Наталья Егорова

Ничего личного

– Дядька Теренти-ий... Ну дядька Теренти-ий... Не хочу-у за лыцаря-а-а...

Староста уцепил зубами седой ус.

– Вот ведь дура-девка. Ну чем тебе лыцарь плох, а? Молодой, красавец, а змея видела какого завалил? Башка с полпечи!

– Всё равно не хочу-у...

Рыцарь явился в деревню на рассвете откуда-то из гнилых болот. Шёл пёхом, шатаясь не то с голодухи, не то с усталости; волок зелёную змееву шкуру - рогатая безглазая голова моталась в пыли.

Меча у рыцаря не было.

Бабы у колодца побросали вёдра и прыснули по домам, голося так, словно разом полыхнули окрестные избы. Мужики на всякий случай похватали вилы, пастушонок Федька забыл про скотину и все норовил отколупать со шкуры зеленую чешуйку, а тем временем козёл деда Хомы забрался в огород к горбатой Левонихе и топтался в капусте.

Клевачий кузнецов петух проникся общей суматохой и заполошно орал с забора, свесив налитый гребень на глаза.

Позвали старосту.

Рыцарь сбросил шкуру в пыль, вытер грязной ладонью лоб, спросил напиться. Кожаный доспех его на боках потрескался, а на пузе недоставало трех железных блях. Слипшиеся русые прядки падали на блеклые глаза, и рыцарь то и дело встряхивал головой, как норовистый конь.

Кормили его в лекарской избе. Послушать рассказ про змея набилось полдеревни; только пастушонку Федьке скоренько надрали уши за козла и выставили вон, чем обидели до чрезвычайности.

Рыцарь раскладывал по столу ложки с крынками, изображая, как падала камнем из облаков злобная тварь, как палила огнём и била колючим хвостом, как дрожала земля под тяжёлой поступью. Он и шипел за змея не хуже выкипающих щей, и рычал, и мало что не подпрыгивал.

Деревенские бабы, ахая, подливали молока.

Мужики ещё раз ходили смотреть шкуру, уважительно качали головами, засовывали кулаки в здоровые, что твоя миска, глазницы. Горбатая Левониха, правда, все щупала хвост, трясла седыми космами и бормотала, что чешуя, дескать, сохлая и старая. Но кто же слушает выжившую из ума старуху!

Рыцарь требовал за подвиг десять полновесных княжеских монет. Староста предлагал козу и двух поросят. Рыцарь напирал на прожорливость и непобедимость твари, пинал в запале рогатую морду и тыкал в громадные когти. Староста кивал, но обоим было ясно, что многого змееборец не получит, коли чудище и так уже дохлое.

Сторговались на самой красивой девице.

Самой красивой, положим, слыла старостина дочь Алёна, но кто ж свою-то отдаст. А вот рыжую Матрёну, неумеху и бесприданницу, от которой деревенские парни нос воротили, со всей душой. Уж и мать согласная, и отец добро дал, от чарки горькой оторвавшись, а она ревёт, дурёха, в три ручья!

– Не хочу-у... Это вы, дядька Терентий, наро-ошно меня выбрали...

– Да ты что, девка, белены объелась? Да я ж не супротив лично тебя, но ты сама посуди: за кого тебя в деревне выдавать-то криворукую? За хромого Гришку али за Ваньку-пьяницу?

– Я кружаво вязать умею-у-у...

– Кому оно надо, кружаво твое! На одной канители разорисси. А он ведь какой-никакой, а лыцарь: у лыцарей, говорят, дома каменные и в кажной комнате по прислуге, так что и вовсе ничего делать не нужно. Знай, на лавке сиди да семечки лузгай.

– У него даже лошади не-ет... И рубаха дырявая-а-а...

– Ну... видать, поиздержался в дороге-то. Опять же со змеем бился.

– Ага, - хлюпнула Матрёна распухшим носом. - Свою Алёнку небось спрятали-и...

– Тьфу! - вконец рассердился староста. - Тебя не спросил!

***

– И взял, красавицу-то? - жадно спросил Антип.

Рыцарь печально кивнул, да так и не поднял головы, тяжело уставившись в кружку.

