, чтобы слышали все, – сразу хочу сказать, что я не намерен мешать вашему собранию. Но я буду рядом, так же, как и господин Тьерри, который отвечает здесь за конфиденциальность. Когда мы понадобимся, вы нас позовете. Легкие закуски и напитки вам принесут, стоит только позвонить по внутреннему телефону. Только не насыщайтесь особенно усердно. Убедительно прошу вас. В любое время, когда вы пожелаете, мы присоединимся к вам и отужинаем.

Мартен поклонился доктору Табачникову, что было равносильно просьбе перевести гостям то, что он сказал.

Доктор без удовольствия это сделал.

– Но беседа в парке чревата тем, что может прослушиваться, – глубокомысленно заметил Хохлов. Его поддержали еще несколько голосов.

Доктор перевел высказанные опасения на французский.

Режиссер обрадовался как ребенок. Словно желал именно этого вопроса.

– Господа, а лужайки, которую вы видите перед собой, – извините, нет в окружающей меня природе. Наша Нормандия беднее. – Он вновь нажал какуюто кнопку на пульте, и парк со всеми деревьями, бархатной зеленой травкой, фонарями, а также прохладой нормандского вечера мгновенно исчез. А вместо всего этого вдруг выросла высоченная прямоугольная стена, выкрашенная в иссиня-белый цвет. – Теперь для моих фильмов не нужны никакие дорогие декорации, не нужны дорогие поездки на край света в поисках натуры. Все – здесь, в этой штуке. – Он показал на предмет, чем-то отдаленно напоминающий компьютер размером с приличный чемодан. И повторил: – Все здесь, господа. Только я не понял, вы хотите беседовать в голых стенах?

– Нет. Мы хотим на пленэре, – тонким скрипучим голоском заверещал Бурнусов. Ему поддакнул еще кто-то, кого Лев не сумел определить.

Гости между тем один за другим рассаживались за столом. Вскоре двери закрылись, и они остались одни.

Между тем на втором этаже отеля «Нормандия», где практически полностью собрался весь московский десант, оцепенение первых минут после недавнего провала стало постепенно проходить.

– Я все больше прихожу к выводу, что разгадка исчезновения машин с подписантами где-то рядом, – первым нарушил затянувшееся молчание Мацкевич. – Нет, Люк Мартен всплыл здесь неспроста.

– Опять ты про этого Мартена! Кто вообще этот режиссер? Я уже сказал, что не знаю никакого Мартена, – огрызнулся руководитель этого импровизированного гостиничного штаба операции Попов.

– Это не делает вам чести, полковник. Хотя я сам, пожалуй, видел лишь один его фильм – «Леон». И еще, кажется, «Молекула».

– О! Я тоже видел этот фильм, – обрадовался Попов.

– Вот видите! А говорили, что не знаете, – похвалил коллегу Мацкевич и без какого-либо перехода продолжил: – Я тут полистал радиоперехваты разговоров этого незадачливого водителя Арсена, которого ссадили с мини-вэна, и нашел, что искал. В разговоре с друзьями Духона – доктором и этим бывшим журналистом – он спрашивал, понравилось ли им у Мартена?

– Значит, они бывали там раньше? – сделал вывод Понсен. – У нашей бригады не было задачи пасти их повсюду. Но кроме ресторанов поблизости они сворачивали только на дорогу в сторону городка Ле Эгаль, что километрах в тридцати от Гасе.

– Тогда вам, майор Понсен, даем максимум час, чтобы узнать, где точно здесь обитает господин Мартен. И будьте любезны – предложения, как туда внедриться. Правильно я излагаю ваше задание, Анатолий Петрович? – обратился он к Попову за поддержкой.

Когда Понсен вместе со своим напарником быстро, но с достоинством удалился, Мацкевич по-хозяйски выставил перед оставшимися офицерами поднос с двумя багетами из серой муки с тмином, платой ветчины и сыров и двумя пучками остренькой, соблазнительной бело-розовой редиски.

– Вот, бог послал еще на обед, – сказал он скромно. – Но оказалось, не вовремя. Но сейчас, полагаю, закусь будет кстати.

Он с особой торжественностью поставил на стол две бутылки красного вина из долины реки Луары. Офицеры оживились. Их руки дружно потянулись к подносу, и через пару минут на нем не осталось и крошки.

Примерно через час в отель вернулся Понсен.

– Так все-таки Мартен? – нетерпеливо спросил Попов.

– Именно!

Из несколько сумбурного рассказа майора вскоре многое прояснилось. Посчитавший себя опозоренным в истории с водителем, не долго думая, Понсен «выловил» нелегального эмигранта снова. И бесцеремонно приказал приехать к мэрии.

– Давай выкладывай. Они у режиссера?

– Ехали туда. Но теперь я уже ни в чем не уверен. Почему меня высадили? – испуганно бормотал Арсен.

– На досуге как-нибудь объясню.

Понсен посмотрел на горе-эмигранта с нескрываемым сожалением.

– Два вопроса, – сказал он четко. – Кто из городских чаще других бывает в том доме? Подозреваю, что это одни и те же люди, какой-нибудь садовник, техник… Ну, напряги мозги.

Арсен напряг, но кроме некоего Мишеля, который регулярно доставляет туда топливо, никого не вспомнил.

– Отлично. Срочно звони и вызывай в бар отеля «Нормандия».

Понсен рассчитал точно: к такому потребителю услуг, каким являлось имение Духона, никто не откажет приехать. Ни днем, ни ночью. И верно, спустя пятнадцать минут Мишель уже пил с ними пиво.

– Так ты все время сидел внизу в баре? – перебил рассказ Попов.

– Не торопитесь с выводами, товарищ, полковник. Сейчас вы все узнаете, – вежливо отпарировал Виктор.

После первого же бокала пива Понсен узнал крайне важную вещь: местный кондитер вотвот повезет торт, заказанный господином режиссером.

– Кто у нас кондитер? – резво поинтересовался Виктор, у которого мгновенно созрел гениальный, с его точки зрения, план. Он сам повезет торт в шато, а там будет действовать по обстановке.

Месье Жерар, в отличие от привычных представлений о кондитерах, оказался худым и длинным молодым человеком, который после нескольких минут препираний по поводу цены за скромную плату в 200 евро уже звонил дворецкому господина Мартена. Хриплым простуженным голосом он сообщил, что простудился, а посему торт доставит его племянник.

– Ну, ты высоко исполняешь, – вновь не удержался Попов. – Никак не ожидал от тебя такой прыти. Дальше-то что?

– Дальше, – словно собираясь с мыслями, продолжал Виктор, – дальше я поехал с Арсеном в шато – он показал дорогу и лично вручил господину дворецкому торт. Но пока он суетился, чтобы эту махину не уронить, посадил ему сзади на воротник небольшой «жучок». Новую разработку. Принимает в радиусе полсотни метров. Даже через стену.

– А что, дворецкий все время находится там, где гости? – поинтересовался Мацкевич.

– Дворецкий, как правило, всегда среди гостей и лишь изредка выходит из зала, чтобы отдать короткие распоряжения. Или внести торт.

– Отлично! А где будет находиться приёмник? – вновь спросил Леонид Сергеевич.

– Ну, это оказалось совсем просто. У меня прямо в шато якобы сломалась машина, которую для большей подлинности презентовал нам месье Жерар. А в ней под сиденьем я и спрятал приемное устройство.

Понсен говорил с жаром, понимая, что сейчас он герой. Что, собственно, в глазах коллег соответствовало истине.

– Под утро, надеюсь, мы будем знать все или почти все о том, что происходило у режиссера.

Глава 8

– Господа! Друзья! Как говорится, хотя сегодня мы и не господа положения, но по положению мы – господа! – явно натужно пошутил Дорошин.

Он первым решил разрядить обстановку, когда понял, что наконец рассевшиеся за столом в виртуальном парке Мартена – все до боли знакомые ему люди – чего-то ждут.

Выразительно поглядев на Татьяну Борисовну, а затем на Огнева, он встал.

– Чего это вы встали? – тут же сделал ему замечание Уралов. – Давайте сидя, Александр Максович.

– Можно и сидя, – согласился Дорошин.

Со стороны вся эта компания солидных людей, сидящих за плетеным ратановым столом в роскошном парке в партикулярных костюмах и крахмальных сорочках бело-голубой гаммы, выглядела если не сюрреалистично, то по меньшей мере странно.

– Александр Максович, пожалуйста, кратко обрисуйте картину, на фоне которой мы собрались, – вновь попросил Борис Николаевич.

– Хотел сказать, с удовольствием сделаю это, но какое в нашем конкретном случае может быть удовольствие?! – твердо произнес Дорошин. – Хотя понимаю, все следят за событиями последнего времени и имеют свой взгляд на них.

– Позвольте, нас всех, собравшихся здесь, объединяет общий взгляд на события, определенные меморандумом 1999 года, – незамедлительно отреагировал муж Татьяны.

«А ведь дал себе зарок молчать, – тут же пожалел он, – и сразу же сорвался».

– Да! – со значением прогудел Уралов. Но его тут же от дальнейших речей одернула дочь, сидящая справа от отца.

– Вот мы здесь и убедимся в этом. Когда обменяемся мнениями, – настаивал Дорошин. И без какойлибо паузы сказал, по сути, главное:

– Мы не уверены, что выполняются договоренности, принятые действующим Президентом как условие передачи ему власти. Я буду излагать по пунктам.

Первое и самое главное: в стране постепенно попираются почти все демократические принципы.

Это – фактически низложение и унижение института прессы.

Это – превращение системы выборов на всех уровнях в заранее запрограммированное шоу.

Это – вмешательство спецслужб во все сферы хозяйственной и общественной жизни.

Это – преследование представителей бизнеса с целью беззастенчивого передела собственности.

Это – преследование гарантов меморандума, вплоть до их физического устранения.

Это – искоренение из институтов власти тех ее представителей, о которых в 1999 году имелись принципиальные договоренности.

– Мне представляется, что ваши утверждения голословны, – перебил Дорошина патриарх региональной политики Бурнусов.

Его не очень приятный для слуха скрипучий голос прозвучал, как шипение змеи. И хотя он по привычке говорил достаточно тихо, его слова все услышали и сделали только им известные выводы.

– Мы здесь как раз и собрались для обмена мнениями, а вы тут рот затыкаете. Некорректно! – Сказав это, Огнев резко покраснел.

– Никому я рот не затыкаю. Просто считаю тезисы Дорошина необоснованными, – настойчиво повторил Бурнусов.

– А я бы добавил еще более жестко, – встрепенулся Хохлов. Он сидел напротив главы Приволжской республики и был поражен не столько словами визави, сколько абсолютным равнодушием во взгляде. – Могу авторитетно заявить, что такого произвола спецслужб, пытающихся влезть буквально во все дыры, не было никогда. Включая сталинские времена. Тогда по крайней мере в маленьких городах милиция не волтузила горожан. Как у вас, например. И что?

– Это не у них, а у соседей, – вежливо заступился Дедов.

– Виноват, перепутал, – быстро согласился Хохлов. – Но думаю, мы просто не знаем, что и где творится в регионах. Журналистов, особенно московских, избивают, им угрожают…

«Чего это его так понесло?» – подумал Духон. Он достаточно неплохо знал Олега Борисовича, но никогда не замечал за ним практики развешивания каких-либо политических приговоров. Особенно в присутствии широкого круга слушателей.

– Ну что вы на Бурнусова навалились, па-ни-маешь, – громко пробурчал Уралов. – Он всегда был хитрецом. У меня немереное количество суверенитета вытянул. И сейчас успешно этим же занимается. Вы только поглядите, сколько денег из казны выцыганил на празднование юбилея их столицы. Ни Питеру, ни Пскову, ни Калининграду подобного не удавалось. И при этом на Госсовете громогласно заявил, что, глядишь, еще его региону что-то перепадет. Поди, плохо. А то, что регионы уже практически неуправляемы? Или управляются холопами центральной власти? Это никого не волнует.

Все, кто сидел за столом, нескрываемо удивились осведомленности Уралова и как-то внутренне подтянулись.

Борис Николаевич тяжело поднялся и направился к столику с напитками, заслонив его всем телом.

– Папа! – встрепенулась дочь.

– Да не волнуйся. Хотя пропустить бокальчик не мешало бы. Тоска… – Он вернулся к столу с фужером минеральной воды.

Услышав звон стекла в зале, туда мгновенно впорхнул дворецкий и бросился помогать Уралову. Но увидев, что тот уже управился, стал ловить взгляды других гостей.

– Мне тоже водички, – попросил Дедов, но увидев, что дворецкий его не понял, выразительно показал на бокал в руках у Уралова, а затем на себя.

Огнев попросил пива. Бурнусов, кажется, – чаю. Словом, работа дворецкому нашлась.

Микрофон, словно клещ, присосавшийся к воротнику его фрака, ожил.

– И вообще, товарищи, не о том мы говорим, – снова заговорил Уралов.

Лично ему с самого начала была крайне неприятна вся нынешняя затея. И прежде всего потому, что чем дальше уходил в прошлое его официальный отказ от власти, тем больше в минуты неизбежных раздумий он корил себя за тот ошибочный шаг. «Возможно, ошибочный», – непременно поправлял он сам себя в такие минуты.

– Тогда внесите ясность, – то ли потребовал, то ли попросил Бурнусов, которому даже после ураловской тирады все было как с гуся вода.

– Пусть молодые вносят ясность. А я послушаю, – отмахнулся Борис Николаевич.

– Тогда попробую я, – взял слово Огнев, чье лицо постепенно багровело все заметнее и заметнее.

«У мужика опять подскочило давление», – подумал Духон. Он не понаслышке знал, что это такое, и поэтому мог искренне посочувствовать.

– Мы все, здесь присутствующие, шесть лет назад подписали меморандум, полагая, что он даст России стабильность на многие годы вперед. Подписал его и действующий Президент… – Огнев сделал значительную паузу. Стало настолько тихо, что можно было услышать, как булькает вода в горле Уралова, который медленными глотками продолжал пить минералку. – Возможно, некоторые из гарантов до сих пор были не в курсе этого. Так что, господин Бурнусов, дышите глубже. Может, еще кое у кого поднимется настроение?

– Вот тебе и дела! – чуть ли не в один голос воскликнули сидевший в противоположном углу стола Корнюшенко и Хохлов.

Дедов молча переглянулся с Бурнусовым. Затем, уже иным взглядом, посмотрел на Духона. Александр прочитал в нем нескрываемый укор. Сам он внимательно следил за Таней, ожидая, скажет ли она сейчас про «подводную» часть меморандума. Однако та была явно занята изучением лиц присутствующих.

– Позвольте продолжить, – вновь прозвучал голос Огнева. – Должен сказать, что Президент умеет держать слово. В этом я глубоко убежден. Так, собственно, и было в первое время. Но потом пошло-поехало. Что поделаешь, королей играет свита… Это к вам не относится, Борис Николаевич.

Огнев сделал уважительный поклон в сторону Уралова.

– Чего уж?! – похоже, хихикнул тот. – Знаю я вас, ребятки… – А про себя подумал: «Вы, ребятки, не меняетесь. Продолжайте думать, что я был в ваших руках марионеткой…»

– В итоге вы хотите сказать, что Президент перестал играть отведенную ему шесть лет назад роль? – спросил Корнюшенко.

– Я бы не назвал президентский пост ролью. Хотя в известном смысле это тоже – роль, – философски заметил Огнев. – Просто Президент перестал выполнять определенные договоренности. Например, по персоналиям, которые, предполагалось, останутся работать с ним как некие гаранты переходного периода. Все, надеюсь, понимают, о ком я говорю. В частности, о бывшем премьере и присутствующем за нашим столом бывшем главе Администрации, господине Дорошине, равно как и о господине Суворове, которого, грубо говоря, тоже «схарчило» ближайшее президентское окружение.

– Что означает ваш термин «переходный период»? – вновь проснулся Бурнусов. В его голосе слышалась подчеркнутая подозрительность.

– А то и означает – переходный период, он и есть переходный. Или вы, господа, не считаете, что после сверхбурных девяностых годов не нужен был некий умиротворительный период?

Огнев вновь решил апеллировать к Уралову.

– Именно так. Я поручил преемнику отпущенные ему восемь лет нежно держать страну. Без потрясений и конфронтации. В русле, определенном меморандумом! В соответствии с договоренностями, па-ни-ма-ешь. Куда там?! Была Чечня, теперь – и Дагестан, Ингушетия, Осетия… Трагедия за трагедией. А по телевизору одни хохмочки – зеркала кривые и прямые… На кухнях опять судачат, что со страной будет… И до меня такие разговоры доходят… Будет менять Конституцию – не будет. Но позвольте, это что же, в противовес нашим договоренностям?! Как понимать?! Переделить собственность не успели? – Уралов не на шутку завелся.

Сидящая рядом с ним Таня попыталась его успокоить, но это ей не удалось.

– Я разве не понимаю, что не в преемнике дело. Заигрались его советчики, помощнички… Огнев прав.

– Папа, успокойся, – уже не сдерживая себя, попыталась остановить его дочь.

Борис Николаевич тяжело повернулся в кресле и замолчал. Было непонятно – то ли у него пропал запал, то ли он болезненно осознал собственную беспомощность перед реальностью. На самом деле он вдруг отчетливо вспомнил, как к нему впервые пригласили преемника. Кажется, рядом были Таня, ее муженек, Эленский. Впрочем, это не так важно, кто был тогда рядом. Важно, что преемник ему искренне понравился. Глаз в сторону не отводил, как некоторые. И обо всем говорил просто и недвусмысленно четко. Дескать, не подведу, Борис Николаевич, если уж вы так решили. И если действительно другой кандидатуры нет.

– Ты как считаешь, дочка? – Уралов обратился тогда к Тане. – Состоится ли новый Президент?

Та явно не ожидала такого прямого вопроса и даже растерялась. Тогда ни в ее голове, ни у ее близких мужчин еще не сформировалась та самая «подводная» часть меморандума. Она как-то по-новому взглянула на будущего кандидата в Президенты. Словно вопрос отца добавил ей персональной ответственности за то, что произойдет опосля.

– Вы какой-то уж очень правильный, – вдруг выпалила она, обратившись непосредственно к преемнику. – Хоть бы часы стали носить на правой руке. Какое-никакое, а различие… – И уже повернувшись к отцу, твердо сказала: – Я лично верю, папа. Но не мне решать.

Из скоротечных и сумбурных воспоминаний Уралова вывел прозвучавший, как барабанная дробь в раю, звонок мобильного телефона.

Все дружно стали переглядываться: мол, кто мог позволить себе забыть «вырубить» аппарат?

Духон тоже стал осматриваться: пока не понял, что телефон звонит в его собственном кармане.

– Прошу прощения. – Он вытащил телефон и отошел подальше от стола.

– Пожалуйста, если можно, недолго, – попросил его вдогонку Дорошин.

Но просьба оказалась явно напрасной, так как Духон уже через несколько минут вернулся к столу.

– У меня для вас новость, господа. Только не знаю, хорошая или плохая, – сообщил он, хитрым взглядом посматривая на гостей.

– Что там у вас, товарищ банкир? – поинтересовался Борис Николаевич. Он явно был недоволен, что прервали, как ему казалось, важные воспоминания.

– Бывший банкир, – ничуть не смутившись, поправил Александр Уралова. – Ныне пенсионер. – А новость следующая. Звонил небезызвестный всем нам Борис Платонович Эленский. Он оказался тут неподалеку. И я пригласил его к нам. Как-никак, один из идеологов меморандума, судьбу которого мы собрались здесь обсудить.

Про собственную персону Духон скромно умолчал.

– Я выйду его встречу, – тоном, не терпящим возражений, сказал он и попросил дворецкого вывести его из виртуального сада.

Стоило ему оказаться за пределами декораций Мартена, как хозяева бросились ему навстречу.

Месье Люк, почесывая свою бородку, что для тех, кто его хорошо знает, означало высшую степень задумчивости, вежливо спросил:

– Как вы думаете, месье Александр, когда все же можно будет подавать ужин?

– Простите, дорогой Люк, но как на духу – понятия не имею.

Поскольку Табачникова рядом не оказалось, перевела Мила, которая всем своим видом показывала, как ей тоже не терпится скорее приступить к ужину с такими интересными гостями.

– Понимаю. Понимаю, – все еще сосредоточенно почесывая свою не очень-то опрятную бородку, согласился месье Мартен. – Что ж, будем ждать.

– А пока, Мила, не поможете ли вы мне встретить еще одного гостя – господина Эленского? Надеюсь, эта фамилия вам что-то говорит?

– Да, говорит, – кокетливо сообщила знаменитость. – У него большая вилла на Лазурном Берегу. Но его почему-то французские власти туда не пускают. Правильно?

– Примерно, – уклончиво ответил Духон. – Но вы-то его примете? Тем более что он сюда приехал под чужой фамилией.

Последнюю фразу Александр произнес тоном потомственного заговорщика и, взяв Милу Майевич под руку, пошел к воротам шато, где как раз в ночной тиши раздались звуки подъезжающей машины. Дворецкий, как и положено воспитанному дворецкому, шел за ними на шаг сзади. Микрофон, подсаженный ему в воротник фрака, записывал наступившую тишину.

За столом после ухода Духона немая пауза закончилась быстро.

Обращаясь персонально к Огневу, дочь Уралова громко – так, чтобы слышали все, сказала:

– А я даже рада, что так получилось. Это ж надо уметь! Одним – умудриться сделать в родной стране пугало из человека. А другим – то есть нам с вами – молчаливо поддерживать эту позицию. Вплоть до того, что одного из гарантов меморандума забыть пригласить на важнейшую встречу. – Таня вдруг интуитивно ощутила, сколь не хватает здесь сейчас Эленского с его умением фанатично отстаивать свою позицию и любое дело доводить до конца. Пусть даже до абсурдного конца…

Как раз, похоже, об этом в эту минуту вспомнил Дорошин.

– Но позвольте, Татьяна Борисовна. Ведь своими действиями в Киеве он вопреки нашим договоренностям практически дал старт атаке спецслужб на гарантов меморандума.

– Никто не говорит, что своим экстремизмом и неуживчивостью он не нанес вреда нашему делу. Весьма лояльному к действующей власти делу, – согласилась Таня. – До поры до времени.

– Это уж точно, – поддержал ее муж, доселе сидевший весь вечер в позе инфантильного, быстро стареющего мальчика.

– А что, мало было сделано других ошибок? – риторически спросил Огнев и при этом посмотрел на вжавшегося в кресло Дедова. – Подтверди, Александр Максович.

– Было дело, – подтвердил Дорошин, – хотя господин Дедов исходил из наших просьб.

– Не понял, – искренне удивился Степан Ефимович.

– Чего уж не понять? Ваш протеже – господин Листов – фактически сдал наше дело. В ту же степь понесло еще одного вашего выдвиженца – господина Германова. Подтвердите, Олег Борисович. – На сей раз Огнев попытался найти поддержку у Хохлова. Но вместо пылкой речи получил в ответ лишь вялый кивок. Бывший министр не пожелал развивать эту тему, поскольку к определению роли упомянутых губернаторов имел косвенное отношение.

– Вот видите! – воскликнул Дорошин. Но закончить реплику ему не удалось, потому что в саду появились Духон и Эленский в сопровождении все того же дворецкого.

Все взгляды устремились на вновь вошедших.

– Вот, проходил мимо и увидел огонек. Решился заглянуть. А здесь, оказывается, такая любопытная тема разрабатывается, – пригнув, как бычок, голову, непринужденно сострил Борис Платонович.

– А мы вам косточки перемываем, – оживился Уралов и первым протянул руку опальному олигарху.

– Кто бы сомневался, – весело засмеялся Эленский. И тут же резко сменил тон: – Меня уже просветили, какую тему обсуждаем. Поздно начали, господа. Поздно! И людей положили, и страстей нешуточных переиграли. Себя не исключаю… Но прошу засвидетельствовать. Я первым понял, что ошибся. И первым получил, как говорится, по полной программе.

– И это было только началом, – не упустил Духон момента, чтобы беззлобно съязвить.

– Именно началом. Да-да. Ошибочка, по-моему, вышла в девяносто девятом, господа. Или кто-то из присутствующих сомневается?

– Я бы не стал так категорично, Боренька, – заметил ему другой олигарх в отставке. – Я, можно сказать, тоже в некой печали пребываю. Пятьдесят лет, понимаешь, недавно отметил. Можно сказать, в расцвете сил. Но вот уже пять лет как выброшен на пенсию. И то не ропщу. И вопрошаю: может, не в преемнике дело? Мы, кстати, сегодня уже затрагивали эту тему. На мой взгляд, все, что сегодня происходит, со стороны, подчеркиваю – со стороны, смотрится как-то мелко. Неинтересно. Но это, как говорится, еще полбеды. Самое страшное, что неизвестно, откуда ветер дует. Заранее прошу прощения, если я вдруг взял не тот тон, господа. – Александр Павлович увидел, что дворецкий вновь стал обносить гостей чаем и кофе, и расценил это как потерю интереса к своим словам. Но все-таки, похоже, решил развить тему:

– Останется Президент на третий срок или нет? Станут ли раскулачивать останки олигархов или нет? Продолжат отнимать трешник у мелкого собственника или нет? Я полагаю, этот вопросник может продолжить каждый из присутствующих. А посему спрашиваю. Что подписали в девяносто девятом? Серьезнейший политический документ, определяющий вектор движения России на четверть века? Или заурядную балансовую ведомость?! Поймите правильно, господа, лично я давно дремал в плену душных магнолий на южном солнышке, когда меня отыскала Татьяна Борисовна. И я действительно вполне искренне полагал, что мне уже ничего от той жизни не надо…

– Не надо говорить сейчас о высоких материях, Александр Павлович. Мы, в конце концов, не в Думе. Скажите, вы сколько уже заседаете? – с присущей ему беспардонностью перебил Эленский.

– Не считал, – почему-то огрызнулся Дорошин.

Присутствие бывшего партнера и в известном смысле опекуна его явно раздражало.

– Что вы хотите сказать, Борис Платонович? Только, пожалуйста, конкретнее, – прямо спросил Огнев. Он пытался предугадать, куда клонит Эленский, понимая, что встреча, к началу которой, казалось, накопилось немало протестного гнева, идет не по тому руслу.

– Вся беда, господа, что больше половины здесь присутствующих лижут… – Эленский слегка осекся, но продолжил: – Впрочем, я постараюсь мягче высказаться – сидят на двух стульях. Понимают, что в стране все идет наперекосяк, но молчат. Они же при должностях. – Эленский распалялся. – А ведь Духон правильно поставил вопрос. Действительно, что за документ подписали мы при смене власти шесть лет назад? Боюсь вас обидеть, господа, но, похоже, подписали филькину грамоту.

– Ну-ну, не зарывайтесь, – обиделся за всех Уралов.

– Заметьте, если бы тогда ничего не подписали, еще неизвестно, как бы все повернулось, – резонно заметил Огнев. – Так что это уже не филькина грамота, как вы выразились, Борис Платонович.

– Возможно, я излишне экспрессивен. Забыл, например, что два Президента подписали меморандум… Это действительно веско. Но если мы сейчас не выработаем жесткую позицию, меморандум может превратиться в туалетную бумагу.

– А с чего вы решили, что мы не собираемся сделать это? Собственно говоря, ради этого мы здесь и собрались, – попыталась вразумить Эленского Татьяна.

Но штатный политэмигрант не сдавался:

– Не далековато ли от Родины собрались, господа? Даже это обстоятельство говорит в пользу того, что в Кремле о меморандуме забыли. Отсюда и все дешевые пиаровские шаги преемника с полетами на бомбардировщиках и с поездками в метро, отсюда и постоянная долбежка, что он не пойдет на третий срок… Эй, любезный, будьте добры, принесите мне бокал вина, – не делая никакой паузы, обратился Эленский к дворецкому на довольно сносном французском языке. – Лучше Chinon две тысячи первого года.

Дворецкий явно оживился и в знак уважения к ценителю вина отвесил ему поклон.

– Кстати, там месье Мартен уже места себе не находит, торопит с ужином. – Духон решил, что появился подходящий момент выполнить просьбу хозяина.

– Давно пора, – прогудел Борис Николаевич. – Здесь, во Франции, с голоду можно помереть. Или вообще не дают еды, или с биноклем надо приходить на обед, чтобы хоть что-то разглядеть в тарелке.

– Так что? Сообщить хозяину, что мы готовы к трапезе?

– Может быть, через часок, – засомневалась президентская дочь. – Мы не так далеко продвинулись в понимании задач. Пусть Борис закончит мысль, обменяемся предварительными мнениями. За час успеем?

– Я передам. – Духон быстро встал и вышел вслед за дворецким.

Эленский тем временем, наморщив свой и без того весь в траншеях глубоких складок лоб, попытался вспомнить незаконченную мысль:

– Да. Да. Долбежка общественного мнения, что не пойдет на третий срок… Лично я не верю, хотя и не Станиславский. Хоть и живу я сейчас далеко от дома, но, будьте уверены, кое-какая информация и до меня докатывается. Его мальчики в погонах и без оных из кожи вон вылезут, только власть не отдадут. Политические амбиции? Может, кто-то из них видит себя в президентском кресле? Но у большинства кишка тонка. У них в голове только «примазан» – лекарство такое. Может, слышали?

– Неужели вы о принципе материальной заинтересованности? Так об этом даже в нашей нормандской глубинке знают: российская власть лечится исключительно этим лекарством, – засмеялся возвратившийся в сад Духон. – Наш гостеприимный хозяин Люк Мартен так мне и заявил, когда я вскользь обрисовал ему наши проблемы.

– Вы имеете в виду ужин? – поинтересовался Дорошин.

– Нет, ужин подадут сюда примерно через час. А наши проблемы мы обсуждали накануне этой встречи. «Ваши государственные боссы еще не все переделили в свою пользу?» – спросил он. И заметьте, так считают многие люди в Европе. Представляете, Борис Николаевич, двух президентских сроков, чтобы все перепилить, им мало! Какие-то неповоротливые люди, понимаешь.

