Роберт Хайнлайн

«Марсианка Подкейн»

Гейл и Астрид

Глава 1

Мне всю жизнь дико хотелось на Землю! Нет, не насовсем — просто поглядеть. Провести на Земле какое-то время — это здорово, это вам кто угодно скажет, но оставаться там на всю жизнь… Нетушки. Земля для человека не очень-то подходит.

Лично я вообще не верю, что человек появился на Земле. Тем более, в доказательство приводят всего-то пару фунтов допотопных косточек, да еще рассуждения разных там ученых-антропологов, которые чаще всего, если как следует разобраться, противоречат друг другу!

Сами посудите. Сила тяжести на Земле для человека явно великовата, ну откуда же иначе — грыжа, плоскостопие и всякие там сердечные недостаточности. Солнечные лучи, если от них не прятаться, кого хочешь мигом доконают — а где это видано, чтоб живые существа под угрозой смерти должны были защищаться от родной среды обитания? Ну, а с экологией на Земле и вовсе… Ладно, не суть. В общем и целом, мы, люди, никак не могли появиться на Земле. На Марсе, конечно, тоже не могли, хотя он гораздо ближе к идеалу, чем все остальные планеты Системы. Может быть, нашим родным домом была какая-нибудь исчезнувшая планета? Впрочем, я лично считаю своим родным домом Марс и, куда бы ни занесло меня, никогда его не забуду и в конце концов вернусь назад… Хотя обязательно буду путешествовать — и забираться в такие места, где до меня не ступала нога человека.

Но для начала надо бы смотаться на Землю. Да нет, мне плевать, как там все эти восемь с лишним миллиардов народу умудряются жить — ведь чуть не друг на друге сидят; немудрено — там суши подходящей для жизни в два раза меньше, чем надо. Я океан хочу посмотреть. Издали, конечно. Океан — это не просто фантастически невероятная штука — меня от одной мысли о нем прямо в дрожь бросает! Подумать только — такая масса воды, и просто так, сама по себе! А глубины, наверное, и с головкой будет… С ума сойти!

И мы очень скоро полетим ко всем этим чудесам!

Однако мне следовало бы нас всех представить. Семью Фриз, в смысле. Меня зовут Подкейн Фриз; для друзей — таковыми, кстати, если пожелаете, можете стать и вы — просто Подди. Пол — женский, возраст — отроческий (мне восемь лет и четыре месяца). Дядя Том говорит, «чуток еще осталось до замужа дорасти». Это верно — гражданин Марса не может подписать неограниченный брачный контракт без согласия опекуна, пока ему не исполнится девять. Ростом я — без обуви — 157 сантиметров, а вешу 49 килограммов. Папочка меня зовет «синеглазикус пятифутиус», потому что он историк и романтик. А вот я — человек совершенно неромантичный и когда мне исполнится девять, то не стану торопиться с брачным контрактом, пусть даже ограниченным. У меня другие планы.

Нет, я, конечно, не против замужества и вполне уверена, что смогу выйти замуж за кого захочу. Уж в дневнике-то можно себе позволить все писать по-честному, без ложной скромности — его ведь не будут публиковать, пока я не стану пожилой, знаменитой дамой. Ну а до того я еще сто раз успею все перечитать и поправить, если нужно. Сейчас я, на всякий пожарный, пишу на старом английском древнемарсианскими символами. Папочка легко все прочел бы, но он нипочем не станет, если только сама не попрошу. Просто золото у меня папочка! А вот братец Кларк охотно бы свои буркалы запустил, но он старый английский считает мертвым языком, а древнемарсианскими символами ему и вообще лень голову забивать.

Вам не попадалась такая книжка: «Одиннадцать лет — адаптационный кризис у мальчика переходного возраста»? От корки до корки прочла — думала, поможет с братцем справиться. Кларку только шесть, но в заглавии имеются в виду земные годы: книжка-то ведь написана на Земле. Ну а в нашем, настоящем годе — 1,8808 земного, так что братцу Кларку сейчас как раз около одиннадцати этих недоделанных земных годов.

Кстати, книжка мне ни капли не помогла. Там говорилось про «смягчение перехода в социальную группу», а что-то непохоже, чтобы Кларк вообще хотел иметь что-то общее с родом человеческим. Вот придумать способ взорвать всю вселенную, чтоб посмотреть, какой шикарный «бабах» получится — это по-кларковски! Хуже всего — что мне приходится за него отвечать, а между тем ай-кью у него 160, против моих ста сорока пяти. Представляете, как драгоценна для меня каждая кроха наличной зрелости и солидности? Пока что приходится действовать по принципу: «Ни на секунду не ослабляй бдительности и — никаких компромиссов!» Вот так и живем.

Но вернемся ко мне. Крови во мне — какой только ни намешано, но преобладает, по-моему, шведская, а полинезийской и азиатской — так, капелька, для пущей экзотики. Ноги — для моего роста — достаточно длинные, талия — 48. Грудь — 90, и не только оттого, что у меня широкая грудная клетка (все старожилы склонны к гипертрофии легких) — на «вторичные половые признаки» тоже кое-что приходится. Кроме того, у меня волнистые, светло-русые волосы, и я симпатичная. Не то чтоб красивая — какой-нибудь Пракситель,[1] наверное, сразу и отвернулся бы — но я считаю, утонченная, яркая красота мужчину сразу отпугнет, или еще, чего доброго, такой столбняк на него наведет, что от него и толку никакого не будет. А вот симпатичная внешность — штука очень даже хорошая, конечно, если умному человеку досталась.

Еще года два назад я жалела, что не родилась мальчиком, потому что хочу стать капитаном космического корабля, но потом поняла, какой была дурой. Еще бы пожалела, что крылышек за спиной нет! Как говорит мама, в дело нужно пускать то, что имеется под рукой, и мои «подручные материалы» меня вполне устраивают. Словом, я поняла, что быть женщиной — куда как хорошо. Так что гормональным балансом я довольна, да и к этому миру вполне приспособлена, а он — ко мне; ума достаточно настолько, чтоб не выставлять его наружу; у меня большие выразительные губы и маленький вздернутый носик. Стоит мне озабоченно наморщить его — и все мужчины просто счастливы чем-нибудь помочь. Особенно те, что раза в два меня старше. Как говорится, траекторию не только на пальцах можно посчитать.

Вот такая я и есть, Подай Фриз, свободная гражданка Марса, будущий пилот, а когда-нибудь — командир экспедиции по исследованию глубокого космоса. Подробности — во всех газетах Системы.

Моя мама гораздо красивее, чем я, а по росту мне ее никогда не догнать. Она здорово похожа на валькирию, готовую взмыть к небесам, а по профессии — главный инженер (крупномасштабные конструкции на поверхности планет и в пространстве) с правом работы по всей Системе; награждена медалью Гувера[2] с дубовыми листьями и орденом Христианы второй степени — за реконструкцию Фобоса[3] и Деймоса.[4] К тому же мама не только первоклассный спец, но и отлично держится в обществе и может мгновенно переключаться во всем диапазоне, начиная от теплого дружелюбия и кончая ледяной чопорностью, смотря по обстановке. Еще у нее куча ученых степеней, и время от времени она разражается маленькими научно-популярными перлами, например «О некоторых аспектах возведения связанных напряженных слоистых конструкций с учетом воздействия радиоактивного фона».

Из-за всех этих дел мамы часто подолгу нет дома, и мне волей-неволей приходится брать на себя обязанности «сторожа брату своему». Однако нет худа без добра — для меня это хорошая практика. Как же я стану управляться с экипажем космического корабля, если с одним-единственным шестилетним дикаренышем не могу справиться? Мама говорит, если начальник для поддержания дисциплины вынужден лупить своих людей по головам гаечным ключом, в начальники он наверняка не годится, поэтому я стараюсь без силового нажима держать нашего малолетнего нигилиста в рамках. Силовой нажим к нему, кстати сказать, не шибко-то и применишь: весит этот поросенок не меньше моего и в драке никаких правил знать не желает.

Причиной появления нас с Кларком на свет была как раз мамина работа на Фобосе. Мама старалась изо всех сил завершить в срок свое строительство; папочка же, взявший отпуск в Аресском университете для работы по гранту фонда Гуггенхейма, фанатично старался сберечь до последней крупинки наследие древней марсианской цивилизации, и на строительство ему было ровным счетом наплевать. Словом, они с мамой сделались такими закадычными врагами, что жить друг без друга уже не смогли бы. Вскоре они поженились и завели детей.

Они у меня — все равно, что Джек Спрэтт с супругой. Папочку интересует только то, что уже свершилось, а маму — только то, что еще следует совершить, особенно если сама она может в этом поучаствовать. Папа имеет ученую степень профессора истории Земли университета имени Ван Лун, но истинная его страсть — история Марса; особенно все то, что случилось не ближе пятидесяти миллионов лет назад. Только не подумайте, что папочка какой-нибудь книжный червь и только и знает, что читать книжки да размышлять. Он еще и до моих лет не дорос, а уже делал революцию и на этом деле потерял руку — в ночь штурма штаб-квартиры Компании — и притом снайперски стреляет оставшейся рукой.

И наконец, последний член нашего семейства — дядя Том, брат папочкиного отца, мы с Кларком доводимся ему внучатыми племянниками. Дядя Том, как он сам говорит, «ведет паразитический образ жизни». Верно, нечасто увидишь его за работой, но ведь он еще до моего рождения состарился… Он, как и папочка, ветеран революции, бывший главнокомандующий Марсианского Легиона, а ныне — сенатор с особыми полномочиями, хотя что-то незаметно, чтоб он уделял много времени политике, делам Легиона или еще какой-нибудь общественной деятельности. Вместо этого он обычно торчит в Клубе Сохатых[5] и дуется в пинокль[6] с такими же, как сам, «памятниками славному прошлому». На самом деле, дядя Том мне ближе всех на свете: он не фанатик, как родители, и куда меньше занят, а потому всегда рад со мной поболтать. К тому же жив в нем шальной бесенок, от этого он и принимает так близко к сердцу мои проблемы, но говорит, будто мой бесенок гораздо живее. Ну, у кого живее, это еще вопрос…

Вот такая у нас семья — и мы, в полном составе, отправляемся на Землю!

Стоп. Еще трех маленьких забыла. Но это неудивительно — они, наверное, пока что в счет не идут. Когда папочка с мамой поженились, комиссия по ДЭЗ — Демографии, Экологии и Здравоохранению — дозволила им завести пятерых детей. Разрешили бы и семерых — видите, как высоко стоят мои родители в гражданской иерархии нашей планеты! А ведь все колонисты тщательнейше проверены, перепроверены и отобраны, и не только по генетическим параметрам.

Но мама на комиссии заявила, что лично ее больше чем на пять не хватит, а затем как можно скорее родила всех нас, занимаясь тем временем кабинетной работой в Планетарном Конструкторском Бюро. После этого все, кроме меня — первой, были отданы на консервацию. Кларк, например, провел в холодилке целых два года, а то был бы моим ровесником, потому что время, проведенное в замороженном состоянии, понятное дело, не считается, официально человек рождается в день, когда его вытаскивают из бутылки… Помню, я тогда страшно ревновала к нему маму! Она только что вернулась из командировки с Юноны, где строила системы жизнеобеспечения, и тут же занялась малышом. Мне это чуть ли не предательством показалось.

Тогда мне здорово помог дядя Том — я, бывало, целыми днями просиживала у него на коленях. А потом ревность моя прошла, и, казалось, можно бы успокоиться, только расслабляться, к сожалению, с этим поросенком не приходится…

Так вот. В подвалах Марсополисских ясель еще дожидаются своей очереди Гамма, Дельта и Эпсилон. По крайней мере одного из них мы расконсервируем, как только вернемся с Земли; тогда ему будет дано настоящее имя. Мама хотела разморозить сразу двух девочек — Гамму и Эпсилон, — вырастить их двоих, а мальчиком-Дельтой заняться не раньше, чем его сестренки научатся хотя бы самостоятельно садиться на горшок. Но папочка сказал, это по отношению к Дельте нечестно — он был рожден раньше Эпсилон и имеет полное право быть старше. А мама на это ответила, что пусть он свои реверансы в адрес пережитков прошлого, вроде права первородства, оставит для научных изысканий и домой не таскает.

Тогда папочка начал обвинять маму в бесчувственности, а мама в ответ: да, мол, и этим горжусь. Чувства, мол, только мешают решению задач, требующих рационального подхода. Хорошо, сказал папа, давай подходить рационально. Две старшие сестры мальчика просто заклюют. Или еще, чего доброго, наоборот — окончательно разбалуют.

А вот это, заявила мама, вовсе ненаучно и ни на чем не основано. А папа сказал, что она просто-напросто хочет разом сбыть с рук две хозяйственные проблемы, с чем мама охотно согласилась и спросила, а что, собственно, мешает людям применять в области домашнего хозяйства принципы массового производства.

Этот вопрос папочка оставил без ответа. Зато он согласился, что две маленькие девочки, одетые в одинаковые маленькие платьица, — это действительно будет симпатично. Назовем одну — Маргарет, а другую — Маргарита; дома будем звать Пэг и Мэг…

Тут Кларк тихонько сказал мне:

— Слушай, а на фига нам вообще такое счастье? Давай просто как-нибудь ночью в эти ясли заберемся и открутим им вентили? Такой, мол, несчастный случай приключился.

Я велела ему пойти прополоскать рот синильной кислотой и предупредила, чтоб он, не дай бог, папе такого не ляпнул. Иначе месяц потом сидеть не сможет. Папочка у нас хоть и ученый-историк, но свято придерживается последней, прогрессивнейшей концепции детской психологии; чтобы его наставления не забывались, он всякий раз закрепляет информацию в коре больших полушарий мозга посредством болевых ассоциаций. В словах он эту концепцию выражает коротко и ясно: «Жалеющий розгу не жалеет чада свои».

Я-то хорошо умею подстраиваться и довольно рано уяснила себе, что такое «хорошо», а что такое «плохо». Достаточно хорошо, чтобы не попадать под папочкину концепцию и тяжелую руку. А вот Кларка, чтоб он хоть о чем-нибудь задумался, просто необходимо треснуть как следует…

Итак, у нас, судя по всему, скоро появятся две младшие сестренки. Но меня это, слава богу, мало трогает. На мою долю выпал братец Кларк, и этого вполне достаточно, а к тому времени, как двойняшки вырастут в таких же малолетних злыдней, я буду уже достаточно далеко от дома.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Приветик, Под!

Стало быть, я в твоих каракулях разобраться не могу?

Ха-ха-ха! Хорошо же ты единственного родного брата знаешь. Подди — ох, извините, капитан Подкейн Фриз, знаменитейшая покорительница космоса, а также мужских сердец… Так вот, Подди, капиташечка моя дорогая, этих строк ты, скорее всего, никогда не прочтешь. Тебе и в голову не придет, что я не только справился с твоим так называемым «шифром», но вдобавок осмелился писать комментарии на любезно оставленных тобой широчайших полях.

Чтоб ты знала, милая сестричка: я читаю на старом английском не хуже, чем на системном орто. Не так уж он труден; я выучил его сразу, как только понял, что большинство книжек, с которыми мне желательно бы познакомиться, с него не переводили и не собираются. Но, как гласит народная мудрость, не все говори, что знаешь, иначе обязательно явится какой-нибудь добрый дядя и все обломает на самом интересном месте. Старшая сестра для роли этого дяди подходит куда как хорошо.

Нет, это ж надо — простую подстановку именовать шифром! Подди, если бы ты на самом деле знала древнемарсианский, я разбирал бы твой дневник куда дольше. Но ты же его не знаешь. Даже папочка не может свободно писать на древнемарсианском, хотя знает его лучше всех в Системе.

Моего же шифра тебе не разгадать — я шифром вообще не пользуюсь.

Попробуй на досуге поместить эту страничку под ультрафиолет. К примеру, хоть под кварцевую лампу.

Глава 2

Ах, меррррзопакость!

Грязь из ушей, заусеницы и черрвяки склизкие! Тьфу! НАКРЫЛСЯ НАШ ПОЛЕТ БОЛЬШИМ ТАЗОМ!

Я вначале решила, что это опять гнусные выходки Кларка. Хорошо (хоть что-то хорошее среди всей окружающей непрухи), что вскоре поняла: он тут просто никак не может быть виноват, какие бы хитрые и злобные замыслы ни роились в его черепушке. Разве что он ухитрился бы изобрести и построить втайне от всех машину времени. И не сомневайтесь в его способностях! Я лично ни за что уже не поручусь в этом вопросе с тех самых пор, как он перенастроил автомат Линии Доставки, чтобы тот среди ночи организовывал ему перекусон, зачисляя все на мой код, и при этом на контрольной пломбе ни царапины не было!

Мы никогда не узнаем, как он это проделал. Несмотря на то, что обслуживающая компания предлагала все понять и все простить, да еще до кучи досыпать наличными, только бы этот свинтус соизволил рассказать, как ему удалось сокрушить их несокрушимую защиту. Но Кларк прикинулся дурачком и ничего толком не сказал. Если он тут как бы ни при чем, то все косвенные улики указывают на меня, хотя тот, кто нас обоих знает — например, мама с папочкой, — сразу поймет, чьих это рук пакостливых дело. Мне даже в голову никогда бы не пришло заказать полосатое розово-белое мороженое под соусом «голландез» или, к примеру… Нет, лучше хватит подробностей — писать, и то противно! А вот Кларк сожрет все, что прежде его самого не заглотит, это все знают.

Но ремонтника из компании даже такое важное психологическое обстоятельство не убедило бы, не покажи их же собственные записи, что два из этих тошнотворных пиршеств имели место, когда я гостила у подруги в Большом Сырте, за тысячу километров от дома… Девочки, не дай вам бог в младшие братцы Сумасшедшего Гения! Выбирайте лучше чтобы поглупее, чтобы — флегматичный такой да ласковый; чтоб сидел себе, идиотик, тихонечко у ящика-с-дыркой, разевал бы рот на похождения древних ковбоев и думать не думал, откуда в этом ящике берутся такие шикарные картинки…

Однако я слишком уж далеко ушла от моей печальной истории.

Так вот: не будет у нас никаких двойняшек.

У нас тут неожиданно тройняшки образовались.

Гамма, Дельта и Эпсилон — некогда всего лишь тема для разговоров — стали Грейс, Дунканом и Элизабет, во всей своей до отвращения реальной плоти. Если, конечно, папочка до окончательной регистрации опять не переменит им имена, поскольку и так уже есть три набора имен. Но — что нам в именах; главное — они уже здесь, у нас дома, в детской, загерметизированной для их защиты. Лежат себе в кроватках три бестолковых, розовых, точно дождевые черви, недоделанных человечка. Тут, можно сказать, и имена-то пока некому давать. Ручки-ножки дергаются без всякого смысла, глазенки блуждают; да еще это невыносимое кисломолочное амбре по всему дому, даже после того, как их только что вымоют… С одного конца из них исторгаются ужасающие звуки — и, стоит им на этой частоте связаться между собой, как с другого конца у каждого исторгается еще более ужасающая субстанция.

Хотя в них, безусловно, и обаяние некоторое имеется. Если б не пошли из-за них псу под хвост все мои мечты, я бы их даже полюбила. Дункан, кажется, уже начинает меня узнавать!

Но я только-только начинаю к ним привыкать, а вот мамино состояние точнее всего будет определить, как «атавистический материнский инстинкт». Ее драгоценная специальная периодика пылится по углам нечитанной, а саму маму будто тихий ангел осенил. Она даже как-то ниже и шире стала, а ведь всего неделя прошла!

Отсюда выводы.

Вывод номер один: мама ни на какую Землю не полетит, хоть с тройняшками, хоть без оных.

Вывод номер два: если так, то папочка не полетит тоже; на сей предмет Кларк с ним уже имел разговор.

Вывод номер три: если они оба не летят, то не летим и мы с Кларком. Конечно, меня бы вполне отпустили одну, раз даже папочка согласен, что я уже взрослая, как физически, так и умственно, хотя пока что еще несовершеннолетняя… Но это все — теория.

А суть в том, что я еще не доросла до нужной кондиции и не смогу взвалить на себя всю ответственность за братца, когда до родителей несколько миллионов километров. Для такого случая надо по крайней мере иметь под рукой не менее весомую помощь — вроде кистеня. К тому же папочка наш просто до отвращения справедлив и даже слышать не захочет о том, чтобы полетел только один из нас, когда путешествие обещалось обоим. Что и говорить, хорошо, когда родители все делают по справедливости, но на сей раз я бы уж как-нибудь пережила, если бы меня вдруг решили начать «баловать и портить»…

Сказанное мной выше ясно показывает, почему я более или менее точно могу сказать: у Кларка нету припрятанной где-нибудь под кроватью машины времени. Все эти невероятные совпадения, все это потрясающее хитросплетение несчастливых случайностей для него не менее некстати, чем для меня. Как все это случилось? Садитесь все в круг, двигайтесь поближе. Я вам все расскажу. На самом-то деле гром грянул больше месяца тому назад, когда мы тихо-мирно всей семьей мечтали, как поедем на Землю. Просто до нас он тогда еще не докатился. Надо сказать, в Марсополисских яслях хранятся при температуре чуть выше абсолютного нуля тысячи и тысячи новорожденных! В полной безопасности ждут, когда же их родители будут, наконец, готовы заняться своими чадами. Говорят — и я лично верю, — будто даже прямое попадание атомной бомбы не сможет повредить младенчикам, которые хранятся в яслях. Пройдет после взрыва тысяча лет, все это хозяйство раскопают и увидят, что самообеспечивающаяся автоматика не позволила температуре внутри резервуаров отклониться от нормы даже на сотую долю градуса.