Антипка-гусляр слушать умел даже лучше, чем сказки сочинять: крякал и поддакивал в нужный момент, брови хмурил или глаза наивно растопыривал. Подсядет вечером к путнику, а потом глядишь, новую сказку сложит: мужикам про сечу лютую, про чудовищ разных и богатырей; бабы - те про красавиц любят, чтоб их рыцари да царевичи из полона спасали и под венец вели. Ну а про страшное: про леших там, про русалок, которые путников в омут заманивают - это всем нравится.

Сегодня вот приметил гусляр рыцаря этого. Сидит цельный вечер в углу, меч не снявши - худой, щёки втянуло, глаза как талый снег. Есть не ест, горькую пьет - сразу видно, история за душой имеется.

Так и вышло. Да ещё какая история-то: сразу и про битву великую, и про любовь.

– А что змей? Змей-то что?

– Да что там змей! - скривился рыцарь. - Я эту шкуру в болоте нашёл: валялась на кочке, высохшая вся. То ли заломал его кто, то ли сам сдох...

– Ох ты, обманул, выходит?

– Ну, шкуру-то я настоящую притащил. Присочинил разве кое-что...

– Так девицу всё равно обманом добыл.

– Девицу... - шумно вздохнул рыцарь. - С девицей такая история получилась...

***

Вытолкнули её из толпы. Красавица не красавица, а девка ядрёная - щёки алеют, коса рыжая в руку толщиной, сарафанчик голубой топорщится где положено.

Нос вот картофелиной распух, так то с рёва. А глаза шальные, зелёные, так и зыркают из-под ресниц.

Рыцарь поскрёб тощий живот под доспехом.

– Как зовут-то тебя?

– Матрёной кличут, - расплылась деваха.

– Ну пойдём, что ли, Матрёна...

Пироги из Матрёшиного узелка съели на обед. Рыцарь привалился к сосне, вытянув тощие ноги, смотрел в небо, в хвою, куда-угодно, только не на доставшуюся ему девицу.

Той было странно. Она уж за утро почти привыкла считать себя рыцаршей, уговорила, что стерпится-слюбится, и всё ждала ласковых слов, да хоть доброго взгляда. А там и красную ленту в косу, и под венец в большом городе, где дома каменные, и к окошку на узорную лавку...

Но рыцарь молчал и в глаза не глядел.

Как на широкую дорогу вышли, тут Матрёшу любознайство одолело.

– А правду говорят, что в городе дома, как три избы, друг на друга ставленные?

– Ну-у, - рассеянно отвечал рыцарь.

– Это ж как паутину с потолка снимать - высоко ведь! Лестницу кажный раз ладить приходится?

– М-м...

– А вот, скажем, если крыша протекла, а плотник чинить полез и вниз свалился, наверное, и совсем убиться можно.

– Угм.

– А я вам рушников кружавных навяжу, - мечтательно продолжала Матрёша. - Я и целую скатерть могу, и на окна в дом...

– В дом? - будто бы проснулся рыцарь. - В какой дом?

– Так ваш. Вы ж меня... - зарделась маковым цветом, косу затеребила, - вчерась сосватали.

Рыцарь глазами забегал и волосёнки за ушами приглаживать начал.

– Как, говоришь, зовут-то тебя?

– Матрёной.

– Матрё-оной, - протянул рыцарь и снова неуютно замолчал до самого города.

Избы здесь и впрямь были громадные, но так, чтобы друг на друге стояли - этого не было, врали. Ну, может, как одна изба и сверху ещё половинка. И дома не каменные вовсе, такие же срубы, кое-где и тёмные, и жучком поеденные.

Кормили на постоялом дворе невкусно: щи пустые, хлеб сухой. Матрёшке не терпелось узнать, где же рыцарев дом да когда же под венец. Но всякий раз наталкивалась на тяжёлый взгляд, и лягушкой холодело в груди.

А рыцарь вдруг принялся про жаркую страну Эфиёпию сказывать. Матрёша только дивилась: люди, говорил, там чёрные, что твоя сажа, но ласковые, и у каждого по три жены. Живут эфиёпы богато, в поле не работают, сидят целый день у окошка и песни поют.