– Хотите, я вам на эту тему расскажу французский анекдот? – захихикал Эленский. И не дожидаясь согласия, затараторил: – Приходят Президент, министр обороны и председатель Федерального собрания во французский ресторан. Официант, естественно, бросается к Президенту: чего, мол, желаете? Могу предложить чудеснейшее мясо ягненка… Президент охотно соглашается, а официант не отстает: «Какой, месье, подать гарнир? Может быть, овощи?» «Понятия не имею, – отвечает Президент, – пусть овощи сами себе сделают заказ…»

Все за столом сдержанно заулыбались. Только Уралов остался серьезен и не «поймал» столь откровенной шутки:

– Во-первых, французы нам не указ. Хотя Ширак и мой друг. – Скорее всего, он все еще отвечал на реплику Духона о мнении жителей нормандской глубинки по поводу своеобразного «лекарства», которым лечится российская власть. – Во-вторых, бросьте огород городить. Есть четкие договоренности, что мой преемник уйдет в срок. И с честью. Даже приличную работу мы тогда ему подобрали. Возглавит крупнейший нефтегазовый концерн. По секрету скажу, будь я моложе, тоже что-нибудь масштабное возглавил бы… И в-третьих. Если кто-то рядом с ним сегодня валяет дурака, так дураков всегда во власти хватало.

– Я вот о чем хочу спросить, опять же по причине долгого отсутствия в России. Кто-нибудь хоть самую малость знает, о чем конкретно думает Президент? – тихим голосом спросил Духон. – А то здесь с вами я столько всяких страшилок услышал, что нормальному человеку пора в петлю лезть.

– Сегодня с нами Президент не откровенничает. Не ближний круг, – с нескрываемой горечью заметил Дедов.

– Почему? Мне, например, известны его настроения. Ничего подобного, что я здесь слышу, за ним не наблюдал, – возразил Бурнусов.

В этот момент он напомнил героя старого советского фильма со ставшей уже классической репликой: «А вы не знаете, так и не говорите!»

– А вот Илья Сергеевич, по-моему, за этим столом ни слова не проронил. – Духон повернулся к Суворову, сидящему через два кресла от него. – Насколько я понимаю, вы сегодня единственный из старой команды, кто остался вроде как рядом с Президентом. Даже новое назначение получили недавно. Понимаю, что это еще ничего не значит. Но все же, может, вам известны его настроения?

Суворов все это вялотекущее время посиделок действительно молчал как рыба. Хотя справедливости ради пару раз порывался вклиниться в разговор, обуреваемый желанием сказать что-то откровенное и при этом сослаться на Президента, который, собственно, и санкционировал его полет во Францию. Но в последний момент Илья Сергеевич доселе неведомой ему силой подавлял в себе это желание.

«Он словно чувствует мои колебания», – подумал Суворов. Александр Павлович давал ему посыл: мол, пора сказать нечто важное. Хотя бы из того, что они обсуждали на недавней встрече в Люксембургском саду.

– И скажу, – воинственно начал он, встав во весь рост и застегнув трудно сходившийся пиджак на все пуговицы. – Совершенно точно осведомлен, что буквально совсем недавно Президент узнал обо всем, что творилось вокруг меморандума. И то, как я понимаю сейчас, в весьма препарированном виде. Причем мой тезка из Администрации Президента и директор ФСБ требовали санкции на более активные действия против гарантов меморандума. Не получили!

– Простите, Илья Сергеевич, я что-то не поняла, – похоже, искренне удивилась Татьяна. – С ваших слов получается, что окружение Президента до сих пор не в курсе, что их начальник тоже числится среди гарантов меморандума?

– Выходит, так. Но сами понимаете, ручаться я не могу.

– Такое вполне возможно, – неожиданно сказал Хохлов. – По моим косвенным сведениям, ближний круг Президента сначала негласно санкционировал охоту за экземплярами меморандума и их держателями. Хотели, как у нас часто бывает, выслужиться. Представляете, раскрыть заговор?! И преподнести всю эту информацию кому следует, на блюдечке с голубой каемочкой.

– Чушь. Не верю, – запузырился Эленский.

– Это ваше право, – не стал что-то еще доказывать Суворов. – Если на то пошло, Президент прямо дал понять, что хотел бы знать, какие такие приводные ремни запустили операцию «Меморандум».

– Вот и скажите, что виной тому – исключительно его персональные действия. О них здесь и до моего прихода говорилось немало, и в моем присутствии – тоже.

– Разумеется, скажу. – Илья Сергеевич не оставил никому сомнений, что выполнит это. – По возвращении в Москву доведу до его сведения.

– Ваша информация кое-что меняет, – несколько отстраненно заметила Таня. Каким-то странным взглядом она посмотрела сначала на отца, перевела его потом на мужа, а затем – на Огнева. – Если Президент о чем-то в неведении, то в неведении могут пребывать и другие люди. Даже среди присутствующих, – сказала она загадочно.

– Это точно, – заметил Борис Николаевич. – Но открывать глаза, сделай одолжение, будешь после ужина. А то я уже не могу. И потом, я давно не видел мою супругу. Она, наверное, думает, что меня потеряла.

Все охотно согласились с тем, что пора ужинать. Только президентская дочь и мужчина, в котором ей нравился неукротимый характер, выглядели явно недовольными. Когда гости покинули виртуальный сад, чтобы дать возможность прислуге сервировать стол к ужину, Духон краешком глаза заметил, что Таня и Огнев отошли к углу, противоположному выходу из зала. Чтобы им не мешать, он вежливо удалился.

Зато чуткий микрофон за воротником дворецкого, ловко установленный майором Понсеном, безошибочно выделил русскую речь среди звона сервировочной посуды и приборов, перетаскивания кресел и прочей предобеденной суеты.

– Не делай этого, Таня, – жестко и безальтернативно, словно это был приказ, говорил ей Огнев.

– А я думала, ты меня поддержишь, – без какой-либо тени сомнения ответила она.

– Таня, ты не понимаешь, что тогда это решение было не только твое. И согласие не только твое. Это было общее решение. Это, в конце концов, был политический выбор для всей страны.

– Это мы решили, что нужно стране, – спокойно, как будто речь шла о чем-то самом обычном, возразила она. – А может, стране нужен такой Президент, как нынешний? Или какой-то другой? Зачем страну насиловать? Зачем меня насиловать? Ради страны? Ради нас? Так пойми, я не хочу! Я хочу совсем другой для себя доли. Я давно стала бабой, наконец. Ты это понимаешь?

Напор и страсть, с какими Таня произнесла последние фразы, заставили Огнева взять ее руку в свою. И холеным указательным пальчиком прикоснуться к ее губам. Это могло означать что угодно. Мол, не надо громких слов. Или: здесь не место. Но она неожиданно резко и холодно остановила этот порыв.

– Это не каприз. После обеда я все равно скажу о секретном приложении к меморандуму. Пусть хотя бы все знают. А там посмотрим.

– Не делай этого, Таня. Еще раз прошу тебя. – Огнев говорил вкрадчивым голосом отчима датского принца Гамлета: – «Не пей вина, Гертруда»…

Татьяна недобро отмахнулась и направилась к выходу:

– Я думала, ты меня поймешь. Но, увы…

Ни он, ни она не обратили внимания, что сад, в котором они находились, превратился в белоснежный зал, украшенный лепниной, выполненной в классическом стиле, с тяжелыми темно-зелеными гардинами на окнах, со строгой позолотой ваз и канделябров. Обоим сейчас было не до творческих упражнений господина Мартена.

Глава 9

В отеле «Нормандия» светились три окна. Никто из московской бригады оперативников так и не сомкнул глаз. Только водители, просидевшие весь минувший день за рулем, спали беспокойным сном. И еще Мацкевич, учитывая его далеко не юный возраст, позволил себе поспать часа три.

Именно в эти три часа руководитель бригады Попов предпринял попытку изъять кассету из записывающего устройства, которое накануне вечером было спрятано в машины местного булочника. Он буквально силой вытолкнул Виктора Понсена из отеля, чтобы тот смотался к Мартену и сменил кассету. И сколько майор ни уверял, что запись может безболезненно осуществляться хоть целые сутки напролет, Попов настоял на своем.

Деревня глубоко спала праведным сном. И лишь когда майор свернул за поворот, сразу увидел искры из трубы над одним из домов. Лето, а топят, удивился он подобному расточительству. Умеют жить французы!

Приблизившись, он разглядел группки людей, гуляющих по парку. Виктор никак не ожидал застать в столь поздний час прогулку высокопоставленных московских гостей. Ему просто было невдомек, что после тяжелых во всех смыслах этого слова посиделок в виртуальном саду Мартена людям просто захотелось на воздух теплой нормандской ночи. Откудато сбоку доносились пряные запахи готовящейся на открытом огне еды. От этих запахов у майора засосало в пустом желудке. Подкинуть в него иной еды оказалось делом невозможным: в восемь вечера в Гасе вся торговля заканчивалась, а в баре отеля предлагалась лишь легкая выпивка.

Понсен окончательно понял, что выполнить приказ начальника невозможно. По парку постоянно бегала прислуга, из чего майор сделал вывод, что ужин еще не закончен, а может, и не начинался.

Тем не менее любопытство взяло верх, и он двинулся дальше, предусмотрительно перейдя с правой обочины дороги, вдоль которой, собственно, и шел забор, на левую, которую практически не доставали блики света, исходящие от фонарей и окон. Пройдя еще несколько шагов, Понсен остановился как вкопанный. До него донеслись обрывки фраз двух теней, стоявших близко к решетке ограждения парка.

– Жаль, что нам не удалось поговорить перед началом встречи. Понимаете, я нахожусь в каком-то вакууме. Своим визитом ко мне Умнов не то что напугал, но сбил ориентиры. Вы же понимаете, мне уже за семьдесят. Не тот возраст, чтобы играть в партизан.

– Это понятно, и все же, если откровенно, что вы думаете, Степан Ефимович?

– Все это дурно пахнет. Может, вы знаете нечто такое, что толкает вас к более открытым действиям? Тогда объясните. Я же понимаю, что вы играете в нашей встрече далеко не последнюю роль…

Мужчина, которого, в отличие от собеседника, Понсен сразу признал – это был Духон, снова закурил:

– Что объяснять? Что страна в глубокой ж..? Тут, в Нормандии, я как бы со стороны смотрю на многое. Может, Президенту говорят другое. Но здесь, на Западе, нас, откровенно говоря, ни во что не ставят. И заметьте, здесь отчетливо видят, как страна откатывается в прошлое. А ведь еще пять – семь лет назад смотрели с надеждой. Пусть с робкой, но все же с надеждой. Да что я вам рассказываю. Вот Президент недавно к вам приезжал? Так?

– Верно, приезжал. Только к чему это вы вспомнили?

– А к тому, что, находясь рядом, вы смотрели на него с тихим обожанием. Но стоило ему уехать со своей камарильей, как снова вы в сомнениях: туда ль идем мы с Пятачком?

Степан Ефимович Дедов, а это именно он уединился с нормандским затворником-олигархом, хотел было что-то возразить. Даже по-старчески крякнул, словно прочищая горло. Но Духон его остановил:

– Не надо со мной полемизировать. Это вы оставьте на десерт и полемизируйте сколько хотите с Эленским, Бурнусовым, Огневым, Ураловым, наконец. По отдельности с каждым или со всеми сразу. Как угодно. Со мной не надо. Я есть хочу и поэтому ужасно злой. Вот, кстати, о еде. Сейчас я знаю только одно – что жутко хочется есть. Если бы я так же точно знал обо всем, что мы здесь обсуждаем! Увы. Мой желудок убедительно требует: еду давай. И все мне ясно. Душа моя, простите за высокопарность, особенно к ночи, можно сказать, тоже кричит. Но знаете, как-то невнятно. Неубедительно.

– У меня схожее чувство, – согласился Дед.

– Вот поэтому вам, Степан Ефимович, я откровенно и скажу. Вы знаете, что я очень хорошо отношусь к Уралову. Не потому, что мне от него что-то надо. И к его преемнику у меня очень даже милое отношение. Причем задолго до того времени, как он пошел во власть. И сильно сомневаюсь, что он подомнет под себя Конституцию. Да скорее всего и мизинцем не тронет. Тут Уралов прав. Меня беспокоит другое. То, что его выбор и поддержка кандидатуры-2008 могут стать катастрофично ошибочными. И вот тогда нужно воспользоваться меморандумом. Чтобы оградить страну от мотыльков-однодневок. Гэбистов, министров, железнодорожников, пиарщиков, нефтяников… Вон сколько их. Как тараканы из всех щелей прут… И нам надо помочь Президенту устоять против разных соблазнов. Полагаю, об этом и надо говорить после ужина. А теперь пойдемте, дорогой Степан Ефимович, жутко хочется есть. Кстати, если вы задержитесь здесь на денек, приглашаю. Помните, как-то в девяносто восьмом вы меня шашлыками кормили? Теперь – мой черед. Я даже шашлычницу из Москвы привез. У них здесь, во всей Франции, не смог найти, представляете?

Духон обнял Деда за плечи, и они направились к дому.

Понсен еще немного подождал в укрытии, но быстро понял, что беспрепятственно забраться в оставленную внутри поместья машину булочника не удастся. Только где-то в районе восьми утра, когда гости давно разъехались, он вернулся в шато, чтобы забрать машину булочника Жерара.

– Может, вам известно, понравился ли гостям наш торт? – поинтересовался он у дворецкого.

Тот как-то странно посмотрел на Виктора и, расплывшись в благодарной улыбке, сообщил:

– О да, месье. В высшей степени понравился. Так и передайте месье Жерару.

Дворецкому не хотелось расстраивать хозяина буланжерии, потому что на самом деле никто из гостей к торту даже не притронулся. И вообще они вели себя за ужином пассивно, чем изрядно огорчили хозяина дома. На прощание Понсен униженно поинтересовался, не пожелают ли гости на завтрак свежих круассанов?

– Какие еще круассаны? – развел руками дворецкий. – Господа разъехались, как только отужинали. Даже сигарную комнату не посетили. Друзья месье Мартена и этот русский, что живет неподалеку, повезли – кого в аэропорт, а кого – даже в Париж.

– Принес? – в страшном нетерпении встретил Понсена полковник.

Не говоря ни слова, тот выложил на стол небольшое приемное устройство.

– Как вы думаете, майор, на сколько времени здесь запись?

– Точно не знаю. Но когда я забирал машину, запись еще продолжалась. А сколько на ней интересующих нас разговоров? Полагаю, где-то часов пятьшесть. Кое-что записано у меня в голове, – многозначительно добавил Понсен. Попов нервно стал вышагивать по комнате.

– Это ты расскажешь по дороге. А сидеть сейчас здесь и слушать запись немыслимо. Москва уже телефон оборвала. Кушакову подавай запись немедленно.

– Эй, кто-нибудь? Можно, наконец, выяснить, когда ближайший рейс на Москву?!

– Я и без выяснений знаю, в одиннадцать сорок пять – ближайший. А следующий только в шестнадцать ноль пять. Учитывая, что до Парижа по меньшей мере два часа езды, можно лететь только вторым рейсом. – Понсен с готовностью выложил всю известную ему информацию в ожидании решения начальства.

– Сейчас же втроем едем в аэропорт. Мацкевич, я и вы, майор. Ваши люди пусть здесь все свернут и своим ходом с техникой выезжают в Брюссель.

– А как же наблюдение за домом олигарха?

– Не думаю, что это еще кому-то интересно, – опередив начальника, заметил Мацкевич. – Все самое интересное уже у нас. – Он кивнул в сторону записывающего устройства. – Анатолий Петрович, возьмите его в свой багаж. У вас ведь единственного среди нас дипломатический паспорт. Вам личный досмотр устраивать не станут. А то еще кто знает, как в порту прореагируют на эту штукенцию…

Попов согласился и сунул «штукенцию» в портфель.

– Все. Едем, мужики.

Еще несколько минут ушло на контакт Понсена с остающимися офицерами, после чего он сел за руль одного из черных джипов.

– Кстати, нам надо еще минут двадцать – тридцать, чтобы сдать его в прокатную контору, – повернувшись назад, сообщил он Попову.

– Ладно. Трогай. И жми, майор.

Примерно к полуночи офицеры были на Лубянке, в приемной генерала Кушакова.

– Кто у него? – поинтересовался Попов у порученца.

– Никого, товарищ полковник. Разговаривает по телефону. Сам набрал. Велел, как вы прибудете, звать Смирнягина и заходить.

– А майор Понсен? У него для генерала устная информация. Как говорится, из первых рук.

– На этот счет указаний не было. Пусть здесь ждет, а вы уж там сами, – порученец показал в сторону кабинета Кушакова, – ему доложите.

Прибежал запыхавшийся Смирнягин. Как и положено подчиненному, первым поприветствовал Попова и обнялся с Мацкевичем.

– Ты чего, Александр Васильевич, растрогался? Нас всего два дня не было.

– Все равно волновался. Как там все прошло?

– Сейчас все услышишь. Проходи.

Мацкевич пропустил друга вперед, вслед за уже вошедшим в генеральский кабинет Поповым.

– Явились не запылились. – В присущей ему агрессивной манере Кушаков уже с порога дал понять, что готов к самому худшему.

Последняя информация, которой он располагал, заключалась в том, что на стороне подписантов меморандума самым серьезным образом играют западные спецслужбы. Подобная информация вряд ли кого могла обнадежить. Тем более такого человека, как генерал Кушаков, который отчетливо понимал, что продолжения череды провалов в операции «Меморандум» там, наверху, ему уже не простят. Даже весьма мутная фраза Попова, что у них вроде бы появился шанс «зацепиться» за ситуацию, мало вдохновляла Петра Семеновича.

– Сразу хочу дать совет: если все, что привезли, пшик, то пишите рапорта о прощании с ГБ. Кстати, ты на что там намекал, Анатолий Петрович? Про какие-то мифические зацепки?

Без лишних слов Попов достал из портфеля записывающее устройство и положил его на стол Кушакову:

– Где в розетку эту штучку включить? А то, боюсь, за время полета аккумулятор совсем разрядился. Как раз здесь и находится эта самая «зацепка». Но признаюсь, мы сразу – в самолет и к вам. Так что слушать будем вместе. И еще. В вашей приемной майор, который осуществлял запись. Прошу разрешения его пригласить. У него также имеется устная информация, – закончил Попов.

Через минуту майор Понсен, никоим образом не смущаясь генеральского кабинета, включил «штукенцию».

…Когда запись полностью перешла на французскую речь, уже начинало светать. Но ни у кого из слушателей этого грандиозного, в известном смысле, радиоспектакля, поставленного в далекой Нормандии, не было и намека на сонливость. Изрядно обескураженные тем, что они услышали, генерал и два полковника тупо уставились друг на друга. Даже интеллектуал Мацкевич не был готов что-либо вымолвить.

– Не может быть. Не может быть, – как заведенный, тихо повторял Кушаков, тупо уставившись в потолок.

– Это вы о чем? О частностях? Или обо всем сразу?

– Какая разница? – досадливо отмахнулся генерал. Он сидел без генеральского кителя, который висел по соседству на стуле, и всем своим видом напоминал отнюдь не генерала ФСБ, а провинциального дедушку, которого неожиданно лишили пенсии. На самом деле его конечно же потрясли слова Огнева о том, что среди гарантов меморандума, которых его боссы в Кремле и на Лубянке зачислили во врагов государства, оказался действующий Президент страны. Дойди эта информация до кураторов операции, это было бы расценено как стратегический прокол. Причем прокол не этого идиота Попова и не этого умника Мацкевича, а его персональный, генерала Кушакова, прокол. Так можно улететь из органов, что и персональную пенсию не оставят.

Было от чего взвыть.

– Товарищ генерал, – вывел его из состояния «грогги» майор Понсен. – Здесь на пленке записи еще по меньшей мере часа на два, а то и на три.

– С чего ты это решил, Виктор? – вместо генерала откликнулся Попов.

– Мы дослушали лишь ту часть встречи, которая закончилась перед ужином. А разъехались они на рассвете. Стало быть, на пленке как минимум час записи ужина и еще сколько-то часов продолжения дискуссии, о которой как раз Духон говорил Дедову.

Майор быстро и довольно точно пересказал подслушанный им разговор.

– Час от часу не легче, – вновь, как заклинание, пробормотал Кушаков.

– А ведь майор прав. На самом деле мы даже не услышали главного – что же решили подписанты? Это может оказаться даже серьезнее, чем услышанная информация. Давайте, майор, заводите следующий акт этой затянувшейся пьесы, – сострил Мацкевич. – Лично я уже готов ко всему.

Ужин прошел точно так, как рассказывал дворецкий, – вяло и без аппетита.

Запись проходила под аккомпанемент звона посуды и обрывков команд, которые дворецкий подавал прислуге. Поэтому Понсен, дабы экономить время людей, решительно «перегонял» запись. Наконец вообще все стихло, а затем голос, принадлежащий Огневу, произнес:

– Предлагаю конструктивно продолжить обмен мнениями, чтобы принять ясный план действий.

Услышав упоминание о плане действий, Кушаков невольно придвинулся на звук динамика.

– Подождите, так мы опять заболтаем проблему, – возразил Эленский. – Я тут по привычке накропал некоторые небесспорные предложения по теме. Их и предлагаю обсудить.

– Позвольте, почему ваши предложения? Мы тоже кое-что сформулировали. – Огнев вновь весь побагровел от неслыханной наглости опального олигарха.

– Отлично. – Эленский сбавил тон. – Я, кажется, ясно сказал, «небесспорные» предложения. Чего сразу лезть в бутылку? Обсудим и ваши.

Из динамика донеслось довольно шумное движение креслом или креслами. Так обычно бывает, когда кто-то из сидящих за столом людей резко вскакивает.

– Сначала, господа… – произнес взволнованный женский голос, он мог принадлежать только одному человеку – президентской дочери, – прошу обсудить или принять к сведению, как уж вам будет угодно, мои предложения.

Если бы невольные слушатели этого радиоспектакля могли хоть краешком глаза увидеть то, что происходило в доме Мартена, то непременно бы увидели, как взгляд Тани буквально пригвоздил к креслу Огнева, а затем и собственного супруга.

– Сейчас наступил такой момент, господа, когда ни тайн, ни недомолвок между нами быть не должно. А они есть! Я видела, как удивились многие гаранты меморандума, услышав о том, что Президент также поставил свою подпись под меморандумом.

– Еще бы не удивиться! – буркнул Бурнусов. – Если бы я знал…

– То-то и оно, – быстро отреагировала Таня. – Никакая подпись под меморандумом не должна была появиться под влиянием чьей-либо другой. Такова была задача. Но вы должны быть проинформированы, господа, о том, что Президент поставил свою подпись еще под одним текстом, написанным на оборотной стороне пяти экземпляров нашего с вами меморандума…

– Ничего не понял. Может ли кто-нибудь внятно объяснить, что она сказала? – дрожащим голосом признался Кушаков.

– Так вы же сидите, можно сказать, в первом ряду, Петр Семенович. Динамик прямо перед вами, – удивился Мацкевич.

– Я не сказал, что ничего не услышал. Я сказал, что ничего не понял.

– И я не понял, – поддержал генерала Попов, почему-то обращаясь тоже к Мацкевичу.

– Чего уж тут непонятного? Оказывается, имеется еще более секретный документ, подписанный Президентом. Только дальше я ничего не услышал. Вы же сами мешаете… – И обращаясь уже к Понсену, добавил: – Майор, сделай милость, перемотай назад свою машинку.

– …на оборотной стороне пяти экземпляров нашего с вами меморандума. – В кабинете генерала вновь одиноко прозвучал голос Татьяны Борисовны.

– А почему не на всех пятнадцати? – После обстоятельной паузы тишину разбудил голос, который слушатели идентифицировать не смогли.

– Потому что эти договоренности состоялись всего лишь между пятью людьми, имена которых в данном случае не важны. Главное, что Президент был среди них. И я тоже, – несколько тише добавила Таня. – Суть их, если коротко, заключается в том, что преемник брал на себя обязательство по истечении восьмилетнего срока руководства страной обеспечить приход к власти члена «Семьи». То есть меня, урожденной Ураловой. Или как запасной вариант Михаила Михайловича Касьянова.

Она никому не дала ни секунды на осмысление сказанного и продолжила монолог:

– Вот почему увольнение Касьянова некоторые из нашего круга расценили как прямой отказ от договоренностей и активизировали действия. Так как на фоне очевидных политических тенденций в руководстве страны дальнейшее становилось опасным.

– Почему же вы напрямую не поговорили с Президентом? – задал вопрос Суворов.

– Это мог позволить себе лишь Борис Николаевич. Но папа счел это неудобным.

– Да! Я и сейчас так считаю, – подал голос Уралов. – Зачем бежать впереди паровоза?!

– Вы опять заблуждаетесь, уважаемый Борис Николаевич. Может так случиться, что потом уже будет поздно, – вкрадчиво и с максимальной долей не свойственной его персоне деликатности произнес Эленский.

Слушатели с Лубянки, разумеется, не могли видеть, как реагируют на сообщение остальные подписанты меморандума. Они не видели, как на помощь Эленскому бросился Огнев, который любое ослушание воспринимал как плевок в его сторону. Они не видели, как уважительно и, можно сказать, ободряюще на президентскую дочь смотрел Духон в то время, как Суворов растерянно пытался заглянуть в глаза ему самому.

Впрочем, лубянским «радиослушателям» сейчас было не до реакций гостей господина Мартена. Они сами пребывали в шоковом состоянии.

– Чтобы самая мощная оперативная разведка в стране не смогла выявить такую информацию, – сокрушался Кушаков, отдавая себе отчет в том, что говорит чушь.

– Не надо переводить стрелки на меня, – пожалуй, впервые в жизни, понимая, что камень брошен в его огород, огрызнулся на генерала Попов.

– А с чего ты решил, что я о тебе говорю? Вон ваш хваленый Мацкевич сидит с кислым видом. Да и его приятель Смирнягин – тоже хорош…

– Началось… Дайте до конца дослушать, а потом сыпьте упреки, – умоляюще попросил аналитик.

Для него самого было совершенно очевидно, что одолевающие их со Смирнягиным в ходе следствия постоянные сомнения насчет имеющего якобы место политического заговора, оказывается, были близки к истине. Сначала высшие чины государства, пусть даже с благородной целью сохранения демократии в стране, решили сыграть спектакль. В то время как вся их развалившаяся на кланы и группы по интересам камарилья играла свой. Просто так остановить запущенный механизм уже не могла ни одна сторона. Потому что при любом раскладе выиграть от сделки президентов могла лишь только одна из них.

– И вряд ли этой стороной окажемся мы. – Неожиданно для самого себя последнюю фразу Мацкевич произнес вслух.

– Чего вы там бормочете, полковник? – спросил Кушаков.

– Да это так, мысли вслух, не обращайте внимания, товарищ генерал.

Вот как, однако, бывает. Разговоры разговаривают там, во Франции, а на лопатки, похоже, уложили их всех здесь, в Москве. Генерала – в первую очередь – уж точно, при разборе полетов ожидают недобрые вести. На свой счет Леонид Сергеевич тоже особо не заблуждался. Но его, в отличие от Кушакова, с удовольствием бы пригрела любая коммерческая структура – это Мацкевич знал наверняка. Подобные предложения на протяжении последних лет сыпались на него со всех сторон. «Еще и Сашку Смирнягина устрою. Если его тоже погонят. А может, вернется в свое министерство? И с богом, до пенсии досидит».

От муторных мыслей его оторвал все тот же Кушаков, который уже дал команду Понсену перемотать запись назад и велел всем слушать.

Говорил Духон:

– Она сделала мужественный шаг, сообщив гарантам меморандума информацию о столь серьезных договоренностях. И должен заметить вам, уважаемая Татьяна Борисовна, что, на мой взгляд, это ваш первый серьезный шаг, достойный будущего Президента.

От трудно скрываемого волнения, что выдавала обычно не присущая ему манера говорить в убыстренном темпе, чтобы скорее произнести заготовленный текст, Александр попросил дворецкого подать ему воды со льдом и продолжил:

– А почему, господа, не женщине вновь попытать счастья на российском престоле?! По-моему, такая тенденция угадывается во всем мире. В ряде весьма приличных стран весьма убедительно правят дамы… В Германии вот-вот дама тоже придет к власти. Хиллари Клинтон, почти уверен в этом, тоже поборется на выборах. Только у нас, при нашей палочной демократии, это вряд ли представляется возможным. Вот почему тогда, в девяносто девятом году, и стали возможными подобные договоренности.

– Но если тогда я всерьез думала об этом, то сейчас уже не горю желанием спасать Россию, – запальчиво перебила Духона Татьяна. – И знаете, почему? Не хочу быть очередным заложником.

– Не понял. Поясните, – раздались со всех сторон явно неудовлетворенные столь коротким пояснением голоса гарантов.

– А что здесь надо пояснять? – с вызовом спросила женщина, вынужденная вновь подняться с кресла. – Заложник – он и есть заложник. Разве мой отец не оказался заложником, когда ему досталась голодная, в буквальном смысле этого слова, страна? А каково потом стать заложником молодых реформаторов, понимая, что их реформы уже никто и никогда ему не простит? Понять? Еще, возможно, поймут. Но простить? Разве что через сто лет исправить учебники по истории. Вот я и говорю: заложник. И преемник – наш нынешний Президент – тоже заложник. С того самого момента, когда согласился взвалить на себя по-прежнему шатающуюся страну. А с ней Чечню, теракты, разболтанность регионов, произвол чиновников, вседозволенность олигархов… Простите уж, Александр Павлович, Борис Платонович, но это так…

– Я что? Молчу, я слушаю, – развел руками Духон.

– А они, олигархи, разве не заложники своего времени? Да если хотите, все мы, здесь присутствующие гаранты меморандума, стали заложниками своей подписи. Мы, дескать, подписали, а как еще все повернется?! Страшно… Так что страна заложников. И те, кто ловит. И те, кого ловят. Когда подобное существование кончится?!

Окружающие, судя по наступившей в очередной раз мертвой тишине, всерьез задумались над сказанным.

Не пряча своих эмоций, Таня оглядела всех строгим материнским взглядом, внимательно посмотрела на мужа, затем на Огнева и еле слышно добавила:

– Спасти Россию – это, конечно, хорошо. Но сначала спасти бы кое-что поближе.

– Дело не в том, хотите ли вы, Татьяна Борисовна, или не хотите. И почему не хотите, – услышав ее последнюю реплику, продолжил Духон. – Мы вот перед ужином перекинулись парой слов с нашим уважаемым Степаном Ефимовичем и сошлись во мнении, что нельзя на сей раз ни в коем случае в принципе допускать назначения преемника Президента.

– Это еще почему? – не понял Огнев. – Тем самым вы дезавуируете свою подпись под дополнением к меморандуму? Вас так надо понимать?

– Правильно говорите, Александр Павлович, – поддержал его первый российский Президент.

– Спасибо, конечно, за поддержку, Борис Николаевич, но я сам за себя постою. Просто, пользуясь случаем, хочу изложить свою позицию. Возможно, больше такой момент мне тоже не представится.

– Говорите, наши с вами голоса пенсионеров как нельзя важны.