Вот почему мы, граждане Марса — ни в коем разе не «марсиане»; марсиане не имеют ничего общего с людьми, да к тому же почти все вымерли — вот почему мы, граждане Марса, можем рано обзаводиться семьями, быстренько производить на свет всех дозволенных детишек, а уж выращивать их потом, когда будут время и деньги. Ясли избавили нас от противоречия — такого явного и несправедливого еще во времена Земной Индустриальной Революции — между возрастом, наиблагоприятнейшим для рождения детей с биологической точки зрения, и возрастом, самым благоприятным в смысле финансового и общественного положения семьи…

Вот и пара по фамилии Бриз поступила, как все: поженились, едва ей стукнуло девять; ему было чуть больше десяти, он продолжал учиться на пилота, она — в Аресском[7] Университете; подали прошение на трех детей, получили «добро», детишек оставили в яслях, а сами продолжали себе спокойно учиться. По-моему, весьма разумно.

Шли годы, он стал пилотом, а потом и капитаном, она пошла бухгалтером на его корабль, со временем дослужилась до начальника интендантской части — то есть жили себе и не тужили. Семейные пары — вообще оптимальный вариант для комплектации экипажа…

Так вот, отслужили Бризы свои положенные 10,5 (то бишь 20 земных) годочков, подали прошение об отставке и, едва получив утвердительный ответ, радировали в ясли распоряжение расконсервировать всех троих своих малышей.

В яслях радиограмму приняли, запросили подтверждение и выполнили все в точности. Не прошло и пяти недель, как наша счастливая парочка получила своих младенчиков, расписалась в получении и начала новую и столь же счастливую жизнь…

Ан не тут-то было.

Оставляли они в яслях двух мальчиков и девочку, а получили двух девочек и мальчика. Наших.

И, хотите — верьте, хотите — нет, заметили это чуть ли не через неделю. Я охотно допускаю, что разница между новорожденными мальчиком и девочкой абсолютно не существенна. Но все же разница есть. Судя по всему, вышел классический казус «семи нянек» — мамаша, обе бабушки, наемная няня, сердобольная соседка, суета, беготня, да и вообще — вряд ли кто-либо один купал всех трех младенчиков подряд. И уж во всяком случае миссис Бриз этого не делала — а потом сделала… и увидела… и упала в обморок, и уронила одного из маленьких в ванну!.. Так он и утонул бы, не прибеги на крик муж и та самая сердобольная соседка…

А мы в результате получили тройняшек месячного возраста!..

Юрист из ясель так и не объяснил, как все вышло. Он просто не хотел заводить разговор о том, как это их система идентификации, которая на десять рядов все автоматически проверяет, смогла допустить такой смачный ляп. Я и сама в недоумении — хотя, если поразмыслить логически, в непрошибаемой шеренге автоматов, сверяющих серийные номера, отпечатки всех двадцати пальцев и далее в том же духе, имеется одно весьма слабое звено. Допустим, клерк принимает радиограмму, звонит в архив и говорит: «Бриз — на разморозку!» Тот, что в архиве, ослышавшись, говорит: «Ага», вводит в машину «Фриз» — и поехало…

Но их крючкотвор даже и не думал разбираться, в чем промашка. Он просто-напросто жутко не хотел, чтобы мама с папочкой подали на ясли в суд, пусть бы, мол, лучше согласились на компенсацию и не предавали дело огласке.

Сговорились на сумме в размере маминого жалованья за три года, и этот тип, кажется, снова почувствовал вкус к жизни.

Но вот мне — за поломанную судьбу, за крушение всех надежд и чаяний! — никто никакой компенсации не предложил…

Только Кларк выдвинул было хоть какое-то предложение. Он, дескать, считает самым разумным поменяться с Бризами. Пускай размороженные останутся им, а мы сохраним за собой законсервированных. И все довольны, и все улыбаются, и вся наша семья летит на Землю…

Братец мой помимо собственной персоны ровным счетом ничего вокруг не замечает и даже не понял, что в этот момент Ангел Смерти, считай, погладил его по макушке крылом. Папочка — добрейшей души человек, но… Слишком уж много сразу на него обрушилось.

На меня, кстати сказать, тоже. Еще утром я была все равно что уже на полпути к Земле… Я ведь в жизни нигде не была дальше Фобоса! Да и то — просто школьная экскурсия; знаете — обычная ерунда «для сплочения коллектива».

Вот попробуйте догадайтесь, чем я сейчас вместо полета на Землю развлекаюсь?

Вы хоть представляете себе, сколько раз за день всю эту троицу приходится перепеленывать?

Глава 3

Тише ход! Двигателям — стоп! Бортжурнал переписать и отозвать все сводки!

Мы, невзирая ни на что, летим на Землю!

Не все, конечно. Мама с папочкой остаются дома. Тройняшки — тоже… Но лучше я расскажу обо всем по порядку.

Вчера чаша терпения моего переполнилась. Мне пришлось пеленать малышей без остановки, по кругу: только закончишь с последним, глядишь, первому снова требуется. С тоской представляя себе, что вот в этот самый момент могла бы входить в клуб на КК «Уондерласт», под звуки нежной музыки, возможно, под руку с кем-нибудь из офицеров, а может, даже с капитаном (мне бы только единственную Случайную Встречу, а уж там я бы сыграла своего коронного «озадаченного котенка»)…

И стоило мне домечтать до этого места, обнаружилось, что всю работу опять нужно начинать заново! Мне пришли на память авгиевы конюшни, и вот тут чаша терпения моего переполнилась, да так, что из глаз в три ручья потекло!

В комнату вошла мама, и я спросила, «не будет ли мне позволено хоть пару часиков передохнуть?»

И что вы думаете? Она отвечает: «Конечно, милая» и даже не смотрит на меня! Будьте уверены, она и не заметила, что я плачу, а сразу принялась без малейшей необходимости пеленать малыша, которого я только минуту назад обработала! А перед этим сама же немерено времени висела на телефоне, втолковывала кому-то: решено, мол, и подписано, она с Марса никуда не улетает, но тем не менее никакой работы — даже консультаций — не возьмет, потому что ежу ясно, если она хоть на десять минут маленьких оставит, у нее уже душа не на месте!

В общем, ведет она себя в последнее время нелепо до невероятия. Видно, кора головного мозга отключилась полностью, и живет мама одной подкоркой, здорово напоминая кошку по имени Мисс Крапинка, которая у нас жила, когда я была еще маленькой, и ее первых котят. Мисс Крапинка всех нас любила и всем доверяла — во всем, что не касалось котят. Стоило кого-нибудь из них погладить, как она просто сама не своя делалась! А уж если котенка выставляли на пол, на всеобщее обозрение, она тут же выскакивала из ящика, хватала котенка за шкирку и волокла назад, раздраженно размахивая хвостом и ясно показывая, что она думает относительно безответственных людей, которые даже с маленькими толком обращаться не умеют.

Вот и мама теперь точно так же себя ведет. Мою помощь она принимает только по необходимости — одной бы ей ни за что не справиться, — но в глубине души боится доверить мне даже взять младенца в руки без постоянного надзора.

Оставив ее с малышами, я целиком положилась на свою собственную подкорку, и интуиция безошибочно привела меня к дяде Тому.

Дядя Том, как и всегда в это время дня, торчал в Клубе Сохатых, но мне пришлось подождать его в дамской гостиной. Минут через десять он наконец оторвался от карточного столика и пришел, пересчитывая по дороге толстенную пачку денег.

— Извини, задержался, — сказал он. — Там я землячкам наглядно объяснял тонкости теории вероятности. Должен же был гонорар за урок собрать! Ну, душа моя, как делишки?

Я начала было рассказывать, но тут же разревелась. Тогда дядя Том повел меня в парк, что под муниципалитетом, усадил на скамейку и купил себе и мне по пакетику воздушной кукурузы в шоколаде. Я съела свой, почти весь его и уставилась в потолок, густо усеянный звездами, а потом выговорилась, и мне полегчало.

Тогда дядя Том хлопнул меня по плечу:

— Выше нос! Могет быть и хуже!

Он достал из кармана фон, набрал какой-то номер и сказал:

— Давайте, девушка, без протокола. Говорит сенатор Фриз; мне нужен директор, — он пару секунд помолчал. — Хайми? Том Фриз говорит. Как жена, детишки?.. Ну и хорошо. Хайми, я скоро приду и заткну тебя в один из твоих баков с гелием. Часа так в два или чуть попозже. Короче, еще успеешь убраться из города. Все, — он спрятал фон, — айда обедать. На пустой живот вредно из жизни уходить — на пищеварении сказывается плохо.

И повел меня в Клуб Пионеров! Я там раньше только раз была, и теперь клуб показался мне еще солиднее. Там настоящие, живые официанты! Такие старые, что еще сами, наверное, когда-то пионерами были — а то и встречали этих самых пионеров уже на месте! Все вокруг дяди Тома забегали, а он каждого звал просто по имени, и его называли просто «Том», но произносили это словно «Ваше Величество», а еще метрдотель сам лично приготовил мне десерт, а рядом стояли человек шесть, не меньше, и все ему подавали, будто знаменитому хирургу во время операции, где счет идет на секунды…

Наконец дядя Том, прикрывая рот салфеткой, удовлетворенно рыгнул, и я на прощанье всех поблагодарила, а про себя жалела: знать бы наперед — обязательно надела бы то самое платье, которое мама считает до того неприличным, что чуть не заставила вернуть обратно в магазин и запретила надевать, пока мне не исполнится девять. Не всякий же день удается попасть в Клуб Пионеров!

Мы прошли к линии экспресс-туннелей, на станцию Джеймса Джойса Фогерти, и дядя Том всю дорогу просидел, так что мне тоже пришлось сидеть, хотя я прямо извертелась от нетерпения. Я-то лучше прошла бы по дорожке вперед, по ходу — хоть чуточку, но быстрее оказалась бы на месте… Но дядя Том говорит, что получает все необходимые физнагрузки, глядя, как другие по пустякам надрываются.

Я так переволновалась, что только оказавшись на месте, поняла, куда мы направлялись — в Марсополисские ясли. Мы прошли внутрь, остановились перед дверью с табличкой: «Директор. Просьба не беспокоить». Дядя Том сказал:

— Ты побудь пока здесь, скоро понадобишься, — и вошел.

В приемной сидело ужасно много народу, и все журналы, кроме «Наших крошек» и «Домоводства в ногу с веком», были заняты. Я отправилась бродить по коридорам и вскоре набрела на дверь с табличкой «Детская».

Ниже было написано, что посетители допускаются только с 16 до 18.30, вдобавок дверь была заперта. Пришлось идти искать другую, более завлекательную. Таковая почти сразу же отыскалась. Правда, на ней была табличка: «Вход строго запрещен!», но на ней же не было написано: «Тебя это тоже касается!» А дверь была не заперта, и я вошла.

Столько малышей вы за целую жизнь не увидите!

За рядом — ряд; и каждый — в собственной прозрачной ячейке! Мне-то как следует был виден только ближний ряд. Здесь все детеныши были примерно одного возраста и куда приятнее на вид, чем наша троица. Крохотные, милые, как щенята! Почти все они спали, а те кто не спал — брыкались, агукали и хватали ручками игрушки, висящие так, чтобы можно было дотянуться. Не было бы этих стеклянных загородок — я бы две охапки таких малышей набрала!

А еще в комнате было множество девушек — в смысле, уже молодых женщин. Все они возились с маленькими и меня, похоже, не замечали. Но вскоре один из младенчиков рядом со мной завопил. Над его ячейкой сразу же загорелась лампочка, одна из девушек подбежала к нему, открыла крышку, наклонилась к ребеночку, похлопала по попке, и он умолк.

— Мокрый? — спросила я.

Девушка подняла взгляд и наконец-то меня увидела.

— Нет, за этим автоматика следит. Просто компании ему хочется, вот я его и приласкала.

Голос ее, несмотря на стекло, был слышен отчетливо — наверное, тут где-то микрофоны и динамики спрятаны. Она о чем-то тихонько посюсюкала с маленьким, а потом спросила:

— Ты — из нового набора? Заблудилась?

— Нет-нет, — быстро сказала я, — я просто…

— Тогда тебе здесь нельзя — время неприемное. Или ты, — она с сомнением поглядела на меня, — пришла на курсы для молодых мам?

— Да нет же, нет пока! Я приглашена директором.

Это вовсе не было неправдой! Меня пригласил сюда человек, являвшийся гостем и близким другом директора, а это почти — если не совершенно — одно и то же.

Кажется, мне поверили.

— Так что же ты хочешь увидеть? Может быть, я могу быть чем-нибудь полезной?

— Ну, мне нужна только информация. Я делаю нечто вроде исследования. Что делается в этой комнате.

— Здесь у нас малыши, оставленные в яслях по контракту до шести месяцев, — объяснила она. — Через несколько дней их всех уже разберут по домам.

Она поудобнее устроила младенчика в его стеклянной «каютке», дала ему соску, что-то переключила снаружи ящика, отчего подстилка внутри вроде как сгорбилась в двух местах, поддерживая малыша, чтобы не барахтался, пока будет есть свое молочко. Закрыв крышку, девушка прошла к другому кубику.

— Я лично считаю, — сказала она, — что шестимесячный контракт лучше всего. Когда ребенку год, он уже в состоянии осознать перемену. А этим пока все равно, кто подойдет на крик и их приласкает. И в то же время шесть месяцев — достаточный срок, чтобы ребенок уже чему-то научился и чтобы снять с матери самую тяжелую нагрузку. Мы-то уже привыкли с маленькими работать, все о них знаем, да еще работаем в смену, а не «всю ночь на ногах у кроватки его»… И потому мы не вспыльчивы, никогда на малышей не кричим. Ребенок ведь все понимает, хотя и не умеет говорить. Верите? Все-все понимает! И окриками можно так ему психику исковеркать, что потом, когда подрастет, он свои обиды на окружающих выместит, да еще как! Ну что, красавчик, — продолжала она, обращаясь уже не ко мне, — теперь тебе получше? Спать хочешь, да? Полежи, полежи спокойно, а Марта подержит тебя рукой, пока не уснешь.

Она немного задержалась у этого младенца, а потом, забрав у него свою руку, закрыла ящик и помчалась к следующему.

— Малыши еще не знают, что такое время, — сказала она, вынимая из стеклянной колыбельки ее обитателя, который уже заходился в яростном крике. — Если хотят ласки, так прямо сейчас. Они же пока не знают, что…

Тут сзади к ней подошла женщина постарше.

— Слушаю вас, сестра?

— С кем это вы болтаете? Правила…

— Да, но… Это — гостья директора.

Старшая пронзила меня холодным, скептическим взглядом.

— И директор направил вас именно сюда?

Пока я лихорадочно выбирала один из трех вариантов ни к чему не обязывающего ответа, меня выручило само Провидение. Нежный, как бы идущий сразу отовсюду, голос объявил:

— Мисс Подкейн Фриз просят пройти в кабинет директора. Мисс Подкейн Фриз, пожалуйста, пройдите в кабинет директора.

Я тут же задрала нос и важно сказала:

— Это меня. Сестра, не будете ли вы любезны позвонить директору и сказать, что мисс Фриз сейчас будет? — и удалилась с подчеркнутой торопливостью.

Директорский кабинет был в четыре раза больше и раз в шестнадцать солиднее, чем у нас в школе. Сам директор оказался смуглым коротышкой с седенькой эспаньолкой и обеспокоенным выражением лица. Кроме него с дядей Томом в кабинете присутствовал тот самый крючкотворишка, которому так здорово от папочки неделю назад досталось. И еще… Кларк!

Этот-то здесь как оказался? Хотя у него какая-то врожденная тяга к местам, где пахнет жареным…

Братец на меня этак безучастно покосился; я ему кивнула и отвернулась, директор со своим юристом-муристом встали, а дядя Том, оставаясь сидеть, сказал:

— Это — доктор Хайман Шенштейн, это — мистер Пун Ква Ю, а это — моя племянница, Подкейн Фриз. Ты садись, родная; не бойся, не укусят. Тут директор хочет тебя кое-чем порадовать.

— Я не думаю… — вскинулся крючкотворишка.

— Точно, — согласился дядя Том, — нечем потому что. Иначе бы понимали: если бросить в лужу камень, пойдут круги по воде.

— Но… Доктор Шенштейн! Документ, подписанный профессором Фризом, обязывает его к неразглашению, за это им получена компенсация — как установленная, так и дополнительная. Таким образом, ущерб нами был признан и возмещен! Налицо попытка шантажа! Я…

Вот теперь дядя Том встал — да так, словно раза в два выше вырос! А уж усмешку его — не дай бог во сне увидеть…

— Что там за слово вы сказали?

Тут юристу стало не по себе.

— Я… Вероятно, я оговорился… Я имел в виду…

— Я прекрасно понял, что вы имели в виду, — загремел дядя Том. — И три свидетеля, здесь присутствующих, тоже! И так уж получается, что на нашей свободной — пока что — планете всякий безответственный болтун вполне может получить картель с утренней почтой! И только потому, что я с возрастом растолстел малость, я ограничусь тем, что сдеру с вас через суд последнюю рубаху. Пошли, ребятки.

— Том, — поспешно сказал директор, — сядь ты, ради бога! А вы, мистер Пун, не суйтесь, когда не просят! Том, ты же отлично знаешь, что нет у тебя права ни вызывать его на дуэль, ни подавать на него в суд. То, что он сказал — он сказал мне как адвокат в частной беседе с клиентом.

— У меня есть право для того, другого и всего сразу. Вопрос в том, как решит суд — а это мы узнаем сразу же, как только он огласит решение.

— Ага. А заодно на всю Систему растрезвоним о том, что, как ты отлично понимаешь, я не могу предавать гласности. И только потому, что мой юрист в силу чрезмерного усердия сказал какую-то ерунду? Мистер Пун…

— Но я ведь сказал, что готов взять свои слова обратно!

— Сенатор?

Дядя Том сухо поклонился мистеру Пуну.

— Ваши извинения приняты, сэр. Вы не имели в виду меня оскорбить, и я не принимаю ваших слов на свой счет, — тут дядя Том весело ухмыльнулся, распустил, как обычно, брюхо и заговорил в нормальном тоне. — Ну что ж, Хайми, давай продолжим преступные махинации. Что скажешь?

— Юная леди, — осторожно начал д-р Шенштейн, — как мне только что стало известно, накладка в планировании вашей семьи, целиком и полностью лежащая на нашей совести, к глубокому нашему сожалению, послужила причиной сильнейшего разочарования для вас и вашего брата.

— Еще бы, — боюсь, не слишком любезно ответила я.

— Да. Как выразился ваш дядюшка, от нашего камня разошлись круги. И эти круги могут очень просто утопить нашу фирму, подмочив, так сказать, ее репутацию. Наш бизнес, мисс Фриз, суть бизнес особого сорта. На первый взгляд это самые обычные инженерные работы, совмещенные с функциями няньки. Фактически же мы имеем дело с самыми первичными человеческими чувствами. Поэтому стоит нам допустить хоть малейшие сомнения в нашей честности и добросовестности… — он беспомощно всплеснул руками. — После этого нам и года не продержаться. Я могу детально объяснить, каковы причины досадной оплошности в отношении вашей семьи; наглядно продемонстрировать, сколь мала была ее вероятность и как эта вероятность впредь приблизится к нулевой в силу разработки нами новых методик… И тем не менее, — он скроил жалостную, беспомощную мину, — стоит вам просто-напросто рассказать всем чистую правду о том, что произошло… Нам конец.

Мне стало так жаль его, что я чуть не заорала, мол, даже во сне никому не проговорюсь, и черт с ним, что их ошибочка положила конец всем моим надеждам, но тут в разговор вступил Кларк:

— Осторожно! Мины!

Опомнившись, я молча выдала директору каменное лицо. Кларк — он такой, он нутром чует, что в его интересах, а что нет.

Д-р Шенштейн отмахнулся от вякнувшего было что-то мистера Пуна и продолжал:

— Однако я, юная леди, вовсе не вправе просить вас о молчании, а вы, как сказал ваш дядюшка, сенатор Фриз, пришли сюда не затем, чтобы шантажировать нас, а посему торг здесь неуместен. Компания «Марсополисские ясли» никогда не остается в долгу, даже если не давала никаких долговых расписок. Итак, я пригласил вас сюда с тем, чтобы обсудить, как мы можем возместить тот ущерб, который безусловно — хотя и без всякого злого умысла с нашей стороны — причинен вам и вашему брату. Ваш дядюшка говорит, что предполагал ехать вместе с вами и вашими родителями, но теперь улетает ближайшим рейсом «Треугольника». Если я не ошибаюсь, как раз через десять дней стартует «Трайкорн». Не будете ли вы чувствовать себя менее ущемленной, если мы оплатим вам и вашему брату круговое путешествие «Треугольника» в первом классе?