Чудно Матрёне, к чему вдруг такая сказка?

А женщин у эфиёпов нету, им купцы их из разных земель в жёны привозят. Как которую привезут, так сразу в шелка наряжают, что твою княгиню, и к окошку - песни петь.

Матрёна представила избу с узорными лавками, посреди - на печи - чёрный, как уголь, эфиёп глазами ворочает, а под окном три его жены. И будто бы одна жена - она сама, а две другие - соседская Улька и старостина Алёнка. На каждой сарафан вышитый, ленты в косах, а на коленях по спелому подсолнуху; и все песню выводят, да так жалостливо, что слеза прошибает.

– Ты меня пойми, Матрёна, у меня к тебе лично - никакой злобы, ты девка хорошая. Я бы, может, если б жениться надумал, то и...

Матрёшка словно проснулась.

– Как это "если б"?

Рыцарь вздрогнул, так что щи на коленки плеснул. После вскочил и ну Матрёшу за руку тащить мало не бегом, а у неё сердечко замирает: что это он так странно про женитьбу толковал?

Привёл вроде на ярмарку, только без каруселей и скоморохов. Матрёна не успела обрадоваться - сейчас гостинцев купит - а он всё дальше спешит, мимо шёлковых нарядов, мимо алых лент, мимо бус да румян...

На задворках возле сараев большущая телега с крышей, вся тряпками завешена. Запряжена в неё четверка лошадей, а рядом пузатый дядька лысиной на солнышке блестит. И показалось Матрёше, будто между тряпками женское лицо выглянуло, да и спряталось.

Обернулась - пузатый монеты отсчитывает рыцарю в ладонь. Три положил, а четвёртую жалеет, в пальцах крутит.

Рыцарь глаза поднял, а тут Матрёна улыбается.

Побелел он весь, точно упыря увидел; воздух ртом хватает, глаза выпучил.

Матрёшка и мигнуть не успела, как повернулся рыцарь и боком-боком заторопился в рыбные ряды. Она бы следом побежала, а дядька за руку хватает:

– Э, барышня, постой. Тебе нынче вон куда, - и в телегу тычет.

Растерянно смотрела Матрёша, как уходит тот, кто чудился судьбой. На застывшем лице её держалась ещё глупая улыбка, как на неумело размалёванной кукольной рожице.

***

– Так вот прямо и продал? - подскочил Антип.

Рыцарь почесал красную полосу на шее - видать, натёрло жестким доспехом; повозил кружку по липкому от пролитого пива столу.

– Да я о ту пору готов был бабушку продать, только б наесться от пуза, вконец оголодал. Я ж лошадь съел в тех болотах. Лошадь, положим, у меня была кляча, и хромала на обе задние ноги, и не прожевать её было как следует...

– Но девку-то! К эфиёпам!

– А что эфиёпы. Эфиёпы тоже люди и баб наших, говорят, любят; холят их, наряжают и работать не дают.

Антип с обалдения в один глоток допил пиво, заперхал, замолотил по груди жилистым кулаком. Минька, гусляров мальчишка, что ходил за клячами и таскал нехитрые пожитки, привычно подсунул под руку новую кружку.

– Я ведь с тех денег отъелся, - задумчиво продолжал рыцарь. - Меч у кузнеца заказал… плохонький, а всё ж... может, если бы к князю на службу не поступил, да если бы князь с соседним из-за мавкиной рощи войну не затеяли... эх!

– Но девку-то... - не унимался Антип.

– Да что ты заладил, девку-девку! Не попала девка к эфиёпам, там другая история вышла...

***

Купец оказался незлой. Не бранился, называл девиц барышнями и кормил тушёной репой.

Ехало их в фургоне семеро; все чернявенькие, некормленные, а одна и вовсе косила. Матрёша рядышком с ними гляделась наливным яблочком. И говорили девушки чудно: всё чирик-чирик, тень-пень, как синицы. Видно, издалека купец вёз, из чужих земель.

Надо бы Матрёше всплакнуть, да слёзы не шли, только щемило в груди, будто лешачок колючей лапкой скрёб. Попробовала она с девушками заговорить, да они всё чирикают и кланяются, попробовала песню запеть, да горло тоской сдавило.