– Еще пару месяцев назад грелся здесь на солнышке, в Нормандии и чувствовал себя пенсионером. Пока Татьяна Борисовна вновь не вовлекла меня в эту историю. Конечно, порой жутко больно оказаться в расцвете сил выброшенным из активной жизни. Да разве только я один такой? А Эленский, превращенный в пугало для общества? А Касьянов? Гусинский? Ходорковский, в конце концов. Правильно было сказано. Заложники. Я достаточно хорошо знаю Президента. Да, он, конечно, порой действует по-пацански. Но кто-то из тех, кто сегодня рядом с ним, все время поощряет его в этом! Плохие у Президента сегодня пиарщики-советчики. Что с «Курском». Что с «Норд-Остом», Бесланом. Что с полетами на истребителях с бомбардировщиками. Детский сад какой-то… Так вот, кто этот советчик? Он – одиночка или он – группа? Не знаю.

Услышавший этот пассаж олигарха Мацкевич незаметно подмигнул Смирнягину: мол, помнишь, тогда на Чистых прудах, разве не об этом мы толковали?..

– Но вдруг именно он станет преемником Президента? – закончил мысль Духон.

– Что-то я не понимаю вас. Не понимаю, куда вы клоните? – с самого дальнего угла стола спросил Суворов.

Илья Сергеевич интуитивно решил подыграть своему приятелю, придав его монологу элемент дискуссии, отлично зная, как Духон не жалует подобные затянувшиеся речи. – Разве не вы были в числе тех, кто поддержал выбор преемника? Помните, вы лично мне говорили: молодой, иностранные языки знает, спортом занимается, неангажированный, наконец…

– Спасибо, что напомнили. В том-то и дело. «Семье» он не приходился ни другом, ни сватом. Нигде с Президентом не учился, не работал, не служил, в теннис с ним не играл, на лыжах не катался. Помните, как Борис Николаевич легко расставался со своими дружками-сослуживцами по прежней жизни? Бурбулис. Скоков… Всех уж не упомнишь. Стоило кому-то попытаться активно влиять на его политические решения, глядишь, и нет его. Испекся.

– Что верно, то верно, – вновь пробасил Уралов. – Друзья хороши за рюмкой водки или на корте.

– Словом, лично я против института преемника. Думаю, всем понятно, почему. Против того я, чтобы и Татьяна Борисовна осталась в преемниках. Рад, что она нашла в себе силы только что при всех нас отказаться от этого столь заманчивого предложения. Правда, возможно, у нас мотивы разные… Думаю, что у Президента ни тогда, ни сейчас не лежала душа брать на себя подобные обязательства.

– Почему вы так решили? – снова спросил Огнев.

– Да потому, что вы себя уже видели на коне, дорогой мой, – достаточно громко усмехнулся Эленский. – А вы думаете, что преемник совсем безголовый и только меня одного узрел врагом России?

– Так что, господа, поскольку я спровоцировала весь этот достаточно нелицеприятный разговор, позвольте подвести, как говорится, под ним черту. – Татьяна вновь поднялась со своего кресла: – Я предлагаю довести до сведения Президента, что с него снимаются дополнительные обязательства по меморандуму, за исключением тех, которые закреплены в основной части документа. Тем более, если Александр Павлович угадал, что Президент тогда, в девяносто девятом, не по собственной воле подписал дополнение, это его действительно могло угнетать… Не знаю, нужно ли сегодня наше решение Президенту. Но нам самим оно просто необходимо.

– Правильно, дочь, – поддержал ее Уралов. – Только тогда не понимаю, зачем мы такую кашу заварили?

На Лубянке в окна углового кабинета Кушакова уже вовсю светило яркое летнее солнце.

– Неужели мир? – невольно воскликнул генерал.

– Ну да, пора, – усмехнулся Мацкевич. – Но мир ли? – Он вспомнил Диму Мальцева и всю череду жертв, которых унесла операция «Меморандум». И те возможные жертвы, которые она еще вовлечет в свою бездонную пучину.

– Стоп! – Из динамика, все еще лежащего на столе Кушакова, раздался резкий голос Бориса Платоновича. – Стоп, господа. Я был бы не я, если сейчас перед вами оказался совсем не кровожадным. – Он вновь недвусмысленно хихикнул: – Тема, извините, не исчерпана. По крайней мере, с моей стороны.

– Что еще, Борис Платонович? – вежливо, но достаточно отстраненно спросил Дорошин.

Своего бывшего начальника он знал хорошо и поэтому не удивился.

Эленский несколько презрительно взглянул на Александра Максовича и отвернулся:

– Извините, но я до конца не верю в то, что если мы дезавуируем свои требования, в дальнейшем, а точнее, в две тысячи восьмом году, все пройдет без сучка и задоринки. Поэтому считаю необходимым довести до ушей Президента, неофициально, разумеется, что все составляющие меморандума теряют свою силу лишь в том случае, если: а) Президент отказывается от попытки назначить преемника, кто бы он ни был, б) Президент обеспечивает свободные демократические выборы, в)Татьяна Борисовна будет участвовать в выборах уже не как стопроцентный преемник, а как один из кандидатов. Достаточно привлекательный кандидат. Тут я согласен с господином Духоном…

Все напряженно молчали. Но по разным причинам.

Таня невольно вновь задумалась о том, пойдет ли она на выборы. Тут многое зависело от мужа. Неужели он столь корыстен, что откажется от своих чувств, если она все-таки выберет роль домохозяйки?

Ее мужчина думал о том, что если все пойдет по очерченному Эленским сценарию, он сумеет убедить Татьяну пойти в политику. Сердечными эмоциями он никоим образом не руководствовался.

Борис Николаевич откровенно клевал носом. Перспектива 2008 года была для него настолько далека, что, если откровенно, не очень-то и волновала. Он по-прежнему был уверен, что преемник его не подведет. В своих мыслях он все еще продолжал оставаться царем.

Настроение Суворова приподнялось. С позицией Эленского можно вполне согласиться. Умеет все-таки эта серая мышь оказаться полезной. Только он ни за что не скажет Президенту, чья это формулировка. А вообще молодец Духон, сумел поломать ситуацию. И конечно, Таня… Президент сам оценит ее поступок. А если не оценит?

Его мысли словно угадал муж Татьяны.

Бывший журналист и глава президентской Администрации взял слово.

– Если наш жест доброй воли не уймет своих рвущихся к власти «стратегов» и не даст гарантии обеспечения честных выборов, считаю необходимым провести громкую международную пресс-конференцию. А часом «икс» должен стать день, ровно за год до выборов две тысячи восьмого года. Когда уже станет невозможно что-либо менять в стране, не нарушая Конституцию.

– Совершенно точно, – подхватил его слова Огнев. – Например, нельзя будет уже объявить всенародный референдум по внесению изменений в Конституцию. Ведь такие предложения по-прежнему раздаются. То в регионах, то в парламенте.

– Смотрите, какое единение. Браво! – Татьяна Борисовна нежно чмокнула своего мужа в щечку.

– Так что же, возражающих нет?! – громко спросил Дорошин, вновь почувствовав себя координатором мероприятия.

– А не обидим ли мы Президента еще больше? – высказал сомнения Суворов. – Странно как-то: дезавуировать один ультиматум и тут же поставить другой. В МИДе такой практики не было.

– То в МИДе, а то в жизни. Вы объясните Президенту, если мы не сделаем этого, то рано или поздно его цепные псы, почувствовав свою безнаказанность, уберут нас поодиночке. Если не всех, то добрую половину.

– Это уж точно, – поддержал его Хохлов. – Меня – в первую очередь.

– Накаркаете, – демонстративно отмахнулся Эленский. – Впрочем, я ничего уже не боюсь. Вы объясните, – обратился он уже к Суворову, – эта пресс-конференция прежде всего логичное продолжение нашей прежней позиции, изложенной в меморандуме.

– Отлично. Остается только обсудить некоторые детали пресс-конференции, – предложил Хохлов. – Например, где ее проводить? Как я догадываюсь, сделать это в России будет несколько трудновато. Поэтому предлагаю организовать ее здесь, во Франции, или в Англии. Кстати, Александр Павлович, судя по вашей информации, нам здесь тоже могут помешать предъявить свету меморандум?

– Ну, нам же помогли уйти от преследования? – о чем-то размышляя, ответил Духон. – Здесь, в имении режиссера, как раз присутствует человек, способный помочь нам во всем. Есть немало общественных деятелей, отнюдь не из спецслужб, тоже разделяющих нашу обеспокоенность событиями в России. Они тоже помогут.

– Будьте уверены, мы и в Англии найдем таких людей, – добавил Эленский. – Они есть везде.

– Только я сейчас вот о чем подумал, господа, – наконец поймал ускользающую мысль Духон. – А что мы будем предъявлять на пресс-конференции? Лично у меня здесь экземпляра меморандума нет.

– А у меня тоже нет. Погиб. – Эленский не стал вспоминать, при каких условиях. Ему этого не хотелось.

Все, кто был за столом, дружно загалдели, будто это было не собрание высокопоставленных людей, а заурядная столовая в пионерлагере.

– Так вот почему мне устроили шмон на таможне?!

Уралов даже обрадовался, что наконец понял, в чем дело.

– Вам тоже, Борис Николаевич? – удивился Дедов. – Меня дома тоже проверяли. Представляете, меня, в моей вотчине, попросили пройти через рамку, а вещи просветили в этом их телевизоре.

– Я их так турнул, что они быстро вспомнили, кто я такой, – пояснил тоном непререкаемого хозяина региона Бурнусов.

– А мне даже польстило, что у нас теперь нет неприкасаемых, – пояснил Уралов. – Теперь, слава богу, ясно. Неприкасаемые у нас остаются. Просто кто-то решил, что я вывезу этот самый меморандум.

– Значит, спецслужбы предполагали, что гаранты предпримут попытки вывезти документ уже к нашей нынешней встрече. Ура! Никто из нас не сподобился сообразить на этот счет. Но теперь не сомневаюсь, что они устроят тотальный контроль за всеми, кто каким-то образом возьмет на себя функции курьера между любым из нас и, скажем, нашими гарантами здесь.

Хохлов почувствовал себя вновь востребованным, так сказать, по основной специальности.

Александр почему-то сразу вспомнил о своих старых и верных друзьях. Оба находились здесь же, в шато у Мартена, и наверняка изнывали от неведения о том, что происходит за закрытыми дверьми.

– У меня есть две кандидатуры, которых подготовит мой друг. О нем я вам уже говорил – это месье Тьерри. На девяносто процентов они обеспечат курьерскую доставку. Знаете почему? Потому что ни черта в этом деле не смыслят, или, я бы сказал, смыслят нетрадиционно. Их будет трудно задержать, потому что они точно не знают, как надо прятаться.

– Странный мотив. Ну-ну, – несколько обиженно заметил Хохлов.

– Зато они преданны, и их не перекупят. Господин Тьерри утверждает, что есть немало таких заданий, которые не надо поручать спецслужбам. Или они сделают все топорно, или их просто-напросто перекупят… Да вы не обижайтесь, Олег Борисович, разве не так?

– Не буду спорить, Александр Павлович. Вам, наверное, виднее.

– Забыл еще такой момент. Один экземпляр меморандума хранится у меня. Кто пожертвует вторым? Не будем же класть яйца в одну корзину?

– Возьмите мой, Александр Павлович. Я верю, что вы его используете на добрые цели. – Борис Николаевич поднялся из кресла и пожал руку Духону. Точно так, как и десять лет назад, когда вручал ему орден Дружбы.

Увидев, что Уралов больше не намерен возвращаться в кресло, остальные также встали.

Глава 10

– Ну и каково? – Кушаков задал довольно бессмысленный в конкретной ситуации вопрос сразу трем полковникам.

Майора Понсена он уже отправил восвояси.

– Получается, что мы впустую гонялись за меморандумом, а он Президенту давно известен. То есть это направление надо сворачивать. Я правильно понимаю ситуацию? – Попов высказал настолько очевидную мысль, что Кушаков посмотрел на него как на идиота.

– И это все твои выводы?

– Почему же все? Теперь нам предстоит направить усилия на то, чтобы не допустить переправки меморандума через границу. Это, по-моему, главное.

– Правильно понимаешь, – сразу оттаял генерал. – Выходит, я был прав, когда дал команду, невзирая, так сказать, на лица, обеспечить личный досмотр всех подписантов. Только вчера до них дошло, что оригинал меморандума понадобится за границей. А я раньше предусмотрел такой поворот событий.

– Только в раскинутые вами сети ничего не попало. Но мысль, бесспорно, была прозорливой, – подсластил пилюлю Мацкевич.

– Но теперь, товарищ генерал, вы отдаете себе отчет, что перекрыть границу во всех аэропортах, вокзалах, автомобильных переходах, чтобы документ не попал на пресс-конференцию в тот же Париж, будет во сто крат труднее? – заметил Попов и незамедлительно получил отлуп.

– Ты что, не слышал, как Духон уже предложил курьеров? Один, наверное, тот самый журналист, который все лето летал к нему в Нормандию. А второго курьера, если это не доктор, твои люди быстро вычислят.

– А мне представляется, что Попов прав. Упрощать ситуацию не следует. Кто мешает остальным гарантам самостоятельно попытаться переправить свой экземпляр за границу?

Полковник Смирнягин мысленно ужаснулся. Как опытный оперативник он уже понял, что теперь предстоит делать Попову и, следовательно, ему самому. Легко сказать – перекрыть курьерам дорогу. А сколько их, этих курьеров? Хохлов недаром обиделся, но наверняка для полной гарантии выполнения задачи будет где-то рядом. Придумает ложных курьеров, например. Да мало ли что он еще придумает?!

– С чего ты, Александр Васильевич, решил, что все остальные подписанты засуетятся ради того, чтобы эта треклятая пресс-конференция состоялась?

– Я просто предположил, – односложно ответил Смирнягин.

– Только не надо оправдываться. Ты, видно, сам того не думая, подсказал вполне возможный ход мыслей подписантов, – поддержал приятеля Мацкевич. – Вернувшись домой, подписанты быстро сообразят, что их экземпляр меморандума – уже не просто секретный документ, а индивидуальный бронежилет от шальных пуль. Предположим, они договорились. Отлично! Но назавтра вдруг ставший почему-то неугодным один из подписантов заявляет: а я проведу свою личную пресс-конференцию и выведу вас всех на чистую воду. Ну, и как перспектива?

– Да, Леонид Сергеевич, лихо закрутили. Не дай бог такого поворота событий. Но будем надеяться… – отозвался Кушаков.

– Надеяться не будем, – перебил его Мацкевич, – им, Попову и Смирнягину, предстоит полностью мобилизоваться. При самой серьезной вашей поддержке, товарищ генерал. Тут ловлей двух курьеров не ограничишься.

– Это точно. Куда денусь…

– Товарищ генерал, разрешите сделать перерыв. Хоть на десять минут. Перекурить и всякое…

Первым выскочил за дверь весь сжавшийся в комок Смирнягин. За ним последовали остальные. Только генерал направился в противоположную от входной двери комнату, где находился его персональный туалет и скромный уголочек с холодильником.

Что делать с Понсеном? Кушакова почему-то волновал именно этот вопрос. От него, как представлялось сейчас генералу, зависело многое.

Когда офицеры вернулись, генерал подошел к окну и посмотрел наискосок через площадь, на которой еще какой-нибудь десяток лет назад стоял так нравившийся ему памятник Дзержинскому, и даже не вспомнил о своих давних пристрастиях. Он смотрел в сторону, где находился Кремль, и от сознания того, что ему надо туда докладывать, Кушакову становилось не по себе. Что именно докладывать, он так и не решил.

Он специально уставился в окно, дабы подчиненные не видели выражение его лица. А он бы не видел их реакцию на то, что скажет.

– Я рассуждаю следующим образом. Президент будет проинформирован Суворовым обо всем, что происходило в доме этого, как его, ну, в общем, режиссера. Или почти обо всем. Так что для начала нам надо угадать, что он скажет, а о чем умолчит.

– Логично, – незамедлительно прокомментировал Мацкевич.

– Лично мне представляется, что главный вопрос – это пресс-конференция. Точнее, реакция Президента, когда он о ней узнает. И я надеюсь, что она не будет у Президента резко негативной.

– А если будет?

Надо же. Мацкевич словно угадывал генеральские мысли.

– Тогда плохо, – как-то по-детски жалобно сказал генерал. – Я, возможно, наивен, но думаю, что этого не произойдет. Ведь почему-то Президент не стал посвящать своих друзей и наших начальников в то, что тоже поставил свою подпись под меморандумом. Хотя если бы посвятил, мы не наломали бы столько дров.

– Логично, – вновь согласился Мацкевич.

– А если все-таки посвятит? – теперь настала очередь якобы не сомневающегося генерала.

– Гадание на кофейной гуще. Или на ромашках. Кому как нравится. Вопрос не в том, посвятит или не посвятит, а в том, сколько дров мы успеем наломать, прежде чем узнаем об этом. Кстати, вы, Петр Семенович, делаете успехи в аналитике. Вот что значит – с кем поведешься…

– Я так и не понял, что вы предлагаете?

– Практически то же, что и вы. Поскольку записывающее устройство у вас на столе и ни одна душа не знает, что удалось, а что не удалось записать, предлагаю в докладе ограничиться самым существенным. Первое. Забыть, что Президент ставил подпись под меморандумом. Раз он пока не хочет, чтобы его ближний круг знал это, так тому и быть. Второе. Дозированно дать информацию о дополнительной части меморандума и коротко, без конкретики по лицам, о дискуссии вокруг нее. Для пущей убедительности сослаться, что запись, дескать, некачественная, трудно кого-то узнать. Третье. Пресс-конференция – как новый инструмент давления на Президента и переориентация по главному направлению нашего противодействия – недопущение вывоза экземпляров за границу. Получить по этому направлению полный карт-бланш. Вот, пожалуй, и все.

– Вы только одного не предусмотрели, Леонид Сергеевич. А если там потребуют запись? Чтобы, так сказать, прослушать лично?

– Мне кажется, Петр Семенович, это как раз предусмотрели вы.

– У меня тоже есть свой вариант, – на свою голову влез с идеями Попов. – Запись, как вы уже справедливо заметили, оказалась плохая. Понсену, чтобы уже не расширять круг тех, кто ее слышал, поручили ее «вытянуть» и расшифровать по лицам. Но по каким-то причинам шила в мешке не утаили, и нашим противникам удалось ее ликвидировать. То есть стереть. А может, сам Понсен решил заняться бизнесом… «Могу поспорить, что в голове Кушакова крутилось нечто подобное, – подумал Мацкевич и послал весьма выразительный взгляд Смирнягину. Мол, ну что тут сказать, нет ума – считай калека. Не вовремя вылез Попов со своими идеями». – Ладно. По последнему пункту будем думать, – сказал генерал, давая всем понять, что посиделки закончены. Что касается несчастного майора, который, по сути, спас провальную операцию в Нормандии, его участь генералом была практически решена. Такие свидетели долго не живут. И Виктор Понсен не стал исключением. Его нашли дома мертвым через день после возвращения из Франции. Врачи констатировали кровоизлияние в мозг. В кармане пиджака майора лежал билет на Брюссель, куда он собирался вылететь для завершения своей минувшей командировки.

Курьер

Сентябрь 2005 года. Москва – Дубровник – Бордо. 6 месяцев до объявления референдума

Глава 1

Не прошло и месяца, а кажется, так далеко все это было, – Багрянский вновь во всех деталях вспомнил высокое собрание у Мартена и, естественно, подготовку к нему. Разъезжаясь, они договорились до определенного момента не светиться вместе, поскольку после возвращения из Франции Лев тоже плотно попал под чужие и зоркие очи. И вдруг неделю назад, может, чуть меньше, Духон вновь прислал за ним самолет.

Когда они приехали во Внуково-3, из самолета навстречу вылез слегка помятый и, как показалось Багрянскому, озадаченный академик медицины Леонид Михайлович Табачников со своей женой Аленой, внучатой племянницей живописца Коровина. Чем она несказанно гордилась.

«Наверное, теперь она будет так же активно гордиться и тем, что впервые летела частным самолетом, который ее мужу уже второй раз подряд выделил сам олигарх», – не без ехидства подумал бывший журналист.

Лично ему уже давно претила любая гордыня, вызванная чем-либо или кем-либо. Но Лёнечка – это другое дело. Это так естественно для него и так красиво получается, что осуждать язык не поворачивается.

Встреча с другом, как оказалось, обремененного неожиданно новыми проблемами, произвела на Льва не слишком приятное впечатление. Даже не похоже, что он отдыхал. На какое-то мгновение Табачников отвел его в сторону и буркнул:

– Такие дела, что с ума сойти можно. Духон тебя, конечно, посвятит.

На том и попрощались. Особо ничего нового Духон ему не открыл:

– Быть тебе, месье Багрянский, курьером. Специалистом по доставке на Запад партии русских меморандумов. Ты что на меня так пялишься? Других нет. Или почти нет.

И вот, как говорится, случилось…

Невыразительный, но настойчивый голос заставил Льва взглянуть на него более внимательно.

Он был слегка полноват и несколько одутловат, хотя далеко не старик, с короткой пижонской стрижкой. Блеклое, усталое, как и его голос, лицо. Блеклая, как выцветшие голубые обои, куртка.

«Раньше по тряпкам всегда можно было отличить иностранца, – подумал Багрянский, – а сейчас – черт знает что…»

– Мы не в шпионов играем, – вдруг сказал пришелец, опустившись в кресло в тесном, как гроб, новом кабинете Багрянского. И откровенно добавил, словно угадав мысли своего русского собеседника:

– Если вас интересует, то я не подданный России, хотя мои родители – до сих пор ваши соотечественники. Мне поручили немного научить вас быть неуловимым при выполнении задания. Но я думаю, что и это лишнее. Чем меньше вы будете знать о методах работы ваших спецслужб, тем будет лучше. Месье Тьерри, приславший меня, просил трижды повторить это вам. Вся эта работа не для профессионалов, а для обычных людей. Мы можем все испортить, потому что ко всему равнодушны. Вы – совсем другое дело. Вам есть что защищать. Вот почему мы сегодня идем к таким, как вы.

– Что-то я не заметил вашего равнодушия. А вы – профессионал, как я понимаю? Дилетанты вроде меня инструкций не дают. Ведь так?

– Я – нелепое исключение. Потому что корнями из России. И юридически не могу служить ей. – Гость на пару минут замолчал, видно, размышляя, надо ли ему откровенничать дальше. Но распирающее его желание выговориться взяло верх над профессиональной осторожностью. К тому же он интуитивно понимал, что скоро навсегда исчезнет из поля зрения этого уже немолодого русского, как только завершит свою миссию. – Я ненавижу то, куда вы опять катитесь. Вас то и дело бросает в крайности. Как вы не видите этого?!

Он вперил в Багрянского взгляд, как будто его постоянное место работы было в Кремле или на Старой площади. И будто сидят они сейчас не в маленькой комнатушке, а в президентском кабинете, который неприлично часто, особенно в последнее время, стали показывать по всем российским новостным каналам.

Видит бог, как же Льву не хотелось вступать в дискуссию. Если поразмыслить, пришелец представлял собой скрытую угрозу. Тот ли он, за кого себя выдает?

– Вам виднее, – сказал Лев как можно дипломатичнее. – Извините, но я тороплюсь. Как с вами связаться?

Незнакомец посмотрел на него как на сумасшедшего, и кто знает, может, он и был недалек от истины, отдавая себе отчет, чем в ближайшее время займется человек, представленный ему как один из курьеров. Но взял себя в руки и поднялся с кресла:

– Извините, заболтался. Связаться со мной никак нельзя. Да и с другими, кто в курсе дела, искать контакт не советую. Инструкцию я вам дал. Теперь – самое главное. – Он протянул Багрянскому плоский, на глаз – меньше полутора сантиметров, продолговатый контейнер, чем-то напоминающий чемоданчик, который к тому же оказался удивительно легким и гибким.

– Наверное, из титана. Это чтобы удобнее таскать с собою?

– Не из титана. Из другого материала, который, обратите внимание, не фиксируется на рентгене и одновременно комфортен, если его подвязать, например, к спине или к животу. Вы понимаете, почему? Вам же придется много летать.

– Совсем невесомый, – вслух удивился будущий переносчик контейнера через границу, невольно выдавая свою неистребимую любовь ко всяким техническим игрушкам. Не понимая, впрочем, ничего в них, кроме того, на какие клавиши нажимать. – Здорово! У вас все продумано.

– Не у нас, а у вас. Открывается только кодовым словом, причем сказанным определенным человеком на определенном языке. Кодовое слово знает лишь тот, кому вы доставите этот сейф. Если кто-либо станет несанкционированно подбирать код, сейф самоликвидируется.

Увидев, что потенциальный курьер находится в некотором замешательстве, незнакомец понял причину этого нервного замешательства и спокойно, без прежней эмоциональности, ну прямо как на уроке, добавил к уже сказанному: – И не волнуйтесь, если что-то пойдет не гладко. Вы не единственный, кто попытается доставить другие оригиналы по назначению. У вас есть дублеры. Заметьте, адресаты и курьеры – люди разные и друг друга не знают.

– Но я же знаю Духона?!

– А с чего вы взяли, что этот экземпляр предназначен ему? – вопросом на вопрос ответил незнакомец. – Во флэш-карте, которую я вам передал, обозначен маршрут к адресату.

Неуклюже пытаясь приободрить Льва своим напутствием, незнакомец буквально вывел его из равновесия. Только сейчас, услышав про «дублеров», хотя еще непонятно, кто чей дублер, Багрянский окончательно осознал все будущие риски и, как ни странно, смирился.

– Как вас зовут, мой просветитель? – Как можно дружелюбнее Лев протянул руку, хотя интонацией попытался вложить в безобидное слово «просветитель» всю свою злость, сарказм и, пожалуй, иронию.

– Вспоминайте меня как Марка, – явно соврал незнакомец и протянул пухлый конверт: – Это тоже вам. На неслучайные расходы.

Видно, он опять неточно выразился, имея в виду самые обыкновенные бытовые траты. В конверте лежало тридцать тысяч евро купюрами различного достоинства. Разумеется, Лев сразу же пересчитал содержимое конверта, когда Марк ушел. Только после этого Багрянский включил компьютер и подсоединил флэшку. На ней был всего один лишь файл, который так и назывался: «Инструкция».

Если следовать рекомендациям Марка, то в ней Льву предлагалось следующее:

1. Чуть ли не всем знакомым объявить, что он через неделю собирается в отпуск за границу. Правда, еще не решил куда. Туда, где объявятся «горящие путевки».

2. Непременно выбрать адрес, который хоть маломальски ему знаком.

3. По пути к первому пункту назначения не бредить слежкой и не искать глазами своих преследователей.

4. В аэропорту прибытия купить билет на ближайшие дни в любой город европейской страны.

5. Зарезервировать номер в отеле, где останавливался хотя бы один раз.

6. Непременно из отеля зарезервировать еще один билет на самолет в любой другой город европейской страны с вылетом через неделю и внести за него полную сумму. В этот же вечер незаметно исчезнуть из отеля в другое место, оставив вещи в номере. Разумеется, прихватив контейнер, предварительно закрепив его скотчем на груди или на спине под рубашкой.

7. Утром отправить таксиста, чтобы он получил зарезервированный билет и привез по любому вымышленному адресу, а самому улететь по билету, купленному еще в аэропорту…

На этом месте Лев решил сделать передышку и осмыслить уже прочитанное. Пока все было понятно. Те, кто составлял инструкцию, было видно, позаботились о каждом его шаге. Вернувшись к экрану монитора и продолжив чтение, Лев еще раз убедился в этом. Дальше его действия были расписаны буквально по шагам: с именами и названиями городов, улиц, отелей. В аэропорту прибытия Льву следовало взять билет на Вену и улететь намеченным рейсом. В Вене в отеле не останавливаться, а связаться по мобильному телефону с женой Духона – Галиной – и договориться о встрече. Попросить ее связаться с сыном Николаем в Лондоне, чтобы тот встретил Льва первым рейсом из Вены. Перед встречей зайти в отель на улице Рауша и на рецепции получить пакет на имя господина Прицке. В пакете будет мобильный телефон, номер которого будет известен только доверителю. По нему со Львом свяжутся и скажут, где получить новый авиабилет. Свой мобильный телефон ему следует незаметно оставить в укромном месте в отеле. Лучше – в мусорном бачке.

Встречаться с женой Духона и говорить только в многолюдном месте, лучше всего в ресторане на Стефанплац, и попросить отвезти его в город Грац, где ждать звонка с указаниями о дальнейших действиях.

Вот, собственно, и вся инструкция.

Поразмыслив немного над каждым из пунктов, Багрянский сделал вывод, что чуть ли не главная его задача – как можно эффективнее оттянуть на себя внимание «топтунов» по всему маршруту следования: «Не будет же следить за мной и другими курьерами целый полк спецов?!» И чем больше перед ними встанет самых элементарных вопросов типа «где, когда, куда», тем будет лучше.

Сделал он также вывод и о том, что его мобильник безнадежно прослушивается. Стало быть, те, кому надо, легко вычислят его местонахождение. А все игры со сменой отелей, явок, фальшивых билетов – всего лишь игры, не более.

И наконец, визит в Вену – реальная попытка убедить противника поверить именно в ту версию, что бывший журналист и есть основной курьер. Когда Лев все это еще раз проанализировал, ему в голову пришла ясная мысль: «Значит, основным буду не я, а кто-то другой». Этот вывод, простой, как арифметическая задачка, вызвал досаду, но и принес облегчение одновременно. Конечно, очень заманчиво оказаться героем. Но все же не настолько, чтобы геройские почести отдавали твоей семье без твоего присутствия.

Еще раз внимательно перечитав инструкцию, кандидат в курьеры решил каждый ее пункт «привязать» к реальной дате, рассчитать, так сказать, все по дням и часам. С этой целью он зашел в Интернет, чтобы изучить, что сегодня предлагается народу для заграничного отдыха, а заодно познакомиться с расписанием самолетов зарубежных компаний, которое так или иначе понадобится. Увлекшись, где-то около часа Лев шарил по адресам и датам, воспоминания толкались в его голове, как толпа на концерте Паваротти, зрителем которого он случайно оказался недавно. Но закончилось его виртуальное путешествие по городам и странам плачевнее некуда. Вернувшись в файл флэшки, он с ужасом обнаружил, что инструкции на нем почему-то нет. И похолодел, как покойник: «Вот она, чертова изнанка моего тупого владения компьютером!» Сколько раз с ним случалось нечто подобное, когда неосторожным, а точнее, неумелым движением уничтожались страницы глубоко продуманных текстов, над которыми Лев корпел неделями.