Не буду ли я?! «Уондерласт» — одно название что космический корабль, и то на Землю летает; хотя на самом-то деле это старый, медлительный грузовоз. А у «Треугольника» — настоящие дворцы, а не корабли, это любой ребенок знает! Я только и смогла, что кивнуть в ответ.

— Вот и замечательно! Приняв наш подарок, вы доставите нам истинное удовольствие. Смею надеяться, и сами получите от него удовольствие не меньшее. Но… Юная леди, могу ли я просить вас — нет-нет, без всяких условий; просто ради добрых отношений — о некоторых заверениях относительно неразглашения нашей досадной оплошности?

— Э-э… Но я полагала, это входит в условия соглашения…

— Нет-нет, никаких соглашений! Как верно заметил ваш дядюшка, путешествие мы вам должны в любом случае.

— Что вы, доктор — перед отъездом всегда хлопот выше головы, и у меня просто не будет времени кому-нибудь говорить о каких-то оплошностях, в которых вы к тому же скорее всего и не виноваты.

— Благодарю вас, — он повернулся к Кларку. — А ты, сынок, что скажешь?

Кларк терпеть не может, когда его так называют, однако на сей раз чувствам воли не дал и на вопрос ответил вопросом:

— А как дорожные расходы?

Д-р Шенштейн болезненно сморщился.

— О! — заржал дядя Том. — Вот это молодец! Я тебя предупреждал: он у нас прожорливее крокодила. Далеко пойдет, если не отравят вовремя.

— Так что вы можете предложить?

— Погоди, Хайми. Кларк! Смотреть в глаза! Или ты будешь продолжать свои штуки, и я запихаю тебя в бочонок, а кормить стану через дырку для крана, чтобы ты никому ничего не смог рассказать, — а сестра поедет без тебя; или ты примешь эти условия. По тысяче… Нет, по полторы тысячи каждому на дорожку, и ты во всю свою жизнь даже не заикнешься об этой путанице — иначе я лично с помощью четырех крепких, жесткосердых сообщников отрежу тебе язык и скормлю его кошке. Так как?

— Мне еще с ее доли десять процентов следует. Сама бы она не додумалась…

— Никаких процентов! Это мне надо бы с тебя за все это дело комиссионные содрать. Ну?

— Ладно, согласен.

Дядя Том поднялся.

— Готово дело, док. Конечно, он у меня хреновато воспитан, однако положиться на него можно, а о сестре его — и говорить не приходится. Стало быть, не бери в голову. И вы, Ква Ю, можете дышать — разрешаю. Док, чек пришли ко мне завтра утром. Айда, ребятки.

— Благодарю тебя, Том. Если уместно так выразиться, чек будет у тебя дома еще до твоего прихода. Э-э… Можно еще вопрос?

— Валяй, док.

— Сенатор… Вы попали на Марс задолго до того, как я появился на свет; про вашу молодость я ничего не знаю — помимо общеизвестных легенд да статейки из «Кто есть кто на Марсе». За что вас сюда сослали? Если, конечно, сослали…

Мистер Пун в ужасе втянул голову в плечи. Мне тоже стало не по себе. Но дядя Том не обиделся. Он от души рассмеялся и ответил:

— Замораживание младенцев в корыстных целях. Но мне это зазря пришили, я такими штуками никогда не промышлял. Пошли, ребятишки. Пора линять из этого вурдалачьего логова, пока в подземелье не сволокли.

Ночью, уже лежа в кровати, я мечтала в полусне о предстоящем путешествии. Даже мама с папочкой не возражали — дядя Том все уладил по фону еще до моего прихода домой… Тут из детской раздался плач; я поднялась и пошлепала туда. Плакал Дунканчик, кроха моя милая. Он пока что был сухой, просто одиноко стало… Я взяла его на ручки, крепко-крепко к себе прижала; он полопотал немного по-своему, а потом описался. Пришлось менять ему пеленки.

По-моему, он ничуть не хуже тех младенчиков в яслях. Может, даже лучше, не беда, что на пять месяцев младше и глазки у него разбегаются. Я его уложила в кроватку — он тут же засопел — и отправилась к себе…

Стоп! «Треугольник» получил свое название оттого, что занимается перевозками на трех ведущих планетах Системы, однако маршрут зависит от того, как в данный момент расположены Марс, Земля и Венера…

Я помчалась в гостиную, отыскала, слава те господи, сегодняшний «Боевой Клич», сунула его в проектор, перемотала на космофлотские новости, нашла расписание…

Да, да, да! Я не только на Земле побываю — я еще и на Венеру попаду!

Венера! Интересно, мама разрешит? Нет, лучше ей сейчас ничего не говорить. Заодно и дядя Том, когда мы там окажемся, станет посговорчивее.

Только вот без Дункана я, наверное, скучать буду, без куколки моей маленькой…

Глава 4

Уф! Уже несколько дней совсем не оставалось времени на дневник. Это же немыслимое дело — приготовить все за десять дней! Я бы и не успела, но, к счастью, большинство процедур — прививки от земных вирусов, фотографии, документы — были приготовлены еще до того, как Все-Уже-Было-Рухнуло. Да и мама вышла-таки на время из своего атавистического столбняка и много в чем помогла. Даже к малышам на крик бросалась, оставляя меня, всю в булавках, не сразу, а только через две-три секунды.

Не знаю уж, как готовился к отъезду Кларк и готовился ли вообще. Он все так же молча болтался по дому и на все вопросы отвечал угрюмым бурком, если вообще отвечал. Нельзя сказать, что и дядя Том развил бурную деятельность. За эти сумасшедшие десять дней я его видела лишь только два раза (клянчила у него по чуть-чуть от багажного лимита, и дорогой мой дядечка, конечно же не отказал!), и оба раза приходилось вытаскивать его из-за карточного столика в Клубе Сохатых. Я спросила, как же он намерен успеть все сделать до отъезда, если без конца играет в карты, а он ответил:

— Что значит «как»? Я уже все сделал — новую зубную щетку купил!

Тут я его обняла и сказала, что он дикий, как миллион самых диких медведей, а он засмеялся и взъерошил мне волосы. Интересно, настанет ли у меня когда-нибудь «надоеданс» от космических путешествий? Я ведь буду астронавтом. Но папочка говорит, половина удовольствия от путешествия заключается именно в сборах… Нет уж, мне такого удовольствия и даром не надо!

В конце концов мама доставила-таки меня в городской космопорт со всеми вещами и бумагами — билетами, медсправками, опекунскими правами дяди Тома, деньгами в валютах всех трех планет, туристскими чеками, свидетельством о рождении, разрешением полиции, освобождением от пошлин и еще не помню чем. Под мышкой я тащила сверток с вещами, которые не соизволили вместиться в чемоданы; одна шляпка была у меня на голове, а другая — в руках. Все остальное уложилось в лимит буквально грамм в грамм.

(И куда только подевалась эта вторая шляпка?! Я же ее из рук не выпускала — и все-таки на борт поднялась уже без нее. О чем ни секунды не жалела.)

Прощание вышло нервным и слезливым. Провожали нас не только мама с папочкой (папочка меня крепко обнял, а я обхватила его обеими руками и даже на секунду расхотела улетать). В порт, точно снег на голову, заявились около трех десятков моих одноклассников. Двое впереди тащили большой транспарант:

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ, ПОДКЕЙН!

Меня перецеловали столько раз, что хватило бы для приличной эпидемии, будь хоть один из нас нездоров. Поцеловали даже те мальчики, которые раньше об этом и думать не могли! Хотя в том, чтобы меня поцеловать, ничего особенного нет, если данный акт производится в условиях конфиденциальности и взаимного одобрения. Я считаю, инстинкты нужны не меньше чем разум.

В процессе прощания у меня сломался корсаж — папин подарок к поездке, — но я этого не заметила, пока не поднялась на борт парома. Наверное, и шляпку тогда же посеяла — не знаю точно. И сверток этот несчастный потеряла бы; спасибо, дядя Том взял его себе. Были еще газетчики, но это — ради дяди Тома; моя скромная персона их не интересовала. И тут вдруг оказалось, что нам надо сию же секунду мчаться на борт — паром ждать не может, он должен стартовать точно в назначенное время, хоть Деймос и движется по своей орбите гораздо медленнее, чем Фобос. Писака из «Боевого Клича» все никак не отставал от дяди — он желал знать его мнение о приближающейся Конференции Трех Планет, но дядя Том ткнул себя пальцем в кадык и просипел:

— Анхина.

И на борт мы поднялись последними — за нами сразу же задраили люк.

Вероятно, дядя Том подхватил где-то самую скоротечную ангину в мире: по дороге в порт он еще разговаривал нормально, а сразу после посадки от нее уже и следа не осталось.

Все рейсы паромов похожи друг на друга как две капли воды. Нынешний был точно таким же, как тот, когда нас возили на Фобос. Рывок, нарастающий рев двигателей; в кресло вдавливает так, что вздохнуть невозможно, тем более — пошевелиться, а затем сразу невесомость… Невесомость — вообще состояние жутко странное; нереальное какое-то. Желудок ведь не железный; даже если не тошнит, все равно приятного мало. Слава богу, меня почти не укачивает.

На Деймосе — все равно что в невесомости: у спутников Марса притяжение почти неощутимое. Здесь нас обули в сандалии с присосками, и стало полегче. На Фобосе было точно так же, однако в остальном сходства никакого. Нет, природа ни при чем. Дело в том, что Фобос, как всем известно, принадлежит Марсу, и для его посещения не нужно соблюдать никаких формальностей. А Деймос — имеет статус вольного порта под юрисдикцией Комитета Межпланетного Тройственного Союза. И знаменитый преступник, за чью голову в Марсополисе назначена награда, спокойно может пересесть здесь на любой корабль — прямо под носом у наших полицейских, а они даже пальцем его тронуть не имеют права! Прежде они обязаны проделать множество длинных, нудных процедур: протащить дело через Межпланетный Верховный Суд, который находится на Луне, то есть практически выиграть дело до ареста обвиняемого, доказав, что имеет место нарушение законов всего МТС, а не только марсианских, и уж потом просить уполномоченных Комитета арестовать осужденного. Если, конечно, он такой дурак, что до сих пор ошивается на Деймосе.

Теоретически я все это знала раньше — Деймосу было посвящено полстраницы в учебнике «Краткий курс марсианского обществоведения», глава «Экстерриториальность», — а едва мы сошли с парома, у меня образовалась уйма времени, чтобы такое положение дел оценить с практической точки зрения. Не успели мы шагу ступить, как обнаружилось, что все пассажиры заперты в зале с лицемерным «Добро пожаловать!» над дверью. Здесь нам надлежало ждать, пока нас не начнут «досматривать». Одна из стен была прозрачной, за ней была площадь, по площади сновали взад-вперед целые толпы народу, все шли куда-то по своим интересным и загадочным делам, а тут изволь сидеть на чемоданах и скучать.

Вообще-то у меня характер мирный и с человеколюбием все в порядке, но с каждой минутой я злилась все сильнее и сильнее.

Не для того, черт побери, моя родная мама все это строила, чтобы меня здесь теперь запирали, будто белую мышь в виварии!

Правда, мама только реконструировала Деймос. Строили его марсиане, использовав первый же подходящий астероид. Однако несколько миллионов лет назад космос им наскучил, они увлеченно взялись выяснять, каким бы образом объять необъятное, и маме пришлось почти все переделывать заново. Деймос к этому времени был черт знает в каком состоянии, так сказать, начать и кончить, и все, что только видно было сквозь стеклянную стену, было плодом воображения и инженерного гения моей мамы.

Злость усиливалась. Кларк слинял куда-то в угол и секретничал там с каким-то типом, я его раньше никогда не встречала. При всей своей ненависти к роду человеческому братец всюду находит знакомых — личных или заочных. Иногда кажется, что он состоит в каком-то жутко конспиративном тайном обществе. Например, никогда не приводит своих знакомых домой. Стесняется их, что ли?

Вот если скучно злиться в одиночестве, лучше Кларка компании не найти. Он, когда не занят, всегда рад присоединиться к ругани в чей-нибудь адрес. Даже объяснит, почему этот объект куда как мерзопакостнее, чем ты думаешь. Но сейчас Кларк был занят, оставался только дядя Том. Ему я и пожаловалась на несправедливость, которую над всеми нами творят. Это ж надо — свободных марсианских граждан на марсианском же спутнике держать взаперти, будто скотов бессловесных! И только потому, что в правилах на стене сказано: «Пассажиры должны ожидать досмотра в зале ожидания. Распоряжение Комитета по МТС номер такой-то».

— Тоже мне, политики! Я бы и то куда лучше все организовала!

— Точно, — серьезно согласился дядя, — только ты чуток недопонимаешь…

— Все я отлично «допонимаю»!

— Ошибаешься, детка. По твоему разумению, нет никаких причин держать тебя здесь до самой посадки и не давать тебе бегать по магазинам в свое удовольствие. Все правильно, никому в этом никакой корысти нет. Ты отлично могла бы все время радовать портовых лоточников, соря деньгами направо и налево, ошибочно полагая, что их безделушки стоят — дешевле некуда. И вот ты хаешь политиков и думаешь, что во всем разобралась.

Он вздохнул.

— Но ты просто не понимаешь; политики — не зло, политика — величайшее достижение человечества. Хороша политика — все просто замечательно. Плоха — все равно хорошо.

— Вот этого я точно не понимаю!

— А ты подумай. Политика — не что иное, как способ улаживать дела без драки. Конечно, приходится из-за каждой мелочи спорить до хрипоты, искать приемлемый компромисс. Каждая из сторон считает, что в прогаре именно она, однако после бесконечной говорильни все-таки находится вариант, который удовлетворит всех, причем для этого не надо никому расшибать лоб. Вот что такое политика. Конечно, есть и другой способ разрешить спор — расшибить-таки несколько лбов. Так оно и выходит, когда одной из сторон надоедает спорить. И поэтому даже плохая политика хороша. Без нее кто-нибудь применил бы силу. А за этим всегда стоит чья-то боль.

— Ага. Ну не забавно ли от ветерана революции слушать такие вещи? Дядя Том, ты ведь, говорят, был одним из тех кровожадных головорезов, которые начали стрельбу? Или папочка неправ?

— Ну, — усмехнулся дядя, — я-то только смотрел, как бы самому не подставиться. Правильно. Если спорить бесполезно, надо драться. Наверное, только тот, кто побывал под обстрелом, до конца понимает насколько лучше, чтобы все решилось миром, чем ежели тебе голову продырявят.

Дядя помрачнел и сразу стал совсем старым.

— Труднее всего — решать, когда спорить, а когда драться.

Тут он улыбнулся и снова стал прежним дядей Томом.

— Драку изобрели не люди, она задолго до нас существовала. Но люди изобрели политику. Понимаешь, лапа, хомо сапиенс — самый хитрый, хищный, безжалостный и смертоносный зверь во всей Системе. Однако именно он изобрел политику, именно он выдумал способ сосуществовать не убивая друг друга! Так что никогда не ругайся словом «политика».

Мне стало совестно.

— Больше не буду, дядя Том.

— Бу-удешь, куда ты денешься. Может, лет через двадцать или тридцать… Во, во! Гляди, гляди, лапушка, вон он, твой оскорбитель! Бюрократ, ставленник нелюдей-политиканов! Это он от их имени жестоко и несправедливо лишил тебя свободы! А ну, сорви с него очки! Чтоб знал, что его правила ни фига не значат!

Я с достоинством промолчала. Дядю Тома никогда точно не поймешь, серьезно он говорит или шутит. Он просто обожает меня дурачить, пока я не почувствую себя круглой дурачиной. На пороге нашего загона для скота появился уполномоченный КМТС и принялся оглядывать нас, точно служитель в зоопарке, когда он проверяет обезьяньи клетки на предмет чистоты.

— Просьба приготовить паспорта! — рявкнул он. — С дипломатическими — вне очереди! — Тут он заметил дядю. — Сенатор.

Дядя Том покачал головой.

— Я неофициально.

— Как пожелаете, сэр. Просьба ко всем — построиться в порядке, обратном алфавитному!

Этот чертов обратно-алфавитный отбросил нас в самый конец. Ожидание растянулось на два с лишним часа: пассажиров впереди стояла уйма, у каждого — паспорт, медсправки, багаж, то, се — и все это надо проверять… Марсианская Республика не берет пошлин за вывоз, но много чего нельзя вывозить без особого разрешения.

Например, марсианские древности (поначалу-то тащили все, что только могли, и теперь множество раритетов хранится под семью замками в Британском Музее и Грановитой Палате; я слышала, как папочка возмущался по этому поводу), некоторые наркотики и всякое такое. Кое-что — например, оружие — можно везти, но на время перелета надо сдавать суперинтенданту.

А Кларк тем временем шнырял возле таможенников и высматривал примеры наиболее типичных нарушений правил пассажирами. С самого начала всем раздали длиннющий список недозволенных вещей — надо сказать, захватывающее чтение! Думать не думала, что на свете столько всего незаконного, аморального и опасного… Когда мы, представители семьи Фриз, подошли наконец к барьеру, инспектор единым духом выпалил:

— Очемымеетезаявить?

Наверное, он был с Марса, так как сразу узнал дядю:

— Ух ты! Добрый день, сенатор! Для меня большая честь… Что ж, думаю, ваши чемоданы и открывать не стоит. Молодые люди — с вами?

— Вы уж лучше откройте, — посоветовал дядя Том, — вдруг я решил подбросить немного оружия нашим дочерним организациям… А ребятишки — мои племяши, но за них ручаться не стану. Те еще бандюги. Особенно эта крошка — прямо тут, пока все ждали, призывала к ниспровержению власти.

Инспектор разулыбался:

— Думаю, вам-то, сенатор, можно позволить несколько стволов. Вы-то знаете, что это такое. А вы, ребятишки? О чем имеете заявить?

И только-только я с ледяным спокойствием ответила:

— Мне не о чем заявлять…

Но тут Кларк Кларк ляпнул:

— Ну да! — и заскрипел своим противнющим голосом. — Два кило звездной пыли! А чье это собачье дело? Я ее купил за свои деньги и черта с два кому позволю замылить!

Сказано это все было наинаглейшим тоном, а уж физиономия его просто напрашивалась на пощечину.

Что тут началось! Инспектор как раз собирался заглянуть — просто формально — в одну из моих сумок, а этот мелкий поросенок поднял всех на уши. Стоило ему сказать «звездная пыль» — и рядом, точно из-под земли, выросли еще четыре инспектора. Двое, судя по акценту, были с Венеры, а еще двое, наверное, с Земли.

Для людей, живущих на Марсе, звездная пыль ничего особенного из себя не представляет. Марсиане испокон веков пользуются ею, как люди табаком, только безо всяких плохих последствий. Черт их знает, что они в ней находят. Некоторые из наших песчаных крыс переняли от марсиан эту привычку, но мы всем классом под надзором учителя биологии пробовали, и — никакого эффекта. Лично у меня только нос заложило до самого вечера, а так — ровным счетом ноль в квадрате.

Однако венерианцы, то есть аборигены, дело другое. Раз попробует — и готов маньяк-убийца; на все пойдет, лишь бы еще достать. На тамошнем черном рынке звездная пыль стоит бешеных денег, а за хранение — без всякого суда пожизненно ссылают на спутники Сатурна.

Таможенники завертелись вокруг Кларка, точно растревоженные осы! Однако, сколько ни смотрели, ничего в багаже не нашли. Тогда дядя Том сказал:

— Инспектор! Могу я внести предложение?

— Конечно, господин сенатор!

— Племяшок мой, к великому моему стыду, поднял тут большой переполох… Чего бы вам не отвести его в сторонку — я лично заковал бы его в кандалы — и не пропустить пока остальных?

Инспектор заморгал.

— Думаю, это замечательная мысль.

— И я бы вам был ужасно благодарен, если бы вы со мной и с племянницей закончили. А то только всем мешаем.

— О, в этом нет надобности.

Инспектор закрыл мою сумку, в которую было полез, и быстро проштамповал весь наш багаж.

— Не стоит рыться в нарядах юной леди. А вот такого дошлого молодого человека не помешает обыскать с ног до головы и вдобавок посмотреть на просвет.

— Валяйте.

Мы с дядей прошли мимо еще нескольких столов — финансовый контроль, всякие там миграции, коммуникации, коммутации — и наконец вместе с багажом отправились на центрифугу, взвешиваться. На покупки не осталось ни минуты.

В довершение всех обид оказалось, что я вместе с багажом на три с лишним килограмма тяжелее нормы. Что за черт? На завтрак съела куда меньше обычного, а после даже не пила ничего: меня хоть и не тошнит в невесомости, но пить в таких условиях — то еще развлечение. Обязательно попадет куда-нибудь не туда, и — поехало…

Я уже хотела возмутиться, заявить, что весовщик слишком сильно раскрутил центрифугу, но вовремя вспомнила, что за точность наших домашних весов тоже поручиться не могу.

Дядя Том полез за бумажником.

— Сколько с нас?

— Н-ну… — замялся весовщик, — давайте вначале вас, господин сенатор, крутанем.

Дядя потянул на целых два кило меньше лимита. Весовщик пожал плечами.

— Все в порядке, господин сенатор. Тут еще двое были в минусе, так что, я полагаю, можно не обращать внимания. Если что, я дам знать суперинтенданту, но скорее всего, норму не превысим.