– Дяденька, ты нас правда к эфиёпам в жёны везёшь?

Купец глянул через плечо не то сердито, не то виновато; зачем-то прикрикнул на смирную лошадь. Головой дёрнул - вроде, кивнул.

– А правду говорят, что у эфиёпов по три жены?

– Может, и правду... поди разбери их, рожи у всех одинаковые: вдругорядь подойдет торговаться, и не узнаешь.

– Это как же они по хозяйству-то? Одна со скотиной, другая щи варит, третья дитё качает, а?

– Вот дура-девка, какие ж у эфиёпов щи! Они эти вон... бананьи трескают, рахат-лукму всякую.

Матрёша зажмурилась, прошептала: "рахат-лукма". Представилась крупная луковица, хрусткая, со слезой на срезе.

– А эфиёпы правда как сажа чёрные?

– Правда, - нехотя отозвался купец.

– Совсем-совсем чёрные? И язык даже?

– Язык-то? Леший его знает, я в рот к ним не заглядывал. А так чёрные, да...

– Это как же их ночью-то заметишь, в темноте, а? Ведь спотыкаются небось друг об дружку?

– Ох, девка...

Укачала Матрёну дорога, и снилось ей, как рыцарь с чёрным лицом ведёт её под венец, а вокруг пляшут худенькие смуглянки с красными лентами в косах.

Купец разбудил её до рассвета.

– Приехали, что ль? - вскинулась Матрёна, но пузатый цыкнул и потащил куда-то в росистые заросли. Позади тоскливо ржала каурая лошадь.

– Дяденька, а эфиёпы-то где? - испуганно спрашивала Матрёна, отводя от лица мокрые ветки.

– Погоди, - пыхтел купец, проламываясь сквозь кусты к одному ему ведомой цели.

Наконец, открылась полянка, а за ней деревья уходили вверх, на косогор. От крохотного пруда тянуло сыростью.

– Садись давай, - купец торопливо пристроил её на мшистую кочку под корявой берёзой. Матрёша очумело озиралась, всё ждала - вот сейчас из-за деревьев выскочит толпа чёрных людей.

Но в лесу стояла тишина, и ветки замерли, точно от испуга.

– Ну вот, пойду я, - радостно, словно гору с плеч сбросил, сказал купец.

Девушка шагнула было за ним, но что-то за ногу зацепилось. Глянула - верёвка тянется от лодыжки к берёзе. Матрёна так и обмерла:

– Это что?..

– Ты не пужайся, - забормотал купец, пятясь к кустам. - Он, говорят, скоренько: ам, и всё тут.

Матрёшка обернулась туда-сюда: никого.

– У меня за душой, поверь, ничего к тебе личного, но ведь как ни крути, а одну девку отдавать. А эфиёпы, они тощеньких любят, совсем некормленных; черненьких опять же лучше берут, так что тебя всё едино за хорошую цену не сторговать...

– Ты чего делать-то собрался? - прошептала Матрёшка.

– Да змею, понимаешь, дань плачу. Раз в пять лет по девке. Вот сейчас как раз срок подошёл.

***

– Змею? Девку - змею скормил?

У Антипки горло перехватило. Жадный до чужих историй, он наслушался всякого, а уж сколько небылиц сочинил! Но чтобы девку безответную - своими руками чешуйчатому чудищу отдать!

– Так змеям завсегда дань девками платили. Ты ж, гусляр, сам сегодня про Ивана-богатыря сказку сказывал. Там и вовсе княжеску дочку змею отдавали.

– Так то - сказка! Придумка! Не-бы-ли-ца!

Минька едва успел подхватить падающую кружку.

– Ты погоди браниться, гусляр. Там на самом деле такая штука получилась...

***

Матрёшка ревела белугой. Ей бы испугаться, сомлеть от ужаса, но страха-то как раз не было, одна горькая обида на подлых людишек, что игрались девкой, все равно как мальчишки, бывает, гоняют таракана, воткнув ему в зад хворостину.

Представив себя шестилапой таракашкой, Матрёна взвыла ещё горше. Хлюпала, сморкалась в промокший подол, самозабвенно рыдала и жалобно поскуливала, и так увлеклась, что не сразу услышала глуховатый голос.