Багрянский быстро убедился, что инструкция утеряна безвозвратно. В другой ситуации ему ничего, пожалуй, не стоило бы по крупицам восстановить текст. Но когда он попытался вспомнить содержание, то ужаснулся еще больше. В голове роилась жуткая смесь из обрывков инструкции, «прогулок» по Интернету, собственных мыслей о том, как он будет выполнять задание. Кое-что, конечно, вспомнил. Про Вену и жену Александра. А вот последовательность действий по дням вылетела из головы напрочь. Виной тому была бредовая идея приступить к созданию собственной шпаргалки.

Что самое катастрофичное – Лев не запомнил ни названия отеля в Вене, ни улицы, где он расположен, ни фамилии, на которую будет оставлен пакет с мобильным телефоном.

Словом, «пойди туда – не знаю куда».

– Ладно, утром будем гадать, – произнес он вслух. Звук собственного голоса его не разочаровал. Даже наоборот.

«А когда не было мобильных телефонов, как шпионы работали? Наши? Импортные?» – Шутка показалась ему удачной. Жаль только, ею не с кем поделиться. Эта странная мысль, посетившая Багрянского на пороге отчаяния, не только успокоила, но, пожалуй, даже окрылила.

События последних дней настолько заняли оба полушария его мозга, что на второй план как-то само собой отодвинулись проблемы личного порядка. А ведь они постоянно не давали ему покоя. В обсуждение этой еще недавно, казалось, самой актуальной темы Лев регулярно втягивал друзей, подруг, коллег, знакомых. А тут вдруг разом все отвалили, точно так же, как когда-то очень давно отвалила его старшая дочка. Хватит! Долой сомнения, и пора домой.

Вот так, подумаешь о доме и окажешься в ступоре. Есть ли вообще у тебя дом? Есть ли он у Духона? У достопочтенного Ильи Сергеевича Суворова? У парижского графа и плейбоя одновременно Василия Семенофф? У Президента, наконец? Может, потому, что его нет, мы часто куда-то мчим, летим, тащимся, играем в азартные и опасные игры, участвуем в выборах, волочимся при каждом удобном случае. И хрен знает за что еще хватаемся. Лишь бы не возвращаться домой, которого ни у кого из живущих рядом друзей и знакомых нет. Был дом да сплыл.

Всю минувшую ночь Багрянский не сомкнул глаз. А с утра начал трезвонить по всей Москве, что собирается в отпуск. Хотя пока понятия еще не имеет – куда именно.

Он всех внимательно выслушивал, записывал телефоны и адреса и мысленно уже ужасался масштабам развернутой деятельности. Потому что вдруг отчетливо понял, что ведет себя в глазах окружающих крайне необычно. Дело в том, что еще ни разу, собираясь в отпуск, он ни с кем не советовался. Просто чужие советы ему были ни к чему. Немудрено, что первым его раскололи старый приятель Дацкевич и его сын Михаил, хозяева турагентства для випов.

– Чтобы ты не знал, куда ехать? Ни за что не поверю. Ты что-то темнишь, – меланхолично вертясь в кресле в своем офисе во дворах Кутузовского проспекта, рассуждал приятель. В последнее время он сильно располнел и теперь тяжело дышал.

– Правда, Лев Владимирович. Вы всегда нам самим открывали глаза, куда ехать, что смотреть. А тут – полная расслабуха. Папа прав.

Сын в отличие от отца был тоньше жерди.

Лев слушал и понимал, что оба на сто процентов правы.

На работе, когда похотливая бухгалтерша Наденька первой приступила к советам, без умолку треща примерно о том же, что и Дацкевичи, Лев беспечно исхитрился:

– Просто я всегда ездил не один, а сейчас место спутницы вакантно. Так что ищу спутницу с оригинальным предложением. Глядишь, вместе с советами какая-нибудь рыбка и заглотнет крючок.

– Чур, я первая кандидатка. У меня и отпуск не использован.

Увы, увы! В предстоящем путешествии он должен быть один. В поисках путевок, отелей и билетов курьер убил весь день. Причем в основном звонил с мобильного телефона, полагая, что таким образом тем, кто приставлен следить за его будущими передвижениями, будет удобнее. Примерно таким же образом прошел и вторник. Только на сей раз исключительно в походах по туристическим агентствам, где Багрянскому демонстрировали виды отелей и пляжей, «обсчитывали» стоимость поездки, выясняли, есть ли билеты на самолет, и так далее.

В итоге помогли, как всегда, Дацкевичи, когда Лев чуточку приоткрыл им завесу, так как абсолютно был уверен, что никому ничего они не расскажут. А если вдруг? Тогда был заготовлен вариант с билетом из Домодедова до Сочи, с забронированным и уже подтвержденным номером на море на неделю в отеле «Ренессанс-Лазурная». Сочи устраивал еще и потому, что минувшей ночью нарисовался примерный план реальных шагов. Самолет улетал туда из Домодедова. И это в плане Льва Багрянского было самым главным.

Разумеется, в эту помойку под названием Сочи он, конечно, не собирался. Но как приманка эта курортная столица вполне устраивала для создания некой путаницы и заметания следов. Поэтому одновременно с авиабилетом курьер зарезервировал каюту на теплоход до Стамбула. На самом деле в расписании самолетов из Домодедова его заинтересовало то обстоятельство, что почти одновременно с сочинским рейсом другой самолет вылетал на хорватский город Дубровник.

В прошлом году, примерно в это же августовское время, Лев провел там сказочную неделю. И что немаловажно, об этом блицвояже практически никто не знал. Тем самым он собирался выполнить одно из условий переданной инструкции по части выбора непременно знакомого города, где бы курьер хорошо ориентировался. С Дацкевичами он договорился о том, что если у них поинтересуются планами своего клиента, то те озвучат сочинско-стамбульскую версию и найдут способ незаметно сообщить об этом.

– Будь спок, – уверенно обнадежил Дацкевич-старший. Ему понравились чаевые за обслуживание.

– Ну, Багрянский, прямо аттракцион неслыханной щедрости, – буквально проурчал его приятель, как будто отведал изумительно вкусный десерт. – С чего бы это?

– За все уплачено, – со значением сообщил ему Лев, чтобы хоть как-то успокоить разволновавшуюся совесть владельца агентства «Карт-бланш». Ни отец, ни сын на близких людях никогда не зарабатывали. Сейчас, однако, был другой случай.

Глава 2

Наконец наступил вторник – день отлета. И водитель повез новиспеченного курьера в аэропорт Домодедово. Как и было предписано инструкцией, он ни на кого не обращал внимания, просто поставил себе целью как можно больше потолкаться в толпе, тем более этого даже специально делать не требовалось. В августе здесь и так народу, как на вещевом Черкизовском рынке.

Для реализации собственного плана в аэропорту предстояло купить билет на Дубровник. Причем сделать это максимально быстро, так как оказалось, что сочинский рейс № 1047 улетал на полчаса раньше. А очередь на регистрацию стояла громаднейшая. Рассудив, что потенциальные «топтуны» станут поджидать его именно в этой очереди, а не бегать за ним по аэропорту, Багрянский смело направился к кассам. Уверенность, что они поверили в сочинский вариант, подтвердил Дацкевич. Он позвонил Льву на мобильный, когда тот уже ехал в аэропорт.

Поразмыслив минуту и будучи абсолютно уверенным в своих действиях, курьер оформил билет на Дубровник. Спрятав его в карман пиджака, он пулей вернулся на регистрацию сочинского рейса. За соседней стойкой шло оформление пассажиров на Волгоград. В этой аэропортовской суматохе немудрено было что-то напутать, что, собственно, Багрянский и умудрился сделать. Он ошибся и пристроился в очередь за пассажирами волгоградского рейса. Позади, сразу за ним, оказалась скорбного вида женщина, которая и запомнилась прежде всего по очень печальному лицу. Регистрация шла медленно, и, передвигая сумку, Лев еще умудрялся читать свежие газеты. Краем глаза он обратил внимание на двух молодых мужчин с кучей чемоданов и сумок на тележках.

Один из них громко причитал:

– Во, блин, нагрузили. Сейчас кучу бабок за перегруз возьмут. А я даже не знаю, чем там жена их нафаршировала. Каким-нибудь дерьмом. Я тебе точно отвечаю.

Второй парень равнодушно слушал эту галиматью и согласно кивал.

– Ты чо киваешь, как попка?

– Соглашаюсь с тобой.

– А ты не соглашайся. Лучше придумай что-нибудь, – напирал тот, кто затеял разговор.

– Слушай, вон парень всего с одной сумкой. Вон баба – тоже пустая. Давай их попросим на регистрации взять груз на себя? Глядишь, за перевес килограмм на тридцать меньше платить будем.

– Класс! Ты иди и договаривайся, – резюмировал тот, кто явно был в этой компании за главного.

К ужасу Багрянского, парень покатил тележку с сумками и чемоданами прямо на него.

– Послушай, друг, облегчи положение. Сдай мой чемодан. А я тебя из аэропорта куда захочешь доставлю. Меня машина встретит. «Придется соглашаться», – только успел подумать курьер, как дорожная сумка уже покоилась на его полупустой тележке.

– Спасибо, дорогой. Мы пока с приятелем сходим за прессой да пивка на дорожку примем. Меня, между прочим, Володей зовут, а его – Петром.

Парень ткнул пальцем в сторону приятеля, продолжающего стоять в сторонке.

– Ближе к стойке мы подвалим. Будь другом, за нашей тележкой пригляди.

И не дожидаясь ответа, парни быстро двинулись в сторону пивного бара, который оказался, на удивление, рядом.

«Лихие парни, без церемоний. Так уметь надо», – только и успел подумать Лев.

– Вы, извините, двигаться наконец будете? – вежливо с кавказским акцентом обратилась к нему стоящая сзади женщина.

Действительно, очередь ушла далеко вперед, а Лев, как телеграфный столб, перегородил всем дорогу двумя тележками.

– Да вы не волнуйтесь, нам здесь еще стоять и стоять, – ответил он и стал толкать вперед свой и чужой груз. Женщина, которая была с весьма скромным чемоданчиком, стала ему помогать.

– Уж точно, самолет в Волгоград без нас не улетит.

– Как в Волгоград? – опешил Багрянский. – В Сочи!

– Здесь регистрация на рейс № 1303 в Волгоград, – упорствовала женщина. – А в Сочи, уважаемый, соседняя очередь. Да вы сами убедитесь, вон там впереди два табло по соседству.

Лев уже и сам, вглядевшись в надписи, понял свою промашку. Перейти в другую очередь было делом нехитрым, стоило объяснить народу, что вот, дескать, стоял, да оказалось, не туда. Не идти же заново в хвост? Но что делать с багажом «челноков», которые, видимо, плотно засели в баре?

Все та же женщина, видевшая, как всучили ее невольному знакомому по очереди чужой багаж, постаралась его успокоить:

– Да вы идите к своей стойке, у вас времени мало. А я посторожу и объясню ребятам, что вы перепутали рейс и в Волгоград не летите.

– Спасибо огромное. Бегу.

На всякий случай он сначала бросился в бар, но «челноков» там не нашел. Наверное, ушли за прессой или сидят где-то еще. Особого значения их отсутствию Лев не придал.

Получив посадочную карточку и талон на ручную кладь на сочинский рейс, он неспешно направился регистрироваться на Дубровник, мысленно нахваливая себя за придуманный план.

Уже давно была объявлена посадка на Сочи, а Багрянскому еще предстояло сыграть заключительную часть задуманного спектакля. На тот случай, если его все же пасут.

Он решительно повернул обратно, в сторону выхода на посадку сочинского рейса. Но проходя мимо стойки регистрации на этот рейс, которую не так давно покинул, буквально обомлел.

Те же самые волгоградские «челноки» в истерическом состоянии толкались у остатков сочинской очереди и, судя по жестам, уговаривали кого-то зарегистрировать на себя часть их багажа.

Но что сразило Багрянского наповал – багаж был совсем не тот, что часом ранее «челноки» всучили ему и который он несерьезно передоверил незнакомой женщине.

Анализировать увиденное и делать выводы времени не оставалось. Да и что реально он мог сделать, подспудно понимая, что все происходящее неспроста: «Меня раскусили? До конца ли? Плевать. Потом будет время размышлять. А сейчас – действовать!»

По сочинскому посадочному талону Лев быстро прошел досмотр. Ни сумка, ни ее содержимое никого не заинтересовали, и он бросился вперед по длинному правому коридору – якобы туда, где автобусы забирали пассажиров на сочинский рейс.

До его отлета оставалось двадцать минут. Пора!

Багрянский принял самую благообразную маску исключительно для немолодой, измученной работой женщины в форме дежурной, которая устало кричала:

– Кто еще на Сочи? Опоздавших ждать не будут.

– А опоздавший я один. – Он чуть ли не в нос сунул ей посадочный талон рейса на Дубровник.

Она, скорее по привычке, чем по необходимости, мельком взглянула на талон и удивленно подняла на пассажира усталые глаза:

– Гражданин, предъявите билет.

Делая вид, что ничего не понимает, курьер достал билет и отдал ей.

– Никак не соображу, – с досадой и действительно вряд ли что вообще соображая, растерялась она. – Вы как, гражданин, здесь оказались? У вас рейс совсем с другого терминала. – Вместо ответа Багрянский преданно заглянул ей в глаза. – Через десять минут вам вылетать, только с другого терминала, – повторила женщина. – Вы разве не видели, куда идете?

Багрянскому даже не надо было оправдываться. Все получилось настолько естественно, что лучшего нельзя было просто желать.

– Людочка! – заверещала она в уоки-токи. – Тут один гражданин заплутал. Ему на Дубровник, а он, судя по всему, сам уже вряд ли что найдет. Помоги мужчине. А мне надо сочинский закрывать.

Людочка, такая же, в телесах, дама, появилась через несколько минут. Резво схватила Льва за рукав и потащила по лестнице вниз, всунула в желтую «Газель» и скомандовала водителю:

– На двадцать седьмую стоянку.

– Это на Дубровник? – Багрянский еще не вышел из роли и спросил, потому что по роли нельзя было не спросить.

– На Дубровник, дяденька. Желаю счастливо отдохнуть, – добавила она с завистью человека, еще не побывавшего в отпуске.

В самолете, едва отдышавшись, Лев попытался понять, что к чему.

«Про Дубровник, очевидно, никому не известно. А вот на Сочи, как подтвердил Дацкевич, они клюнули. Ура!»

Самолет набрал высоту, и курьер огляделся. Сколько хорошеньких девушек, оказывается, любят Адриатику. Он прикрыл глаза и, отключившись от шпионских страстей, провалился в сон.

Примерно в тридцати километрах от Домодедова, на одной из скрытых от посторонних глаз точек ФСБ, продолжали кипеть нешуточные страсти. Связь с бригадой, действующей в аэропорту, примерно за полчаса до полуночи завершилась, но напряжение не спадало. Трое мужчин ждали указаний начальства. Между тем контейнер с меморандумом уже улетел с курьером в хорватский город на Адриатике.

Глава 3

Багрянский приоткрыл глаза, когда самолет слегка начало потряхивать. Привычное дело при заходе на посадку. Он еще раз осмотрелся в салоне, мельком заглянул пассажирам в глаза и попытался вспомнить свой сон.

То, что сон был тяжелым, Лев ощущал всем уставшим за вчерашний день телом. Но о чем был сон, как ни пытался, он вспомнить никак не мог. «Кстати, сегодня – это уже сегодня или еще вчера?» Вместо того чтобы взглянуть на часы или просто напрячься и вспомнить, что улетал он примерно в полночь, Лев приподнял ширмочку иллюминатора. Проплывавшие далеко внизу облака как раз едва-едва окрасились розовой краской. Начинало светать.

Голос бортпроводника из динамика доложил: «Уважаемые пассажиры! Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Дубровник. Температура воздуха за бортом плюс тринадцать. Днем – до двадцати шести. Спасибо, что воспользовались услугами авиакомпании “Сибирь”».

Лев вновь прикрыл глаза и позволил себе еще немного понежиться в воспоминаниях. Но не в тех, что уже как месяца три вовлекли его в странную историю с меморандумом. Он вспомнил прошлогоднюю поездку в Дубровник. Тогда всю неделю тоже была температура двадцать шесть – и воздуха, и воды. Как же здорово им было вдвоем тогда! Сейчас, увы, это не получится по определению. Хотя подсознательно он и Дубровник как перевалочный пункт выбрал именно потому, что там ему было хорошо.

Самолет уже катился по полосе, и Лев нашел в себе силы резко освободиться от воспоминаний. Сейчас ему вроде бы удалось соскочить с крючка преследователей. Но тот же Марк уверял, что его все равно нагонят и сядут на хвост. Он же еще и приманка, чтобы спутать направления поиска преследователей меморандума.

Все триста пассажиров рейса, достаточно быстро пройдя паспортный контроль, рассаживались по автобусам. В этой толчее и суете не привлечь к себе внимание было делом нехитрым. Тем более он был уверен, что его никто не вычислил. «Тогда за дело», – решительно приказал сам себе Багрянский и вернулся в здание порта, где находились билетные кассы. Но в столь ранний час, а часы показывали начало седьмого, все они были закрыты.

«Не сидеть же мне здесь до девяти», – подумал он и выскочил опять на площадь, от которой один за другим откатывали автобусы. До города, точнее, до отеля в местечке Бабин Кук, в котором, как и год назад, он решил остановиться, было примерно двадцать шесть километров. Почему бы мне сначала не устроиться в отеле, заказать, как велел Марк, «отвлекающий» билет, а потом уж вернуться и взять билет, по которому и улететь из города? Не вижу причин, чтобы не поступить таким образом», – подбодрил Лев себя и направился к единственному такси, оставшемуся на опустевшей площади.

– «Президент-Отель», – сообщил он водителю.

Тот уважительно посмотрел на русского пассажира и, ни слова не говоря, рванул на извилистую трассу, пролегающую высоко над берегом.

Перед самым въездом в город Лев обратил внимание на большой рекламный щит с призывом посетить Италию на комфортабельном пароме Дубровник – Пескара. Едва не взвизгнув от пришедшей в голову идеи, он мгновенно принял решение.

– Отвезите меня сначала в новый морской порт, – попросил он водителя.

Тот еще более уважительно взглянул на пассажира и на плохом русском языке заметил:

– Вижу, господин хорошо знает наш город. Мало кто из гостей знает, что у нас в городе два порта.

– Да, я уже бывал здесь. Хорошо, что у вас два порта. Как вы думаете, кассы там уже открыты? А то в аэропорту у вас сонное царство.

Водитель взял в руки рацию и связался с диспетчером такси. Перебросившись с ним парой фраз, он сообщил пассажиру, что кассы откроются в восемь часов.

– Как раз успеете еще кофе выпить, господин, – доброжелательно добавил таксист. – Кофе там лучший в городе. Поверьте, я знаю.

– Тогда, может, вы знаете, когда уходят паромы в итальянский порт Пескара?

– В одиннадцать вечера. Туда же в течение дня отходят еще несколько небольших судов. Немного дороже, чем на пароме, но зато быстрее. Незабываемое путешествие. Так говорят. Но я думаю, что в плохую погоду на катерах не очень уютно.

– Раз мы с вами разговорились, то можно узнать ваше имя? – спросил Лев. Он рассудил, что таксист очень даже может пригодиться. И представился первым:

– Меня зовут Лев.

– А меня Мирко.

– Вот и отлично, Мирко. Хочу попросить об одолжении. Пока я буду пить ваш хваленый кофе, купите мне на завтрашний вечер билет до городка Пескара. Я вас отблагодарю.

Водитель не стал отказываться от обещанной благодарности, хотя, судя по первоначальному выражению лица, он хотел сделать именно это. Но видно, потом передумал.

– И еще прошу об одном. Дайте мне номер своего мобильного телефона и будьте, пожалуйста, на связи. Даже можете сидеть дома. Я компенсирую ваши расходы. Но вы должны максимально быстро приехать ко мне, если это понадобится. Согласны? – При этом Лев протянул таксисту, похоже, своему ровеснику, купюру достоинством в двести евро.

– Это аванс. И еще двести евро на билет в Италию. Надеюсь, хватит?

К девяти утра Багрянский уже входил в «Президент-Отель». В кармане лежал билет на паром.

– Могу ли я отдохнуть в вашем отеле несколько дней? – спросил он у стойки регистрации молодого портье. Тот лениво оторвал взгляд от каких-то бумажек и посмотрел на Багрянского как на умалишенного.

– В нашем отеле никогда в сезон не бывает свободных комнат, – назидательно сообщил он.

– Даже за вознаграждение? – Лев выразительно, но как бы невзначай прошуршал купюрами.

– При всем желании, господин…

– Досадно, но может, все же вы что-нибудь придумаете? А я схожу на завтрак. В прошлом году мне очень нравились ваши завтраки.

Он зашел в большой просторный зал и огляделся. Все лучшие места, разумеется, были заняты. Лев не стал торопиться и направился к знакомой распорядительнице. После традиционных приветствий он попросил позвать его, как только освободится столик с видом на море.

Не прошло и десяти минут, как он уже обозревал прелестные островки, катера и лодки, отправляющиеся на рыбалку или экскурсию. От избытка переполнявших чувств он тут же схватился за телефон и позвонил в Москву.

– Не разбудил? – вместо приветствия, как обычно осторожно, спросил он.

Расслабившись от воспоминаний, Лев не мог предположить, что именно в это мгновение у «слухачей» ФСБ включилось записывающее устройство, полностью демаскирующее его реальное место пребывания. Наверное, в любой другой ситуации Багрянский наверняка вспомнил бы и о предостережениях Марка, и о проколе в Нормандии с тем же мобильником доктора Табачникова, выдавшим его местопребывание. Но увы, никому не дано предугадать, как мешают здравому смыслу излишние эмоции, тем более весьма склонным к ним уже немолодым мужчинам.

– Ты знаешь, где я сейчас сижу? В жизни не догадаешься. За нашим столиком. Помнишь, «Президент-Отель», Бабин Кук, Дубровник?

– Еще бы не помнить. Там хорошо было. Но вы же говорили, что летите к Духону?

– Ну, понимаешь, ребята сюда летели и соблазнили на пару деньков. Мальчишник. Так, размяться.

– Что господин желает?

– Извини, перезвоню, – коротко он сказал в трубку и увидел длинноногую, угловатую официантку, по которой скрытно, тайно вздыхал всю прошлогоднюю неделю. Она была – сама воздух, сама восторг. На нее нельзя было не обратить внимание. Нимфетка, которая еще не осмотрелась в жизни, но уже давно, в свои девятнадцать, была готова к предложениям.

– Принесите омлет, сок и так далее.

С аппетитом съев все, что принесла на подносе Илонка, Лев передал ей сто евро.

– Заплати, а что останется – оставь себе. «Остатки» тянули примерно на восемьдесят евро.

Когда он покидал ресторанную террасу, девушка ждала у выхода. Намеренно? Случайно?

– Понимаешь, Илонка, я здесь один. И если мне не дадут сейчас комнату, я останусь на улице. Поможешь?

– Меня никто не послушает, – словно оправдываясь, сказала она.

– Я не об этом, – решительно начал Лев. – Я здесь один, с деньгами, но один. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда ты понимаешь, что еще в прошлый раз я очень хотел тебя. Но мне показалось, что ты еще совсем маленькая.

– Я не маленькая, – возразила Илонка и с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Тогда можно, я останусь у тебя? Ты где живешь? – Ему показалось, что девушка смутилась.

– Здесь недалеко я снимаю комнату. Помнишь дорогу в парк?

Еще бы он не помнил эту дорогу.

Впрочем, какая это дорога? Тропинка шириной в метр. Она была словно подвешена в скалах, повторяя рельеф береговой линии на высоте метров сто – сто пятьдесят. Слева от нее террасой вверх уходили коттеджи, внизу у самого моря целыми днями загорали, преимущественно голышом, местные и приезжие нимфы.

– Там сразу, за первым кафе. Приходи к десяти вечера к автобусной остановке. Я туда подойду после работы и провожу тебя, – сказала Илонка.

Еле сдержавшись, чтобы не закричать «Ура!», Багрянский отправился к стойке регистрации, в надежде сорвать куш удачи и здесь. Но получил от ворот поворот. Портье, который встретил его перед завтраком, нигде не было видно, а заменившая его мрачного вида дама лишь повторила заученную фразу:

– У нас нет и в ближайшее время не предвидится ни одного свободного номера. Извините, сезон. За два месяца у нас резервируют комнаты.

– Тогда не могли бы вы хотя бы сделать мне одолжение, заказать на завтра билет на самолет в Рим? Может, там повезет с отелем.

Служащая отеля неопределенно передернула плечами, но билет на его имя заказала.

– Оплачивать будете через отель или сами поедете в авиакассы?

– Попросите такси привезти билет сюда и заодно забрать меня в город. Ночевать-то где-то надо. Я пока подожду в баре.

Он протянул дежурной бумажку достоинством в двадцать евро и спустился этажом ниже к знакомому еще по прошлому году пожилому бармену, доброму малому, напоминающему скорее мумию, чем человека во плоти. Устроившись под тентом, он заказал тоник со льдом и набрал мобильный телефон Мирко.

– Вот тебе задание, – без предисловий начал он. – Срочно получи у вашего диспетчера заказ на доставку билета на самолет до Рима – мне его только что зарезервировали – и привези сюда. Заодно заберешь меня в город.

– Ты что, решить улететь? А как же…

– Все вопросы потом.

Этот состоявший из трех десятков слов разговор, так же, как и несколько часов назад, зафиксировал безучастный ко всему магнитофон в Москве. Оперативный «слухач» пулей полетел докладывать об очередном телефонном перехвате.

Как только информация дошла до Кушакова, тот срочно вызвал Попова:

– Бери всю свою наличную гвардию и дуй ближайшим рейсом, хоть на перекладных, хоть на чем, в этот, как его, Дубровник. Объявился курьер. Наш Багрянский. И смотри, подполковник. Без результата не возвращайся. И ни в коем случае не дай себя провести, как в Домодедово. Никогда не мог подумать, что этот Багрянский такой хитрец.

Покинув шефа, Попов быстро получил у своих эфэсбэшных коллег, ведущих заграничную резидентуру, контактную связь с хорватскими коллегами. Лично позвонив в Загреб, он вышел на некого Златко Обрадича, коротко обрисовал ему ситуацию и, если возможно, попросил встретить в аэропорту Дубровника московскую бригаду.

Тем временем Мирко, четко выполнив задание его нового русского знакомого, подъехал к отелю. Оставив у портье заказанный билет до Рима, он спустился в бар на террасу и подсел к Багрянскому.

– Пить что-нибудь будешь? – спросил тот.

– А ты что пьешь? – полюбопытствовал Мирко, указывая на большой бокал с мутно-зеленой жидкостью с плавающими в ней кубиками льда.

– Джин с тоником.

– Нет, это не джин с тоником. Я пил джин-тоник.

– Смешной ты, Мирко. Это то же самое, но вкуснее. Особенно летом. Просто тоник особый с лимоном. Я его люблю. Другие предпочитают классику.

– А я выпью то, что предпочитаешь ты.

– Уговорил, – засмеялся Лев. – А у вас за рулем пьют?

– Пьют, только мало.

Спустя несколько минут они уже вдвоем пили прохладный и бодрящий напиток.

Курьер радовался, что сумел привлечь к делу хорошего человека. А Мирко радовался, что поймал жирного клиента, который к тому же еще угощает джином с тоником.

– Слушай, Мирко, отвези меня в какой-нибудь другой отель. Мне здесь отказали с номером.

Таксист несколько недоверчиво отнесся к этой информации. Он прекрасно был осведомлен, что в этот отель не приезжают случайные люди. Тем более что Лев не был похож на человека, которому отказывают в отеле.

– Давай я тебя отвезу в город. В хороших отелях сейчас везде трудно найти комнату. Но что-нибудь придумаем.

Они неспешно допили напитки. Багрянский забрал у портье авиабилет и сел в машину к Мирко. Минут через сорок он отпустил таксиста, предварительно напомнив, что тот должен оставаться на связи, а сам как можно скорее бросился в душевую кабину номера, снятого в отеле практически рядом с новым морским портом. Он с удовольствием отлепил скотч, придерживающий тончайший мини-сейф на груди, и залез под душ. Через час он уже сидел перед телевизором и занимался вторым после интриг с дамами любимым делом: щелкал пультом, перебегая с одного канала на другой. Он без труда отыскал сразу два российских канала и дождался «Новостей». Но тут сон окончательно одолел его. Лев сделал бросок на кровать и зарылся лицом в подушку.

Сколько он еще провалялся в постели, Багрянский так и не понял. Часа два, не меньше. Но когда окончательно пришел в себя и стал способен анализировать не свои ощущения, а факты, его как током ударило. Первое, что он вспомнил, это запрет Марка на звонки со своего мобильного телефона в Москву. А он что сделал? Обзвонился. И что? Наверняка его засекли.

– Вот она, цена эйфории свободы. Тоже мне, Штирлиц, – едва слыша свой собственный голос, прошептал он.

Значит, они уже знают, где я! Значит, что они сделают?! Лев затравленно огляделся, будто ему уже стучали в двери. А то, что постучать могут, он уже ни на йоту не сомневался. Весь вопрос – когда?

Впрочем, что следаки узнали? Что он в Дубровнике. Отлично. Допустим, узнают, что он купил билет до Рима. Это и планировалось. Про итальянский порт Пескара вряд ли догадаются. Он сам еще утром понятия не имел о подобном маршруте. Так что не очень все и страшно. Или он сам себя успокаивает?

В аэропорту Дубровника с минуту на минуту должен был приземлиться самолет из Загреба, на котором летел лично Попов с двумя оперативниками. Их встречал Златко Обрадич, прилетевший часа два назад. Ему настолько обрыдла пресная жизнь в столице, что он не стал перепоручать русских кому-нибудь другому. В конце концов, в Дубровнике всегда есть места, где можно время провести, а мелкое задание с русскими – тоже неплохое развлечение.

Обрадичу уже было с чем встретить гостей. Поэтому, как только они приземлились, Златко повел их в бар.

– Как у вас, русских, говорится, отметим знакомство, – весело предложил он.

На попытку Попова возразить, что время не терпит, Златко сделал успокаивающий жест, дескать, будь спок, у нас все уже схвачено. И действительно, за местной косорыловкой и пивом он сообщил, что след курьера взят. Сначала тот был замечен в «Президент-Отеле», но, не получив номер, уехал на такси искать себе другое пристанище. А поскольку в этом славном городке отелей негусто, его скоро найдут.