— Благодарю вас. Как, вы сказали, вас зовут?

— Майло. Майлс М. Майло. Ложа Стервятников, номер семьдесят четыре. Вы, может, видели нашу показательную команду на слете легионеров два года назад? Я был левым замыкающим.

— Ну как же, как же!

Они пожали друг другу руки — тем особым способом, который, как они почему-то думают, простым смертным неведом — и дядя Том сказал:

— Ну что ж, спасибо тебе, Майлс. Счастливо.

— Не за что… э-э… Том. Нет, не беспокойтесь о своем багаже, — мистер Майло нажал у себя за барьером кнопку. — Эй, на «Трайкорне»! Пошлите кого-нибудь за багажом сенатора! Да поскорее!

Мы прошли к вакуум-капсулам, чтобы ехать на посадку. Пока нам меняли сандалии с присосками на магнитные пластинки, пристегивающиеся к подошве, мне подумалось: а ведь стоило дяде Тому только захотеть воспользоваться своими правами и привилегиями, и нас бы ни на минуту нигде не задержали…

Однако путешествовать в компании «очень важной персоны» в любом случае куда как удобно. Даже если эта самая ОВП — всего лишь твой собственный дядя Том, чей живот ты в детстве немилосердно использовала в качестве батута. В наших билетах было написано просто «Первый класс», но поместили нас в то, что они называли «К.В.К.», то есть в «Каюту владельца корабля». Какая там каюта — настоящий номер-люкс! Три спальни плюс гостиная…

Потрясающе!

Но поначалу у меня не было времени восхищаться всем этим великолепием. Едва закрепив наш багаж, матросы пристегнули нас ремнями к креслам у одной из стенок гостиной. Судя по всему, эта стенка должна бы быть полом, но сейчас стояла почти вертикально — хотя притяжение на Деймосе почти не чувствуется, но все же оно есть. Тут завыла сирена, в дверь втащили Кларка и пристегнули его к третьему креслу. Братец был взъерошен, однако вид имел победный и наглый.

— А вот и наш контрабандист, — добродушно отметил дядя. — Ну как? Нашли чего?

— Было бы, что искать…

— Так я и полагал. Хоть попотеть-то заставили?

Кларк только презрительно присвистнул.

Лично я ему не поверила. Говорят, если инспекция имеет что-нибудь особенное против пассажира, обыск может стать процедурой жутко неприятной, хотя все будет точно по закону. Ничего, Кларку невредно бы «попотеть». Хотя, посмотреть на него — он там просто развлекался от души…

— Кларк, — сказала я, — зря ты лгал инспектору. Дурак ты, и шутки у тебя самые что ни на есть дурацкие.

— Не нуди, — огрызнулся этот поросенок. — Если я и везу чего такого, пускай ищут — им за это жалованье платят. А то — ишь!.. «Очемымеете»… Вот уж дурацкий вопрос! Кто же станет сам на себя заявлять?

— И все равно. Будь здесь папочка…

— Подкейн…

— Что, дядя?

— Брось ты его, ради бога, а то старт пропустишь.

— Но… Хорошо, дядя.

Давление слегка упало, последовал внезапный толчок — нас, конечно выкинуло бы из кресел, кабы не ремни, но все же тряхнуло потише, чем на пароме; на несколько секунд мы потеряли вес, а затем последовала мелкая, теперь уже не прекращающаяся тяга в том же направлении, что и сначала.

Каюта начала вращаться — медленно, почти незаметно, только голова немного закружилась.

Потихоньку-полегоньку наш вес увеличился. Минут через двадцать я уже весила столько же, сколько и дома. К этому моменту пол, который сначала был стеной, принял почти горизонтальное положение. Но не совсем.

Дело вот в чем. Первый толчок — это деймосские буксиры вывели «Трайкорн» на орбиту. Много времени это не занимает: «худышка» вроде Деймоса даже такую громадину, как «Трайкорн», притягивает слабо; проблема только в том, чтобы сдвинуть ее огромную массу с места.

Ну, а потом капитан «Трайкорна» запустил свои собственные двигатели с ускорением всего в 0,1 g. На таких кораблях во время полета двигатели работают постоянно; «Трайкорн» — не из тех посудин, что неделями и месяцами болтаются по экономичным траекториям, а пассажирам — хочешь не хочешь — приходится все это время проводить в невесомости. Он движется быстро — даже 0,1 g обеспечивает потрясающую скорость.

Но вот на комфорт для пассажиров, привыкших к большей силе тяжести, этой одной десятой не хватит. Поэтому, едва корабль лег на курс, капитан придал ему вращение вокруг продольной оси и наращивал скорость вращения до тех пор, пока центробежная сила в векторном сложении с ускорением не обеспечила нам марсианские 0,37 g — по крайней мере, в каютах первого класса.

Однако пол так и не станет строго горизонтальным, пока мы не прибудем на Землю: корабль сконструирован так, что полы станут строго горизонтальными, только когда центробежная сила и ускорение дадут в сумме 1 g, то есть земную норму.

Может, я объясняю не совсем точно, сама в школе толком не разобралась и не могла разобраться, пока не посчастливилось, наконец, попасть в рубку управления, посмотреть, как работает вся эта система и как рассчитывается центробежная сила. «Трайкорн», как и все корабли этого типа — «Трайс», «Триада», «Триангулюм» и «Триколор», — огромный цилиндр. Ускорение направлено вдоль продольной оси цилиндра, а центробежная сила ей, конечно, перпендикулярна. В сумме они создают искусственную гравитацию для пассажирского отделения; поскольку ускорение постоянно, а скорость вращения — нет, пол может располагаться горизонтально только при определенной скорости вращения.

Для того чтобы довести гравитацию в пассажирском отделении до 1 g, «Трайкорн» должен совершать 5,42 оборота в минуту — мне капитан так сказал. Я потом и сама пересчитала — вышло то же самое. Пол нашей каюты отстоит от продольной оси корабля метров на тридцать, так что все верно.

Как только пол сделался полом, а по радио объявили, что корабль лег на курс, я отстегнулась и помчалась в коридор. Даже чемоданов не разобрала — очень уж хотелось поскорее осмотреть корабль.

Да, скажу я вам, если кто изобретет приличный дезодоратор для космолетов, ему, наверное, памятник при жизни поставят! А то ведь — черт знает что! Нет, конечно, надо отдать должное, все же здесь они стараются: воздух после каждого цикла прогоняют сквозь фильтры, очищают, ароматизируют, озонируют, а уж кислород, добавляемый после поглощения углекислого газа, чище младенческих помыслов — он получается прямо на корабле, как побочный продукт фотосинтеза растений в оранжерее. Словом, воздух так чист — хоть медаль от Общества За Искоренение Злодейских Помыслов присуждай.

К тому же громадное количество матросов без конца что-то драят, чистят, полируют, стерилизуют, ничего не скажешь — стараются они, стараются…

И тем не менее даже новенький лайнер-суперлюкс, вроде «Трайкорна», воняет жутко! Тут и человеческий пот, и всякие стародавние грехи с легким привкусом гниющей органики, несчастных случаев и прочих, не к столу будь сказано, штук. Я раз ходила с папочкой на раскопки древнего марсианского погребения и теперь отлично знаю, зачем у ксеноархеологов всегда под рукой противогазы… Так вот, на космическом корабле запашок еще похлеще.

И суперинтенданту жаловаться без толку. Он выслушает с дежурной улыбочкой на лице и пошлет матроса опрыскать каюту какой-то ерундой, отчего, кажется, просто нюх на время теряешь. Не заблуждайтесь относительно любезной улыбки — сам-то он никаких таких запахов не чует, ведь он годами живет на корабле в этой вони. Вдобавок он еще точно знает, что воздух чист, потому что так показывают приборы. Любой профессионал-косматик вам именно так и скажет.

А то, что пассажиры жалуются на «невыносимую вонь», — для него дело привычное, поэтому он просто одаривает их сочувственной улыбкой и создает какую-то видимость деятельности.

Нет, я лично жаловаться не ходила. Если уж я намерена прибрать этот корабль к рукам, нельзя с первого же дня прослыть придирой. А некоторые жаловались — и я их прекрасно понимаю. От этих запахов даже как-то слабеет желание стать капитаном космолета.

Но ничего. Дня через два корабль как будто несколько отмыли, а еще через некоторое время я уже не вспоминала ни о каких запахах. Понятно, почему никто из экипажа не может унюхать, на что пассажиры жалуются. Их рецепторы просто не реагируют на привычные раздражители, как киберстанции слежения не принимают во внимание объекты, чьи траектории заранее заложены в их память.

Нет, запахи никуда не делись. Наверное, они так въелись в полированный металл, что исчезнут только когда корабль разберут и переплавят. Слава богу, человеческая нервная система ко всему может приспособиться.

Во время первого обхода «Трайкорна» моя нервная система как-то не шибко торопилась приспосабливаться. Хорошо еще, я мало ела и совсем не пила за завтраком. Желудок пару раз настоятельно требовал внимания, но я ему твердо сказала, что корабль нужно обследовать поскорее и времени на потакание слабостям — жалобам плоти бренной — у меня нет.

Что ж, «Трайкорн» оказался очень даже милым. Совсем как в рекламных проспектах (разве что про запах в них ничего не говорилось). Танцевальный зал был просто шикарным и таким большим, что можно заметить, как пол закругляется согласно форме корабля, однако, когда идешь по нему, никаких закруглений не чувствуешь. Танцзал — единственное на корабле помещение, где пол всегда пол, с какой бы скоростью ни вращался корабль, его специально устанавливают под нужным углом. А в холле вместо потолка — экран с изображением звездного неба! Хочешь — переключай на голубое, с тучками, без тучек… Но, к сожалению, какие-то старые клячи уже освоили диваны в холле и чесали там языки.

И салон-ресторан тоже был ничего себе — только, пожалуй, маловат. Тут я вспомнила, что реклама предупреждала: питание может быть организовано в две смены — и сразу же помчалась к себе, поторопить дядю Тома, пока все лучшие места не позанимали.

Дядя, как выяснилось, куда-то слинял. Я заглянула во все три спальни и нигде его не нашла, зато обнаружила, что ко мне забрался Кларк! Он как раз закрывал мой чемодан!

— Куда залез?! — завопила я.

Он аж подпрыгнул и мигом прикинулся дурачком.

— Да так… Я только глянул, нет ли у тебя таблеток от тошноты.

— Ага! И все вещи перерыл!

Я тронула его щеку — нет, температура нормальная.

— Ты отлично знаешь, у меня таблеток нет и быть не может. Зато я знаю, где здравпункт. Если тебе плохо — идем.

Он отодвинулся на шаг.

— Не надо, уже прошло.

— Кларк Фриз, если вы…

Но он меня слушать не соизволил — выскользнул в гостиную, шмыгнул к себе, захлопнул дверь и щелкнул замком.

Я заперла чемодан, в который он лазал, и тут заметила, что чемодан именно тот, в который инспектор собирался заглянуть прямо перед тем, как Кларк заявил, что везет звездную пыль.

А ведь братец просто так никогда ничего не делает…

Конечно, чаще всего со стороны не понять, какая у него корысть… Но, если приглядеться — он все делает со смыслом. Это только генератор случайных чисел выдает числа действительно случайно, а братец куда больше похож на арифмометр — такой же бесчувственный и до противного логичный.

Вот, значит, зачем он нажил себе столько бессмысленных на первый взгляд хлопот…

Вот, значит, почему я превысила норму на целых три кило…

Что же такое он проволок на борт в моем чемодане?

И, главное, зачем?

ИНТЕРЛЮДИЯ

Что ж, Под, рад — рад, что ты не забываешь про свой дневничок. И даже не только из-за того, что нахожу твой девчачий взгляд на вещи забавным — надо сознаться, ты хоть изредка, да подкидываешь мне крохи полезной информации.

Если могу тебя за это чем отдарить — только свистни. Может, подсобить с грамматикой? Ты в курсе, кстати, что страсть к неполным предложениям есть вернейший признак изъянов в умственном развитии?

Возьмем, интересу ради, чисто гипотетический казус: автомат Линии Доставки с не поддающейся подделке пломбой. Ежели пломбу действительно не подделать, думать в этом направлении дальше по меньшей мере бессмысленно. Зато тщательный анализ ситуации выводит нас на следующий очевидный факт: всякий объект кубической — или квазикубической — формы имеет шесть граней, тогда как пломба стоит только на одной.

Следуя далее в этом направлении, можно отметить: если данный квазикуб нельзя перемещать без необратимых повреждений проводки и прочего, то пол под ним, имея в своем распоряжении всю вторую половину дня, вполне можно опустить аж на целых сорок восемь сантиметров.

Не будь данный казус чисто гипотетическим, я посоветовал бы исследователю вооружиться зеркалом, лампой с удлинителем, набором инструментов для работы под углом и… достаточной дозой терпения.

Да, Под, именно терпения тебе и недостает.

Тем не менее льщу себя надеждой, оно поможет тебе объяснить казус с гипотетической звездной пылью. Не стесняйся впредь обращаться ко мне, ежели чего непонятно.

Глава 5

Целых три дня с момента отлета Кларк держал дверь своей спальни на замке — я всякий раз, как он выходил, пробовала.

На четвертый он забыл-таки ее запереть — и причем как раз в то время, когда я могла быть уверена, что этого поросенка не будет как минимум час: он записался на обзорную экскурсию по кораблю (то есть по тем отсекам, куда пассажиров обычно не пускают). Мне-то это было неинтересно, я к тому времени уже успела спроворить себе личную сопроводительную службу. Дядя Том тоже не мог помешать. Правда, на экскурсию он не пошел, еще раз помянув насчет «не перенапрягаться», зато быстро подыскал себе новую компанию для пинокля и безвылазно сидел в курительной.

Ну, а замки в здешних дверях — известно какие. Любая девчонка, имеющая под рукой маникюрный набор, чуть-чуть того, чуть-чуть этого плюс абсолютно свободный доступ в кабинет суперинтенданта, с ними справится.

А замок оказался не заперт — задвижка не совсем защелкнулась! Я облегченно вздохнула, прикинула, что счастливый случай подарил мне еще минут двадцать полезного времени, и вошла.

Обыск описывать не стану — скажу лишь, что даже Бюро расследования преступлений не смогло бы провернуть все быстрее и четче без дополнительного оборудования. Найти следовало то, что, безусловно, входило в список вещей, к вывозу запрещенных, который нам раздавали на Деймосе, — я свой список сохранила и выучила чуть не наизусть. Предмет должен весить чуть больше трех килограммов, скорее всего, довольно большой и твердый, поэтому Кларку пришлось прятать его в багаже. Иначе он, я уверена, держал бы эту штуку при себе в расчете на детский возраст, невинный вид и дядю Тома рядом. Зачем бы ему рисковать, пряча эту штуку в мой чемодан без всякой уверенности в том, что он сможет потом вынуть ее потихоньку от меня?

Мог ли он предугадать, что я сразу же побегу осматривать корабль, даже не разобрав вещей? Наверное, мог; пусть даже я сама сделала это, подчиняясь минутному порыву. Да, приходится признать: этот свинтус может предсказывать мои действия с досадной точностью и регулярностью. Никогда нельзя недооценивать противника. Но все-таки это был «сознательный риск», хотя и не очень большой…

Ага, чудненько. Большое, тяжелое, запрещенное… но как оно выглядит? К тому же первичные признаки вполне могут подойти и чему-нибудь безобидному.

Через десять минут мне было ясно: искомое «нечто» находится в одной из трех Кларковых сумок, которые я, как места наименее вероятные, оставила напоследок. В корабельных каютах уйма всяких кожухов, лючков, съемных панелей и всякого такого, но тщательные исследования, проведенные в моей спальне, показали, какие из них просто не заслуживают внимания, какие не открыть без инструментов, а какие не открыть, не оставляя следов. Сейчас я наскоро проверила все эти места — да, надо отдать Кларку должное, у него хватило ума не пользоваться такими ненадежными тайниками.

Затем я проверила все легкодоступные места — например, гардероб. Классический пример «Похищенного письма»[8] ясно показывает, что книга не обязательно является книгой только потому, что выглядит, как книга, а пиджак на вешалке может выполнять не только функции пиджака.

Результат — по нулям. Ужасно не хотелось лазать в сумки, однако пришлось, хорошо запомнив, в каком порядке они уложены.

Первая была пуста. Конечно, подкладку всегда можно вспороть и подшить обратно, но, судя по весу, под ней ничего большого и тяжелого не было.

Вторая сумка также была пуста, и третья — последняя — кажется, тоже, но в ее кармане я углядела конверт. Он, конечно, не был большим и тяжелым, обыкновенный почтовый конверт, однако я его вытащила и…

Ничего себе!

На конверте было напечатано:

«Мисс Подкейн Фриз,

пассажиру КК „Трайкорн“.

Вручить на борту корабля».

Вот поганец! Еще и письма мои перехватывает! От ярости у меня так задрожали руки, что я едва смогла открыть конверт. Конечно, он был уже распечатан, что разозлило меня еще пуще. Вне себя, я вытащила письмо и прочла.

Всего девять слов.

«Привет, Под. Опять ты, я гляжу, за мной шпионишь».

Почерк — Кларков.

Я так и замерла от изумления. Опять! Опять он меня одурачил — и как!

Если три человека на всем белом свете могут заставить меня почувствовать себя безнадежной дурой, то двое из этих троих — Кларк.

За спиной раздалось:

— Кхе-кхе!

Я обернулась. В дверях, которые я, кстати, за собой запирала, стоял Кларк и улыбался во всю физиономию.

— Привет, сестренка! Чего ищешь? Может, помочь?

Я не стала тратить времени и доказывать, что никакого пуха на моем рыльце нет, а просто спросила:

— Кларк Фриз, что вы протащили на борт в моем багаже?

Он, как обычно, прикинулся круглым дурачком. Да, после таких штучек самый спокойный из педагогов бегом к психотерапевту побежит!

— Бог с тобой, Под, о чем это ты?

— Сам отлично знаешь! Что ты протащил на борт в моем багаже?

— А! — лицо его засияло ярче солнышка. — Ты про те два кило звездной пыли? Сестренка, да забудь ты об этом, за-ради господа! Не было никакой звездной пыли, я просто инспектора хотел разыграть. Я думал, ты поняла…

— Ни про какие не про «те два кило»! Я говорю о вещи, по меньшей мере кило на три, которую ты спрятал в моем чемодане!

Он скроил озабоченную мину.

— Под, с тобой все нормально?

— Аааааах ты, п-паршивец! Кларк Фриз, прекратите морочить мне голову! Ты отлично знаешь, о чем я говорю! На центрифуге я с багажом весила на три килограмма больше, чем должна была, — почему?

Взгляд его стал раздумчиво-сочувствующим.

— Да, я замечал, что ты немного поправилась. Малость растолстела — только сказать стеснялся. Наверное, ты слишком много ела перед полетом. А зря. Девушка, которая не следит за своей фигурой… Что же из нее с возрастом получится? Говорят, ничего хорошего.

Тут уж я себя почувствовала — глупее некуда. Будь у меня в руках вместо конверта что-нибудь тупое и тяжелое, я бы этому паршивцу дала по мозгам… Кто-то утробно зарычал… Батюшки, да это же я рычу!

— Где письмо из этого конверта?

— Да вот же, — удивился Кларк, — в той руке у тебя!

— И все? Больше там ничего не было?

— Нет, только от меня тебе записка. А разве плохо? По-моему, очень даже к месту. Я же знал, что ты ее при первой же возможности найдешь, — он усмехнулся. — Если захочешь пошарить в моих вещах, так предупреждай. Я тебе помогу… Я иногда испытываю кое-какие штуки — может получиться неприятность. Так обычно и случается с не очень умными людьми, которые суют руки куда попало без спросу. Ты же не хочешь, чтобы с тобой какая-нибудь ерунда приключилась?

Ну что тут скажешь? Я бросилась в свою спальню, заперла дверь и разревелась.

Потом пришла в себя и привела в порядок лицо. Я — человек трезвомыслящий и всегда отдаю себе отчет, когда побеждена. Значит, с Кларком об этом деле больше не стоит говорить.

А что же делать? Пойти к капитану? Я знала его уже довольно хорошо: самые смелые полеты его фантазии не заходили дальше очередного курсового вычисления. Сказать ему, мол, брат протащил на борт черт знает что, и поэтому следует обыскать сверху донизу весь корабль, потому что в Кларковой каюте этого черт знает чего нет? Тогда ты будешь трижды дурой, Подди. Во-первых, капитан тебя высмеет, во-вторых, маме с папочкой мало не будет, если Кларк попадется на контрабанде.

Рассказать обо всем дяде Тому? Он может не поверить. А если поверит, может самолично пойти все к тому же капитану, и результат выйдет — хуже некуда.

Значит, к дяде Тому тоже ходить не стоит — по крайней мере пока. Лучше уж буду держать глаза и уши открытыми и попробую разгадать эту загадку сама.

В любом случае, я не собиралась тратить много времени на Кларковы грешки — если таковые, надо быть объективной, действительно имеют место. Я в первый раз летела на настоящем космолете — то есть, пребывала на полпути к цели — и многое должна была усвоить и сделать.