– И эта ревёт, - грустно сказал голос. - Все ревут.

– И реву, - строптиво отозвалась девушка и обернулась.

Позади стоял змей.

Рогатая голова отливала малахитовой зеленью, толстенная лапа - каждый коготь с ладонь - тяжело упиралась в землю, кошачьи глаза с узкой морды смотрели умно, совсем по-человечьи.

Матрёна замерла.

– Теперь боится, - сообщил змей. Говорил он внятно, только чуть шепелявил.

У Матрёшки с отчаяния весь страх прошёл, и глаза туманом заволокло.

– И ничего я не боюсь, - закричала. - У-у, змеюка рогатая!

– Ругается... - озадаченно пробормотал змей.

– Ну, чего стоишь? Вот она я! Давай жри, гадина!

Змей аж отшатнулся.

– Тьфу! Да на кой ты сдалась-то мне, жрать тебя ещё. Дура!

– У-у, тварюка, ещё и брезгует, - не помня себя, закричала Матрёшка, подступая к чудищу.

– Ну как есть дура...

Матрёна, пожалуй, и по колючей морде отходила бы змея, кабы не верёвка. А так плюхнулась на колени в росистый мох и заревела вдруг сызнова, бестолково выкрикивая обиду:

– Староста за козу отда-ал... Алёну спрята-ал... думала, замуж берёт... прода-ал насовсем к эфиёпа-ам... чёрным... цену, говорит, за тебя не даду-ут... вот и ешь теперь... рахат-лукма-а-а...

Она и сама не помнила, когда уцепила шершавую зелёную лапу, когда уткнулась в жесткий змеев бок, изливая горюшко рогатой твари. Лишь когда поутихли рыдания, обнаружилось, что змей неумело похлопывает её по плечу.

– Ну ладно, ладно... ну, всё, что ли? Ну пойдем.

– Куда? - всхлипнула Матрёна. Ей уже было всё равно: съест так съест.

– Знамо - в пещеру мою. Или так и будешь на мокрой кочке сидеть?

Открылась в косогоре громадная каменная нора с отнорочком. В отнорочке - кровать деревянная, сундук расписной, а в углу - трое грабель с железными зубьями.

– Вот тут и будешь жить.

– Жить?

– Ну, не есть же тебя в самом деле. Желудок, боюсь, не выдюжит. Я ж вообще-то мясом не питаюсь.

Матрёшка растерянно оглядывалась, хлюпая покрасневшим носом.

– Да как же это...

– Не буду я тебя есть, не буду! - сварливо повторил змей. - Ежли я тебя съем, кто мне будет спину чесать? Ох, дура-девка...

– Спину?

– Линяю я. Зудит - мочи нет терпеть, а лапами не достать. Пока к осени шкуру не сброшу, хоть плачь. А на кой, думаешь, я девками дань беру?

Матрёна посмотрела на грабли в углу, на страдальческую змееву морду и принялась хохотать едва не до икоты.

***

– Брешешь!

Рыцарь поскреб в затылке.

– Ну, может, и брешу немножко.

– И что, так и жила у змея целый год?

– Ну, год не год, а почти до снегу.

– И спину чесала?

– Ну про спину точно не скажу, но вот что он ей золотую канитель приносил, а она из неё кружаво вязала, это доподлинно известно. Её в том кружаве и нашли.

– Кто нашёл-то?

Рыцарь глазами повел, будто сомневаясь, говорить ли. Разбитная бабёнка, что разносила миски, поняла этот взгляд по-своему, плюхнула на стол полную кружку, крепкими зубами в улыбке сверкнула.

– Это, гусляр, другая история... Два года тому, помнишь ли, молва шла: дескать, князев старший сын - и не князев вовсе, а заезжего купца. Что, дескать, хил и бестолков, ни меч удержать, ни важный спор разрешить - как такому княжество отдавать?

– Ну, мало ли о чём болтали. Он же как раз вскорости...

– Вот то-то и оно, - припечатал рыцарь.

Антип охнул.

– Да неужто того самого?

– Того самого да не то самое, гусляр. Вот слушай, как было...