– Мои люди сейчас рыщут по всему городу. Ищут таксиста и твоего клиента, – успокоил он полковника.

Услышав добрую новость, тот на радостях исполнил аттракцион неслыханной щедрости, заказав сразу бутылку русской водки и всем пива с солеными закусками. Когда выпили еще по одной, Попов спросил:

– Ты не проверял, выписывали ли на имя Багрянского билет на самолет?

– А ты меня разве об этом просил? Впрочем, это не проблема. Аэропорт у нас один. Ты, кстати, не забыл, что мы все еще в нем сидим? – хитро улыбнулся Златко.

Он тут же подозвал дежурившего рядом полицейского и, предъявив свою служебную карточку, дал соответствующее поручение.

– Ну что, еще по одной?! – предложил он.

Примерно через полчаса с водкой, пивом и закусками было покончено. Как раз к этому моменту вернулся полицейский и протянул Обрадичу распечатку компьютерного файла.

– Пожалуйста, твой клиент завтра утром улетает в город Рим. Вот, читай. Все верно. Билет выписан на имя Багрянского, на рейс в 12.15 по местному времени.

– Если хочешь, мы можем даже из аэропорта далеко не уезжать. Завтра здесь же его тепленького и возьмем.

Обрадич сам уже был хорошо тепленьким. Поэтому Попов попытался вернуть его в серьезное русло разговора. Хотя, по сути, предложение взять курьера в аэропорту лежало, как говорится, на поверхности. Почему бы и нет? Тогда сейчас уже можно было бы помчаться куда-нибудь на пляж, скинуть одежду и нырнуть. И не вылезать из воды, пока не проплывешь хотя бы с километр. А потом тут же, на пляже, выпить еще одну бутылочку пива.

«Красиво жить не запретишь», – подумал Анатолий Петрович. Но что скажет Москва? Надо докладывать о каждом шаге. Сообщить, что завтра утром курьер будет взят или «выпотрошен»? А сейчас отпроситься у Кушакова на пляж? Тоже глупо.

Его хорватский коллега, похоже, понял блуд мыслей своего гостя.

– Сейчас только узнаю, вышли ли мои ребята на таксиста, и тогда составим планы на вечер.

Он куда-то позвонил и через минуту разговора сообщил:

– Все еще ищут. Но найдут. А пока предлагаю двинуться к лучшим местам нашего города.

Даже если бы Попов и его люди попытались возразить и сослаться на необходимость бурной деятельности, ни один из них не представлял конкретно, что делать. Без местных Пинкертонов все равно не обойтись. Тем более когда времени в обрез.

Через полчаса они уже были в центре Дубровника, и сразу пришла первая добрая весточка. Таксист найден, и как раз в этот момент люди Обрадича его допрашивали с пристрастием.

Мирко, действительно ни жив ни мертв, сидел на скамейке в полицейском департаменте города и твердил лишь одно: мол, да, возил русского в «Президент-Отель». Потом так совпало, диспетчерская такси дала ему задание доставить в отель авиабилет. Затем русский попросил отвезти его в новый отель. Наверное, русский пассажир все еще там…

– Хватит лапшу на уши вешать, – с ходу взял быка за рога Попов. – Вот у меня в руках перехват твоего разговора с этим русским. Его в Москве зафиксировали. А у нас так просто ничего не фиксируют. Твой пассажир преступник, и мы прибыли за ним, чтобы депортировать в Россию. Ты хоть понимаешь, что все это значит? А ты, выходит, его сообщник.

– Господин офицер, – обратился он к Обрадичу, – что у вас грозит сообщнику преступника?

– Тюрьма грозит. Вот что. Но это потом, после суда. А сейчас, лично от меня, полагается… – Златко не стал продолжать, а неожиданно для всех мощным хуком буквально припечатал таксиста к стене, пред которой он сидел.

– Это ты другим сказки рассказывай, а мне отвечай. Ты со всеми своими пассажирами выпиваешь в барах отелей?

Обрадич уже получил всю информацию об утренних действиях курьера в отеле и поэтому жестко напирал на таксиста:

– Выкладывай все, что знаешь! А то сейчас русские тобой займутся. У них злости к тебе больше моей. И кулаки внушительнее.

Последнюю фразу Златко произнес менее уверенно, так как, бросив косой взгляд в сторону далеко не богатырского вида русского полковника, усомнился в сказанном. Но Мирко уже не надо было бить. Вытирая кровь с лица, он действительно не понимал, почему за те двести евро, которые он получил от Багрянского, его должны бить?!

– Я действительно ничего о нем не знаю, господин офицер. Пассажир дал двести евро и попросил быть на связи. Вот и все.

– Ты завтра повезешь его в аэропорт? – больше для проформы, чем что-то подозревая, спросил Зубилов.

– А я точно не знаю, полетит он или поплывет. Ведь я ему еще взял билет на паром до Пескары. На завтра.

Таксист в душе понимал, что, сообщая о билете на паром, совершает нечто непорядочное и недоброе для утреннего пассажира. Но в конце концов, почему он должен молчать? За двести евро? Да пусть подавятся ими, – успокаивал таксист свою совесть, ожидая в любую минуту очередную порцию тумаков.

– Да, на завтра. В одиннадцать вечера. А уж каким он транспортом воспользуется, не знаю, – добавил он к сказанному.

Попов с Обрадичем переглянулись. Вот и строй планы. Возьмем в аэропорту «тепленьким». Как бы не так! Полковник, пожалуй, впервые осознал, что от этих доморощенных курьеров в любой момент можно ожидать какой-нибудь нестандартной выходки. Летел в Сочи – оказался в Дубровнике. Взял билет на самолет, а уплывет на пароме. Для него это логично…

– Вот что ты должен сделать, – сурово приказал он таксисту. – Когда твой пассажир позвонит вновь, соглашайся на все и тут же информируй полицию. Златко, ты обеспечишь связь?

Уверенным кивком головы Обрадич подтвердил, что обеспечит. Таксиста отпустили.

Жара уже сменилась вечерней прохладой, когда Лев вышел на улицу. Он только что позвонил таксисту и попросил через полчаса забрать его из отеля. Голос Мирко не скрывал его эмоций. В конце концов, он был всего лишь таксистом, а не артистом. Поэтому вместо былой приветливости в его голосе Багрянский услышал апатию и равнодушие. Этого было достаточно, чтобы буквально на автопилоте Багрянский сорвался вниз, прихватив сумку с вещами. Он не стал брать такси, а вскочил в первый попавшийся переполненный автобус. Может, Мирко таким незамысловатым образом подает ему сигнал тревоги? Может, ему уже сели на хвост? Другого объяснения столь резкой перемены эмоций таксиста Лев не находил. Значит, о таксисте надо забыть. Забыть про билет до Рима и про билет до Пескары. Тогда что остается? Фига в кармане.

Он долго не мог понять, куда его везет автобус, пока не узнал очертания универмага недалеко от входа в парк. Выскочив из автобуса, Лев кинулся в толпу, уже приодевшуюся к вечерним походам по ресторанам и концертным площадкам. Дефилирующие мимо девушки уже слегка прикрыли свои телесные прелести, но от этого ничуть не стали менее соблазнительными. Стоило Багрянскому более внимательно остановить взгляд на одной, как он тут же вспомнил об Илонке. Со всеми треволнениями дня он даже забыл об этом юном чуде. Машинально взглянув на часы, он уныло сообразил, что до встречи с ней еще целых три с половиной часа. И как их провести – нет никакого понимания.

Багрянскому стало совсем невесело. Интересно, следят сейчас за ним? Впрочем, какая разница? Он вспомнил, как там, в Москве, Марк наставлял его ни при каких условиях не поддаваться панике и вести свою роль так, будто никаких преследователей нет вовсе. Легко сказать, а как сделать? Ноги сами по себе привели его к дебаркадеру, где причаливают маршрутные катера. Не задумываясь, он прыгнул на борт одного из них, который тут же отвалил от берега.

Вся маленькая бухточка на краю парка открылась как на ладони. Никто вслед за ним не отчалил и вообще не проявил к его персоне хоть какое-то внимание. Только несколько чаек поднялись с пирса вместе с волной. Это радовало. Поразмыслив еще пару минут, он пришел к выводу, что если его не смогут прижать где-то в городе и силой отнять контейнер, тогда утром его будут ждать в аэропорту или вечером на пирсе нового морского порта. Но это завтра. А сейчас, стало быть, там никто его не ждет. Отлично. Туда ему и надо.

Высадившись в порту, он узнал, где паркуются частные суда, и прямиком двинулся туда. Слова таксиста Мирко о том, что за деньги можно доплыть до Пескары быстрее и комфортнее, чем на пароме, вспомнились, как говорится, к месту. Пять сотенных бумажек евро в качестве аванса мгновенно растопили языковой барьер между ним и пожилым хозяином девятиметровой моторной яхты.

Первым порывом Багрянского было тут же отчалить. Тем более что капитан ничего против не имел. Но вспомнив об Илонке, он так и не нашел в себе силы отказаться от запланированного еще за завтраком оргазма. В итоге договорились, что капитан на своей яхте «Долорес» будет ждать у единственного знакомого Льву пирса в парке в шесть утра. Ну а если?..

Багрянский на какое-то мгновение словно спустился с небес на землю. С чего это он раскатал губы на Илонку? Может, вообще у него ничего не получится? И что, заниматься онанизмом всю ночь?

– Послушайте, капитан. Я добавлю сотню-другую, если вы будете с полночи ждать меня на причале в парке. Может так случиться, что раньше отчалим.

Капитан, естественно, согласился. Прежде чем покинуть яхту, Лев оставил на ней свою сумку и соскочил на берег.

Лучше бы яхта со знойным именем «Долорес» отчалила к итальянскому берегу прямо сейчас.

Не дождавшись курьера в холле отеля, на который навел таксист Мирко, Попов забил тревогу.

– Ну, где он? – задал он сам себе тревоживший его вопрос.

Поскольку отвечать больше было некому, Обрадич попытался высказать свое предположение. Но русский перебил его:

– Знаю. Знаю, что ты скажешь. Пошел погулять. Пошел в кофейню. Бабу подцепил. Но ты понимаешь, он не турист, а курьер. Наверняка что-то задумал. Делай, Златко, что-нибудь. Раз он не вышел к заказанному такси, значит, что-то заподозрил. Из номера не выписался, а вещей нет. Где его искать?

– Есть тут у меня одна идея. Ты здесь со своими ребятами посиди, а я распоряжусь. Здесь лучше, чем на воздухе. Не так жарко.

– Смотри, какой заботливый. Ты, дорогой, не волнуйся за нас. Не растаем. Я хочу знать, о чем ты распорядишься.

– Пожалуйста, – обиделся Златко.

Он приказал своему человеку допросить персонал отеля, торговцев на площади перед ним. Может, кто и заметил контакты курьера. Другого своего помощника с аналогичным заданием он отправил в «Президент-Отель».

– А мы все же здесь посидим. Пивка еще выпьем.

Примерно через час Обрадичу позвонил «гонец», отправленный в отель. Златко молча, не перебивая, выслушал.

– Имеются кое-какие зацепки. Слушай. В ресторане отеля, где твой курьер толкался утром, его видели с какой-то официанткой. Только что она сменилась. Мои люди выясняют ее домашний адрес. Мы с тобой отправимся по этому следу. Твои люди попарно с моими на всякий случай будут контролировать этого таксиста Мирко, а заодно на его же машине прочешут все вечерние рестораны. Может, курьер с девчонкой куда-нибудь отправился ужинать.

– Все очень и очень зыбко, – заметил Попов. – Но делать нечего. Правда, я надеюсь на завтрашнее утро – аэропорт, паром… Скорее, все решится завтра. Но как говорится, для очистки совести твое предложение принимается.

До десяти вечера оставалось полчаса. Немного успокоившись, по дороге в парк Багрянский стал подниматься по любимой тропинке вверх – в сторону отеля, где на автобусной остановке его должна была ждать Илонка.

Придет? Не придет? Тоже вопрос.

На редких скамейках вдоль тропинки уже заняли свои места влюбленные. Кто-то расположился на земле, прямо у обрыва. Откуда-то снизу, где об огромные валуны тихо плескалось море, тоже раздавались чьи-то возбужденные голоса и горячие вздохи. Фонари здесь были достаточно редки. Только на подходе к ресторанчикам и кафе, из которых доносились ароматы жареного мяса и кофе, было светло и оживленно.

Где-то здесь живет Илонка. По крайней мере, так она объяснила.

Лев прибавил шаг, чтобы успеть вовремя на свидание. Идти наверх было достаточно тяжело. Сказывалась усталость минувших суток. Сколько он спал? Пару часов в самолете и еще максимум пару в отеле.

«В такой форме только и вязаться к молодой девчонке – скептически подумал он. – Может, лучше, чтоб она вообще не пришла?!»

Нет уж. На скамейке в парке он ночевать не собирается. Если Илонка будет действительно великодушна и пустит его на постой, он как-нибудь найдет в себе силы. А не найдет, тоже не беда… В конце концов, в запасе всегда есть безотказное утро. Это палочка-выручалочка для стареющих сердцеедов.

Наконец он поднялся на самую вершину мыса и вышел из-под деревьев на самый краешек площади. На ее противоположной стороне как раз и находилась автобусная остановка. Илонка сразу увидела его и легко побежала навстречу. Ей явно тоже не хотелось маячить здесь, как уличный фонарь.

«Вот что значит молодость, – с завистью, смешанной с восторгом, подумал стареющий курьер. – Целый день таскала подносы, а летит, как бабочка».

Он сделал пару шагов назад, под развесистые деревья, и заключил бросившуюся ему на шею девушку в свои объятия. От нее пахло свежестью и какой-то слабенькой туалетной водой. Интуитивно Багрянский ощутил, что девчонка предварительно приняла душ и привела себя в порядок. Обнадеживающее начало.

Не давая волю его губам и приговаривая лишь одно слово – «потом, потом», она схватила Багрянского за руку и потащила прямо по склону вниз.

– Зачем нам сюда? – успел спросить Лев. Но она упорно тащила его вниз, где сквозь деревья проглядывали тусклые огоньки. Наконец они оказались у входа в неизвестный отель.

– Выпьем? – предложил он, когда парочка оказалась в баре.

– Нет, сначала я тебя поселю. Я уже договорилась.

– А я думал, что буду ночевать у тебя, – разочарованно проговорил Багрянский.

– Я тоже так думала. Сначала. Но люди?! – Она приложила свой нежный пальчик к его губам, мол, молчи, ничего не говори, и куда-то улетела. Вернулась с ключом.

– Пойдем? А где твои вещи?

– Там, – неопределенно сказал курьер, беззаботно махнув рукой в сторону моря.

Они зашли в маленький, как коробка из-под обуви, номер и посмотрели друг на друга. Она – вызывающе открыто. Он – настороженно.

«Ну что, ты так и будешь стоять, как истукан?» – сказали ее глаза.

Опустившись на колени, он обнял ее бесконечные ноги и губами стал подниматься по ним вверх, пока не уткнулся в видимость трусиков.

Девушка стояла как вкопанная, не выражая никаких эмоций. Но Льву уже было все равно. Легкое платьице, в котором была девушка, взлетело куда-то наверх, а ее угловатое худенькое тело как-то само собой выскочило из него. Лев нежно приподнял ее и бережно опустил поперек кровати так, что ноги Илонки задрались в небеса и обняли его шею. Жесткий пушок, освободившись из-под трусиков, щекотал ладони.

Что было дальше, его воспаленный страстью мозг уже не помнил. Все, что было потом, слилось воедино в один мощный пушечный выстрел. Нет, скорее в ракетный залп, который долго потом сотрясал его тело.

Илонка молчала, нежно прижавшись к нему своим, как ему показалось, уставшим телом. Молчал и он, думая про открывшуюся ему вновь остроту ощущений, с надеждой на которую Лев каждый раз прощался, смертельно боясь, что «это» пришло в последний раз.

– Пойдем, проводишь меня, – прошептала ему в ухо Илонка и первой поднялась с кровати. – А что это у тебя на груди такое жесткое?

– Это остатки корсета после переломов. Жутко неудобная штука, – пояснил он.

Лев мысленно поблагодарил ее за то, что Илонка не стала лезть с подробностями, и за решение встать с кровати, потому что самым мучительным для мужчины его возраста всегда оставалось растянутое во времени расставание, когда говорить уже нечего, а вновь повторить сексуальный подвиг не было никаких сил. И если уж быть до конца честным, никакого желания.

– Мне еще ни с кем и никогда не было так хорошо, – вновь прошептала на ухо Илонка, когда он закрывал на ключ дверь номера.

– Какие твои годы, милая, – нежно ответил он ей. – У тебя все еще впереди.

Илонка сдала ключи и вслед протянула консьержу бумажку.

«Наверное, деньги», – предположил Лев, которому совсем не хотелось думать, что он связался с заурядной проституткой. Илонка повисла у него на руке, щебеча что-то нечленораздельное про свою работу, про постоянно досаждающих отдыхающих мужчин, про то, что едва сводит концы с концами. Они спускались вниз по тропинке, где все мало-мальски свободные площадки были заняты энергичными парочками молодых людей, бесстыдно совокупляющихся кто как пожелает.

Лев поймал себя на мысли, что хочет внести в эту какофонию эротических стонов свою посильную лепту. Неожиданно для самого себя он опять нежно обнял Илонку и, притянув к себе, стал целовать ее грудь и шею. Девушка правильно поняла его намерения.

Не успев опуститься на плоский, как стол, еще не остывший после знойного дня валун, Лев почувствовал, как Илонка освободила его от брюк, а сама легла на камень животом вниз.

Откуда-то сверху посыпалась галька, кто-то спускался к их укромному убежищу.

Лев вдруг услышал шепот на чистом русском языке.

– Ты видишь кого-нибудь? – спросил голос.

– Ничего не вижу, – ответил другой тоже на русском, но явно с местным акцентом.

Это Обрадич с более молодыми спутниками Попова «прочесывали» склоны, осторожно и в то же время нагло пробираясь на звуки любовных утех, идущих практически из каждой малюсенькой бухточки.

Еще не видя никого в густой южной тьме, Лев понял, что это за ним. Он рванулся вперед, где предположительно были ступеньки, на ходу застегивая брюки.

– Илонка, дай руку, – прошептал он излишне громко, чтобы быть тут же услышанным.

– Ты слышишь, Златко? Это он, – уже ничуть не скрываясь, прохрипел совсем рядом чей-то голос. – Теперь я его, суку, не упущу.

Багрянский успел разглядеть два силуэта, прыгающих, как кузнечики с валуна на валун, и что было силы дернул девушку за собой напрямик вверх, где в метрах в ста должна была проходить спасительная тропинка.

– Стой, стрелять буду! – закричал голос.

Раздались два тихих хлопка, и Багрянского что-то хлестко ударило в грудь. Не удержавшись на валуне, он кубарем покатился вниз, больно ударяясь о камни. «Значит, меня не убили, если мне больно при каждом ударе?» – подумал он, уходя под воду. Час от часу не легче. Что лучше – утонуть или умереть от ран?

Он жутко боялся воды, но не потому, что не умел плавать. Он просто всегда боялся, что доплыть до берега у него не хватит дыхания.

– Я его замочил! – закричал, выражая то ли восторг, то ли горе, один из преследователей. – Сейчас достанем тело.

– Сумасшедших я здесь что-то не вижу, – подал голос Златко. – Я не собираюсь сейчас ломать себе шею. Дождемся утра. Утром достанем.

– Тогда давай хоть схватим девчонку, она не могла убежать далеко, – предложил второй голос, принадлежащий русскому.

Втиснувшись всем телом в узкую расщелину, Илонка осторожно высунула голову и почти прямо над собой увидела силуэт повернувшегося к ней спиной высокого мужчины. До нее от страха еще не дошел смысл слова «замочил» применительно к любовнику. Наверное, это означало, что тот упал в воду, – решила она.

Илонке совсем не улыбалась перспектива быть схваченной неизвестными мужчинами, и, абсолютно не думая о последствиях, она решилась действовать. Ее худенькое, все еще полуголое тело резко взлетело на валун и со всей что было силы толкнуло в спину мужчину.

Русский оперативник летел вниз лишь пару мгновений, но далеко не так удачно, как курьер. Напоровшись на первый же валун, торчащий из воды, он переломал себе шею и камнем пошел на дно. Отплывший метра на три в сторону за соседний валун Лев услышал один за другим удары двух тел о воду и решил, что его преследователи бросились за ним в погоню. Он не мог предположить, что Илонка только что расправилась с одним из его преследователей, а затем и сама, как можно сильнее оттолкнувшись от скользкой глади валуна, ласточкой нырнула в черную, едва посеребренную лунными бликами воду. Откуда-то сверху за этим зрелищем завороженно наблюдал Златко Обрадич.

Ощупывая в воде сантиметр за сантиметром свое ноющее тело, Лев понял, что спасло его от пули. Контейнер! На его плоскости он нащупал едва заметную выемку, куда угодила пуля. «Все же есть Бог, – подумал он. – Я спасаю для человечества документ, а его футляр спасает мне жизнь. Вот и не верь потом в чудо». Ему показалось, что совсем недалеко кто-то выкрикивает его имя.

Собравшись с силами, он оттолкнулся от валуна и на спине поплыл в сторону парка, чья береговая линия, несмотря на глубокую ночь, была усыпана разноцветными огнями. Едва шевеля руками и ногами, чтобы не привлечь к себе внимания, он отплыл довольно далеко. Но и до пляжа еще метров пятьсот… Доплыть! Доплыть! Лишь когда руки стали натыкаться на плавающие в воде пластиковые бутылки, он понял, что берег совсем близко.

Около двух часов ночи Лев уже был на яхте «Долорес». Он бесцеремонно растолкал капитана и велел отчаливать. Но перед этим тихо, как будто кто-то подслушивал, спросил:

– Старик, у тебя есть конверт?

Капитан, опешивший от такой просьбы среди ночи, куда-то слазил и действительно протянул пассажиру конверт. Тот, не говоря ни слова, залез в оставленную на борту сумку и достал из пакета семь пятисотенных купюр евро. Шесть из них он вложил в конверт и неожиданно спросил капитана:

– Надеюсь, ты мужчина? – Капитан, не поняв к чему вопрос, утвердительно кивнул. – Когда вернешься в Дубровник, найди девочку по имени Илонка. Фамилии, увы, не знаю. Она работает в ресторане «Президент-Отеля». Отдай ей этот конверт, я тебя очень прошу. А тебя я тоже не обижу. Как договорились.

Он залез в каюту, разделся и отлепил от груди скотч, все это время крепко удерживающий контейнер. Ребра под ним нестерпимо ныли. Наверное, от удара пули. Багрянский растерся полотенцем, которое кинул ему капитан, завернулся в попавшееся под руку одеяло и, подложив сумку под голову, мгновенно заснул. Через несколько минут мощный мотор яхты разбудил тишину и взял курс на Италию.

…Рано утром курьер уже был в городке Пескара. Первой мыслью было завалиться в любой, пусть самый захудалый, местный отель и еще пару часов поспать. Все тело болело, как будто его долго били палкой. Ночная погоня не прошла даром. Но сладкая мысль о сне просуществовала совсем недолго. Терять с таким трудом выигранное у преследователей время было недопустимой роскошью. Он тяжело опустился на стул в первом же попавшемся навстречу кафе и попросил у недовольной столь ранним посетителем пожилой дамы за стойкой омлет и кофе.

Куда двигаться дальше? В Вене делать было нечего. Инструкции по отелям и связям с посредниками помочь не могли. Потеряны. Жена Духона, которая должна была отвезти Багрянского в Грац, вряд ли что еще знала. И уж конечно, его преследователи наверняка предполагали, что каким-то образом его курьерский маршрут пройдет через Вену. А значит, там его, возможно, ждали.

Багрянский вспомнил одно из устных наставлений Марка о том, что, в отличие от профессионалов, нормальный человек никогда не придумывает сложных и путаных ходов. «Придумайте нечто такое простое, к чему лежит душа и не отторгает мозг», – сказал он.

– Я придумаю! – вырвалась наружу самоуспокаивающая фраза.

– Месье что-нибудь желает еще? – тут же подскочила к нему явно оттаявшая барменша, которая наконец сообразила, что этот первый ее посетитель не какой-то заурядный алкоголик, а неизвестно откуда взявшийся в эту рань иностранец.

– Где у вас вокзал, мадам? – на ломаном итальянском спросил он.

Барменша заботливо вывела гостя, оставившего непривычно щедрые для этого заведения чаевые, на улицу и показала, куда надо держать путь. На пустом и безлюдном железнодорожном вокзале городка Пескара Лев долго вникал в расписание движения поездов. Надо же, дыра дырой, а сколько поездов, подумал он, колеблясь в своем выборе: сесть в ближайший поезд или задержаться и уехать туда, куда «лежит душа и не отторгает мозг».

Он доберется до Рима, затем пересядет на другой поезд до портового города Чивитавеккья. Дальше – до Марселя с первым попавшимся круизным теплоходом. А оттуда – опять поездом в Бордо. Почему в Бордо?

…На четвертые сутки своего бесконечного передвижения, начало которому было положено в Москве, Лев наконец-то приехал. В Бордо он нашел дом мамы своего с Духоном приятеля месье Василия Семенофф, русского француза в четвертом поколении.

– Срочно вызовите сюда сына, – попросил он голосом, не оставляющим шансов на возражения. – Все подробности, когда он приедет…

Господин Семенофф был именно тем человеком, который бы не подвел и доставил адресату секретный контейнер с меморандумом. «Как мы вообще не вспомнили о нем, как только начинали здесь возню?» – засыпая в заботливо разобранной женской рукой постели, подумал Багрянский.

Белье нежно пахло благовониями.

– Теперь пресс-конференция уж точно состоится, – вслух сказал он. – Главный герой уже во Франции.

– Вы о чем, месье Багрянский? – с готовностью продолжить разговор спросила сгорающая от любопытства мадам Семенофф.

Бунт в президентском семействе

Декабрь 2005 года. Москва – Рим. 4 месяца до объявления референдума

Глава 1

Молодой и преуспевающий советник итальянского премьера Габриель Гассо получил весьма странное эсэмэс-сообщение, судя по коду страны отправленное из России. Лаконичный и безальтернативный для понимания текст, с одной стороны, просил, а с другой – просто умолял. Габриель трижды прочитал короткий текст: «Очень прошу связаться со мной в ближайшую субботу пятого декабря, в полдень по вашему времени по телефону 0079265103515. Больше мне не к кому обратиться. Подписаться тоже не могу».

Молодой человек машинально взглянул на календарь:

– Сегодня уже четвертое. Стало быть, завтра.

Он предпринял попытку поразмышлять, кто бы это мог желать столь срочного общения с ним. Но быстро понял всю бесперспективность этого занятия. Иногда его разыскивала по всему свету мама, особенно после бесполезных попыток дозвониться по телефону. Но из России, тем более анонимно?! Такого еще не случалось ни разу.

Если это начало какой-то политической провокации, то не на того напали.

За годы работы с синьором Сильвио все уже привыкли к многочисленным мелким и крупным провокациям против шефа, независимо от того, каким образом они «запускались» в свет. Немудрено, что Габриель сразу подумал именно об этом. Его неуживчивый патрон давно, но достаточно уверенно ходил, а точнее, ездил не по земле, а по лезвию ножа.

Габри – так называла его мама – приоткрыл дверь своего крошечного кабинета и крикнул в образовавшуюся щель:

– Симона, чашечку ристретто! И глоток воды. Если ты, конечно, с утра окончательно не растаяла от комплиментов. Я же слышу, как тебе постоянно ктото трезвонит.

Бархатный и уверенно-надменный голос Габриеля не мог оставить равнодушным ни одну особу женского пола. Он прекрасно знал это, но пользовался своим оружием крайне редко. Габри был тонким и интеллигентным мальчиком ста восьмидесяти пяти сантиметров росту и двадцати восьми лет от роду. И даже служба у известного на весь мир политического деятеля не испортила его за минувшие три года. Все, что мог себе позволить этот молодой человек, так это исполнить роль в театре одного актера. Если, разумеется, есть благодарные зрители.

Толстушка Симона вплыла в кабинет с чашечкой кофе и обожающим взглядом стрельнула в сторону своего молодого патрона.

– Спасибо, милая. Только давай ставь кофе на стол и выкатывайся отсюда. А то в твоем присутствии мне здесь воздуха не хватает. Понимаешь, детка, мне сейчас надо подумать, – смягчил он тон, чтобы Симона вконец не обиделась.

«Детка» весом под добрую сотню килограммов фыркнула и, резко развернувшись, с достоинством выплыла из кабинета, при этом мощным бедром снесла со стола кипу каких-то бумаг.

Оба явно остались довольны друг другом. Подобные мизансцены с теми или иными модификациями они разыгрывали изо дня в день, и наступивший не был исключением.

После кофе Габриель не оставалось ничего другого, как вернуться мыслями к странной эсэмэске. Других дел в ближайшее время не предвиделось. Сеньор Сильвио был в поездке, оставив своего советника дома для весьма доверительных поручений, одним из которых было присмотреть рождественские подарки ближайшему окружению. Если бы не эта загадка, которых по складу своего характера молодой человек боялся, как черт ладана, он вызвал бы служебную машину и с великим удовольствием отправился по магазинам выполнять поручение премьера. Если бы…

Так звонить или нет? Решать надо непременно сейчас, хотя впереди ровно двадцать четыре часа. Габриель не на шутку разволновался. Ему вдруг стало совестно. Эсэмэска – это вам не «ошиблись номером». Нужен именно он, а не случайный «макаронник». И если он, Габриель, не позвонит, то покроет позором не только себя, а всю Италию! Только так и не иначе.

– Позвоню, с меня не убудет, – окончательно решил он и вызвал машину.

Ровно в полдень пятого декабря Габриель Гассо покинул свой офис в правительственной резиденции и, спустившись по улице на два квартала, зашел в телефонную будку. Он неторопливо достал клочок бумаги и, сверяясь по нему, набрал номер 0079265103515.

С первого раза соединения не получилось. В трубке раздались короткие гудки.

«Может, это судьба распорядилась за меня: звонить или не звонить?» – Габриель посмотрел в сторону церкви, благо в Риме, куда ни повернешь голову, обнаружишь церковь или крест, и перекрестился. Затем вновь решительно набрал номер телефона в далекой России.

– Алло. – Ему сразу же ответили. – Алло, я вас слушаю, – повторил молодой женский голос с таким внутренним волнением, что его безошибочно можно было ощутить даже по этой самой дежурной из всех телефонных фраз на земле.