Кстати, забавная штука — рекламные проспекты, они, конечно, не лгут, однако и не дают всей информации.

Вот, например, фраза прямо из текста роскошного буклета «Трайкорна»: «…романтика дней Марсополиса, города, более древнего, чем само Время, экзотика ночей под мчащимися в небе марсианскими лунами…»

Что же получится, если это все перевести на нормальный, повседневный язык? Я родилась в Марсополисе и люблю его, однако романтики в нем не больше, чем в бутерброде без варенья. Новая его часть, где живут люди, строилась не ради романтики, а для дела. Что касается развалин снаружи, которые, кстати, марсиане никогда не называли Марсополисом, то папочка с прочими «высоколобыми» уже позаботился, чтобы все хоть сколько-нибудь ценное закрыли от туристов — их ведь хлебом не корми, а дай эрудицию свою показать на чем-нибудь, помнящем еще те времена, когда каменный топор был сверхоружием. Кроме того, марсианские развалины для человека не красивы, не живописны, не впечатляют. Чтобы оценить их по достоинству, лучше прочесть книжку вроде папочкиной «Иные пути» (рекомендую!), с иллюстрациями, диаграммами и простыми, понятными объяснениями.

К вопросу об «экзотических ночах». Всякому, кто полезет наружу после захода Солнца без крайней на то надобности, срочно нужно провериться у психиатра. Я лично видела Фобос и Деймос ночью ровно два раза, ни разу — по своей воле, и мне тогда было не до «мчащихся в небе лун» — там так холодно, что только и думаешь, как бы не замерзнуть до смерти.

Все эти рекламные проспекты так же дотошно точны, как и фальшивы, — в том, что касается собственно космических кораблей. Ну да, «Трайкорн», спору нет, настоящий дворец, могу поручиться. Он — действительно чудо инженерии; еще бы, такая роскошная, комфортабельная громадина — да еще, извиняюсь, «мчится по небу»!

А вот фотографии из проспектов…

Ну, вы понимаете, о чем я — цветные объемные картинки со множеством симпатичных парней и девушек, весело болтающих, играющих во что-нибудь в уютных холлах, танцующих в танцзале — или виды «типичной каюты».

Каюты-то действительно точно такие, как на фото. Просто фотографировали в таком ракурсе и таким объективом, что они кажутся раза в два больше. Но вот симпатичных, веселых молодых людей с нами на борту не было! Сильно подозреваю, что для рекламы снимались профессиональные фотомодели.

В нашем рейсе всех молодых и симпатичных, как те, на фото, можно было пересчитать по большим пальцам одной руки. А типичными нашими спутниками были богатые вдовушки с Земли, оставившие на время заботы о правнуках, чтобы в первый раз попутешествовать в космосе. Похоже, и в последний — они не уверены, что получают от этого удовольствие.

Ей-богу, правда! Все наши попутчики — точно из гериатрической клиники сбежали. Честно, я не потешаюсь над стариками; сама ведь когда-нибудь такой же стану, если доживу. Осталось примерно 900 000 000 вдохов-выдохов, без учета тяжелых физических упражнений. Старость, судя по дяде, может принести почет и уважение, но сама по себе не награда, а скорей неизбежность — такое с каждым может случиться, хочет он того или нет. Как на банановой кожуре поскользнуться.

Надо сказать, я уже малость устала от того, что молодость здесь воспринимается прямо как преступление.

И наши типичные спутники-мужчины примерно таковы же, только их меньше. Они, в отличие от дам, не смотрят сквозь меня, а, наоборот, пытаются иногда шлепнуть, как бы «по-отечески». Мне это ужасно не нравится, я таких штучек изо всех сил стараюсь избегать, но сплетен обо мне все равно уже полно.

Вряд ли стоило так удивляться, что «Трайкорн» — просто приют для престарелых богачей, но, признаться, об экономической стороне жизни я не очень хорошо осведомлена.

«Трайкорн» дорог, и даже очень, и нам с Кларком не видать бы его, как своих ушей, не загони дядя в угол доктора Шенштейна. Сам-то дядя мог бы себе такое позволить, но он как раз подпадает под вышеупомянутую категорию — если не по характеру, то по возрасту. А вот мама с папочкой собирались брать билеты на «Уондерласт» — дешевый грузовоз, дрейфующий по «экономичной» траектории. Родители у нас не бедные, но и богатыми тоже никогда не станут — еще бы, пятерых детей им предстоит вырастить и выучить.

А кому же по карману путешествие на лайнере класса люкс? Престарелым богатым вдовам, семейным парам с солидной пенсией да большим шишкам, чье время так дорого, что их фирмам дешевле оплачивать такие расходы на командировки. Все остальные — исключения, только подтверждающие правило.

Мы с Кларком — из таких исключительных случаев. И наша попутчица, мисс… Назовем ее мисс Герди Фитц-Спаггли. Если употребить настоящее имя, любой, прочитавший мой дневник, сразу ее вспомнит. Я считаю, Герди — классная, что бы там о ней на корабле ни болтали. Она даже ко мне никого не ревновала, хотя до моего появления все младшие офицеры корабля безраздельно принадлежали ей — всю дорогу от Земли до Марса. Я ее монополию нарушила, но она не обиделась и приняла меня тепло, как женщина женщину. О жизни и мужчинах я от нее уже узнала больше, чем от мамы за всю прежнюю жизнь.

Не поручусь, но могу допустить, что мама немножко наивна в вопросах, составляющих основную часть познаний Герди. Превосходя большинство мужчин в инженерном деле, женщина тем самым обедняет другую сторону своей жизни, ведь так? Лично мне этой стороной не мешало бы всерьез заняться: женщина-космонавт может заспециализироваться не меньше инженера, а в мой Генеральный План не входит приобретение статуса старой девы.

Герди раза в два меня старше и тоже слишком молода для подобравшейся на борту компании, однако мое присутствие заставляет-таки ее чаще вспоминать о своих морщинках у глаз. С другой стороны, в сравнении с моей, пока еще не оформившейся, фигурой, ее зрелые формы смотрятся еще лучше, почти как у Елены Прекрасной. И, как бы там ни было, мое появление снизило давление на нее со стороны сплетников — теперь у них есть еще один объект для перемывания косточек.

Чего они только ни выдумывают! Я сама раз слышала, как про Герди говорили, будто мужчин у нее в жизни было больше, чем носовых платков.

Если и так, у нее, надеюсь, остались приятные впечатления.

А развеселые вечера в нашем огроменном танцзале! Дважды в неделю, по вторникам и субботам, на протяжении всего полета. Часы показывают 20.30, и все дамское «Общество Поддержки Нравственности На Должном Уровне» рассаживается у стеночек, точно на поминках. Дядя Том тоже здесь — еле уговорила его — и до невозможности представителен в вечернем костюме. Я надела выходное платье — оно теперь уже не такое девчачье, как тогда, когда его видела мама, помогая мне выбирать его в магазине; за закрытыми дверями я над ним поколдовала. Даже Кларк «почтил присутствием» — больше нигде ничего не происходит, а он боится пропустить что-нибудь интересное. Смотрится он просто здорово, я им горжусь. Пришлось-таки голубчику надеть фрак, иначе на бал не пустили бы.

У чаши с пуншем трутся полдюжины младших офицеров. В шике парадных френчей чувствуют они себя малость неловко.

Вот капитан по каким-то лишь ему ведомым критериям выбирает одну из вдовиц и приглашает ее на танец. Двое мужчин идут танцевать со своими благоверными. Дядя Том предлагает мне руку и ведет в центр зала. Двое-трое младших офицеров следуют примеру капитана. Воспользовавшись всеобщим, дух захватывающим возбуждением Кларк совершает налет на чашу с пуншем.

А Герди не приглашает никто.

И не случайно. Сам капитан, по моим агентурным данным, отдал приказ, гласящий: ни один корабельный офицер не подходит к мисс Фитц-Спаггли, прежде чем не протанцует по меньшей мере с двумя прочими партнершами (кстати, после вылета с Марса и я подверглась той же почетной дискриминации, что и Герди).

Это ли не доказательство, что капитан является Последним из Абсолютных Монархов?

Итак, по залу кружатся шесть или семь пар — грандиозное, по здешним масштабам, количество! Во весь вечер не будет больше в зале такой тесноты! Кресла заняты на девять десятых; по залу свободно можно раскатывать на велосипеде, и танцующим это ничуть не помешает. Вдовушки наши — точь-в-точь «вязальщицы Робеспьера»,[9] только гильотины в центре зала не хватает.

Музыка стихает. Дядя Том провожает меня на место и приглашает на танец Герди — на него, как на Оплатившего Проезд, приказ капитана не распространяется. Но я все еще вне игры, а потому иду к чаше с пуншем, отнимаю у Кларка кружку, приканчиваю ее и говорю:

— Пошли, Кларк. Так и быть; учись, пока я жива.

— Да ты что, это ж вальс…

Или ли-хоп, шасси, файв-степ; каким бы ни был танец — обязательно он выше его способностей.

— Идем. А то скажу сейчас миссис Грю, что ты очень хочешь с ней потанцевать, только стесняешься пригласить.

— А я ей подножку дам. Будто сам споткнулся…

Однако он уже дал слабину, и я кую железо, пока горячо:

— Мальчишка! Или ты вытащишь меня потанцевать и немножко оттопчешь мне обе ноги, или я устрою так, что Герди больше никогда с тобой танцевать не станет!

Это на него действует — у него как раз «муки первой любви», а Герди, добрая душа, разговаривает с ним на равных и знаки внимания принимает с теплой приветливостью. Итак, Кларк ведет меня танцевать. На самом деле он танцует прилично, мне только чуть-чуть приходится его подправлять. Он даже любит танцевать, но как же можно, не дай бог люди — особенно я — подумают, будто ему нравится танцевать с собственной сестрой. И со стороны мы смотримся неплохо, я ведь маленького роста, и Герди с дядей Томом тоже просто загляденье (в чем целиком и полностью заслуга Герди: дядечка танцует с громадным энтузиазмом, но чувства ритма у него — ни грамма). Герди может попадать в такт кому угодно — даже если партнер вдруг сломает ногу, она сломает свою в том же самом месте. Танцующих поубавилось; мужья уже оттанцевали первый танец со своими женами, и с них вроде как хватит, а подменять их что-то никто не торопится.

У! Мы на нашем роскошном «Трайкорне» просто здорово веселимся!

Нет, кроме шуток. Начиная с третьего танца, нас с Герди вовсю приглашают корабельные офицеры; они все — танцоры замечательные или, по крайней мере, с опытом. Около десяти часов капитан отправляется спать, наши дуэньи тоже оставляют на время в покое наши косточки и линяют одна за другой. К полуночи в зале остаемся только мы с Герди, полдюжины самых молодых офицеров да еще суперинтендант, оттанцевавший по долгу службы со всеми дамами и теперь наслаждающийся заслуженным отдыхом. Он, несмотря на возраст, танцует замечательно.

И, конечно же, с нами миссис Грю. Она не из дуэний и с Герди всегда приветлива. Толстенькая такая старушка-веселушка, до краев наполненная смешками и грешками. Она не ждет, чтобы кто-нибудь пригласил ее танцевать, просто ей нравится смотреть, а офицеры, когда не танцуют, подсаживаются к ней — с миссис Грю весело.

Около часу ночи дядя Том присылает Кларка передать мне, чтобы шла спать, ежели не желаю ночевать под дверью. Шутка, конечно, но я иду — ноги просто гудят от усталости.

Ух и здорово на нашем старом добром «Трайкорне»!

Глава 6

Наш капитан постепенно ускоряет вращение корабля, приближая уровень псевдогравитации к венерианским 0,84 g, что раза в два больше, чем у нас дома. И я, когда не занята изучением астрогации и пилотирования, хожу в спортзал и «качаюсь» до седьмого пота, чтобы не потерять на Венере ни сил, ни подвижности.

Только бы приспособиться к этим 0,84 g — потом адаптироваться в земных условиях уже будет проще простого. Наверное.

Обычно в спортзале, кроме меня, никого не бывает: попутчики большей частью с Венеры или Земли, им-то тренироваться ни к чему. Марсианцев на борту всего десятка два, и из них только я одна серьезно отношусь к грядущим трудностям, а нескольких едущих с нами не-людей никто даже ни разу не видел, они безвылазно сидят в своих специально оборудованных каютах. Вот корабельным офицерам спортзал действительно нужен — некоторые из них жизнь проклянут, если вдруг потеряют форму, — но они тренируются, когда в зале нет пассажиров.

И вот в тот день — если по-настоящему, тринадцатого цереса, но на «Трайкорне» земной календарь, по которому было девятое марта… Вообще, непривычный календарь — в конце концов не такая беда, хуже то, что сутки здесь по-земному короткие и вставать приходится на полчаса раньше. Так вот, тринадцатого цереса я пришла в спортзал, чуть не ядом плюясь от злости и намереваясь убить разом двух зайцев: во-первых, злость выгнать вместе с потом, хотя бы настолько, чтобы не угодить в карцер за оскорбление действием, а во-вторых, конечно, мускулы поднакачать.

В зале Кларк, облаченный в трусы и майку, пыхтел над тяжеленной штангой.

Я так и замерла на пороге.

— А ты-то что здесь делаешь?

— Размягчение мозга зарабатываю, а то ума слишком много, — буркнул он.

Что ж, сама напросилась. Никакие правила не запрещают Кларку ходить в спортзал. Для того кто знаком с извращенной логикой моего братца — например, для меня, — очень даже ясно, на кого и на что он намекал. Я сбросила халат и, начав разминку, решила сменить предмет разговора.

— Сколько у тебя на штанге?

— Шестьдесят кило.

Пружинный гравитометр на стене показывал 0,52 g. Я быстро прикинула в уме: пятьдесят две тридцать седьмых от шестидесяти — то есть единицы — плюс девятьсот, деленное на тридцать семь; добавим одну девятую сверху и снизу, тысяча на сорок, выходит двадцать пять — то есть то же самое, что восемьдесят пять кило на Марсе.

— А чего ты тогда так вспотел?

— Ничего я не вспотел! — он брякнул штангу на пол. — Ты вот сама попробуй!

— И попробую.

Он отступил. Я взялась за штангу, чтобы поднять ее — и передумала.

Дома-то я всегда ставила девяносто и здесь выверяла по гравитометру эквивалент, да еще каждый день набрасывала немного сверх вчерашнего. Я поставила себе цель (кажется, недостижимую): поднимать при венерианском притяжении не меньше, чем дома.

Сомнений нет, что шестьдесят килограммов при 0,52 g подниму.

Но девушке не следует переигрывать представителей «сильного пола» в испытании силы — хотя бы даже своих собственных братьев.

Особенно если брат — зловредина, каких свет не видал, и есть надежда направить его зловредность на службу прогрессивному человечеству. Как я уже говорила, если имеется желание что-нибудь поненавидеть, лучше Кларка компании не найдешь.

Поэтому я принялась для виду пыхтеть-кряхтеть, взяла штангу на грудь, начала было толкать ее кверху и завизжала:

— О-е-ей, помоги!

Кларк толкнул одной рукой середину грифа, и объединенными усилиями штанга была поднята. Тогда я выдавила сквозь стиснутые зубы:

— Перехвати.

Он опустил штангу вниз, а я перевела дух.

— Ну, ты силен стал!

— Стараюсь.

Ура, сработало! Кларк подобрел, насколько позволяла его вздорная натура. Я предложила заняться акробатикой — если только он не против быть «нижним», а то, мол, не уверена, что удержу его при 0,52 g.

Он был вовсе не против; как же — еще одна замечательная возможность побыть сильным и мужественным! Поднять меня он, конечно, поднимет — я аж на одиннадцать кило легче этой штанги. Когда он был поменьше, мы уже занимались акробатикой, но тогда «нижним» была я. Это я придумала, чтобы держать его в рамках, когда родителей дома нет. А когда он стал с меня ростом и, боюсь, посильней, мы тоже акробатничали, только менялись местами.

Но сейчас я весила в полтора раза больше, и на особо головоломные трюки что-то не тянуло. Выйдя в стойку «руки в руки», я завела разговор о предмете, занимавшем мои мысли.

— Кларк, тебе нравится миссис Ройер?

— Эта-то? — Он фыркнул и издал неприличный звук. — С чего бы?

— Да нет, просто спросила. Она… Ладно, бог с ней.

— Ну и держись ногами за потолок…

— Стой! Не смей!

— А тогда договаривай, раз начала.

— Ладно, ладно. Подожди только — на плечи тебе встану.

Перевернувшись, я встала ему на плечи и спрыгнула. Самое скверное — не лишний вес (хотя и он — не подарок), а скорость, с которой падаешь. А Кларк — он спокойно может отойти, бросив меня в воздухе вниз головой; ему только дай повод…

— Так что там миссис Ройер?

— Да ничего особенного. Просто говорит, что все марсиане — шваль.

— Вот как? Ага. По-моему, она под это слово тоже неплохо подходит.

— Говорит, «Треугольник» роняет свое достоинство, позволяя нам летать первым классом. А капитану, говорит, не стоило пускать нас на обед в приличное общество.

— А еще?

— Да, в общем, все. Все мы — подонки, морды каторжные и все такое.

— Интересное кино…

— А подруга ее, миссис Гарсиа, с ней полностью согласна. Только мне, наверное, не надо все это повторять. В конце концов, у всякого есть право на собственное мнение.

Кларк не ответил, что само по себе признак очень скверный, развернулся и пошел к выходу. Тут я испугалась — не перестаралась ли — окликнула его, но он даже не обернулся. Кларк — он слышит-то прилично, но поди заставь его слушать, что говорят…

Что ж, дело было сделано, а потому я просто надела мягкие крепления для грузов, нагрузилась до моей расчетной венерианской нормы и пробежалась по «бегущей ленте», пока не созрела для душа и переодевания.

На самом деле мне было плевать, что там случится с этими гарпиями — только бы ловкость Кларковых рук не подвела. Чтобы даже малейших подозрений на него не было. Я же ему и половины всего не рассказала!

Никогда прежде не поверила бы, что можно презирать кого-то только за его происхождение или за то, где он живет! Конечно, я много раз видела туристов с Земли, манеры у которых оставляли, мягко говоря, желать лучшего — но папочка говорил, любой турист в чужой стране выглядит не блестяще. Просто потому, что не знает местных обычаев. Я верила — как же папочке не верить? И те прилетающие с Земли профессора, которых папочка иногда приглашает к обеду, всегда держат себя просто замечательно — значит, бывают которые умеют себя вести…

С самого начала я заметила, что наши попутчики нас как бы сторонятся, но мне и в голову не приходило… В конце концов, на Марсе тоже никто не кинется обниматься с незнакомым, хотя нравы у нас простые, мы пока что — фронтир. Кроме того, остальные, пока летели от Земли к Марсу, уже перезнакомились и передружились между собой, а мы были все равно как новички в школе.

Но я со всеми, кого встречала в коридоре, здоровалась. Если не отвечали — относила на счет глуховатости. Ничего странного, в таком-то возрасте… К тому же я не шибко и рвалась дружить с пассажирами — хотела поближе познакомиться с офицерами корабля, особенно с пилотами, и попробовать на самом деле сделать то, что уже выучила по учебникам. Девушке непросто поступить в летное — для этого надо быть раза в четыре лучше любого парня. Тут уж всякая мелочь сгодится.

И с самого начала мне здорово повезло: мы попали за столик самого капитана!

Ну как же — дядя Том… Я не настолько самоуверенна, чтоб полагать, будто «мисс Подкейн Фриз» в списке пассажиров что-нибудь для кого-нибудь значит. Ладно-ладно, вот лет через десять… А дядя Том, хотя для меня он просто любимый дядечка, обожающий пинокль и легко относящийся к жизни, еще и сенатор республики с большим стажем и чрезвычайными полномочиями. Естественно, директор Марсополисского филиала «Трайкорна» об этом знал и проследил, чтобы суперинтендант «Трайкорна» тоже был в курсе.

Я не из тех, кто презрительно воротит нос от даров небесных, — мне без разницы, каким образом они прибывают. С первого же раза я начала обрабатывать капитана Дарлинга. Нет, это фамилия такая; его зовут Бэррингтон Бэбкок Дарлинг! Интересно, жена не называет его «Бэби Дарлинг»?

Конечно, на корабле у капитана имени нет. На службе он — «капитан», «хозяин», «шкипер» и даже «старик», когда Его Величество не присутствует при разговоре. Капитан для всех просто величественное олицетворение безликой власти.

Интересно… Значит, меня теперь за глаза будут обзывать «старухой»? Впрочем, это вовсе не одно и то же!

Однако со мной капитан Дарлинг не так уж безлик и величествен. Я хотела убедить его, что я вот такая миленькая, маленькая, ужасно от него в восторге и притом глуповата. Мужчине — любого возраста — нельзя с самого начала показывать свой интеллект, это тут же возбудит в нем подозрительность и тревогу. Помните, как Цезарь опасался Кассия, который был «тощ, в глазах голодный блеск»? Вначале мужчину надо заарканить, а уже потом можно понемногу проявлять умственные способности. Тогда он, может, даже гордиться будет: вот, мол, сколь благотворно мое влияние.

В общем, я постаралась заставить капитана пожалеть, что я не его дочь (у него, к счастью, только сыновья), и еще до окончания первого совместного обеда открыла ему свою мечту о летном училище. О дальнейших устремлениях пока — ни гугу.