***

– А ещё бывает, цельного быка приносят или поросёнка. Ну на кой мне поросёнок, его ж кормить надо! Быка тоже пасти требуется. Лет пять назад девушка у меня жила, шустренькая такая, вот она со скотиной славно управлялась.

Змей растянулся через всю пещеру, лениво почесывал жёлтое брюхо.

– Я потом её вместе со скотиной этой в деревню отправил: будто бы она вместе со стадом от меня сбежала.

Матрёна прыснула.

– До неё другая была, но недолго. Такая бестолковая оказалась, всё поверить не могла, что я её есть не буду, думала, откармливаю. Целыми днями ныла. Я так радовался, когда её какой-то рыцарь спасать явился.

– И с тобой бился, рыцарь-то?

– Вот ещё! Я ему как показался, так он бежать, а сам за стремя ногой зацепился и с коня брякнулся. Ну, пока он без ума валялся, я девицу-то к нему и доставил, вроде как спас он её.

Матрёша хихикнула, перебирая коклюшки.

– За что ж тебя пугаются-то, змеюшко? Вроде, никого не погубил, не съел.

– Так вам, людям, непременно надо кого-нибудь бояться: не грома, так мора; не князя, так змея... Всё ищете, кому кланяться - чудные вы!

Змей зевнул, разинув громадную пасть с тупыми зубами.

– Эх, Матрёша. Отправлю тебя скоро... в деревню, что ли? А может, замуж тебя выдать?

Коклюшки замерли.

– Да за что ж ты меня гонишь, змеюшко? Или что сказала не так? Или плохо спину чесала?

– Ну, тихо, тихо. Вот дура-девка, чуть что, сразу в рёв.

– Куда ж идти-то мне-е? Я ж там никому не нужна-а-а, один ты меня пожале-ел.

– Матрёша, Матрёша. Разве ж я против тебя лично что имею? Ты девка хорошая, добрая, вон бирюлек каких мне на шею навешала, блескучих. Но сама посуди: скоро снег ляжет, мне до весны засыпать. А как заснёшь, если ты без конца по углам мельтешишь!

– Я на месте сидеть буду-у...

– Ну всё, хватит выть! Я тебе жениха найду. Королевича иноземного.

– Не хочу-у иноземного!

– Ну что за девка, всё ей не так! Не хочешь иноземного, будет тебе наш. Как подъедет, я его оглоушу легонько, а ты вон, шкуру сброшенную подсунешь.

– Она ж сохлая, - хлюпнула Матрёша.

– Да кто разбирать-то будет! Скажешь, змей, мол, как дыхнул огнём, так весь и спалился, только шкура осталась. Да вот ещё, будешь ты не деревенская девка Матрёшка, а иноземная царевна... ну вот хоть Матильда.

– Ой, умора - Матильда! Имя-то какое, как для бурёнки!

– И напрасно смеёшься.

– Зачем мне иноземной царевной-то обзываться?

– Будто не понимаешь: князи завсегда на царевнах женятся. На королевнах там, на этих... султаншах. На кой ему неумытая! И не вздумай сказать, что кружаво сама навязала, говори, приданое.

Матрёна потеребила золотую нить.

– Неохота мне от тебя уходить-то...

– А ну, цыц! Сказал замуж, значит замуж.

***

– Ну вот, спас её наш молодой князь и в жёны взял, всё честь по чести.

Антип едва дух перевёл. Из угла, разинув рот, пялился на рассказчика белобрысый Минька.

– Выходит, княгиня наша Матильда - это Матрёшка и есть.

– Выходит так, - кивнул рыцарь, поднял глаза к закопченному потолку и пришлёпнул губами. - Эх, гусляр! Как подумаешь, а ведь выторгуй я тогда поросят, али не продай девку купцу, может, и не стала бы княгиней, как думаешь?

Антип сдвинул брови: оно, на первый взгляд, конечно, но чудился ему в словах рыцаря некий подвох. Торопясь залить сомнение, он спросил чарку горькой.

– Это ж надо, сколько лиха девке досталось. Ну да зато теперь до старости в любви и согласии...

– Ну... - неопределенно протянул рыцарь. - В согласии вроде... Оно, правда, опосля свадьбы такая история вышла...