– Простите. Вы просили меня позвонить. С кем я говорю?

Женский голос неожиданно для него ответил на итальянском языке.

– Какой же ты засранец, – услышал он. Потом на английском голос продолжил: – А я думала, что ты меня узнаешь. Хоть и два года прошло.

– Матерь божья! Наташа! Это ведь ты, девочка! Прости. Прости. Меня сбил с толку твой итальянский. Чего не ожидал, того не ожидал. Неужели ты выучила его, чтобы говорить со мной на моем родном языке? Чтобы сделать мне приятное?! Ни одна женщина в мире не способна была сделать мне такой фантастический рождественский подарок, какой сейчас сделала мне ты, – как ошпаренный затараторил в трубку Габриель, но в какой-то момент ощутил нутром, что на другом конце провода его не вполне понимают. Поэтому перешел на английский.

– Можешь говорить по-итальянски, только не части, как твои футбольные комментаторы. Я понимаю все, что говорят на вашем первом канале. Все, кроме их репортажей, как ни пыталась сделать это. Я ведь знаю, какой ты сумасшедший болельщик. Так что если будешь говорить спокойно, мы мило поговорим и по-итальянски.

– И для этого ты просила меня позвонить? Я терялся в догадках. Не знал уже, что думать. – Габриель старался говорить как можно медленнее, но природный темперамент постоянно сбивал его на скорую, опережающую мысль речь. Впрочем, слова его были настолько просты и понятны, что Наташе не стоило труда полностью уловить смысл сказанного.

– Ты мне срочно нужен здесь, в Москве. Мне просто некому, кроме тебя, довериться по одному очень важному делу. Приезжай до субботы.

– Подожди! Откуда ты говоришь? Боже! Что я слышу? Mama mia. Так откуда ты говоришь? Из дома? Из школы?

– Чудак-человек, школу я давно закончила. Ты, как я вижу, все забыл. А говорю я от подруги. Она для меня специально купила новую sim-карту. Иначе я не могла. Приезжай. Когда приедешь, пошли эсэмэску на тот же номер, и мы встретимся. Понимаешь, я здесь не такая свободная, как там, у вас. И ни в коем случае ничего не говори синьору Сильвио. Иначе ты меня погубишь. Ты же знаешь, как они дружны с папой. Я не шучу. Слышишь? – Для пущей точности последнюю фразу Наташа повторила и на английском. – Извини, Габри, я больше говорить не могу. Жду. До встречи.

Телефон отключился.

Габри, весь мокрый, будто за стеклом будки стоял не декабрь, а август, не знал, что и думать. Он как вкопанный замер в клетке из четырех стекол и, попросту говоря, забыл, что пора бы выйти на улицу. Душевный покой Габри в течение нескольких минут разговора был разорван в клочья, будто вихрь с моря прошелся над Римом, разогнав на своем пути уже изрядно надоевшую всем декабрьскую облачную муть.

Парня можно было понять: еще сутки назад он исходил сомнениями, не вовлекают ли его в провокацию против премьера, а теперь терзался – не провокация ли это против него самого?

Звонила ему не какая-нибудь шустрая девчонка с пляжа, а, страшно подумать об этом, старшая дочь Президента России. И ей, судя по путаному и эмоциональному разговору, было плохо. Даже скорее всего очень плохо.

Габри побрел назад в офис, и ноги совсем не слушались его. Тем не менее он выбрал более длинный путь, чтобы сосредоточиться. Спустился на квартал вниз, к фонтану Лодочка, постоял пару минут рядом и, завернув за угол, зашел в кафе, где из бокового окна открывался вид на фонтан, площадь Испании и знаменитую лестницу, уходящую к подножию церкви Троицы.

Как Наталья могла подумать, что он забыл ее?

Он вспомнил, как два года назад он, она и ее сестра Марина гуляли именно здесь, на площади Испании. Девчонки весело зачерпывали ладонями воду из фонтана и пытались обрызгать ею Габриеля. В то лето температура доходила до сорока градусов, но никакая жара не могла сбить их неподдельный энтузиазм и радость от встречи с Римом, его всегда загадочными развалинами, бесконечными церквями, фонтанами и фонтанчиками, откуда они жадно пили воду и дурили как дети. Хотя Наташе было уже семнадцать, а Марине – на год меньше.

Порой Габри забывал, что рядом с ним дочки Президента одного из могущественных государств мира, и позволял себе быть самим собой – пижонистым итальянским молодым парнем с постоянным отпечатком собственной значительности и непомерного бремени усталости на лице. Этакий земной итальянский бог в кругу юных нимф.

Как она могла подумать, что он забыл ее?

– Кофе и рюмку ликера, – коротко бросил он официантке, подошедшей к столику.

Что там у нее стряслось? Зачем ему надо срочно лететь в их холодную Москву? Ну почему Наталья не сказала, что прилетит сама?! Как бы это было здорово. На какое-то мгновение Габриеля понесло по волнам чувственных фантазий, но он тут же вернулся к реальностям бытия, вновь вспомнив, что просьба приехать исходила не просто от девушки.

Ну как он, например, может не сказать про это синьору Сильвио? Был бы отпуск, тогда другое дело, а так – просто исключено. Получить бы его благословение да еще личный самолет из его «конюшни», вот это было бы здорово. Плодотворная идея так захватила Габри, что он уже рассматривал ее всерьез. А почему бы и нет?

Странно, но факт – технический вопрос в данную минуту волновал его больше, чем цель, ради которой его звала в Москву дочь российского Президента.

Молодой человек еще в момент их телефонного разговора отмел личные мотивы. Во-первых, два года прошло, и ничего экстраординарного не случилось. Во-вторых, если это личное, то корни уходят в ее семью. И наконец в-третьих, возможно, это политика и ей нужен синьор Берлускони, а не ее близкий друг в Италии.

Сидя за кофе и раздумывая над ситуацией, Габриель все больше и больше запутывался в своих теоремах. То, что ничего ему не понятно, ясно как божий день.

«Правильно я опасался, что этот звонок втянет меня в какую-то мутную историю, – поймал себя на мысли Габри. – Если бы это была не Наташа».

Положив телефон в сумочку, Наташа направилась в соседнюю комнату, но, не найдя там подруги, заглянула на кухню. Ее драгоценная подружка Светка резала салатный лист и бросала его в большую стеклянную миску.

– Есть будешь? – спросила она, деловито продолжая свое занятие.

– Пожалуй, нет, – секунду поразмышляв, ответила Наташа.

По правде говоря, поесть хотелось, тем более что Светка здорово делала салаты. Они всегда получались такие пряные, обильно политые оливковым маслом и свежим лимонным соком, – одним словом, вкусные. Не то что подавали дома.

– Прямо слюнки текут, – искренне и к тому же чтобы сделать приятное подруге, сказала Наташа.

– Ну что, приедет?

– Приедет, обещал.

Тут она совершенно отчетливо вспомнила их короткий разговор и поняла, что он как раз ничего не обещал. Одно могло успокоить, что Наташа сама не дала ему времени на это, отключив телефон.

– Ну ладно, я побегу. А то там, внизу, меня уже заждались. Спасибо тебе. Ты мне еще поможешь через несколько деньков?

– О чем речь?! – заверила Светка.

Вот уже целый год подруга жила одна, после того как родители уехали отбывать службу за границу. Жила широко, свободно, но правильно – без каких-либо присущих ее сверстницам закидонов. Именно это нравилось Наташе и позволяло довольно часто бывать в доме старой, еще питерской, школьной подруги. Особенно это стало актуальным, когда президентские дочери стали учиться на дому, что естественным образом резко ограничило круг и возможности общения этих милых и доброжелательных сестер.

Родители, естественно, после соответствующей проверки специально обученными людьми, тоже не возражали против общения Наташи со Светой. Они прекрасно понимали, что стремление постоянно навязывать дочерям тот или иной образ жизни ничего хорошего не даст, и разрешили старшей временные отлучки к подруге.

Из очередной отлучки Наташу вез домой на Рублевку черный лимузин с федеральными номерами. В последнее время это становилось ей все менее и менее приятно. Особенно Наташе стало невыносимо, когда примерно пару месяцев назад будто пелена упала с ее глаз. Неделю она была сильно простужена, температурила и большую часть времени провалялась в постели. Школьные уроки с репетиторами пошли боком, а от книг и пустозвонства из телевизора девушка уже просто выла.

Утром – это, похоже, была пятница – отец вернулся из очередного официального визита, и Наташа, сильно соскучившись по нему, поплелась вниз, чтобы обняться с любимым родителем. Их большой и неуютный дом в этот час был пуст, как шкаф, из которого вынули всю одежду. Девушка в накинутом на нижнее белье теплом глухом халатике прямиком направилась в кабинет отца, но неожиданно поняла, что папа там не один.

Двери кабинета не были закрыты, и девушка узнала голоса. Папа большей частью молчал, подавая время от времени лишь реплики, а говорили, перебивая друг друга, двое: дядя Виталий Смирнов и дядя Коля Любимов, которые часто бывали у них в доме еще в Санкт-Петербурге, а теперь прижились вот и в Москве. И того, и другого Наталья не сильно жаловала. Вообще с некоторых пор, скорее всего повзрослев, она не симпатизировала большинству друзей и сослуживцев отца. Какие-то они были все фальшивые, делано многозначительные и очень как-то навязчиво вроде бы опекали отца.

Другое дело – ее детская любовь дядя Собчак. Красивый, веселый, такой живой. И это несмотря на то, что он был начальником над папой. Но больше всего ей нравились их с папой разговоры за чаем или за обедом. Анатолий Александрович и папа всегда размышляли о жизни, строили планы для себя и для будущего страны.

Президентская дочка рано поняла, что такое либералы, монетаристы, реформаторы, оппозиция. Поняла, конечно, по-своему, чуточку по-детски. Но главным для нее оказалось то, что папа среди них свой, единомышленник, товарищ.

Когда же они переехали в Москву, сначала все казалось еще прекраснее, чем в Питере. Больше интересных людей в доме. Больше вольнодумства, свободы. Она стала читать совершенно недетские книги, размышлять над совершенно недетскими темами. Ей очень понравился Борис Николаевич, которого видела всего несколько раз. Во-первых, он всегда обращался к ней на «Вы», не гладил по голове, как частенько, вечно сбивая волосы, норовили делать другие взрослые. А еще он был такой смешной, неуклюжий, но какой-то настоящий, не противный, как некоторые другие.

Много позже, когда папа уже стал Президентом, она поймала себя на мысли, что было б здорово, если бы папа стал таким же раскованным, легким на эмоции, как Борис Николаевич. Тем более что папа гораздо умнее говорит, начитаннее, обстоятельнее. Наташа обожала папу, но со временем стала замечать, что если раньше его любили все, то теперь уже многое представлялось ей не так однозначно. Около года назад, буквально через несколько месяцев после выборов, за завтраком Наталья неожиданно заявила:

– Ну что это за дураки, папины советчики, лишили эфира Шустера, теперь Парфенова. Будто специально для меня делают. Скоро по телевизору вообще смотреть нечего будет.

– Вот и отлично, больше к экзаменам готовиться станешь, – заметила мама, наливая молоко в мюсли. – Ты, доченька, случайно, не забыла, что экзамены на носу?

– Больше – не лучше, – философски заметила Наталья.

– О чем ты? – Мама высоко вскинула брови, имитируя недоумение.

– О том же, о чем ты, мамочка. Готовься не готовься к экзаменам, а пятерки в моем будущем аттестате, наверное, уже заранее проставлены.

Наташа хотела высказаться еще резче, но сдержалась. За столом аппетитно ела яичницу Марина, а ей вряд ли были интересны перестановки на НТВ. Мариша у нас больше дока по части МТV или МузТВ.

– Мама, я не поняла, – в лоб спросила она. – Тебе действительно все равно, будет ли в эфире «Свобода слова» или «Намедни»? Помню, еще пару лет назад ты упивалась Парфеновым. Какой он умница, какой вкус у него, какая речь. Ты что, все это забыла!? Мама! Интересно, а что папа думает?

Мама лишь вскинула брови. Даже Марина стащила с головы наушники и в молчаливом выжидании вслед за старшей сестрой взглянула на маму.

– Думаю, вашему папе, как и многим в нашей стране, надоела безответственная болтовня и политические спекуляции, изо дня в день доносящиеся с экрана.

Мама выразительно кивнула в сторону молчавшего, поскольку его никто не включил, телевизора.

– И потом, доченька, ты не забыла, что твой папа не только папа, но еще и Президент нашей страны? И ему надо думать о том, что пишут, что говорят о нашем государстве. И здесь, в России. И во всем мире.

Лидия Николаевна бросила взгляд в висевшее сбоку от нее зеркало и осталась довольна собой.

– Не забыла, мамочка. Не забыла. Извини, конечно, но если ты вдруг расскажешь о нашем разговоре папе, любезно передай ему, что я лично уверена, что все эти его замы, помы просто имеют дурной вкус и еще пытаются внушать его папе. Не верю я, что лично его ущемляло ток-шоу Шустера. – Наталья всерьез завелась. – Во всем мире подобные передачи – норма. Даже когда мы жили в Германии и папа все время говорил тебе, что здесь рта человеку нельзя раскрыть. Я была тогда еще ребенком, и мы с папой смотрели что-то подобное по западным каналам. И папе эти передачи нравились.

С гордостью, как будто имея заочную поддержку отца в этом спровоцированном специально споре, Наталья завершила свой монолог и, не притронувшись к мюсли, вышла из-за стола.

Затаившись в прихожей отцовского кабинета, Наташа прислушивалась к фразам, доносившимся оттуда, и одновременно вспоминала прошлогодний диспут на кухне. Где-то поодаль, скорее всего наверху, шумел пылесос. В парке мини-трактор выскребал дорожки от пожухлых листьев. Дом жил своей обычной утренней жизнью, если бы не одно «но». Обычной, если бы в доме в тот час не было папы и тем более если бы у него не было встречи.

Наталья сделала нехитрый вывод, что гости нагрянули нежданно, и поэтому никто в доме даже не успел скомандовать прекратить на время домашние работы. Обрывки фраз, доносившиеся из отцовского кабинета и все громче звучавшие на повышенных тонах, невольно заставили Наташу прислушаться.

– Мы оказались в глупейшем положении. Да что мы, твои друзья. Все службы, кто занят этой темой, все в глубочайшей ж…

Дальше шло неразборчивое, еще более резкое словосочетание, из тех, которыми так любят порой щеголять хамоватые мужчины.

Отец, судя по всему, пропустил эту реплику мимо ушей. Наташа живо представила, как он сидит, зарывшись в любимом кресле, и, наморщив лоб, слушает.

– Если бы мы знали хоть что-то о меморандуме, наверное, и тактику приняли иную. А теперь, спустя как минимум три года, мы узнаем, что вы тоже подписывали этот документ, – с упреком сказал второй голос, принадлежащий Любимову.

– Неужели непонятно, что я не хотел нарушать договоренности? – раздраженно ответил Президент. – А вот если бы вы соблаговолили именно три года назад проинформировать меня, что существование меморандума уже не тайна, я бы тоже во многом вел себя иначе. Вы об этом не подумали? Я бы не сделал…

Папа скомкал фразу, и Наташе так и не удалось разобрать последних слов. Зато она отчетливо услышала голос дяди Виталия:

– Ты понимаешь, что мы не можем спокойно идти на выборы, проводить референдум, не понимая всех последствий? Теперь еще одна угроза как снег на голову. Эта треклятая пресс-конференция. Мы тебе уже докладывали, но никакой реакции.

– Хорошо помню. – Президент попытался остановить своего советника. – Только почему вы решили, что кроме ваших каналов у меня нет иных? Кто не хуже, а может, и лучше разрулит ситуацию.

Оба чиновника невольно сделали стойку от фразы об «иных каналах». Чего, кстати, косвенно и добивался Президент.

– Допустим, – вмешался в разговор Любимов. – Тогда почему не видны результаты? Мои люди докладывают, что уже назначена ее дата – в начале марта будущего года. И место определено – Париж, будь он неладен. И ее участники якобы определились. В том числе и твой любимый министр Илья Сергеевич. И губернаторы, говорят, как ни трусят, но могут проявиться. Особенно те, кому терять уже нечего.

– Успокойся, Николай, я контролирую ситуацию.

– Но тогда получается, что мы не контролируем. А этого быть не должно. Столько сил уже потрачено, чтобы ликвидировать носителей меморандума или сам документ. Это катастрофа. Теперь к тому же выясняется, что ты, видите ли, против наших усилий…

– Да, вы не имели права не ставить меня в известность и самолично пытаться разруливать ситуацию, – внятно, но без присущей ему жесткости сказал Президент.

Директор ФСБ уловил в его голосе некоторую слабину.

– Ну, тогда за это взялся Умнов, – заметил он. – Ты же сам не раз говорил, что по выборам, референдумам всяким – он король. Но вообще-то я хотел сейчас сказать о другом. Недопустимо, что мы до сих пор не знаем точного содержания документа, а следовательно, не можем сделать вывод о степени его значимости. А ты полностью владеешь информацией и не ставишь нас в известность о ней. Непонятно в таком случае, на кого мы работаем? – добавил Смирнов, но тут же спохватился.

– Действительно, непонятно, на кого вы работаете, – не упустил случая съязвить Президент.

Молодец папка. Наташа даже задрожала от удовольствия. Так им!

Президент в эти минуты подумал о том, сколь же оказались крепки договоренности у, казалось бы, насквозь прогнившего окружения Уралова, на протяжении стольких лет сохранивших верность слову и подписи под меморандумом. Причем не только под основной его частью, но и под тем мучительным дополнением. Если бы не один пьяный урод, спецслужбы так и не пронюхали бы о его существовании.

Он увидел, как после его резкой и малоприятной реплики поджал губы Смирнов, а Любимов и вовсе отвернулся, якобы разглядывая картину, висевшую на стене.

Обижаются.

Мощным рывком Президент поднялся из кресла и подошел к письменному столу. Неторопливым, скорее даже осторожным движением взял в руки большую фотографию в элегантной, тусклого платинового цвета рамке и, словно рассматривая внимательным взглядом, какими они с Лидией были молодыми, поднес фотографию ближе к лицу.

– «Время пришло», – сказал он на немецком языке так громко, что Наташе даже не понадобилось напрягать слух.

«О чем это он?» – не видя, что происходит в комнате, подумала она.

Между тем Президент произнес пароль, открывающий контейнер для хранения меморандума – в данном случае это была рамка для фотографии, – и достал из нее лист бумаги.

Смирнов с Любимовым не придали ни фразе, ни действиям Президента никакого значения. Возможно потому, что он стоял к ним спиной.

Легко, без всякой волшебной палочки, Президент вновь превратился в преемника и, будто не прошло почти шести лет, услышал голос главы тогдашней Администрации Дорошина.

– Какой вы предпочитаете пароль для открытия своего персонального контейнера?

Несколько человек сидели за столом в большой квадратной комнате, бедноватой на вид, но не лишенной известного шарма благодаря простоте убранства и каким-то непривычно свежим запахам. Судя по тому, как вели себя почти все собравшиеся, здесь они оказались впервые и даже не подозревали о существовании этой непонятно чьей то ли дачи, то ли резиденции.

– Какой пароль? – не понял будущий Президент.

Дорошин терпеливо пояснил:

– Видите ли, конструктор сейфов-контейнеров для хранения экземпляров меморандума предупредил, что открываются они исключительно индивидуальным паролем, причем произнесенным только голосом владельца контейнера.

– Во какие сложности, – пробасил генерал-губернатор из Сибири, но Дорошин, не обратив на реплику никакого внимания, бесцветным голосом, будто речь шла о самом заурядном пустяке, подтвердил:

– Да, такие сложности. Потому что вы должны сознавать это – в случае несанкционированного вскрытия происходит взрыв и контейнер самоуничтожается. Вместе с его взломщиком. Так что будьте любезны, пройдите в соседнюю комнату с нашим шифровальщиком. Он запишет на магнитофон ваш персональный код.

– А не слишком ли все сложно? – теперь подал голос патологически боявшийся всяких «штучек» технического прогресса Дедов.

– Степан Ефимович, только что я объяснил. Так решено, – коротко положил конец сомнениям Александр Максович.

– И еще, я забыл порекомендовать: придумывайте код из самой привычной для каждого из вас фразы. Тогда она не забудется и будет произнесена интонационно точно.

После подобной лекции преемник без лишних слов вышел в соседнюю комнату, где и записал привычную для себя фразу на немецком, ставшую ключом. Позже Дорошин, уже в Кремле, сгорая от заурядного любопытства, прослушал все записи, поскольку никакого нарушения тайны кода не было. Повторить тайную фразу не под силу никому. Разумеется, кроме ее автора. Время от времени, усмехаясь в свою грязно-седоватую бородку, Дорошин услышал голос Дедова, который ничего другого не мог придумать, как «Соня, принеси чай». Духон записал: «Мало не покажется», Огнев сострил по-своему – «Лампочка, зажгись!», а покойный генерал Лебедь скомандовал: «Рота, в ружье!» Дальше Дорошин слушать не стал.

«Люди не меняются», – сделал он свой вывод.

– Читайте, – произнес Президент как ни в чем не бывало, протягивая листок гостям.

Любимов, стоявший ближе, взял бумагу и, даже не надевая очков, отчетливо увидел заголовок.

«Меморандум», – услышала Наташа его холодный, твердый голос. Далее наступила тишина. Девушка догадалась, что гости занялись читкой меморандума. Смысл этого слова она прекрасно понимала. Но что обычно содержит подобный документ, кроме как содержание меморандума хулигану Квакину из книги Гайдара «Тимур и его команда», она не знала. «Явно что-то серьезнее, судя по тональности разговора в кабинете», – справедливо решила президентская дочь.

Шустро проскочив мимо затаившейся Наташи, в отцовский кабинет пожаловала черная лабрадорша.

– Это за мной, – сострил Президент, нежно потрепав любимую собаку за загривок. – Нам пора на прогулку. Если желаете, продолжим разговор на воздухе. Когда дочитаете, прошу.

Президент пошел к выходу, а его дочь, затаив дыхание, буквально вжалась в нишу.

«Вот и свиделись. Вот и обнялись», – подумала она.

Наташа уже собралась исчезнуть из своего укрытия, как в отцовском кабинете снова ожили голоса.

– Ну и что ты думаешь? – спросил дядя Виталий дядю Колю.

– Что я думаю? Хороший документ, правильный. Раз Президент его подписал, вдвойне правильный, – без тени какой-либо озабоченности рассудил Любимов.

– Но это полностью перечеркивает два года наших усилий, заметь – усилий совсем в другом направлении. Ты что, хочешь сказать, что не понимаешь ситуации? Как же быстро ты переменил мнение.

Смирнов суетливо зашагал по кабинету.

– Пойдем, нас ждут, – напомнил Любимов.

– Нет уж, сворачивать с полпути я не намерен. Отступление смерти подобно. Нашего сценария выборов не будет. Референдума не будет. Ожидаемого результата не будет. Изменений в Конституции не будет. Нас не будет. Ты это понимаешь? Или дурачишься?

Дядя Виталий так разволновался, что стал, как говорится, рубить правду-матку:

– Мы обязательно должны добить Президента.

От такой неожиданной постановки вопроса Наташа чуть не вскрикнула.

Но это вместо нее сделал дядя Коля.

– Ты что несешь? – возмутился обычно глухой и спокойный голос.

– Да брось, ты прекрасно меня понял. Президента надо убедить дезавуировать свою подпись. В случае чего скажем, что воспользовались его факсимиле или еще что-нибудь придумаем…

– А разве ты слышал от Президента, что он от чего-то отказался? Неважно от чего – от меморандума или от внесения изменений в Конституцию? Я лично не слышал.

– Тогда сейчас же и расставим точки.

Смирнов заспешил на улицу, не оставив шансов соратнику что-либо возразить. Когда их шаги окончательно утонули в коврах коридора, Наташа зашла в отцовский кабинет.

На журнальном столике лежал лист бумаги матово-желтого цвета.

– Так вот ты какой, цветочек аленький… – прошептала она.

Президентская дочь взяла меморандум в руки и стала читать:

«Мы, нижеподписавшиеся граждане России, облеченные властью и общественным статусом, по велению сердца и с пониманием собственного долга, составили настоящий меморандум в принципиально краеугольный момент развития современной российской государственности.

Впервые наша страна стоит на перекрестке перехода власти в соответствии с цивилизованными и многократно реализованными в мире демократическими принципами, закрепленными российской Конституцией.

Наша обеспокоенность и тревога в этот исторический момент обусловлена глубоким пониманием факта, что за минувшее десятилетие политических, экономических и социальных преобразований, сравнимых с историческим периодом, равным столетию, легитимной власти и обществу не удалось сделать процесс демократических необратимым. В стране еще живы и активно подогреваются настроения, пропитанные жаждой политического реваншизма одних слоев населения, националистического угара – других, массовой общественной уравниловки – третьих и гражданского равнодушия – четвертых.

Но историю невозможно вершить «по щучьему велению, по моему хотению».

Историю невозможно ускорить ни щелчком волшебного пульта в руках чиновников, ни сверхмощным космическим ускорителем, созданным великими учеными. Любой миг истории, в том числе и самый болезненный для общества, надо стоически пережить, переболеть, перестрадать. Другого не дано. Ни при каких условиях нельзя возвращаться с полпути назад.

Вот почему мы, нижеподписавшиеся, ставим своей задачей ни в чем и ни у кого не допустить соблазна реванша.

Вот почему власть, сдающая государственные дела, и власть, готовая принять их, при легитимном одобрении народом этой преемственности путем прямых всенародных выборов, берут на себя обязательство всем доступным политическим и экономическим ресурсом защищать существо состоявшихся договоренностей.

Важнейшие из них, требующие персонального закрепления в данном документе, это:

сохранение гарантий конституционной нормы, регламентирующей сроки и принципы перехода президентской власти;

сохранение гарантий конституционных норм федеративного устройства страны;

сохранение гарантий конституционной нормы прав и свобод личности;

сохранение гарантий конституционной нормы свободы слова.

Договоренности, закрепленные документом, действуют до две тысячи двадцать пятого года. Договоренности, выходящие за рамки данного документа, являются его неотъемлемой частью, но могут быть пересмотрены по инициативе любого, подписавшего его. Документ является строго конфиденциальным и может быть предан гласности исключительно при согласии всех его гарантов или при возникновении в стране ситуации, угрожающей любому из закрепленных настоящими договоренностями положений.

В случае, если кто-либо из гарантов меморандума уходит из жизни, его подпись дезавуируется и не может быть упомянута при любой форме использования документа.

Составлено 19 декабря 1999 года».

Какой же молодец папка, с гордостью и одновременно с некоторой растерянностью подумала Наталья, прочитав документ. Она почему-то сначала решила, что отец, подписав этот меморандум, допустил что-то крайне непорядочное. На самом же деле папа заботился о будущем страны, в том числе и об их с Маринкой будущем. Чтобы страна больше не выглядела пугалом для Европы и всего мира…

Старшей дочери Президента в ее достаточно раннем возрасте уже были близки идеалы свободы и демократии, как высокопарно порой говорили о них политики, упражняясь в ораторском искусстве. Сегодня именно ее отец – гарант этих идеалов. Причем гарант еще и потому, что был среди тех, кто нес эти идеалы России все последние десять лет. Тут Наташа подумала: разве дядя Толя Собчак, Михаил Сергеевич, Борис Николаевич Уралов, Дмитрий Сергеевич Лихачев – не эти люди? И разве папа не был с ними?

Что, папа стал думать по-другому? Что, должность меняет или, может быть, ломает людей? Или, может быть, с кем поведешься, от того и наберешься? Вопросы один за другим, как лавина, обрушились на президентскую дочку. Так, наверное, лавина унесла там, в горах, артиста Сережу Бодрова. Наташа почему-то вспомнила о своем кумире и чуть не заплакала от горя.

Никто ее не понимает. Ведь и с мамой же пыталась поговорить о том же. Впустую.

– Ну ладно, посмотрим, – сказала она жестко. И крепко сжала губы, как делает папа, когда принимает решение.

Больше не раздумывая ни секунды, она свернула листок с меморандумом в трубочку и спрятала под халат. Вернувшись в свою комнату, она выглянула в окно и увидела отца с друзьями около дальней беседки.

«Спорят», – решила она, хотя голосов, естественно, на таком расстоянии слышно не было, а эмоциональных жестов никто себе не позволял. В основном спорили Смирнов и Любимов. Президент, насупив брови, все больше слушал.

– После того как вы прочитали документ, надеюсь, понимаете, что всполошились напрасно? Что в нем не так, что надо против него действовать любыми средствами? Вы можете мне объяснить? – наконец спросил он.

– Пусть Виталий объясняет. – Любимов сделал жест, будто тыкал пальцем в грудь президентскому советнику.

– Почему всполошились мы – это цветочки, и не так уж кроме нас кому-нибудь это еще важно. А вот когда всполошится Запад, после того как наша оппозиция предъявит миру меморандум, это уже будут ягодки. С колючками. Вот такими.

Смирнов показал кулак и в запале продолжил:

– Президент вступил в сговор при передаче власти. Это – раз. – Он загнул палец почему-то перед носом Любимова. – Этим меморандумом Президент заковал себя в политические кандалы. Это – два. Народ никогда не поддержит на референдуме наши планы. И тем более не поддержит на выборах. Вы полагаете, после Украины народ ничему не научился? Это – три. Мало?! Вот почему я убежден, что нашу линию надо жестко продолжать. Продолжать уничтожать документы. Покупать гарантов. Деньгами, политическими дивидендами, чем угодно. Или… – советник Президента сделал многозначительную паузу, – ликвидировать.

Президент и Любимов переглянулись. Слово «ликвидация» в присутствии Президента так прямолинейно, в лоб, было употреблено впервые. Хотя, конечно, подобный метод воздействия был ему прекрасно известен.

– Не распаляйся, – спокойно заметил Президент.

– Я и не распаляюсь. Но кто-то же должен называть вещи своими именами! Отступать, простите, я повторяю то, что говорил у вас в кабинете, дальше – некуда. Через четыре месяца надо объявлять референдум.

Дачный лес многозначительно зашумел под порывами невесть откуда взявшегося ветра.

Смирнов ждал реакции.

Директор ФСБ догадывался, что Смирнов не остановится ни перед чем, если вдруг появится угроза уйти вместе со всей командой в политическое небытие. Тот уже не раз говорил, что воспользуется единственно серьезным жупелом для главы государства. Речь шла об оригинале сверхсекретной директивы Президента о принудительном вытеснении чеченцев в малопригодные для жизни горные районы республики. Президент якобы собственноручно поставил под ней свою подпись вместо более привычного в таких случаях факсимиле.