Дядя Том и Кларк прекрасно поняли, к чему я клоню, но дядечка меня, конечно же, не подвел, а Кларк просто молчал со скучающе-презрительным видом. Ему и на Армагеддон будет наплевать, если он с него процентов десять чистоганом не отхватит.

Тактика моя, что бы там родственнички о ней ни думали, сработала. Капитана Дарлинга мои грандиозные и «несбыточные» планы немало позабавили… и он предложил сводить меня в рубку управления!

Ага. Первый раунд — за Подди. По очкам.

Теперь я — неофициальный корабельный талисман с правом свободного посещения рубки и (иногда) машинного отделения. Конечно, у капитана и в мыслях не было убивать время на обучение меня астрогации; он просто провел меня по рубке, объяснил на детсадовском уровне, что и как, — а я старательно делала большие глаза и всему удивлялась — но интерес его ко мне был чисто человеческим. Он хочет вроде как бы усаживать меня на колени (совсем-то усаживать — для этого он слишком практичен и порядочен), а я не то чтобы позволяю ему это, но стараюсь, насколько возможно, поддерживать отношения — внимаю его рассказам с видом самого озадаченного котенка в мире и позволяю литрами вливать в меня чай. Нет, слушать мне взаправду интересно: никогда нельзя знать заранее, откуда почерпнешь что-нибудь полезное. Вдобавок любая женщина во все времена могла прослыть «очаровательной», просто не перебивая.

Но капитан Дарлинг — не единственный астрогатор на корабле.

Он обеспечил мне право прохода в рубку, от него только это и требовалось. Второй пилот, мистер Суваннавонг, полагает, что я на удивление быстро усваиваю математику. Знаете, он думает, что именно он научил меня решать дифференциальные уравнения! Вообще-то, это правда — если иметь в виду те, ужасно сложные, по которым корректируют вектор тяги корабля, но если бы я не пошла на дополнительные занятия в последнем семестре, то вообще бы не поняла нынче ни слова. Сейчас он показывает мне, как составлять программы для курс-компьютера.

Третий пилот, мистер Кланси, пока еще доучивается, чтобы получить полные права, и у него есть все учебники, какие мне нужны. Он мне тоже охотно помогает. Он ненамного старше меня и вполне мог бы дать волю рукам, однако только круглый дурак пойдет этим неверным путем, когда девушка не делает ему никаких авансов. Мистер Кланси далеко не дурак, а я внимательно слежу за своим поведением.

Может быть, я даже поцелую его — ровно за две минуты до того, как навсегда покинуть корабль. Не раньше.

Короче говоря, все рады мне помочь и считают, что мне очень к лицу такое серьезное Отношение К. Но, честно говоря, практическая астрогация гораздо сложнее, чем я могла себе вообразить.

Я догадывалась, что причина явной (хотя я всегда со всеми приветливо здоровалась) неприязни по отношению ко мне — наше пребывание за столиком капитана. Конечно, брошюрка «Добро пожаловать на „Трайкорн“!», лежавшая во всех каютах, предупреждала, что перемена мест бывает в каждом порту и, по корабельным обычаям, гости капитана избираются из новых пассажиров.

Однако от предупреждения процедура пересаживания приятнее не делается. Мне, например, будет совсем не радостно — покидать стол капитана на Венере.

Но дело, похоже, не только в этом.

По правде, дружески ко мне относились только трое наших попутчиков — миссис Грю, Герди и миссис Ройер. С миссис Ройер я познакомилась раньше всех, и поначалу она мне нравилась, хотя с ней и было скучновато. Зато она была очень приветлива, а скуку, если надо, я могу и перетерпеть. Я встретила ее в первый же день в холле, и она тут же мне заулыбалась, пригласила подсаживаться, начала расспрашивать обо всем…

Ну, я ей в общих чертах рассказала о себе. Сказала, что папочка преподает, мама — домохозяйка, а нас с братом везет в путешествие дядя. Я никогда не хвастаю своей семьей — невежливо, да и не поверят. Куда как лучше, чтобы люди сами узнавали, что в тебе хорошего, а что — плохого, и делали выводы. Хотя не понимаю, что можно такого нехорошего узнать про маму с папочкой.

Когда я назвала свое имя, она сказала:

— Подди? Кажется, в списке пассажиров было как-то иначе…

— Да, полностью «Подкейн», — пояснила я. — В честь марсианского святого; вы, наверное, слышали.

Ничего она такого не слышала, потому что сказала:

— Довольно странно: девочку назвали мужским именем…

Что ж, имя у меня и вправду необычное, даже для Марса. Только по другой причине.

— Возможно, — согласилась я. — Но у марсиан ведь понятие пола довольно условно.

Она заморгала.

— Ты… шутишь?

Я начала было объяснять, что марсиане вообще бывают какого-нибудь из их трех полов только в самом начале зрелого периода и на очень короткий — относительно — срок, но вскоре умолкла: ей это все было как об стенку горох. Миссис Ройер просто не могла себе представить, как можно жить иначе, чем она. Пришлось в срочном порядке переключаться.

— Святой Подкейн жил ужасно давно; даже никто не знает точно, мужчина он был или женщина. Остались только легенды.

Конечно, в легендах этих все ясно и понятно. Многие ныне живущие марсиане считают себя потомками святого Подкейна. Папочка говорит, марсианская история на миллионы лет назад известна гораздо лучше, чем земная двухтысячелетней давности. Во всяком случае, большинство марсиан включают в свои длиннющие перечни имен (у них каждое имя — кратенькая родословная) и «Подкейн». Согласно традиции, всякий, кто носит его имя, может воззвать к его (ее — или как-то еще) покровительству в трудную минуту.

Как я уже говорила, мой папочка — романтик. Он решил, что хорошо будет обеспечить мне всю удачу, связанную с этим именем. Я же не суеверна и не романтична, но, по-моему, лучше иметь имя не как у всех. Подди Фриз — не какая-нибудь Элизабет или Дороти, которых хоть пруд пруди.

И без очков было видно: мои объяснения только приводят миссис Ройер в еще большее недоумение. Мы перешли к другим материям. Как «бывалый косможитель» — то есть опираясь на свой опыт перелета «Земля — Марс» — она посвятила меня в уйму разных разностей касательно космических кораблей и путешествий на них. В большинстве своем все ее сентенции не имели ничего общего с действительностью, но я вежливо ее слушала. Еще она представила меня куче народу; ввела в курс всех слухов и сплетен о пассажирах, офицерах и прочих, а также — своих болячек, хворей и немочей; рассказала, какой важный пост занимает ее сын, какой важной персоной был ее покойный муж, а напоследок заверила, что, как только мы прибудем на Землю, она обязательно познакомит меня с Кем Надо.

— Может быть, в провинции, вроде Марса, такие вещи и не имеют значения, но в Нью-Йорке, деточка моя, оччень важно правильно начать.

И я занесла миссис Ройер в разряд «глуповатых, благонамеренных болтушек».

Однако вскоре я вдруг обнаружила, что избавиться от нее не могу! Скажем, иду через холл — его по пути в рубку не миновать, — и тут она меня перехватывает, так что, если не хочешь грубить или что-нибудь сочинять, приходится терять массу времени.

Потом она уже начала давать мне поручения!

— Подкейн, душечка, будь любезна, сбегай в мою каюту, принеси лиловую шаль, я так озябла, она на кровати или, кажется, в гардеробе, вот молодец, вот умница…

Или:

— Подди, деточка, я уж звонила-звонила, а стюардесса не отвечает, и все тут, ты не принесешь мое вязанье и книгу, а по дороге захвати в буфете чашечку чаю…

Конечно, ничего особенного в этом нет, у меня ноги, в отличие от нее, молодые, — но сколько ж можно?! К тому же она, похоже, решила возложить на меня обязанности персональной сиделки! Сначала попросила «почитать на сон грядущий», голова, мол, просто раскалывается, а у тебя, мол, дорогуша, такой успокаивающий голос…

Я ей читала битый час, а потом еще виски растирала сколько времени. Ну, это тоже ничего — для практики невредно иногда оказывать другим подобные услуги. Когда мама много работает, у нее тоже жуткая мигрень; массаж, я знаю, помогает.

Но в этот раз она хотела дать мне «на чай»! Я, конечно, отказалась. Она давай настаивать:

— Ну, детка, ну не спорь с тетей Флосси…

А я сказала:

— Нет, миссис Ройер, правда не надо. Лучше пожертвуйте в фонд ветеранов космоса, и все в порядке. А я взять не могу.

Она хмыкнула и хотела сунуть деньги мне в карман, а я увернулась и ушла к себе.

За завтраком ее не было — ей всегда подают в каюту — а потом ко мне подошла стюардесса и сказала, что миссис Ройер просила ее навестить. Мне некогда было с ней объясняться: мистер Суваннавонг сказал, что если я зайду к нему на вахту, часам к десяти, он покажет мне полностью коррекцию курса и объяснит, что и как. Задержусь больше пяти минут — опоздаю.

Все-таки я заглянула к ней. Она, как обычно, мне обрадовалась:

— О, милочка, вот и ты! Я так долго ждала; эта дурища-стюардесса… Подди, лапушка, ты прямо чудесно мою мигрень вчера вылечила, а наутро у меня спину всю прямо-таки парализовало, представляешь, какой кошмар, Подди, ангел мой, помассируй хоть пять минуточек, ну, полчасика, я уверена, все пройдет, возьми крем, он, кажется, на туалете, хотя нет, помоги мне вначале снять халат…

— Миссис Ройер…

— Что, солнышко? Крем вон в том большом розовом тюбике, ты его чуть-чуть…

— Миссис Ройер, я не могу. У меня назначена встреча.

— Ничего, подождут, на этом корабле вообще никогда ничего вовремя не делается, наверное, тебе сначала надо руки погреть…

— Миссис Ройер, я не стану вас массировать. Если парализовало, мне даже прикасаться нельзя, я же не врач. Хотите, я зайду к главному хирургу и скажу ему?

От ее радости и следа не осталось.

— Значит, ты не хочешь?!

— Если хотите — понимайте так. Так позвать врача?

— Ах ты нахалка! Поди вон!

Ну я и ушла.

А по дороге на обед встретила ее в коридоре. Она посмотрела сквозь меня, так что я тоже не стала с ней говорить. Шла она чуть не проворнее моего; наверное, прошел ее паралич. В этот день мы встречались еще дважды, и оба раза она меня подчеркнуто не замечала.

На следующее утро я сидела у проектора в холле диванной и читала одну из пленок мистера Кланси — о маневрировании по радару и стыковке. Проектор стоит в углу, за кадками с искусственными пальмами; наверное, они меня не заметили. А может, просто плевать хотели.

Словом, я выключила на минутку проектор, чтобы глаза и уши отдохнули, и услышала, как миссис Гарсиа говорит миссис Ройер:

— … на Марсе просто невыносимо; сплошные производственные интересы… Ну, почему бы не оставить природу как есть, во всей ее прекрасной простоте?

М-С РОЙЕР: — А чего вы хотите? Это ведь просто ужасные люди.

Официальный язык корабля — орто, однако многие говорят между собой по-английски, и чаще всего — с таким видом, будто никто их не понимает. Эти даже голосов не понижали. Я продолжала слушать.

М-С ГАРСИА: — И я миссис Римски то же самое говорила. К тому же, если разобраться, все они — уголовники.

М-С РОЙЕР: — Или даже хуже. Вы обратили внимание на эту маленькую марсианку? Племянницу, так сказать, того здоровенного черного дикаря?

Я сосчитала по-древнемарсиански от десяти до нуля и напомнила себе, что мне будет, если я кого-нибудь убью. Ладно, пусть меня называют марсианкой, это вовсе не обидно, они же не понимают ничего! Марсианская цивилизация существовала задолго до того, как люди начали вставать на ноги. Но «здоровенный черный дикарь»!.. Да, дядя Том так же черен, как я светла; благодаря предкам-маори да жаркому пустынному солнцу лицо его — замечательного цвета старой дубленой кожи. Мне лично очень нравится. Вдобавок он образован, воспитан, вежлив, и все его уважают!

М-С ГАРСИА: — Да, припоминаю. Довольно вульгарна. Броская, броская; но все это — дешевка. Привлекательный тип для мужчин известного сорта.

М-С РОЙЕР: — Дорогая моя, вы даже наполовину не представляете себе, какова она на самом деле! Я пыталась помочь ей — мне ее искренне жаль; я считаю, что к людям нужно быть снисходительнее, в особенности к людям из низов…

М-С ГАРСИА: — Святая истина, дорогая моя!

М-С РОЙЕР: — Я дала ей несколько советов, как вести себя в приличном обществе… Что там; я даже ОПЛАЧИВАЛА ей пустяковые услуги, чтобы она не чувствовала неловкости перед опекуном… Но она оказалась совершенно неблагодарной маленькой негодницей! Она решила, что из меня можно выжать и побольше! И сделала это в крайне грубой форме, в такой грубой, угрожающей форме, что… Конечно, пришлось приказать ей покинуть мою каюту…

М-С ГАРСИА: — Мудрее вы не могли бы и придумать! Но — кровь! Кровь — дурная ли, добрая ли — всегда сказывается. А самого худшего разбора — кровь смешанная! Началось с уголовников, кончилось бесстыднейшим смешением рас! За примером далеко ходить не надо — взять хоть эту семейку. Мальчишка на сестру ни капли не похож, а уж дядюшка… Хмммм! Дорогая, вы, как будто, намекнули на что-то? Вы полагаете, она не племянница его, а, скажем так, поближе?

М-С РОЙЕР: — Во всяком случае, я бы не удивилась.

М-С ГАРСИА: — О, Флосси, продолжайте, не утаивайте! Расскажите, что вам известно?

М-С РОЙЕР: — Я не сплетница… Но и не слепая! Как и вы.

М-С ГАРСИА: — И это — прямо на виду у всех!..

М-С РОЙЕР: — В голове не укладывается, почему компания позволяет этим путешествовать с нами? Конечно, отказать она не может из-за всяких дурацких соглашений, но как можно вынуждать нас общаться с ними?! И даже сидеть вместе за обедом!..

М-С ГАРСИА: — Я вас понимаю. Я сама собираюсь сразу же по приезде домой написать им, что я обо всем этом думаю. Всему есть предел. Знаете, я считала капитана Дарлинга джентльменом, но когда увидела за его столиком этих типов… Я глазам своим не поверила! Мне стало дурно!

М-С РОЙЕР: — Я вас понимаю. Но ведь капитан — и сам с Венеры…

М-С ГАРСИА: — Да! Но на Венеру никогда не ссылали каторжников. И этот мальчишка… Он сидит в моем кресле, напротив капитана…

Тут я подумала: не забыть бы попросить главного стюарда сменить Кларку кресло. Еще, не дай бог, подхватит чего…

После этого они оставили в покое «марсиан», то есть нас, и взялись за Герди, качество пищи и обслуживания и даже запустили несколько шпилек в адрес остальных ведьм на борту. Но я уже не слушала, а потихоньку молилась о ниспослании сил для смирения духа. Если бы они заметили меня в ту минуту, я бы им скормила их собственные спицы!

Наконец они ушли — отдохнуть и набраться сил перед обедом — а я помчалась переодеваться, чтобы пойти в спортзал, отвлечься в тяжком труде и не принять греха на душу.

В зале, как вы уже знаете, оказался Кларк, и я сказала ему вполне достаточно. Или все же многовато?

Глава 7

Мистер Суваннавонг говорит, в любую минуту может начаться радиационная буря, поэтому пассажирам нужно потренироваться в действиях по тревоге. Меркурианская станция наблюдения за Солнцем предупредила все корабли, находящиеся в открытом пространстве, и космические станции, управляемые людьми, что на Солнце ожидается вспышки, а потому необходимо соблюдать бдительность. И продолжаться это будет предположительно до…

Вауууууууу! Сирена тревоги оторвала меня от дневника на середине фразы. Тренировка. Кажется, капитан как следует всех запугал. Некоторые пассажиры тревогу игнорировали — то есть собирались игнорировать — но матросы в гермоскафах высокой защиты вытащили их из кают. В том числе — Кларка. Его нашли последним, а потом капитан Дарлинг публично отчитал его (у капитана здорово получается) и напоследок предупредил: если в следующий раз Кларк не добежит до убежища первым, то будет посажен туда до самого конца рейса, на все двадцать четыре часа в сутки.

Кларк выслушал капитана с обычной своей непроницаемой миной, однако все принял к сведению, особенно последнюю угрозу. На прочих пассажиров нотация тоже произвела впечатление — накал ее был таков, что слушатели могли бы заработать ожоги даже на расстоянии шагов в двадцать. Наверное, представление и было устроено ради этих самых, прочих.

А потом — уже тоном бесконечно терпеливого учителя — капитан доступно объяснил, отчего по тревоге нужно немедля мчаться в убежище (хотя бы прямо из ванны) и насколько в убежище безопасно.

Вспышки на Солнце, сказал он, вызывают излучение, самое обычное, вроде рентгеновского (и прочих видов, добавила я про себя); вообще-то такое излучение присутствует в пространстве постоянно. Но при вспышке его интенсивность возрастает в тысячу — а то и в десять тысяч — раз по сравнению с нормой. Поскольку мы уже находимся в пределах орбиты Земли, для здоровья радиационная буря очень вредна. Летальный исход для незащищенного человека обеспечен — вернее, чем от пули в лоб.

Потом он объяснил, почему нам не потребуется для безопасности в тысячу или десять тысяч раз более толстая защита. Дело — в каскадном принципе. Девяносто процентов любого излучения задерживает внешняя обшивка, потом трюм (грузовые отсеки и цистерны с водой), а еще — обшивка внутренняя, являющаяся полом кают первого класса.

Фоновую радиацию наша защита поглощает без остатка, и в наших каютах радиационный фон даже ниже, чем дома, и намного ниже, чем в большинстве мест Земли — особенно в горах. (Я так хочу увидеть настоящие горы! Страшновато только.)

И вот, допустим, начинается сильная солнечная буря. Интенсивность излучения подскакивает в десять тысяч раз, смертельную дозу можно получить прямо в своей постели и проснуться потом готовым трупом.

Но погибать не обязательно. Убежище находится посередине корабля, и его защищают еще четыре защитных слоя, каждый из которых задерживает девяносто процентов дошедшего до него излучения. Вот так.

10000 норм.

1000 (после первого слоя внутренней защиты, то есть потолка пассажирского отделения).

100 (второй слой).

10 (третий).

1 (проникает за четвертый слой, в убежище).

На деле защита работает еще эффективнее, а во время солнечной бури убежище безопаснее Марсополиса.

Одно плохо: убежище находится в геометрическом центре корабля, чуть позади рубки управления, и в нем очень мало места. Если собрать всех пассажиров и команду — мы будем, как щенята в корзине. Моя ячейка — полметра в ширину, полметра в высоту и лишь самую малость длиннее меня. Шевельни локтем — толкнешь соседку сбоку. Я клаустрофобией не страдаю, но, похоже, в гробу и то просторнее.

Питание — консервы из НЗ; санитарные удобства — просто ужас. Надеюсь, эта буря — лишь шквал, после которого на Солнце установится хорошая погода. Страх подумать — сидеть в этом убежище до самой Венеры!

Напоследок капитан сказал вот что:

— Со станции «Гермес» нам, вероятнее всего, пошлют предупреждение за пять-десять минут. Но это не означает, что после тревоги можно еще пять минут не являться в убежище. Услышав сирену, идите сюда немедленно и как можно быстрее. Если не одеты, хватайте, что под рукой, оденетесь здесь. Малейшее промедление может стоить вам жизни. Матросы будут обыскивать по тревоге все пассажирские помещения. Каждому из них приказано доставить найденных в убежище, даже если придется для этого применить силу. Спорить с вами они не станут — просто выловят, дадут пинка и отволокут. И, кроме благодарности, им за это ничего не будет. И последнее. Некоторые пассажиры манкируют персональными радиометрами. Закон позволяет мне налагать за это солидный штраф. Обычно я не замечаю таких мелких нарушений: здоровье не мое, а ваше собственное. Но на протяжении опасного периода это правило будет соблюдаться неукоснительно. Каждому будет выдан новый радиометр, а старые следует сдать главному врачу для проверки и занесения показаний в ваши медицинские карты.

Затем капитан объявил, что все свободны, и мы, потные и встрепанные (по крайней мере, я), спустились обратно в пассажирское отделение. Только я успела ополоснуть лицо, как опять завыла сирена, и я пролетела вверх все четыре палубы, точно испуганная кошка.

Но к финишу пришла лишь второй — Кларк обогнал меня на полпути.

И опять тревога оказалась учебной. Но на этот раз все пассажиры собрались в убежище за четыре минуты, и капитан мог быть доволен.

Я всегда спала голышом, но теперь, пока это не кончится, буду надевать пижаму, а рядом класть халат. Капитан — он, конечно, дарлинг, но, по всему судя, понимать его следовало буквально. Совершенно незачем изображать из себя леди Годиву,[10] тем более, на корабле ни одной лошади нет.

К обеду ни миссис Гарсиа, ни миссис Ройер не вышли, хотя по тревоге выказывали сногсшибательное проворство. В холле после обеда их тоже не было, двери кают были закрыты, а один раз я видела, как от миссис Гарсиа выходил главврач.