***

– Данилушка, ты где ж пропадал-то?

Молодой князь молча пил квас прямо из узорного кувшина. Глядеть на его худую шею было Матрёше и жалко, и горько.

– Где был-то, - безнадежно шепнула она.

– Тебе что за дело?

– Да как же... ведь жена я тебе.

– Жена-а, - насмешливо протянул он, будто ударил.

У Матрёши щеки пионами вспыхнули и в глазах поплыло.

– Нешто не люба я тебе?

– Люба, не люба... Кабы не ты, Матильда, я б осенью в Поречье сватов заслал, у нас уже и сговорено всё было...

– Так зачем же ты меня замуж брал?

– Знамо дело - положено так. Как в возраст вошёл, изволь змея победить, а на спасенной королевишне жениться. Не сдюжишь, так и княжество другому достанется: за мной братьев ещё четверо, и каждому княжить охота.

– Данилушка...

– Да не реви ты! Я ж тебя не гоню, не браню. Хочешь, платье новое из золотой парчи? Или жемчуга на шею в три ряда?

– Не надо мне жемчуго-ов, я без тебя тоскую-у...

У княза на миг в глазах потеплело, но тут же высох взгляд, потемнел. Шагнул к двери, и почудилось Матрёше - навек уходит. Встрепыхнулась она, следом бросилась.

– Данилушка! Данилушка, а я-то как же?

– А ты, как знаешь. Хочешь - девок гоняй, хочешь - в окошко гляди, а не хочешь - так спи-отдыхай. У меня к тебе лично-то никаких претензиев...

***

Антип сощурился с подозрением.

– Погоди-ка, а ты-то откуда вызнал?

Рыцарь пригладил ладонями редкие белёсые волосы.

– Так я у старого князя служил. О ту пору как раз караулом возле терема стоял: не хотел, а услышал. Наутро княгиню молодую увидел, да так и обомлел: Матрёшка! Ну, порасспрашивал кой-кого об одном, о другом... о третьем сам догадался.

– Не говорил, с княгиней-то?

– Поговоришь с ней поди. Целыми днями в тереме у окошка сидит, наружу не выходит, слова, бывает, за цельный день не скажет.

У Антипа глазам горячо сделалось.

– А ведь спортили девке судьбу-то.

– Ну, это как подумать. В княжев терем попала, ест-пьет сладко, платья золотом шиты, чего ещё бабе надо?

***

– Минька! Минька, а ну подь сюда! Лошади готовы ли? А сундук уложил? Завтра в Купавницы на ярмарку едем.

– Готово всё, дядька Антип, и овса лошадям задал.

– Ну, тогда слушай, Минька, новую сказку...

Когда Антип-гусляр новую сказку сказывает, тут нужно тихо-тихо стоять, а то собьется, осерчает. Прибить не прибьет, но за уши оттреплет.

Белобрысый чертёнок слушал, и рожица его становилась всё кислее.

– Хороша?

– Да ты, дядька Антип, всё неправильно сказываешь. Зачем сочинил, что староста Матрёшку лыцарю отдал, чтоб ейный жених на старостиной Алёне женился?

– Так это, Минька, чтоб жалостливей было.

– А купцу-то её лыцарь и продал, а ты говоришь, Матрёшка сама к эфиёпам сбежала!

– Ты, Минька, совсем дуралей! Как можно, чтоб лыцарь девку купцам продавал? В сказке такое нипочём нельзя сказывать.

– А отчего же у тебя змей две деревни сгубил и народу без счёту пожрал?

– А как же иначе-то? Без злыдня и сказки не получится, кого ж тогда богатырь поборет, от кого красну девицу спасёт. Ну, чего нос повесил, пострел?

Минька набычился и засопел.

– Княгиню жалко мне... Матрёшку. Никто её не любил, все забижали, вот и ты, дядька Антип, тоже... кривду про неё сочиняешь.

Антипка нахмурился на мгновение, но лицо его тут же просветлело.

– Ну ты даёшь, Минька! Я ж не из личных каких чуйств, я же чтоб интересней было. Это ж, Минька, понимать надо!

Content

Наталья Егорова
Ничего личного

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***