Для Президента это означало бы крах. Независимо ни от каких меморандумов. И приятели это отчетливо понимали. Правда, сам Президент в этот момент даже не подозревал, что такой документ имеется. Потому что тогда его, еще неопытного политика, просто умело развели, подложив несколько заурядных документов на подпись. Среди бумаг оказался явно «случайно» подсунутый тот самый сверхсекретный документ. Фактически – политический приговор.

Сам Президент думал в эти минуты о другом своем грехе, непосредственно связанном с меморандумом. Что, собственно, для него этот меморандум? Условие, при котором его как игрушку вытащили за ворот из серой массы российских чиновников и назначили преемником? Для сколько-нибудь вдумчивого гражданина сам факт некоего политического соглашения между ним и прежней администрацией очевиден, как дважды два. Меморандум в том виде, в котором был подписан, по совершенно искреннему и глубокому убеждению преемника, гарантировал обществу спокойствие и торжество демократии. Опроси сегодня людей на улицах – так полстраны и весь цивилизованный мир одобрили бы его.

Это некоторые чиновники, окружившие его, как рыбы-прилипалы, почему-то решили, что обнародование меморандума – гибель. Вот для них самих, возможно, и гибель. Даже очень возможно. Президент уже давно кипел справедливым гневом на своих чиновников, фактически в тайне от него принявших решение по зачистке всего и вся, что связано с меморандумом. «Себя спасали», – констатировал он. Жаль, что друзья тоже оказались среди них. Двое стояли рядом и жадно смотрели Президенту в рот, будто хотели утолить жажду кровью.

Президента передернуло. Но он мгновенно взял себя в руки. Вольно или невольно его собеседники затронули тему, от которой преемник мысленно бежал все минувшие годы своего президентства. Во всей этой истории с меморандумом, как в самой заурядной бытовой пароварке, имелось двойное дно. Хотел того Президент или нет, мысли вновь перенесли его в прошлое. Правда, не столь далеко от Ново-Огарева – всего лишь в Барвиху, куда Уралов пригласил его под самый Новый год, сразу после подписания меморандума.

– Нужно оформить еще кое-что. Требуют, па-нима-ешь…

Уралов кивнул в сторону дверей. Из чего преемник сделал вывод, что приглашен не он один.

– Пойдем, обсудим. – Уралов обнял преемника за плечи и бережно повел в соседнюю комнату.

Возможно, впервые выдвиженец в полной мере ощутил тяжесть президентских объятий.

В соседней комнате, а это была каминная, собравшихся было немного. Дочь Президента Татьяна, бывший и нынешний главы Администрации Президента олигархи Духон и Эленский. А также начальник всей энергетики страны Огнев.

– Ну, кто у нас объяснит задачу? – Уралов с интересом оглядел присутствующих. – Или, может, сначала закусим, пообедаем?

– Нет уж, Борис Николаевич, знаю я ваши обеды. – Таня быстро остудила пыл отца. – Сначала дело.

Присутствующие понимающе весело переглянулись.

– Ладно, – нехотя согласился Президент. – Ну, так кто же возьмет на себя бразды правления в нашей честной компании?

– Может, господин Огнев? – полувопросительно предложил Эленский.

– Я не возражаю, – сразу же согласился Огнев.

Он вытащил из портфеля пять экземпляров подписанного несколько дней назад меморандума, которые кодировщик еще не успел упрятать в предназначенные каждому гаранту персональные сейфы-контейнеры, и разложил на столе.

– У кого лучший почерк? Нужно написать некоторый текст. – Огнев достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги.

«Наверное, домашняя заготовка», – предположил преемник. И угадал.

– Так у кого? – переспросил Огнев. – Кто готов послужить Отечеству?

– У пишущей машинки, безусловно, почерк лучше, я полагаю, чем у любого из нас, – в своем духе сострил Александр Духон. – Только вот беда, спросить у нее нельзя, готова ли она служить Отечеству?

– Пусть каждый самостоятельно перепишет текст, – предложил Дорошин. – Так, считаю, будет правильнее.

Его поддержали все, кроме будущего Президента.

– Похоже, я единственный, кто не знает, что нам предстоит написать, – сказал он.

– Действительно. Это непорядок, – громко сказал Уралов.

– Сейчас исправим. Видите ли… – Огнев повернулся к преемнику: – Борис Николаевич сделал свой выбор в вашу пользу и этим решением взял ответственность за последующие годы в стране. Что, собственно, и закреплено на этой странице меморандума. – Огнев поднял вверх руку со знакомым всем присутствующим листом бумаги, заполненным с одной стороны убористым печатным текстом. – А вот на обороте мы сейчас закрепим условия передачи власти через восемь лет и назовем будущего кандидата. Собственно, вашего преемника.

– Как в театре. Но красиво задумано, ничего не скажешь, – незаметно для присутствующих усмехнулся в свои пшеничные усы Духон.

Будущий Президент, похоже, тоже не поняв, о ком идет речь, как всегда, не выдал своих внутренних эмоций, а вслух сказал:

– Неплохая идея. И спасибо, что тем самым избавляете меня от терзаний через восемь лет поисков человека, способного потянуть эту лямку.

– Приятно слышать, – пробасил Уралов, но его перебил Огнев:

– Знать об этом будут лишь присутствующие в этом помещении. Надеюсь, мы еще восемь лет проживем.

Все довольно загудели.

– А теперь за работу. Я буду писать на своем экземпляре и одновременно диктовать другим.

Один экземпляр Огнев положил перед собой. Другой передал преемнику. Еще один протянул Уралову, четвертый – Тане, пятый – через нее же, Духону.

– А мой где? Что-то непонятно, – растерялся Эленский. – Это что, принципиальная позиция?

Он гневно взглянул сначала на Таню, потом на ее отца и наконец буквально спалил взглядом невозмутимого Огнева.

– Возьмите мой, наверное, произошла техническая ошибка. – Духон протянул через стол свой экземпляр. – Кто-то у нас просто считать не умеет. Цифры маленькие, к тому же – не деньги. А все мы, кроме денег, ничего считать не умеем. Да и деньги тоже.

Все обратили внимание, как он очень уж ретиво попытался избавиться от документа.

– Мне и уже подписанного достаточно, – пояснил он.

Остальные еще не успели отреагировать, как Огнев деловито пояснил:

– Не нервничайте, просто ошибка. Мы, видимо, забыли, что подписывать документ помимо ряда гарантов будет и Татьяна Борисовна. Поскольку она является прямым участником договоренностей.

Все, кроме преемника и Духона, заулыбались.

– Это неправильно, – вдруг заявила Таня. – Раз недостает одного экземпляра, то пусть уж у нас с папой останется один на двоих.

– Что писать? – спросил Духон, получив от президентской дочери экземпляр.

– Первую часть документа, насколько я знаю, в известной мере сочиняли и вы, Александр Павлович. Теперь и другие накропали. Не возражаете?

– Диктуйте, – великодушно разрешил Огневу Эленский.

– Тогда пишите наверху страницы: «Меморандум» и в скобках – «Дополнение к основному тексту». «Мы, нижеподписавшиеся, сознавая всю ответственность перед страной и обществом, согласились о нижеследующем. В марте 2008 года действующий Президент страны должен определить в свои преемники Юрьеву Татьяну Борисовну и гарантировать законную передачу власти…»

Все, кроме будущего Президента и Духона, даже не обратили внимания на произнесенную фамилию. Оба переглянулись. Духон вежливо взял удар на себя:

– А кто у нас Юрьева?

– Полноте, Александр Павлович, – засуетился бывший глава Администрации. – Дело в том, что мы с Танечкой решили пожениться. Вскоре. И фамилию она возьмет мою.

– Мои поздравления… – пробормотал Духон.

– Поздравляю от души, – вслед за ним повторил будущий Президент.

Какой же хитрец этот Александр Павлович, пытался сплавить такую бумагу. Как чувствовал. Хотел умыть руки. Не удалось. Но так или иначе, что-то в этом пасьянсе избраннику Уралова и олигарху было не по душе.

Глава 2

Спустя пять лет после подписания меморандума Президент мучительно думал, рассказывать ли про скандальное дополнение к нему. И надо ли рассказывать вообще.

– По-моему, вы меня не слушаете? – Смирнов оторвал Президента от его невеселых мыслей.

– Возможно, – искренне и как-то отвлеченно согласился Президент. – Я все же не могу понять, для чего вы развернули охоту за экземплярами меморандума и его гарантами?

Он обратился с этим вопросом непосредственно к Любимову. Тот от неожиданности растерялся.

Директор ФСБ никогда не был инициатором операции под кодовым названием «Меморандум». И одна из причин того – спокойствие Президента по поводу планов на 2008 год. По крайней мере, являясь его достаточно близким другом, Любимов ни разу в своем присутствии не слышал о планируемой в той или иной форме узурпации власти, хотя ближний круг давно крутил эту термоядерную тему, вовлекая в ее обсуждение политиков, прессу, обывателей.

Единственное, в чем Любимов был согласен со Смирновым, это то, что операция зашла слишком далеко. Кому-кому, а уж ему-то отлично было известно о том, как активно (достаточно вспомнить ликвидацию Листова) действуют сами гаранты меморандума, как встрепенулись влиятельные силы на Западе, куда совсем недавно дошла информация о якобы готовящемся перевороте и, разумеется, о меморандуме. И наконец, об операции противодействия, затеянной его ведомством. Остановить всю эту машину было еще труднее, чем запустить. Слишком самостоятельные интересы стали преследовать участники операции.

Директор ФСБ открыто посмотрел в глаза Президенту, демонстративно отвернувшись от Смирнова, и твердо сказал:

– Видите ли, мы должны быть готовы к самым разным развитиям событий. Не мне вам это объяснять, господин Президент.

Именно в эти мгновения Любимов принципиально для себя решил, что потребует личной конфиденциальной встречи с Президентом. Чтобы пусть и запоздало, но поставить его в известность, какой камень воздействия держит за пазухой их общий приятель, лишь бы продолжать операцию.

Ему неотвратимо захотелось выпить, но в президентском доме его никто бы не поддержал. «Буду пить один», – зло и обреченно решил он.

– Я, пожалуй, сегодня в Кремль уже не поеду, – неожиданно сказал Президент, хотя еще пару часов назад у него были совсем другие планы. – Увидимся. А пока будем думать. – Он пожал руку каждому из своих утренних гостей и, круто повернувшись, пошел в дом. Лабрадор живо встрепенулся и, виляя хвостом, побежал за ним.

– Вот черт, опять ушел от ответа, – не стесняясь, зло прокомментировал ситуацию Смирнов, садясь в машину.

Президент вернулся в дом, секунду покрутился в нижнем холле и пошел на кухню.

Там никого не оказалось, и обрадовавшись этому, он заварил себе чаю. Налил почти до краев большую чашку и вернулся с ней в кабинет.

«Надо вернуть меморандум на место», – вспомнил он. Но ни на рабочем, ни на журнальном столе документа не оказалось.

«Что за чертовщина?» – всерьез всполошился он, пристально еще раз обыскивая взглядом комнату. Но документа нигде не было. Президент попытался восстановить в памяти картину минувшего утра. Собственно, и восстанавливать было нечего: он вышел из кабинета, когда Смирнов и Любимов начали читать меморандум. Ни один, ни другой унести с собой документ конечно же не могли.

Президент вызвал по телефону дежурного охранника объекта и потребовал объяснений. Тот четко доложил, что кроме утренних гостей на первом этаже примерно в это время с регулярным пятничным обходом находился часовой мастер, естественно, в сопровождении охранника, и какое-то время крутилась приболевшая старшая дочь Президента.

«Наташа?! – мелькнула мысль. – Но при чем тут Наташа?»

Он быстро взлетел наверх, где находилась спальня дочери. Но комната была пуста.

– Где Наталья? – сбежав опять вниз, коротко и строго спросил он ничего не понимающего охранника, все еще стоявшего как вкопанный рядом с кабинетом. – Вы же только что сказали, что она приболела?

– Приболела. Уже как неделю, – запинающимся голосом пробормотал охранник, смутно догадываясь, что произошло непоправимое. – Утром еще болела, а потом вдруг быстро собралась и вызвала водителя. Сказала, что срочно нужно взять задание для контрольной. Вы были заняты, а супруги вашей тоже нет.

– Свободны.

Президент скрылся в кабинете.

Минутный порыв, который неосознанно заставил Наталью схватить с отцовского стола сверхсекретный документ, теперь приобретал более ясные для нее самой формы. Именно поэтому, несмотря на болезнь, она спешно уехала в Москву – якобы к подруге. Меморандум лежал среди общих тетрадей в модном портфеле-сумке. Сначала Наташа решила спрятать документ у единственной подруги, но поразмыслив, быстро поняла, что такой вариант неприемлем. Максимум через час-другой папа обнаружит пропажу и пустит «ищеек» Любимова по следу, и «воровку» Наташу, и подругу Светку, у которой спрятан документ, «ищейки» безошибочно вычислят.

Наташа пока не очень понимала, зачем ей вообще нужен меморандум и что с ним делать. Но природная, а точнее отцовская интуиция подсказывала – меморандум поможет помешать планам отцовского окружения, о которых раньше она лишь смутно догадывалась. А после сегодняшнего утра поняла окончательно. Президентская дочь еще не догадывалась, что оказалась словно в параллельном мире и что в этом мире совсем не так уж много людей, кто, как теперь и она, участвуют в этом противостоянии.

Наташа думала о том, куда спрятать документ. А потом уж объясняться с папой «по принципиальным вопросам». Так она сформулировала для себя задачу.

Как и все, что в это утро она делала спонтанно, Наташа, мобилизовав все свое девичье обаяние, взмолилась перед водителем-охранником:

– Дядечка Петечка, миленький, отвезите меня в ГУМ. Я хоть раз в жизни сама выберу новогодние подарки маме, папе, Маринке. Пусть хоть раз это будет для них сюрпризом, А то все всегда знают, кто и что друг другу подарит. Ну пожалуйста.

– Не положено, – неуверенно пробормотал водитель. – Вы же знаете, куда вас можно возить. Не могу.

– Ну пожалуйста, я и вам выберу подарок.

– Это уж совсем лишнее, – с явной обидой в голосе сказал водитель. – Вы думаете, я не понимаю, мама, папа…

Водитель и вправду подумал о том, как плохо порой бывает, когда у человека вся жизнь строго регламентирована. Особенно когда это мальчишка или девчонка. У самого «дядечки Петечки» в доме была двойня, от которой он отдыхал исключительно на работе, потому что дочери Президента, которых ему полагалось возить, ни нравом, ни работой не обременяли.

– Ну, пожалуйста! – в третий раз взмолилась Наталья.

– Ладно, – наконец смилостивился водитель. – Только осторожно, я тебя умоляю. И молчок.

– Об этом меня и предупреждать не надо, вы же меня знаете.

Наташа действительно была в этом смысле кремень. Машина подъехала к ГУМу со стороны Ильинки, и девушка быстро юркнула под стеклянные своды. Она с интересом переходила из магазинчика в магазинчик, разглядывая какие-то безделушки, кошельки, дешевую бижутерию.

Никакого представления, что купить родителям и сестренке в подарок, Наташа пока не имела. Неожиданно для себя она оказалась перед входом в отделение банка О.В.К., где на дверях перечислялись его услуги. Будучи по природе девушкой внимательной, Наташа обнаружила среди них и такую, как аренда ячейки для хранения ценностей. «А чем меморандум – не ценность?» И решительно толкнула дверь, поскольку кой-какой опыт пользования банковскими ячейками уже имела.

– А паспорт у вас имеется? – осторожно поинтересовалась консультант.

– Все в порядке, – заверила президентская дочь и вытащила из сумки документ.

Консультант, не намного старше клиента, внимательно изучила паспорт и, прочитав фамилию и отчество, удивленно подняла на Наташу еще не испорченные знанием жизни глаза.

– Совпадение, – предвосхитив вопрос, сразу же уверила президентская дочь и доверительно, будто подруга подруге, добавила: – Когда надо, злоупотребляю. Билеты, например, в театр или еще куда достать. Понимаешь, иногда очень удобно, а иногда – кошмар и ужас, надоедают с вопросами. Ты бы, например, что делала с такой фамилией и таким отчеством?

– Я бы тоже чего-нибудь изобразила, – на минуту стала принцессой банковский консультант.

– Остынь, только мороки больше. А кстати, можно как-то без фамилии получить ячейку? За границей, например, можно.

– Это на вокзале можно, а у нас банк! Так будешь оформлять? – парировала консультант. – И не бойся, у нас все строго. В эту бумажку у нас тысячу лет никто не заглянет, пока ты не придешь забирать деньги обратно.

– Какие деньги?

– А ты что, разве не деньги хранить собираешься? – теперь пришел черед удивляться банковской служащей.

– Какие там деньги?! Письма от парня. Он у меня в армии, а родители все зыркают, – быстро нашлась что сочинить Наташа.

– Понимаю, – сочувственно заметила консультант.

– Оформляй, а то мне в школу пора.

Оставшись одна в депозитарии, она деловито засунула меморандум в пластиковый файл, а затем положила в ячейку. Затем вернулась в машину и быстро сообщила дядечке Петечке, что присмотрела, но, оказалось, забыла деньги.

– Могу одолжить, – предложил водитель.

– Да не стоит, потом.

Вернувшись домой, Наталья с удивлением узнала, что папа так и не уезжал в Кремль. Такое случалось крайне редко. «Не миновать бури», – мгновенно поняла она. Хотя не могла себе даже представить, как выглядит эта буря в исполнении ее дорогого папочки. Еще по дороге домой девушка жестко решила, что не будет врать и скажет отцу все как есть. Поэтому, когда при входе охранник встретил ее словами, что Президент приглашает дочь в кабинет, Наташа незамедлительно направилась туда.

Дверь была открыта настежь, но как только дочь вошла, папа ее быстро прикрыл.

– Что это все значит? – спокойно, но твердо спросил он. – Если ты оказалась способной на подобные поступки, поговорим, невзирая ни на родственные отношения, ни на возрастные барьеры. Идет?

Словно не услышав вопроса, Наташа подошла к отцу и нежно поцеловала его:

– Ты что, забыл, что мы почти неделю не виделись?

– Прости, – обескураженно пробормотал отец.

– Я всю неделю болела, а сегодня утром первым делом побежала к тебе. Но у тебя были люди. И я все слышала.

– Что все? – чуть не поперхнулся Президент.

– Все. – Губы дочери побелели и вытянулись в линейку. – Все слышала и все поняла.

– А тебе не кажется, что тебе рановато все понимать? И потом, понимаешь, что, подслушивая, ты совершила очень некрасивый поступок?

– Не понимаю, – еще больше ощетинилась дочь. – По сравнению с тем, что вы обсуждали в кабинете, мой поступок – невинная шалость.

– Ничего себе шалость. Ты, доченька, понимаешь, что вмешиваешься в дела государственной важности?

– А ты не понимаешь, что твои друзья-соратники тянут тебя в ту часть истории нашей страны, где все страницы черные? Папочка, я уже говорила маме, плакала, думала. Я не хочу, чтобы ты был заодно с ними, чтобы потом мне стыдно было смотреть в глаза друзьям. Ты же не такой! И потом, ты же подписал меморандум. Я читала. Ты поступил очень красиво, мудро, а теперь тебе выкручивают руки. Ты же меня сам учил читать историю между строк и делать выводы. Папа! Читай историю между строк, не поступай против истории, против себя…

Наташа заводила себя, что с ней бывало крайне редко, и, казалось, была на грани срыва.

– Девочка моя, успокойся. Не знаю, что уж там у тебя в голове, чем она забита…

– Перестань со мной говорить в таком тоне. Я уже не девочка. Причем не только в смысле возраста. Не смотри на меня так. Да, я не девочка и похожа на тебя. В смысле – умею думать и сопоставлять. И делать выводы.

Казалось, отец ее уже не слышал.

– Мама знает? – выдавил он.

– Что знает? Я тебя не понимаю. Где мама и где меморандум?!

– Да я не об этом. О том, что ты призналась. Ну, что ты не… Ну, что ты взрослая.

– Ах, ты об этом. Да пойми, я тебе не призналась. Сейчас девушки уже не признаются в этом, а просто ставят в известность. Другое время, понимаешь? А мама? Она не знает. Или не хочет знать.

– Кто-то из наших? Из дома?

– Так я тебе и сказала. И не пытай. Это моя жизнь.

– Тогда скажи, где меморандум? Фу ты, при чем тут меморандум? Кто он? Нет, ладно, о меморандуме поговорим завтра. Только скажи, он у тебя?

– Уже не у меня. Но в надежном месте, чтобы тебя никто не подставил, не заставил изменить самому себе. А сейчас, прости, я все же болею. Жутко разболелась голова, может, удастся поспать. – Повернувшись, она вышла.

«Наталья совсем стала взрослой», – подумал отец, провожая дочь рассеянным взглядом. Потом налил себе водки и заперся на ключ. Если бы его дочь знала о существовании еще четырнадцати копий меморандума, о том, какие страсти кипят вокруг, она, может быть, и не была столь решительна, как сейчас. Если бы все люди, посвященные в историю с меморандумом, были столь честны и последовательны, как она, вся история с документом, возможно, не стоила бы ломаного гроша.

Утопия.

Президентская дочь конечно же заснуть не смогла, голова разболелась невыносимо. «Наверное, всетаки поднялась температура, – предположила Наташа и решила ее измерить. – Пригодится для отговорок с родителями». Ведь папа не отстанет с вопросом, куда делся документ.

Пока президентская дочь занималась или, точнее, не занималась душевным и физическим самолечением, там, внизу, отец, несколько остывший от разговора благодаря трем рюмкам водки, приказал вызвать «дядечку Петечку». Тот незамедлительно явился. Президент без излишних предисловий спросил:

– Куда возили Наталью?

– Когда, сегодня? – хрипло переспросил водитель, смекнув, что дело с сегодняшней поездкой с Наташей явно нечисто.

– Не прикидывайтесь валенком, докладывайте.

– Как обычно – в школу заехали на пару минут. Наташа там какие-то задачки взяла. И сразу же обратно. Я еще спросил ее, что за срочность? Ведь болеет… А ваша дочь сказала, что предстоит важная последняя контрольная, кажется, по математике.

«Дядечка Петечка» принципиально решил выполнять обещание, данное Наталье: не выдавать ее.

– Свободен.

Как только тот шофер покинул кабинет, Президент вызвал начальника своей личной охраны:

– Макарыч, хочу попросить о личном одолжении. Не подключая особо никого, не могли бы вы как-то узнать, куда ездила моя дочь?

Президент перевел дух.

– Извините, но вы же сами распорядились оставить девочек в покое и оставить с ними только водителей.

– Ну да, правильно, распорядился. Я доверяю своим дочерям. Но тем не менее разве как-то нельзя узнать?

– Постараюсь, – с некоторым сомнением сказал личный охранник «семьи» полковник Хитров. – Разрешите выполнять?

И не дождавшись очевидной команды, вышел.

Уже в ходе разговора полковник знал, что выполнить задание ему не составит ни малейшего труда. Но говорить об этом по своим, только ему известным соображениям, сразу не стал. Через два часа благодаря всевидящим и всезнающим постовым столичного ГИБДД у него на столе лежала полная картина передвижений машины президентской дочери. Кроме школы и ГУМа никаких других остановок в ней не значилось. Хитров доложил Президенту об этом с его точки зрения радостном факте. Но Президент отреагировал по-своему.

– Зови этого стервеца, – распорядился он.

– Какого стервеца? – не понял начальник личной охраны.

– Этого, как его? Ну, дядечку Петечку.

Водитель пришел быстро, словно ждал развития событий за входной дверью. Судя по его растерянному лицу, было очевидно, что начальник охраны уже сделал «дядечке Петечке» соответствующее внушение.

– Почему скрыли, что, помимо школы вы завозили мою дочь в ГУМ? – задал вопрос Президент как можно строже.

– Так сами поймите, ваша дочь попросила не трепать языком, ну я, старый хрен, обещал. Потому что не вижу ничего плохого в том, что ваша дочка решила втайне от родителей и сестры купить для них новогодние подарки. Вот и вся тайна, – подытожил он.

– Не понимаю, почему из этого надо делать тайну? – растерялся Президент.

– Значит, плохо я объяснил. Потому что сюрприз! Девушка захотела сделать своим родителям сюрприз! А о сюрпризах не предупреждают.

Водитель объяснял терпеливо, как маленькому, а Президент действительно ничего не понимал. Получалось, если верить водителю, что документ все еще находится в доме или в школе. Не в ГУМе же?

– Кошмар какой-то, – сорвалось с его губ.

– Простите, не понял? – спросил водитель.

– Свободны. Извините.

– Чего уж там. Только Наталье не говорите, что я проболтался. Пожалуйста.

Как-то сразу ссутулившись, «дядечка Петечка» вышел.

«Напрасно обидел человека, – с нескрываемой досадой подумал Президент, опускаясь в кресло. – Надо будет поискать в доме, – было его следующей мыслью. – И в школе осторожно поспрашивать. Только кому это поручить? Лучше бы Наташа сказала, что уничтожила меморандум. Может, всем было бы легче. Увы, но в этой жизни легче мне, наверное, уже не будет. Никогда».

Наташа все еще ворочалась с боку на бок в постели. Пару раз приходила мама, щупала лоб и строго наказывала пить лекарство, которое еще неделю назад прописал доктор. То и дело забегала сестра, закончившая заниматься с педагогами. Уже в дверях она бодро спрашивала, объединяя два вопроса в один: ты как? может, что принести? И радуясь, что поручений нет, а визит вежливости состоялся, быстро убегала.

Неожиданно к Наташе вернулась смутная мысль, пришедшая ей в голову, кажется, в ГУМе, или нет – в отделении банка, когда она соврала про письма от любимого человека.

Точно, Габриель. Писем он ей действительно не писал. И знал ли вообще, что она его до сих пор тайно любит? Любит, как умеет, хотя с их первой и единственной встречи прошло почти два с половиной года. Она еще глубже зарылась под одеяло и закрыла глаза. Ей приснилась Италия, куда впервые в жизни отправил их с Маринкой папа отдохнуть на вилле синьора Берлускони.

Глава 3

Утро разбудило ее, залив всеми ярчайшими красками, какие бывают только в Италии, каждый уголок просторной старинной комнаты на втором этаже гигантской виллы. Еще вчера, расходясь спать по комнатам, Наташа с сестрой договорились проснуться ни свет ни заря. Чтобы вместе с восходом встретить свое первое утро в Италии. Чтобы непременно сразу получить все долго ожидаемые удовольствия от встречи со страной, которая с детства, скорее всего из мира чудесных неаполитанских песен, любимых буквально всеми в их родительском доме, соблазняла и манила своей притягательной силой.

В легонькой полупрозрачной ночной рубашке, Наталья вылетела на огромную, утопающую в зелени террасу. Несмотря на утро, в парке уже было жарко. Наташе даже показалось, что ее тело окунулось в горячее молоко. Она широко раскинула руки, словно пытаясь поймать порыв ветра с моря.

– Мариша, просыпайся, хватить дрыхать. Купаться пойдем! – закричала она в надежде, что сестра услышит.

Но ее звонкий, непривычный для статуса виллы крик привлек неизвестно откуда взявшегося высокого молодого человека в светлом костюме и галстуке. Он как завороженный смотрел на фигурку девушки, которая, судя по всему, так растерялась, что застыла, как изваяние.

– Как спали, синьорина? – спросил он по-английски, беззастенчиво разглядывая девушку.

– Вы бы отвернулись, – попыталась вразумить его Наташа, спрятавшись за оказавшуюся рядом кадку с кипарисом. – Вы что, подглядывали за мной?

Ей показалось, что молодой человек внизу под террасой ей знаком. Не он ли вчера поздно вечером встречал сестер в аэропорту? Такой весь из себя томный… Но приветливый, симпатичный.

– Отчасти вы правы, синьорина. Я именно тот человек, который все ваши итальянские каникулы будет не подглядывать, как вы выразились, а присматривать за вами и помогать знакомиться с Италией.

– Отлично! Только сначала отвернитесь и дайте мне вернуться в комнату, чтобы одеться.

Молодой человек мгновенно отвернулся, попутно заметив:

– Ах вот вы о чем, а я не мог понять, что вы так разволновались. У нас в Италии обнаженные женщины встречаются на каждом шагу. Правда, всё больше из камня. Но нам и живые очень нравятся.

– Не смешно! – прокричала девушка уже из глубины комнаты.

Ей в это прекрасное утро нравилось все – и эта милая пикировка с молодым человеком, и сам молодой человек, и что оба бегло говорят по-английски, и что отлично понимают друг друга. Вот бы так еще научиться говорить на итальянском языке, от которого Наташа давно была просто без ума.

Она наскоро влезла в купальник, обвязалась, словно набедренной повязкой, парео и вновь выскочила на террасу. Итальянец покорно ждал ее в тени деревьев.

«Как он может в такую жару быть при параде?» – вскользь подумала Наташа и с ходу поинтересовалась:

– А можно прямо сейчас отправиться купаться? Я сейчас разбужу сестру.

Она заметила, что красивое лицо юноши на мгновенье скривила гримаса, но вслух он сказал:

– Ну разумеется. Вы – гостьи, и ваши желания для нас – закон. Но лично я предложил бы сначала выпить кофе, позавтракать.

– Нет, сначала в море. Ждите нас внизу.

Ей понравилось, что молодой человек весьма просто и естественно сказал, что они – гости. Сказал без всякого лизоблюдства про дочерей Президента и тому подобного, что Наташа всей душой презирала.

Через минут пятнадцать сестры уже были внизу. Наташа поразилась, что сестра обратилась к молодому человеку по имени:

– Здравствуйте, Габриель. Мы вчера так устали, что даже не успели вас поблагодарить за встречу.

– Как мило, что вы запомнили мое имя. А ваша сестра даже меня не узнала, – добавил он шутливо строго.

– Вы застали меня в такую минуту, когда приличная девушка лишается дара речи, а вы про имя.

Марина ничего не поняла, но уловила необычные нотки в голосе сестрицы.

– А кто из вас Марина, а кто – Наташа? Я ведь так и не знаю.

Девушки приветливо и кокетливо представились.

Троица дружно засмеялась.

Ухоженный пляж оказался буквально в полусотне метров от виллы. Сестры, радостно взвизгнув и на ходу срывая с себя лишние тряпки, бросились в бирюзовую воду. Габриель чинно снял пиджак, несколько ослабил галстук и пристроился под навесом.