Странно. Что же Кларк — отравил их? С него станется; и спросить страшно — вдруг правду скажет…

Спрашивать у врача тоже не хотелось. Не стоит обнаруживать какую-то связь семейства Фриз с этим делом. Черт, как иногда жалко, что я не умею видеть сквозь стены! Если такое вообще в природе возможно…

Надеюсь, Кларк не дал своим талантам разгуляться на полную катушку. Да, я до сих пор зла как черт на эту парочку; во всей их грязной трепотне было вполне достаточно правды, чтобы сделать больно. Верно, я — плод смешения рас и знаю, что некоторые видят в этом какую-то неполноценность, хотя на Марсе таких предрассудков нет. Верно, и «каторжники» среди моих предков были, но я этого никогда не стыдилась. Ну, может, только чуть-чуть, хотя, пожалуй я чаще думаю о предках, тщательно отобранных для колонизации. К тому же не всякий каторжник — уголовник. Да, когда история Марса только начиналась, Землей заправляли комиссары; именно они устроили из Марса тюрьму. Всем это известно, и скрывать просто глупо было бы…

И большинство ссыльных были политзаключенными — «контрреволюционерами» и «врагами народа». Что же тут стыдного?

Зато, когда все переменилось, на Марс прибыло раз в пятьдесят больше колонистов, первых граждан Марса, а отбирали их так же придирчиво, как невеста выбирает подвенечное платье! Только, конечно, с научными критериями. А после нашей революции и независимости положение стало, как сейчас: для здоровых физически и умственно иммигрантов никаких препятствий нет.

И нечего мне стыдиться своих предков и сограждан! Какого бы они ни были цвета и происхождения, я ими горжусь и изгаляться над ними никому не позволю. Могу поспорить, эти ведьмы даже при нынешней политике открытых дверей не получили бы у нас постоянного гражданства. Как слабоумные.

Все-таки, надеюсь, что Кларк не переборщил. Не дай бог, пожизненно упекут его на Титан! А ведь я люблю этого хулигана.

Вроде бы.

Глава 8

В радиационную бурю мы все-таки попали. На мой вкус, крапивницей заболеть и то приятнее. То есть, сама буря — еще ничего. Просто интенсивность излучения вдруг возросла в 1500 раз, когда мы находились примерно в 0,8 астрономической единицы — или в 120 000 000 км, если вам так понятнее — от Солнца. Мистер Суваннавонг уверяет, что пассажиров первого класса достаточно было бы просто перевести на палубу выше — это было бы куда как удобнее, чем всем вместе тесниться в склепе «убежища максимальной защиты». Помещения второго класса мрачные и тесные, а уж третий — я лично скорее поехала бы на том грузовозе, но даже там — просто прогулка по травке по сравнению с 18 часами в радиационном убежище.

В первый раз позавидовала я нашим инопланетным попутчикам. Их-то в убежище не загоняли, они все остались в своих спецкаютах. Нет, не думайте, им не позволили так просто взять да изжариться; каюты «X» находятся почти в центре корабля, рядом с отделением для команды, и имеют собственную защиту. Нельзя же вытаскивать, например, марсианина из привычной среды обитания и запихивать в убежище, рассчитанное на людей! Это — все равно что макнуть его в ванну вниз головой (если у него, конечно, есть «голова»).

Хотя еще неизвестно, что лучше — потерпеть каких-то восемнадцать часов или всю дорогу сидеть взаперти. Тот же марсианин запросто может в течение всего перелета развлекаться созерцанием разницы между нулем и ничем; венерианец попросту впадет в спячку; я же так не могу. Мне просто необходимо активное времяпрепровождение, иначе в мозгах такое замыкание сделается, что дым из ушей пойдет.

Однако капитан Дарлинг не мог заранее знать, что буря будет непродолжительной и относительно слабой, он отвечал за безопасность пассажиров и команды, а значит, должен был готовиться к самому худшему. Как позже выяснилось из показаний приборов, одиннадцати минут в убежище хватило бы на все про все. Но это выяснилось задним числом, а капитан не может использовать для спасения своего корабля и людей, в нем находящихся, информацию, полученную задним числом.

Да, оказывается, быть капитаном — не только слава, приключения, четыре золотых лычки и все тебе честь отдают… Капитан Дарлинг младше папочки, но морщины у него такие, что он с виду совсем старик.

Вопрос: Подди, а ты уверена, что справишься с обязанностями капитана исследовательского судна?

Ответ: А что такого было у Колумба, чего у меня нет?! Кроме Изабеллы, конечно… Semper toujours, девушка!

До бури я уйму времени проводила в рубке. Станция наблюдения за Солнцем «Гермес» на самом деле не сообщала нам о приближении бури — она не прислала подтверждения о норме. Выглядит чушью, но дело в следующем.

Наблюдателям с «Гермеса» ничто не угрожает: станция находится глубоко под грунтом на темной стороне Меркурия. А ее приборы, чуть-чуть заглядывающие за горизонт из сумеречной зоны, поставляют все данные о погоде на Солнце, включая постоянное телефотографирование в нескольких спектральных диапазонах. Однако Солнце совершает оборот за двадцать пять дней, и «Гермес» не может постоянно наблюдать его целиком. Хуже того, Меркурий вращается вокруг Солнца в том же направлении — один оборот за 88 дней, — и когда Солнце опять поворачивается тем же полушарием к той точке, где он был, его там уже нет. Значит, одно и то же место Солнца станция «Гермес» наблюдает раз в семь недель.

Поди тут предскажи солнечную бурю, которая назревает всего-то за пару дней, а потом в считаные минуты достигает максимума и может прикончить вас в долю секунды!

Поэтому Солнце наблюдают и с Луны, и с орбитальных станций Венеры, да еще с Деймоса, но передача информации на Меркурий запаздывает из-за скорости радиоволн. С Луны — минут на пятнадцать, а с Деймоса аж на целую тысячу секунд, каждая из которых дорога.

Но сезон бурь лишь малая доля солнечного цикла (ведь Солнце — переменная звезда). Примерно один год из каждых шести. (Я имею в виду настоящие, марсианские. Земных лет, за которые так упорно цепляются астрономы, в солнечном цикле выйдет одиннадцать.)

Это все же полегче! Целых пять лет из шести вероятность попадания в радиационную бурю близка к нулю.

Зато в штормовой сезон осторожный (иными словами, имеющий шанс дожить до пенсии) капитан спланирует полет так, чтобы войти в опасную зону, то есть внутрь гелиоцентрической орбиты Земли, когда Меркурий окажется между Солнцем и кораблем, и станция «Гермес» сможет в случае чего сразу послать предупреждение. Именно так и поступил капитан Дарлинг. Он задержал «Трайкорн» в порту Деймоса недели на три дольше, чем следовало по расписанию, и взял курс на Венеру уже тогда, когда станция «Гермес» смогла предупредить его о надвигающейся буре заранее, потому что сезон был в самом разгаре.

Наверное, бухгалтерия компании «Треугольник» с ума сходит из-за таких убыточных, но неизбежных проволочек. Может быть, компания в штормовой сезон даже не получает никакой прибыли. Но лучше уж недели на три задержать корабль, чем потерять его вместе с пассажирами.

Когда же начинается буря, вся радиосвязь летит к чертям и «Гермес» не может разослать кораблям предупреждений.

Где же выход? А вот где. Наблюдая, как назревает буря, станция вполне в силах сказать, в какой момент она может разразиться. Тогда рассылают предупреждения, и «Трайкорн» с прочими кораблями проводит учебные тревоги. А потом все сидят и ждут. День ждем, два, неделю, после чего Солнце либо успокаивается, либо начинает плеваться гигантскими дозами излучения.

Все это время с темной стороны Меркурия радиостанция космической гвардии продолжает передавать штормовые предупреждения и сводки о положении на Солнце.

И вдруг передача прерывается.

Возможно, это всего лишь технические неполадки, и станция вот-вот возобновит передачу с дублирующей аппаратуры. Возможно, это самое простое «затухание», а буря на самом деле не возникала, о чем всех вскоре и оповестят.

А возможен и третий вариант: на Меркурий со скоростью света обрушилась первая «волна» и предупреждений больше не будет, так как все «глаза» станции вырубились, а «голос» полностью забит мощным излучением.

Вахтенный офицер в рубке, конечно же, не может знать, что произошло на самом деле, а гадать — не имеет права. Едва «Гермес» прерывает передачу, он немедля бьет ладонью по тумблеру, включающему таймер. Если через положенное время станция не возобновит передачу, включается сигнал тревоги. Сколько именно времени надо ждать, зависит от местоположения корабля: как далеко он от Солнца, и сколько секунд потребуется волне, накрывшей Меркурий, чтобы до него добираться.

Вот тут капитан грызет ногти, седеет раньше времени и отрабатывает свое громадное жалованье — ведь именно он решал, на сколько секунд устанавливать таймер. Взаправду-то, если самая сильная первая волна несется со скоростью света, времени нет вовсе; сигнал с «Гермеса» пропадет одновременно с волной, которая накроет корабль. А если угол неблагоприятен, может оказаться, что это корабельная рация на приеме забивается, а «Гермес» все еще передает… Как тут сказать наверняка?

Зато капитан прекрасно знает: если бить тревогу и гнать всех в убежище каждый раз, как радио на несколько секунд смолкнет, люди привыкнут к тревожному крику «Волк идет!», перестанут его бояться и в случае настоящей опасности они не отреагируют на сигнал тревоги с должной быстротой.

Знает он также и то, что внешняя обшивка корабля отфильтрует почти весь электромагнитный спектр и из всех предназначенных нам фотонов (больше со скоростью света ничто не движется) внутрь проникнет только самое жесткое рентгеновское излучение, да и то в малом количестве. Однако следом прибудут штуковины куда опаснее — крупные, средние и мелкие частицы, осколки от взрыва атомных ядер. Все это тоже движется быстро, но все же медленнее скорости света, и до подхода второй волны капитан должен обеспечить безопасность своих людей.

Исходя из нашего местоположения, капитан Дарлинг установил таймер на двадцать пять секунд. Я спросила, как он это рассчитывал, а он невесело усмехнулся и сказал:

— Вызвал тень моей прабабушки.

Пока я была в рубке, вахтенный раз пять запускал таймер, и связь с «Гермесом» всегда восстанавливалась меньше чем за двадцать пять секунд.

Вот таймер заработал в шестой раз. Все затаили дыхание. На этот раз связь не восстановилась, и сирена тревоги завыла громче труб Страшного суда.

Лицо капитана закаменело. Он двинулся к люку в убежище, а я продолжала стоять — надеялась, что разрешат остаться в рубке. Она, строго говоря, и так часть убежища — защищена по тому же каскадному принципу, только расположена чуть впереди.

Диву даешься, сколько людей твердо убеждены, будто капитан управляет кораблем, глядя в иллюминатор! Как на пескоходе. Нет, конечно! Рубка находится почти в самой середине корабля, а пилотировать по экранам и приборам гораздо удобнее и надежнее. Единственный иллюминатор «Трайкорна» находится на носу и сделан специально, чтобы показывать пассажирам звездное небо. Нас туда так и не сводили — смотровая защищена от солнечного излучения, только когда ее прикрывает корпус корабля; естественно, она всю дорогу до Венеры была заперта.

Уверенная, что в рубке безопасно, я осталась на месте, надеясь воспользоваться положением «любимой ученицы»; очень уж не хотелось часами — а то и днями — киснуть на полке среди истерически кудахчущих вдовушек.

И просчиталась. Капитан, помедлив долю секунды у люка, обернулся и резко сказал:

— Идемте, мисс Фриз.

Да, деваться некуда. Он всегда называл меня «Подди», и сейчас его голос звучал, как хороший удар хлыста.

Пассажиры третьего класса уже собрались в убежище — им ближе всех, и матросы размещали их по ячейкам. Команда с момента первого предупреждения от «Гермеса» находилась в состоянии «аварийной готовности». Вместо восьми часов через каждые шестнадцать матросы стояли вахту четыре часа, после чего четыре часа отдыхали и заступали на вахту снова. Несколько матросов постоянно дежурили у пассажирского отделения, не вылезая из радиационных скафандров (должно быть, страшно неудобно!); снимать их они не имели права ни под каким видом, пока не придет смена, тоже в скафандрах. Эти матросы называются «спасательной командой»; они здорово рискуют — им нужно успеть обыскать все пассажирское отделение, вытащить отставших и самим добраться до убежища, пока не накопили смертельной дозы облучения. Все они добровольцы, и те, на чью вахту выпадет тревога, получают солидную премию, а те, кому в это время повезло оказаться на отдыхе, — премию поменьше.

Первую спасательную команду возглавляет старший помощник, вторую — суперинтендант. Им никаких премий не положено, хотя по закону и обычаю тот из них, кто окажется на вахте во время тревоги, должен войти в убежище последним. Не очень-то справедливо, правда? Но зато это не только обязанность, но и дело чести.

Остальные матросы несут вахту в убежище, вооружившись списками пассажиров и планами размещения по ячейкам.

Конечно, сервис не улучшается от того, что большая часть команды оторвана от своих прямых обязанностей, чтобы быть наготове — и действовать по первому же звуку сирены быстро и четко. Самая большая нагрузка по тревожному расписанию ложится на стюардов и клерков — ведь механиков, связистов и т. п. от дела отрывать нельзя, — и потому каюты иногда по полдня не прибираются, если сам не приберешь, как я, например; за столом приходится просиживать раза в два дольше обычного, а холл не обслуживают вовсе.

И что же? Вы думаете, пассажиры все понимают и благодарят тех, кто заботится об их безопасности?

Ничего подобного. Это может прийти в голову только совершенному идеалисту, который не знает ни жизни, ни богатых пожилых землян, зацикленных на том, что они считают принадлежащим себе по праву. Они полагают, будто, купив билет, купили все и вся. Был случай, когда одного, примерно дядиного возраста (а дожив до таких лет, пора бы начать кое в чем разбираться), чуть кондрашка не хватил — побагровел (буквально!), забормотал, точно индюк, и все только потому, что стюард из бара не подбежал к нему на полусогнутых по первому же зову со свежей колодой карт!

А стюард из бара в это время дежурил в спасательной команде и не мог оставить пост, стюард из холла пытался одновременно обслужить сразу троих да еще ответить на звонки из кают. Но для нашего развеселого попутчика это ровно ничего не значило; едва обретя дар речи, он начал грозиться, что подаст в суд на компанию и всех ее директоров.

Конечно, не все так себя ведут. Миссис Грю вот, несмотря на солидную комплекцию, сама заправляет кровать и не делает из этого события. Да и некоторые другие, пользовавшиеся раньше множеством услуг, делают почти все сами и не ворчат.

Но кое-кто — просто дети малые! В истерике и ребенок-то не слишком приятен, а уж пожилой человек…

Следуя за капитаном в убежище, я поняла, как великолепно работает команда «Трайкорна» тогда, когда это особенно важно. Меня подхватили, как мячик, и передали по цепочке. Я не тяжелая (здесь, почти на осевой линии корабля, не больше 0,1 g), однако дух захватывает. Чьи-то руки впихнули меня в ячейку, уже приготовленную для меня, с таким же безразличием, как хозяйка, укладывающая белье в шкаф. Чей-то голос объявил:

— Фриз Подкейн!

Ему ответили:

— Отмечено!

Соседние ячейки заполнялись с поразительной быстротой; матросы работали точно, как автоматы, сортирующие капсулы пневмопочты. Где-то заплакал ребенок. Раздался голос капитана:

— Все?

— Все, капитан, — ответил голос суперинтенданта. — Как мы уложились во время?

— Две минуты тридцать семь секунд. Твои парни могут готовить кошельки — тревога не учебная.

— Так я и думал. Стало быть, выиграл у старшего помощника.

И суперинтендант прошел мимо моей ячейки, неся кого-то на руках. Я было села, но треснулась лбом о верхнюю полку — аж искры из глаз посыпались.

Пассажирка, которую нес суперинтендант, была без сознания, голова ее бессильно запрокинулась на его плече. Вначале я не поняла, кто это, потому что лицо было ярко-красного цвета, а потом узнала — и сама чуть не хлопнулась в обморок. Миссис Ройер…

Ну да, покраснение — первый симптом… Даже если солнечный ожог или просто под ультрафиолетовой лампой пересидишь, прежде всего кожа розовеет — или красной становится…

Но как она ухитрилась так быстро набрать эту дозу жесткого излучения? Ожог ведь просто ужасный! Неужели только из-за того, что в убежище ее принесли последней?!

Но если такой ожог, то она не в обмороке — она уже мертвая!

Значит, все, кто добрался до убежища последними, успели накопить по две-три летальных дозы! Еще несколько часов они не почувствуют этого и еще несколько дней проживут… но они на самом деле такие же мертвые, как если бы остыли и закоченели.

Сколько же здесь таких? Наверное… то есть, наверняка — все пассажиры первого класса, там защита слабее и до убежища дальше.

Значит, и дядя Том с Кларком…

Я впала в отчаянье и пожалела, что была в рубке, а не с ними. Не хочу я жить, если дядя Том с Кларком там умирают.

К миссис Ройер я не питала никакой симпатии. Пламенно-красное лицо ее меня потрясло, но она мне нисколечки не нравилась. Я считала ее паразиткой с грязными мыслишками. Умри она, скажем, от порока сердца, я бы и не вздрогнула; ведь никто не плачет по миллионам и миллиардам умерших в прошлом и по тем, кто сейчас живет или родится на свет с тем, чтобы неизбежно умереть когда-нибудь (чего и мне лично не миновать), так что же печалиться оттого, что рядом закончил свой жизненный путь нелюбимый и даже презираемый тобой человек? В любом случае, на сожаления по поводу миссис Ройер меня уже не хватило бы; сердце мое было переполнено бедой, случившейся с дядей и братишкой. Я кляла себя за то, что не была поласковее с дядей Томом и, напротив, всегда вынуждала бросать личные дела ради моих дурацких проблем. Я жалела о всех наших драках с Кларком — он же, в конце концов, еще маленький, а я уже почти взрослая женщина; надо было снисходительнее относиться к нему…

Из глаз ручьем хлынули слезы, и я чуть не прослушала первые слова капитана.

— Друзья, — сказал он спокойно и твердо, — команда и гости корабля. Тревога не учебная. Мы на самом деле попали в радиационную бурю. Пугаться не следует. Все мы, до единого, в полной безопасности. Главный хирург проверил личный радиометр у того, кто прибыл в убежище последним; показания — в пределах нормы. Даже если эта доза добавится тому, кто облучен больше всех на корабле — кстати, это не пассажир, а член экипажа, — она все еще будет оставаться в пределах, безопасных для здоровья. Как личного, так и генетического. С вашего позволения, повторюсь: никто не переоблучился и не переоблучится. Просто придется потерпеть некоторые незначительные неудобства. Хотелось бы мне знать, как долго нам придется пребывать в убежище. Но, к сожалению, я этого не знаю. Возможно, несколько часов; возможно, несколько дней. Самая длительная по времени из зафиксированных бурь длилась менее недели. Будем надеяться, что наше Солнце не обойдется с нами слишком сурово. Однако убежища не покинет никто, пока с «Гермеса» не придет радиосигнал об окончании бури. Как только мы его получим — проверить корабль и безопасность ваших комфортабельных кают недолго. Но до того следует проявлять дисциплинированность и быть терпимыми друг к другу.

Как только капитан заговорил, мне стало полегче. Голос его успокаивал — как голос матери, утешающей ребенка: все хорошо, все уже кончилось… Напряжение и испуг сменились усталостью.

Но вскоре я подумала: а не мог ли капитан Дарлинг объявить, что Все В Порядке, когда Все — Хуже Некуда? Именно потому, что терять больше нечего…

Я припомнила все, что знала о лучевой болезни, — от простых гигиенических правил, которым учат еще в садике, до пленки мистера Кланси, которую прочла на той неделе.

Скорее всего, капитан сказал чистую правду.

Почему? А вот почему. Если бы сбылись мои самые страшнейшие страхи и нас накрыло бы так, как будто рядом взорвалась атомная бомба, все равно можно было бы что-нибудь предпринять. Нас в таком случае разделили бы на три группы: во-первых — это те, кто вовсе не облучен и умирать не собирается (то есть все из рубки и убежища, да еще почти все пассажиры третьего класса), во-вторых — облученные так, что их уже не спасти (почти все из первого класса), и в-третьих, те (не знаю, сколько), чья жизнь в опасности, но их можно спасти с помощью быстрых и решительных мер.

И эти самые решительные и быстрые меры уже принимались бы. Проверка радиометров, изоляция тех, кому срочно нужна помощь. А тем, кто наверняка умрет, кололи бы морфий и держали бы их отдельно от остальных, ну а необлученных собрали бы всех вместе, чтобы не путались под ногами, или приставили бы помогать санитарам спасать тех, кого еще можно спасти.

Это — наверняка. Однако вокруг вообще ничего подобного не происходило, только малыши попискивали да соседки что-то бубнили между собой. Точно; и радиометры-то далеко не у всех проверяли — только у нескольких, прибывших последними…

Значит, капитан сказал нам чистую-пречистую правду.