Сестры увидели, как он куда-то позвонил и тут же крикнул им вдогонку:

– Завтракать принесут сюда! Смотрите не обгорите!

Марина выбралась на берег первой и без церемоний попросила Габри намазать ей тело специальным кремом от загара. Тот старательно занялся поручением, время от времени поглядывая в сторону грациозно выбирающейся из воды Натальи.

Она взяла крем и начала сильными мазками наносить его себе на ноги, руки, грудь. Хотя Наташа была всего на год старше сестры, ее фигура уже отличалось приятными женскими очертаниями, способными пробудить даже в самом пресном мужчине нормальные мужские эмоции.

Назвать Габриель пресным язык бы не повернулся ни у одной из сестер.

– Подождите минуту, Наталья, я сейчас закончу обрабатывать сестру и займусь вами.

Предложение прозвучало весьма двусмысленно, и Наташа оборвала его:

– Сама разберусь. Руки при мне.

В это время прислуга принесла на большом подносе завтрак, и молодежь живо приступила к приятной трапезе прямо на берегу моря.

– Давайте составам план, как мы будем отдыхать, – предложила Марина. – Куда ездить, что смотреть.

– Если не возражаете, у меня есть предложение, – взял слово Габриель. – Поскольку с работы синьор Берлускони меня не отпускал, предлагаю вам с понедельника по пятницу плавать, загорать, кушать виноград, словом, как говорят у нас в Италии, заниматься своим телом. Иногда вечерами я буду вас навещать, и мы будем вместе ездить в ресторанчики, на дискотеку, если пожелаете.

– Нет, вместо дискотек я предлагаю заняться итальянским языком, – вставила Наташа. – А ты будешь нас учить.

– Дискотека тоже хорошо. Я лично «за», – подала голос Марина.

– Ну, ты и ходи, – решительно стояла на своем Наталья.

– Ладно. И то, и другое успеем, – помирил их Габри. – А в пятницу, где-то после обеда, я повезу вас во Флоренцию, Рим, Венецию.

– Здорово! – захлопали в ладоши сестры.

– Я знал, что вам понравится. И синьор Сильвио одобрил наш план. Он звонил и вашему папе.

Вся следующая неделя прошла точно так, как нарисовал ее Габриель. Пару раз он приезжал на виллу из Рима, хотя путь был не близкий.

Марина стала замечать, что итальянец все более и более засматривается на ее старшую сестру. И, как ни старается скрывать, Наташе оказывает больше внимания.

Марина и не догадывалась, какой «электрический» разряд эмоций испытали молодые люди во время нечаянного свидания на террасе в первое же утро знакомства.

За неделю до отъезда домой они всей компанией второй раз за летние каникулы оказались в Риме. На вилле Боргезе президентским дочерям были предоставлены шикарные апартаменты. Однажды вечером, провожая Наташу в ее комнату, Габри позволил себе задержать ее руку в своей:

– Не уходи, сестра уже спит. Останься.

Помощник итальянского премьера, какой бы он ни был повеса, никогда не решился бы даже намеком обидеть такую чудесную девушку. Но в эту душную римскую ночь здравый смысл и элементарный страх за возможные последствия покинули его.

Он притянул Наташу к себе и нежно поцеловал, задрожав от сжигающих его эмоций.

Наташа легко выскользнула из его объятий, но еще долго не могла вымолвить ни слова.

Она приказала Габриелю пойти поплавать в бассейне и остудить эмоции, а сама потом долго смотрела, как он весело резвится в воде. Что делать, если, наплававшись, он вновь позволит себе подобное?

Однако выбравшись из воды, он слегка протер себя полотенцем и быстро стал натягивать рубашку и брюки на мокрое тело.

– Мне пора, и тебе тоже пора, – тихо сказал юноша и проводил девушку на виллу.

Все оставшиеся до отъезда домой дни Наташе хотелось еще раз испытать тот сладостный трепет, который охватил ее в миг поцелуя, но Габри был занят. И объясниться тоже никак не удавалось. Она гнала от себя мысли о том, что Габриель специально избегает её, поэтому написала ему большое письмо. В нем она со всеми эмоциями и страстью влюбленной девушки описала свои чувства минувших двух месяцев.

А утром в день отъезда Наташа отвела Габриеля в сторону и вручила свое послание. Он растерянно посмотрел на пухлый конверт – в Италии девушки ему писем не писали – и тут же попытался его вскрыть.

– Подожди, – потребовала Наташа голосом, в который вплела стальные нотки. – Когда уеду, тогда и прочитаешь.

– Почему? – ничего не понял Габри. – Ведь ты мне написала? Почему же я не могу прочитать письмо сразу?

– Нет, так не годится, просто у тебя нет опыта прочтения девичьих писем. Послушай, а куда вы прячете документы, если не хотите держать дома?

– В сейф на работе или в банковскую ячейку, – терпеливо объяснил помощник премьер-министра. Опыта по этой части у него уже было предостаточно. – Только я не понимаю, зачем тебе это?

– Не спрашивай. Какой здесь у вас ближайший банк? – деловито поинтересовалась Наташа.

– Uno kredito Italiano, по-моему.

– Тогда вези меня туда.

Другую девчонку с ее капризами Габри послал бы куда подальше. Но изучив за эти пару месяцев характер Натальи и ни на минуту не забывая, кто именно перед ним, Габри завел машину.

– Сделай, как у вас положено, чтобы открыли сейф на мое имя. Я туда спрячу письмо, а потом из Москвы сообщу тебе код. Кстати, у вас сейфы с ключами или с цифровыми кодами?

– У нас есть любые сейфы.

– Тогда с цифровым.

После того как письмо оказалось в сейфе, Наташа записала его код в мобильный телефон.

– Может, я вообще передумаю, стоит ли тебе читать письмо или нет.

– Жалко. Мне это было бы интересно, – разочарованно промолвил молодой человек.

– Перебьешься, – сказала Наташа по-русски.

– Что значит – «перебьешься»? – спросил Габри тоже по-русски.

За время каникул они достаточно продвинулись в изучении языков.

Наташа не удостоила его ответом и направилась к машине.

Прощаясь в аэропорту, молодые люди были очень сдержанны и напряжены Они так много еще хотели сказать или хотя бы на миг прикоснуться друг к другу. Но понимали – делать этого нельзя: слишком много вокруг было лишних, жадных до сенсаций глаз.

…Наташа проснулась в своей подмосковной спальне и несколько минут не могла понять, где она.

Итальянские воспоминания двухлетней давности оказались настолько сильными и настолько реальными, что девушка даже не могла отчетливо осознать, что в ее сне была правда, а что – просто фантазии. И ей очень не хотелось отпускать эти воспоминания.

Ей до боли хотелось, чтобы за окном, если вылезти из постели и выглянуть из него, оказался залитый солнцем пляж, парк с олеандрами и кипарисами, а внизу Габриель в строгом пиджаке.

Но за окном, увы, стояла холодная подмосковная зима.

Девушка не стала вновь копаться в своих итальянских ощущениях, которые посещали ее в последнее время не раз и не два. Она бережно хранила их в самом далеком закутке своей памяти и поначалу даже очень страдала. Ей не с кем было поделиться своими переживаниями, даже со своей ближайшей подругой она не могла быть откровенна. Девчонки вокруг то и дело сплетничали о своих любовных романах, но Наташа, увы, была лишена и этого.

Все свое ношу с собой – это как раз про ее тайную любовь. Так, по крайней мере, она считала.

Но сейчас сон оказался в руку.

Наталья наконец поняла, почему в банке, куда она спрятала конфискованный ею меморандум, она вспомнила про Габриеля. Попутно она решила, что слово «конфискованный» импонирует ей больше, чем некрасивое и не отвечающее сути поступка слово «украденный».

До Наташи дошло, как может быть полезен спрятанный ею меморандум и кому она может полностью довериться в реализации своего плана. В России такого человека у президентской дочери не оказалось. Придет время, и к этому человеку она непременно обратится.

Время пришло, по ее личным ощущениям, как раз под Рождество. Тогда Наталья и послала эсэмэску Габриелю, в которой срочно просила позвонить.

Ее возлюбленный летел в Москву на личном самолете шефа, о чем можно было только мечтать. Разумеется, без прямого разговора с патроном получить такой подарок было практически невозможно. Синьор Сильвио внимательно выслушал поначалу показавшуюся ему детской фантазией историю, изложенную своим советником и по совместительству родным племянником.

– Ну-ну, – внимательно, но с нескрываемой иронией смотрел он на юношу. – Ты мне прямо скажи, что это – блажь избалованной президентской дочери? Ты ведь ее, как я понимаю, хорошо знаешь?

Премьер не был бы итальянцем, если бы не посудачил по поводу отношений Габриеля и Натальи. А может, он ошибался насчет «отношений»? Но спрашивать не стал.

– Не понимаю, что там у нее случилось, – наконец собрался с мыслями его племянник. – Уверен, Наташа серьезна не по годам и не похожа на вздорную девчонку. И потом, два года прошло, как мы виделись. Даже больше. Два года и четыре месяца.

– Похвальная точность, – вновь подколол его дядя. – И что, за все это время она тебе не звонила?

– Не звонила.

– А ты, приятель?

– И я не звонил.

– Даже когда дважды со мной бывал в Москве?

Габриель спрятал глаза.

– Такая девочка! Вокруг тебя, я как-то видел, крутились разные штучки. Так, все на раз, – грубо, помужски, выразился синьор Сильвио. – А Наташа!!!

– Мне было страшно. Я до конца не верил, что наши отношения – это серьезно. Ну, вы меня понимаете. С ее стороны несерьезно.

– Ну и болван!

Премьер снял телефонную трубку и с кем-то соединился.

Они беседовали в большом, обшитом красным деревом кабинете премьера, в котором Габриель всегда чувствовал себя скованно.

– Приготовьте мой самолет к вылету. Нет, не для официальных поездок. Когда тебе надо? – спросил он, повернувшись к Габри и предварительно прикрыв микрофон.

– Я думаю, в субботу утром.

– В субботу. В десять вылет. Вам скажут куда, – сообщил он, как уже понял Габри, непосредственно личному пилоту.

– Ты доволен, племянничек?

– Спасибо. Только я вас очень прошу, чтобы отец Натальи ни о чем не знал. Так она просила. Вдруг у нее совсем не личное?

– Не волнуйся. Сам понимаю. Вернешься – все обсудим.

Габриель вышел из кабинета со смешанными чувствами. С одной стороны – после разговора у него словно гора спала с плеч. С другой стороны – он хоть и вынужденно, но предал Наташу, которая просила ни в коем случае не посвящать своего патрона. Она, впрочем, не знала, что синьор Сильвио не только премьер, но еще и дядя ее романтического возлюбленного. И что Габриель боится его больше, чем собственных родителей.

Поскольку советник премьера Италии летел в Москву как частное лицо, номер ему был заказан не в «Метрополе», как обычно, а в «Mэриотт-отеле», на Тверской. По дороге из аэропорта Внуково Габри ломал голову, что произойдет сегодня, когда он позвонит Наталье. И вообще: помнит ли она про звонок? В отеле, не раздеваясь и не распаковывая небольшой саквояж, чем-то напоминающий медицинский, Габри не стал доверять местному телефону и набрал номер Натальи со своего мобильника.

– Алло? – услышал он незнакомый женский голос.

– Мне… – Габри от неожиданности запнулся, но все же выдавил из себя на русском языке: – Мне Наташу, прошу.

Он услышал в трубке какую-то мелкую возню, хихиканье и чужой голос: «Тебя!» От обычного слова «алло», произнесенного знакомым насмешливым голосом, у молодого человека от неожиданно нахлынувшей нежности даже не к девушке, к ее голосу, перехватило дыхание.

– Ну вот, я приехал, ciarra.

– Вот и хорошо, что приехал. Спасибо.

Как показалось Габриелю, девушка сказала это излишне спокойно, без ожидаемых им эмоций.

Этот, строго говоря, очень даже неплохой итальянский парень не мог знать и уж конечно не догадывался, сколько волнений и страсти последних дней вдруг покинули дорогую ему русскую девушку. Скольких сил ей стоило сдержать свои эмоции, чтобы вымолвить простые слова.

– Когда увидимся? – спросил он. – Завтра днем я должен улетать обратно.

– Сегодня и увидимся.

– Я с ума сойду от ожидания.

– А ты не ожидай, а бери такси и приезжай к моей подруге. Здесь совсем рядом. Запиши адрес: улица Чаянова, десять, квартира тридцать четыре. Код входного замка – двадцать два.

Наташа сделала паузу, чтобы Габри мог русскими буквами, которым она учила его два года назад, записать адрес, и повторила его вновь.

– Записал? Только заходи в подъезд уверенно, как будто ты в нем живешь. А то понимаешь… – Наташа слегка запнулась, – там, у подъезда, охрана, а я не хотела бы, чтобы ты привлек внимание.

– Понимаю, – успокоил ее Габри. – Еду.

– Будь осторожен, возьми машину на улице, а не в отеле. Понимаешь?!

Через полчаса Габриель без каких-либо помех зашел в подъезд дома на улице Чаянова.

Оперативники Федеральной службы охраны, которым Президент поручил «более внимательно» сопровождать вылазки Натальи в город, засекли незнакомого молодого человека, но не придали этому особого значения.

Подружка Светлана, увидев в дверях молодого итальянца, все поняла без лишних слов.

– Ну ладно, я пойду погулять, а вы тут сами какнибудь.

– Никуда ты не пойдешь. Мы сейчас выйдем с тобой вдвоем. Съездим в ГУМ за подарками. Я кое-что хочу отправить с ним в Италию.

Наташа кивнула в сторону Габриеля. Он несколько нервно озирался в чужой квартире и ничего не мог уловить из скороговорки подружек.

– А потом мы обе вернемся сюда. Иначе охрана сразу поймет, что дело нечисто.

На протестующие жесты подруги Наташа не реагировала.

Габриель так ничего и не понял, когда Наташа объяснила, что они сейчас уйдут. Ему хотелось как можно скорее остаться наедине с девушкой, и ни о чем другом он думать просто не мог.

Молодой человек хотел что-то спросить, но девушка нежно прикрыла его губы ладошкой:

– Потом. Все потом.

И подружки выскочили за дверь.

– Дядечка Петечка, в ГУМ, – весело скомандовала Наташа водителю.

– Опять в ГУМ? – убитым голосом повторил он, мгновенно вспомнив последствия своей первой несанкционированной поездки туда же.

– Ну, я же тогда не купила новогодние подарки, – непривычно беззаботным тоном возразила Наташа. – Вот, Светка поможет выбрать. Только, пожалуйста, быстрее.

«Дядечке» было уже все равно. Его не убрали с работы лишь потому, что Президент не хотел обострять своих и без того натянутых отношений с дочерью. Теперь попавший в немилость водитель отлично знал, что каждый их шаг находится под самым жестким контролем ведомства, не имеющего отношения к ФСО.

– В ГУМ так в ГУМ, – обреченно согласился он.

Машина выскочила на Тверскую-Ямскую и под прикрытием джипа сопровождения лихо сделала разворот в сторону центра. Дядечка Петечка включил сирену. Следом за ними, буквально спустя минуту, столь же стремительный разворот сделала еще одна машина с непростыми номерами.

В магазине, стоило девчонками нырнуть под его своды, Наташа остановила Светку за рукав шубки:

– Ты сейчас пойдешь и сделаешь покупки, в смысле подарки – маман и папан. Ну и Маринке – тоже. Только не спрашивай, что покупать. Прояви, подруга дорогая, всю свою фантазию.

– Ты чего, совсем забурела?! Твои родители, ты им и выбирай.

– Я тебе все потом объясню. Ну, выручай, пожалуйста.

Наталья чмокнула Светку в щеку и быстро по ступенькам побежала в сторону третьей линии, в банковское отделение, где в депозитарной ячейке неделю назад она спрятала отцовский экземпляр меморандума. Ни она, ни Светка не заметили, как за ними увязались какие-то невзрачные типы.

Через полчаса Наташа уже сидела в машине и жаловалась водителю, как они с подругой потерялись. При этом она набрала номер подруги и ангельским голоском проворковала:

– А я тебя уже в машине жду.

Светка появилась минут через пятнадцать с ворохом цветастых коробочек и фирменных сумочек.

– Я своим тоже кое-что приглядела. Они же сразу после Нового года прилетят. Вот удивятся, какая у них внимательная дочь. С тебя беру пример, подруга.

Подковырнуть подругу ей не удалось. Та, скорее машинально, чем внимательно, рассматривала подарки.

Габри, как теленок, смиренно ждал девушек дома, тупо уставившись в телевизор. Он даже не услышал, как открылась дверь, и лишь ощутил тонкий запах духов и почти сразу же вслед за ним – нежные объятия.

Светка скрылась на кухне и там словно умерла. Но в голове у Натальи уже никаких эмоций, напоминающих влюбленность, не было. Просто Гарби действительно был милейшим человеком. «Побольше бы таких ребят нам здесь», – думала она.

Они весело трепались, когда девушка вспомнила, что через час, ну максимум полтора ей надо уже появиться дома. Габриель вообще ничего не понимал.

Наташа взяла его руку в свою:

– Мы друзья, Габри. Ведь так? А если так, – она перешла на шепот, – я вызвала тебя для очень важного дела. Ты увезешь с собой очень важный документ…

Как могла, особо не задумываясь над политесом, Наташа пересказала содержимое меморандума и мотивации своих действий. Только после этого протянула юноше запечатанный конверт.

«Как в воду глядел, – слушая ее, думал Габри о своих предчувствиях. – Все-таки политика».

Он прекрасно понял, что к чему, и не мог внутренне не восхититься решительностью своей русской подруги, к тому же президентской дочери. Поэтому сразу же согласился ей помочь, тем самым разделить с ней груз возможных последствий.

– Обещаю тебе, что спрячу бумагу в твою банковскую ячейку, – как можно решительнее, чтобы казаться более убедительным, также шепотом сказал он. – И буду ждать твоих приказов.

Габри добросовестно заучил секретный код из четырех цифр, который ему сообщила Наташа.

– Синьор Сильвио знает, что ты улетел ко мне?

Хорошо, что они разговаривали в полутьме, а то от Наташи не ускользнула бы истина.

Но Габриель столь же решительно, как согласился помочь, соврал.

– И прочти мое письмо, которое там, в ячейке. Теперь можно, – добавила она. – Потом позвони мне по тому же телефону.

Габриель настолько разволновался происходящим, что ему, признаться, стало даже неинтересно читать упомянутое письмо, тем более что он с достаточной долей вероятности догадывался о его содержании. Что нового может написать влюбленная русская девушка, если она даже президентская дочь? Слова разве что у всех разные. Но столь ли важны тут слова?!

– Мне нужно убегать. – Наташа на какое-то мгновение присела. – Я выйду первой, а когда охрана увяжется за мной, ты тоже можешь выходить. Тебя не заметят.

Габриель обрадовался, потому что никак не мог сосредоточиться на привычных в таких ситуациях эмоциях и ощущениях.

– До встречи, – шепнула она в последний раз ему на ухо. И прикоснулась так легко, что он не понял – были это только слова или нежный поцелуй, во всяком случае, ему хотелось думать, что второе.

Затем он услышал, как Наташа о чем-то договаривалась со своей подругой. Потом хлопнула дверь.

Габриель тоже начал собираться.

Дверь неожиданно для него отворилась, и в ее проеме появилась Светка.

– А вы, голубки, вели себя здесь деликатно. Тихо. У меня так никогда не получается.

Она в доли секунды оказалась совсем близко, и Габриель ощутил ее теплые руки на своей груди. Руки умело побежали вдоль тела, и Светка совсем несдержанно застонала.

– У меня никогда не было итальянского мальчика, – выдавила она из себя последнюю членораздельную фразу.

…Утром, совершенно разбитый, Габриель заскочил на пару минут в отель, чтобы забрать свой саквояж. В машине его ждала Светка.

– Есть возможность хорошо подзаработать, – сообщила она без излишних предисловий. – У тебя имеется то, что продается. Причем задорого. Ты любишь доллары?

– Кто не любит доллары? – философски заметил Габри. – Кто и что хочет у меня купить?

– Ту бумагу, которую тебе передала Наташа и которую ты должен где-то спрятать.

Светка как можно теснее прижалась к итальянскому юноше. Но тот решительно отодвинулся, как будто у них позади и не было безумной ночи.

– Что ты себе позволяешь, подружка? – Габриель открыто рассмеялся ей в лицо. – Да, не секрет, что мы, итальянцы, любим деньги. Мы и женщин любим. Даже очень. Но честь ни на то, ни на другое не меняем. Это неприлично. А теперь давай выкатывайся из машины. А то я раньше тебя все расскажу Наташе.

После такого неожиданного поворота событий Габриель отправился не в аэропорт, где его уже ждал самолет, а в посольство, на всякий случай, чтобы заручиться гарантией собственной безопасности. Трудно судить, какие чувства овладели бы молодым человеком, если б он узнал, какова сумма сделки. Но он так этого и не спросил. Ведь слово, данное президентской дочери, было дороже всех денег. А те, кто готов был у него за любые деньги выкупить «товар», не знали, что на Запад уже переправлен по меньшей мере один экземпляр меморандума.

Ни водитель, «дядечка Петечка», ни начальник личной охраны Президента не могли знать, что их разговоры с Президентом были полностью зафиксированы. Самое удивительное – было записано и выяснение отношений между отцом и дочерью. Но поскольку никто из людей, получивших доступ к этим записям, не знал, что с ними делать, они по инстанции легли на стол директору Федеральной службы охраны Вадиму Дмитриевичу Муромцеву.

Мощный, коренастый, подстриженный коротко, как было модно еще совсем недавно в определенных кругах, главный охранник Президента лениво потер затылок, пытаясь именно сюда направить более интенсивный ток крови.

Этот гриб-моховичок вчера принял на грудь почти полведра коньяку, и поэтому, пытаясь собрать себя, с огромным напряжением прочитал содержимое конверта. Генерал понятия не имел ни о меморандуме, ни о страстях, разгоревшихся вокруг него. Спецслужбы, как правило, ревностно ограничивались рамками своей епархии и не влезали в чужую. Поэтому после нескольких минут размышлений Муромцев позвонил своему коллеге из ФСБ – Николаю Любимову.

– Я тебе тут кое-что направляю, – начал он без лишних предисловий. – Может, это по твоей части? По мне – так ясно, как день: налицо конфликт отцов и детей. Сам увидишь. И отзвони, если что.

Стоило Любимову пробежать глазами распечатку разговоров, снятых в президентском доме, как он сразу все понял. И его в последнее время неуютно себя чувствующую душу вновь обуяла буря сомнений. Он взял из ящика стола свободную непрозрачную папку и спрятал туда полученную от Муромцева информацию. Потом вызвал личного порученца:

– Вот что, майор. Проверьте, зафиксирован ли у нас пакет из ФСО, который я только что получил?

– Так точно. Зафиксирован в спецканцелярии и у вас в секретариате, – четко отрапортовал молодой офицер, которого директор несколько лет назад привез с собой из Петербурга.

– Тогда убери эти записи отовсюду. И доложи мне на «трубу». Я сейчас уеду домой.

Но домой генерал не поехал.

Выехав из внутреннего двора здания на Лубянке, его машина на большой скорости помчалась в сторону Рублевки. Из машины он позвонил в Кремль президентскому советнику Смирнову.

– Все, я выхожу из игры. Я здесь случайно получил перехват из Ново-Огарева. Что значит получил? То и значит. Он был предназначен не для моих ушей… Да, я так решил. И вам, кто там за Стенкой, советую сделать то же самое.

Не дослушав слов абонента, Любимов нажал на красную кнопку мобильника. После этого он набрал другой номер, по которому с мобильного телефона никогда еще не звонил.

– Простите, что беспокою в неурочный час. Прошу разрешения заехать на пару минут. Тема очень простая: я везу вам прошение о своей отставке.

Президент откинулся в кресле и тяжело вздохнул. Ждать Любимова? А зачем? «Время пришло» – почему-то ему в этот момент вновь вспомнилась магическая фраза, открывающая контейнер с его экземпляром меморандума. Это точно. Пришло. Оставалась последняя неделя, когда по закону можно было объявить о дате проведения всенародного референдума. На его рабочем столе уже больше месяца в папке первоочередных дел покоились два взаимоисключающих сообщения для прессы. И оба он знал фактически наизусть. Сначала даже правил их, а потом бросил это занятие.

Первое информационное сообщение гласило:

«Компетентными органами предотвращен заговор, направленный на дестабилизацию положения в стране, срыв всенародного референдума и Президентских выборов 2008 года. Как оказалось, кругами, близкими к бывшему руководству страны, отдельными главами субъектов Федерации и олигархическими структурами был сфабрикован документ, порочащий честь и достоинство Президента России, а также высших чинов государственной власти.

К реализации далеко идущих планов заговорщиков были привлечены спецслужбы западных стран и эмигрантские круги, сложившиеся за последние годы.

Прокуратурой РФ по факту заговора возбуждено уголовное дело. По подозрению в причастности к нему задержан ряд высокопоставленных чиновников, политиков, общественных деятелей.

Ведется следствие».

Второе сообщение гласило:

«Компетентными органами предотвращен заговор, направленный на дестабилизацию положения в стране, срыв всенародного референдума и Президентских выборов 2008 года. Отдельными представителями действующей Администрации Президента, правительства и силовых структур готовились серьезные шаги по установлению режима авторитарной власти, попранию принципов демократии, основных прав и свобод общечеловеческих ценностей, которые должны были привести к дискредитации всенародно избранного Президента, приведению к присяге временщиков и в конечном счете – к распаду России на мелкие самопровозглашенные государства.

Прокуратурой РФ по факту заговора возбуждено уголовное дело. По подозрению в причастности к нему задержан ряд чиновников, политиков, общественных деятелей. Ведется следствие».

Президент про себя, с закрытыми глазами, наверное, в сотый раз повторил оба сообщения. Перед ним промелькнули лица тех, кто так или иначе на протяжении почти пяти лет оказался вовлечен в фантасмагорию вокруг меморандума. Некоторые из этих людей были близки Президенту и, можно сказать, даже по-своему дороги. Но были и настолько малоприятные персонажи, что и вспоминать не хотелось.

Его бледное, застывшее лицо, как у собственного мраморного бюста с Измайловского рынка, не выражало никаких эмоций. Он еще раз взглянул на часы, затем перевел взгляд на календарь.

До объявления в СМИ в соответствии с Конституцией даты проведения всенародного референдума оставалось ровно семь суток.

До анонсирования Парижской пресс-конференции, о которой его еще несколько месяцев назад проинформировали – сначала Илья Сергеевич Суворов, а затем и спецслужбы, – времени оставалось не более суток. Президент прекрасно был осведомлен, сколько сейчас людей – кто с надеждой, кто с ожесточением – ждут его персонального решения. Какое из сообщений, хранящихся в двух – красной и зеленой – папках, увидит свет.

Как же все было когда-то просто. Простые вопросы – простые решения.

Хотя что, собственно, надо было решать?! Ведь практически всегда были люди, которые большей частью делали это за него. Сначала родители. Учеба. Женитьба. Какие костюмы носить.

Когда за него решили, что надо дальше пойти, так сказать, по линии КГБ, он тоже особо не сопротивлялся. Тут и мнение отца. Тут и рекомендации университетских особистов.

Почему бы и нет?! Престижная служба. Достойная зарплата… Чем не счастливая жизнь? Но потом почему-то не сложилось. И опять не по его вине. Какой-то начальник вдруг решил, что ему надо продолжать служить за границей. Тоже вроде бы неплохо. Звучит-то как! Заграница! Как песня.

Только стали вспоминаться кадры из модного тогда «Мертвого сезона», захватывающая работа, к которой, по крайней мере так казалось, он был совершенно готов: хороший немецкий язык, прекрасный мыслительный аппарат, железная выдержка. Что еще нужно разведчику?

И опять без него его женили. Сослали в какой-то клуб, пусть даже и зовется он Домом дружбы. Хоть кто-то спросил: ему это надо? Но в его ведомстве тогда еще не спрашивали. А приказы не обсуждались. Служба.

Когда уже казалось, что, ура, он вытащил счастливый билет, который на самом деле опять же кто-то вытащил за него, опять все в одночасье рухнуло. Что такое пять лет в жизни молодого, энергичного чиновника? Миг. Так и с ним, всего лишь миг. Только развернулся под крылом губернатора, которого половина страны обожала, а другая половина считала не более чем талантливым краснобаем, как высокий покровитель сгорел.

И опять за него решили. Мол, надо ехать в Москву. Правда, на сей раз это было лучшим для него вариантом…

Президент в этот момент оторвался от своих не самых приятных мыслей, но тут же сам себя попытался за это высечь. Президент, недовольный президентской судьбой?! Сумасшествие какое-то, и только.

Но разве этот дар не свалился с него с неба? Зачем же себя тешить какими-то иллюзиями? Ведь опять все решили за него.

Да, это так. Но пусть кто-то попробует его хоть самую малость упрекнуть, что он не справляется. Что он не отдает себя без остатка стране, ее людям. Что у него не сжимается от боли сердце, когда он понимает, что даже он, Президент, не в силах кому-то помочь.

Но увы. Какими бы сильными ни были мужские плечи, нести свою ношу рано или поздно становится невыносимо трудно.

Сбросить бы все в тартарары. И потом запить собственный живой укор хорошей кружкой пива.

Но опять увы. Не позволяет опять же та самая малость – ответственность. Да. Да, ответственность. Эта мамка нашей совести, от которой любой земной человек, сообразуясь лишь с оставшимся в нем от первобытной природы инстинктом, старается убежать, как черт от ладана.

А она все не пускает. Гнет и гнет, пока не наступит момент, когда сбросить ее уже поздно.

Тогда остается только одно – решать. Опять и опять решать. Как сейчас. Когда еще ни одна живая душа, не из числа бывших, не из числа нынешних, не знает его вердикта.

Стоп. Сам-то ты, мужик, знаешь? Может, кто-то еще знает?! Возможно, еще лишь один человек на земле – его старшая дочь. Дочь – это будущее. Его. Ее. Их всех. И это радует.

Ноябрь 2004 года – октябрь 2005 года

Content

Александр Смоленский, Эдуард Краснянский
Заложник

Предвидение финала

Убийство на Новом Арбате

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Тайный сбор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Пасьянс на троих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Зонтик для Кандидата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Вердикт на ликвидацию

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Испорченное лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Сердечный треугольник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Курьер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Бунт в президентском семействе

Глава 1

Глава 2

Глава 3