На душе стало так легко — я и думать забыла, что лицо у миссис Ройер — цвета спелого помидора; по телу разлилась приятная теплота… Какое счастье, что дядя Том вовсе не собирается умирать и братишка будет жить и еще доставит мне немало хлопот! С этими мыслями я почти заснула…

…и тут же соседка справа завизжала:

— Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!!!

Вот тут я смогла своими глазами полюбоваться на «принятие быстрых и решительных мер».

Откуда ни возьмись, рядом возникли двое матросов со стюардессой; крикунью схватили, стюардесса одним махом запечатала ей рот кляпом и сделала укол в руку. Женщину придержали, пока она не перестала биться, а потом один из матросов поднял ее и унес куда-то.

Вскоре другая стюардесса принесла снотворное и собрала радиометры. Многие снотворное приняли, но я отказалась — не люблю таблеток и уж всяко не собираюсь глотать их, чтобы вырубиться и не видеть окружающего. Стюардесса настаивала, но меня переупрямить тяжело. Пришлось ей, пожав плечиками, удалиться. После этого было еще три-четыре случая клаустрофобической истерики — а может, просто истерики, кто знает. Все они были пресечены быстро и без шума; вскоре в убежище стало тихо — разве что кто-то храпел, кто-то шептался, да без конца то здесь, то там плакали малыши.

В первом-то классе младенцев не было — как и детей вообще. Во втором ехало довольно много ребят; третий же был ими просто напичкан, точно каждая семья везла как минимум одного. Скорее всего, так оно и было — в третьем классе почти одни земляне, переселяющиеся на Венеру. Земля слишком уж перенаселена, и человек с большим семейством очень легко может дойти до состояния, когда отъезд на Венеру покажется ему лучшим выходом из безвыходного положения. Он подписывает контракт, и «Венус Корпорейшн» оплачивает его проезд авансом, в счет будущих заработков.

Наверное, тут все по-честному. Люди хотят уехать с Земли, а на Венере людей не хватает. Но я лично только рада, что Марсианская Республика таких субсидий иммигрантам не дает — иначе мы бы в этих иммигрантах просто потонули. Конечно, мы иммигрантов принимаем, но для этого надо самому оплатить проезд в оба конца (обратные билеты хранятся в комиссии по ДОЗ, и деньги за них можно получить обратно только через два года).

И совершенно правильно. Минимум треть иммигрантов просто не могут приспособиться к нашей жизни, и если ностальгия и уныние кого-нибудь из них вконец замучили, обратный билет окажется очень кстати. Не могу понять, как это Марс может не понравиться. Однако, если уж так случилось, лучше уехать поскорее.

Так я и лежала, размышляя о подобных вещах; непривычная обстановка малость утомила, и еще непонятно было, отчего никто не займется бедными малышами.

Свет в убежище притушили, и, когда ко мне подошла Герди, я узнала ее только по голосу.

— Подди, — тихонько, но отчетливо шепнула она, — ты здесь?

— Да вроде, — я тоже понизила голос. — А что?

— Ты малышей пеленать умеешь?

— Еще бы!

Я вспомнила Дункана — совестно сказать, но уже дней несколько такого не бывало. Может, и он меня уже забыл? Вот вернется старушка Подди, а он ее и не узнает…

— Тогда идем, дело есть.

Да, дел оказалось невпроворот! Внизу, в четырех пролетах от моей ячейки, прямо над машинным отделением был закуток, вроде торта, разрезанного на четыре части: санузлы, лазарет из двух палат — мужской и женской (и обе до отказа забиты), а между ними — еще крохотная комнатенка не больше двух метров в каждом измерении, которую приспособили под ясли. На трех ее стенках были развешаны брезентовые колыбельки, колыбельки заполняли и часть женской палаты. И почти все младенцы голосили вовсю!

В самой середине этого пандемониума две измученные стюардессы пеленали маленьких на столике, выдвинутом из стены. Его едва-едва хватало. Герди хлопнула одну из них по плечу:

— Порядок, девочки, пополнение заходит на посадку. Идите, отдохните немного да перекусите.

Старшая слабо запротестовала, но обе, судя по всему, были жутко рады сделать перерыв. Они ушли, а мы с Герди встали на их место и взялись за дело. Не знаю, сколько времени это продолжалось — некогда было об этом думать — нам никак не удавалось уменьшить количество мокрых младенцев, лишь бы только их больше не становилось. Ладно; все лучше, чем лежать на полке и наблюдать другую полку всего в нескольких сантиметрах от носа. Хуже всего была невообразимая теснота. Все время приходилось поджимать локти, чтобы не толкнуть Герди или колыбельку, качавшуюся с другой стороны.

Нет, я не жалуюсь. Тот, кто конструировал это убежище, был вынужден запихнуть как можно больше народу в как можно меньшее пространство; как же иначе — нужно ведь всех укрыть от бури. Вряд ли конструктор много думал о пеленании маленьких, ему хватало забот об их жизни.

Но маленьким-то этого не объяснишь!

Герди работала на удивление спокойно и без единого лишнего движения (а я-то сомневалась, что она вообще когда-нибудь держала малыша на руках!). Дело она знала отлично и работала куда быстрее моего.

— А мамаши их куда запропастились? — поинтересовалась я, имея в виду, что этим лентяйкам не следовало бы бросать детей на стюардесс да добровольцев.

Герди меня прекрасно поняла.

— Почти все они, а пожалуй — даже все, занимаются другими малышами; без дела не сидят. А две-три просто свалились и отсыпаются, — она кивнула в сторону женской палаты.

В этом был резон. В клетушках, куда поместили пассажиров, обиходить ребенка как следует невозможно, а если все каждый раз будут таскать малышей сюда, тут такое начнется!.. Нет, без поточного метода не обойтись.

— Герди, пеленки на исходе.

— В шкафчике позади тебя еще есть. Ты видела, что с лицом миссис Гарсиа?

— А? — я присела на корточки и добыла из шкафа свежих пеленок. — Ты хочешь сказать, с лицом миссис Ройер?

— Да с обеими. Просто сначала я имела удовольствие лицезреть миледи Гарсиа и, пока ее успокаивали, рассмотрела ее лицо хорошенько. А ты ее не видела?

— Нет.

— Освободимся — загляни потихоньку в женскую палату. Лицо — так и сияет! Такого замечательного «крона желтого» я еще ни на одной палитре не видела. Не говоря уж о человеческом лице.

Я так и ахнула.

— Боже милостивый! Я видела миссис Ройер; только она не желтая, а ярко-красная… Герди, да что же такое с ними стряслось?

— Могу поспорить, я наверняка знаю, что, — не спеша ответила Герди, — зато уже никому не под силу вычислить, как.

— Не понимаю.

— Да по оттенкам все ясно. Это — красители, применяемые в фотографии; они растворяются в воде. Ты, дорогуша, в фотографии что-нибудь смыслишь?

— Н… не особенно.

Уточнять свои познания я не стала. Вот Кларк для любителя просто замечательно фотографирует, но об этом упоминать тоже было бы как-то не к месту.

— Ну, ты, скорее всего, хотя бы раз видела, как это делается. Листок, который вынимают из аппарата, уже готовое фото, только изображения пока нет. Ясное дело, его помещают в воду, держат там секунд тридцать — изображения все еще нет. Тогда его помещают на свет, и картинка начинает проявляться. Когда цвета становятся достаточно насыщенными, сушишь листок в темноте, и цветовой перенасыщенности не получается, — Герди хихикнула. — Судя по всему, они не сообразили вовремя, что надо закрыть лица и остановить процесс. Наверное, отмыться пытались — и вышло только хуже.

Озадаченно — поскольку мало что поняла — я сказала:

— И все равно не понимаю, как это могло произойти.

— Никто не понимает. Главный хирург считает, что им подменили полотенца.

— Зачем?

— У кого-то из пассажиров были с собой красители. Этот кто-то пропитал бесцветными, неактивированными красителями два полотенца, как следует высушил в полной темноте, а потом тайком пробрался в каюты и подменил их в ванных. Если не мандражировать, это несложно — сервис в каютах за последние день-два покатился через пень-колоду из-за солнечной бури; где тут углядеть, что сегодня меняли, а что нет, тем более что все полотенца на корабле одинаковые. Просто не обратишь внимания.

Ну точно! — воскликнула я про себя, а вслух добавила:

— Да уж.

— Конечно. Это могла сделать одна из стюардесс или кто-то из пассажиров. Непонятно, где этот кто-то взял красители. В корабельном магазине их нет — только рулоны готовой пленки. А главврач говорил, что достаточно знает химию и головой может поручиться: выделить красители из пленок под силу только химическому гению — и то лишь в специальной лаборатории. Он считает также, что — поскольку на Марсе таких красителей не производят — виновника следует искать среди тех, кто садился на корабль на Земле, — покосившись на меня, Герди улыбнулась. — Так что ты, Подди, вне подозрений. В отличие от меня.

— Подозревать тебя? Что за ерунда?

Ага! Если я вне подозрений, то братец — и подавно!

— Конечно, ерунда. Даже будь у меня красители, я бы в жизни не додумалась. Зато у меня была возможность запастись ими и не было причин любить этих дамочек.

— Да я от тебя слова против них не слышала!

— Верно. Зато все слышали от них несколько тысяч слов обо мне. Так что я — одна из основных подозреваемых, Подди. Но ты не волнуйся, я этого не делала, и никто не докажет, что я виновата, — она хмыкнула. — Надеюсь, того, кто это сделал, никогда не найдут.

У меня чуть не вырвалось, что я тоже на это надеюсь. Кому, как не мне, знать, кто способен выделить из пленок красители безо всяких лабораторий…

Я быстренько припомнила, что такого было в комнате у Кларка. Нет, ничего похожего на красители я не видела — даже пленок.

Каковой факт отнюдь не доказывает его невиновности. Надеюсь, он не оставил отпечатков пальцев?

Наконец в «пеленальную» подошли еще две стюардессы, мы покормили малышей, потом я и Герди кое-как помылись, наскоро перекусили, я отправилась на свое место и, к немалому своему удивлению, заснула.

Проспала, должно быть, часа три-четыре, потому что пропустила, как у миссис Дирксон родился ребенок. Она эмигрировала с Земли на Венеру, и роды должны были быть после перелета, но, надо думать, всяческие треволнения ускорили события. В общем, как только она начала стонать, ее перенесли в крохотный изолятор, а д-р Торланд только глянул на нее и приказал нести в рубку — в убежище просто не было места.

И малыш появился на свет прямо между ящиком для карт и компьютером. Д-р Торланд и капитан Дарлинг стали крестными отцами, старшая стюардесса — крестной матерью, а окрестили девочку Радиантой. Так себе каламбурчик, хотя и к месту.

Тут же, в рубке, для Радианты соорудили инкубатор, а миссис Дирксон отнесли в лазарет и дали снотворного. Я к этому времени уже проснулась и была в курсе событий.

Капитан, вероятно, сейчас в добром расположении духа, и этим следует воспользоваться. Пробравшись к рубке, я заглянула в дверь:

— Можно, я на маленькую посмотрю?

Капитан, кажется, рассердился, но потом слегка улыбнулся и сказал:

— Ладно, Подди; посмотри и ступай на место.

Так я и сделала. Радианта весила около килограмма и выглядела так, что страшно было ее спасать, но д-р Торланд сказал, это со временем исправится и Радианта станет симпатичной, здоровенькой девочкой — еще лучше, чем я. Он, без сомнения, свое дело знает, но пока что ей до меня — как до Шанхая пешком. Пока что она того же цвета, что и лицо миссис Ройер, и вся в морщинах.

Но это, конечно, скоро пройдет. Она — точь-в-точь как на одной из последних картинок в очень милой книжке «Таинство жизни», и более ранние картинки выглядят гораздо хуже. Наверное, это хорошо, что ребеночка не видно, пока он не готов к выходу в свет, иначе человечество давно бы вымерло, потеряв желание размножаться.

И вообще, наверное, откладывать яйца все же удобнее. Человек, надо сознаться, сконструирован не самым лучшим образом — особенно мы, женщины.

Я отправилась вниз — может, понадоблюсь малышам постарше. Оказалось, в данный момент я им не нужна: их уже успели еще раз покормить, и стюардесса с какой-то незнакомой молодой дамой объявили, что заступили на дежурство буквально только что. Все-таки, прежде чем отправиться в свою ячейку, я еще поторчала там немного; а через некоторое время попыталась помочь: протиснулась за спины работавших и проверяла младенцев, чтобы разобраться, кого надо подавать на стол, как только освободится место.

События малость ускорились. Потом я вынула из колыбельки маленького пискуна и принялась его баюкать; стюардесса посмотрела на меня с укором:

— Я уже готова, давай.

— Да он сухой, — ответила я, — просто одиноко ему — или ей. Компания ему нужна.

— Времени нет на пустяки.

— По-твоему, это пустяк?

В этих ясельках стоял невообразимый гам. Малыши будили друг друга и как бы раззадоривали, так что децибелы нарастали с дикой скоростью. Понятное дело; одиноко им и страшно, наверное. Я бы на их месте тоже разревелась, да еще как!

— Почти все эти малыши прежде всего нуждаются в ласке.

— Но я же им всем дала бутылочки…

— Бутылочка — дело другое.

Она не ответила и начала проверять остальных. На мой взгляд, я ничего глупого не сказала. Ребенок слов не понимает; откуда ему знать, что случилось, почему его утащили от мамы — вот он и кричит. Нужно же его успокоить!

Тут подошла Герди.

— Помощь нужна?

— Еще бы! Вот, держи этого.

В несколько минут я собрала трех девушек примерно моего возраста да еще прихватила Кларка, болтавшегося по галерейкам вместо того, чтобы лежать смирно в своей ячейке. Не то чтобы ему так уж хотелось возиться с маленькими, но все лучше, чем скучать без дела, и он согласился.

Больше помощников не требовалось — места мало. И работа пошла: две «няньки» немножко вдвинулись в палаты, а церемониймейстер — то есть я — стояла на малюсеньком пятачке у подножия трапа, готовая в любую минуту шарахнуться в сторону, пропуская идущих по трапу или коридору. Герди, как самая высокая, встала рядом с двумя пеленальщицами и передавала самых ревучих малышей мне, а мокрых — на пеленание, и наоборот: а сухих и укачанных — в колыбельки, пока снова не заплачут.

Таким образом, свою долю внимания получали минимум семеро малышей одновременно, а то даже десять-одиннадцать (при 0,1 g ноги почти не устают, а ребенок почти ничего не весит, так что время от времени некоторые из нас брали на себя сразу двоих, по одному в каждую руку).

Через десять минут гвалт был низведен до уровня отдельных, быстро затихающих всхлипов. Вот не думала, что Кларк выдержит до конца, а он выдержал. Наверное, присутствие Герди помогло. С угрюмо-величественной физиономией, какой я у него сроду не видела, он баюкал малышей и вскоре уже бормотал «баю-баю, спи-усни, сладкий сон тебя возьми», точно всю сознательную жизнь работал нянькой. Больше того — детям он, похоже, нравился; у него они умолкали куда быстрее, чем у нас. Что он их — гипнотизирует?

Так продолжалось несколько часов. Уставших сменяли новые добровольцы, и меня раз подменили; так что я опять смогла перекусить и отдохнуть часок на своей полке, чтобы потом снова заняться делом.

Только я вернулась к «операционному столу», по внутренней связи зазвучал голос капитана:

— Прошу внимания. Через пять минут отключается тяга, и корабль будет находиться в состоянии невесомости до окончания ремонтных работ на внешней стороне обшивки. Всем пассажирам — пристегнуться. Всем членам экипажа — принять меры к безопасности.

Я продолжала работать — нельзя ведь ребятенка так бросать. Остальные разложили детишек, которых нянчили, по колыбелькам и побежали на свои места, пристегиваться — тут вращение корабля и прекратилось. Один оборот за двенадцать секунд в центре корабля почти не чувствуется, но когда вращение прекращается, попробуй не заметь! Стюардесса, на пару со мной занимавшаяся пеленанием, сказала:

— Подди, иди-ка быстренько пристегнись!

— Бергитта, не валяй дурака, — ответила я. — Тут дел невпроворот.

И, запихнув спеленутого малыша на место, застегнула молнию его колыбельки.

— Ты же пассажир! Ну пожалуйста!

— А со всеми этими детьми кто будет заниматься? Может, ты? А те четверо, в женской палате?

Бергитта вытаращила глаза, хлопнула себя по лбу и поспешила к ним. Прочие стюардессы проверяли, все ли пассажиры как надо пристегнулись, и она больше не досаждала мне своими «ну пожалуйста», ей хватало возни с уборкой выдвижного стола и закреплением люлек. Я проверяла остальных малышей — молнии почти у всех были расстегнуты. Конечно, при поточном методе укачивания так удобнее, но застегнуть в невесомости люльку с малышом так же необходимо, как и ремни безопасности — на взрослом. Такая конструкция оставляет свободной только голову и держит малыша удобно, но крепко.

Управиться со всеми к тому моменту, когда завыла сирена и капитан вырубил двигатели, я, конечно, не успела.

Ой, мамочки, что тут началось! Ужасы преисподней. Сирена спавших малышей перебудила, а те, кто не спал, вообще напугались до смерти. И все эти маленькие, извивающиеся червячки заверещали вовсю, а один, которого я не успела застегнуть, выскользнул из колыбельки и поплыл на середину комнаты! Я ухватила его за ножку, но оторвалась от пола сама и вместе с ним уткнулась в гирлянду колыбелек на стене. Только теперь это была не стена, а препятствие на пути моего полета. Невесомость человека непривычного здорово дезориентирует, я же, надо признаться, как раз к непривычным и отношусь. То есть тогда относилась. Стюардесса нас обоих сцапала, засунула маленького вертунчика в люльку и застегнула молнию, а я тем временем висела на другой ее руке. И тут из колыбелек вывернулись еще двое.

На этот раз у меня вышло лучше — я тут же поймала одного и просто держала, пока Бергитта занималась вторым. Она-то в невесомости как рыба в воде — двигалась плавно и грациозно, будто прима-балерина в замедленной съемке. Я себе отметила, что обязательно научусь двигаться так же, и еще подумала, что неприятности позади. Ан черта с два. Малышам невесомость не нравится, они при ней жутко боятся; вдобавок она на их сфинктеры действует расслабляюще. Конечно, последнее обстоятельство можно бы пока оставить без внимания, но ведь пеленки и подгузники всего не удерживают, а шестерых маленьких покормили не больше часа назад.

Теперь понятно, зачем всех стюардесс обязательно отправляют на курсы нянечек. В следующие пять минут, если бы не мы, пятеро маленьких насмерть бы задохнулись! Бергитта прочистила горлышко первому, отрыгнувшему свое молоко; я, глядя на нее, занялась вторым, а она уже взялась за третьего — и так далее.

А потом нам хватило забот с чисткой воздуха пеленками. Девочки! Если вы страдаете, когда младшего братишку стошнило на ваше новое выходное платье, вам надо бы пережить такие детские шалости в невесомости. Тут-то все это никуда не падает, а просто летает вокруг, как мыльные пузыри, пока его не догонишь. Или пока «оно» не догонит тебя.

А комнатушка-то — тесная! А малышей-то — шестеро!

К тому времени как мы, наконец, процентов на девяносто пять очистили воздух и обе уляпались с головы до ног кислым молоком, капитан объявил готовность к пуску двигателей и, слава богу, сразу же их запустил. Тут появилась старшая стюардесса и пришла в ужас, что я не пристегнута, а я ей вежливо ответила, что пусть идет куда хочет (конечно, в выражениях, подобающих моему полу и нежному возрасту), и что бы, интересно, сказал капитан Дарлинг, если бы я, согласно всем правилам и распоряжениям ушла, а кто-нибудь из маленьких задохнулся бы насмерть? Бергитта поддержала меня, подтвердив, что я спасла от удушья по меньшей мере двоих — как следует сосчитать ей было некогда. Тогда эта миссис Пил быстренько взяла тоном ниже, извинилась, поблагодарила меня, вздохнула, отерла лоб, слегка задрожала, и тут я поняла, что она едва держится на ногах — однако всех малышей проверила самолично и умчалась. Нас тут же подменили, мы с Бергиттой втиснулись в женскую уборную и кое-как помылись, хотя лучше от этого не стало — все равно переодеться было не во что.

Словом, отбой прозвучал точно как «восстаньте из чистилища», а горячая ванна показалась мне сущим раем с ангельским пением. Палуба А во время ремонта была проверена радиометрами, а сам ремонт, как потом выяснилось, был вполне рутинным. Разные антенны, датчики и другие наружные приборы радиационной бури не переносят, сгорают — и, едва буря кончается, приходится матросам залезать в скафандры повышенной защиты, выбираться наружу и все восстанавливать. Это здесь в порядке вещей, все равно как дома менять перегоревшую лампочку. Однако матросы-ремонтники получают такие же «радиационные», как и спасатели: старое доброе Солнце вполне может спалить их одним-единственным «кхе-кхе» напоследок.

Я возлежала в теплой, прозрачной воде и думала, как худо нам пришлось в эти восемнадцать часов, а потом решила, что все, в конце концов, не так уж было и плохо.

Лучше пусть будет как угодно худо, чем от тоски зеленеть.

Глава 9

Мне теперь двадцать семь лет.

Венерианских, конечно, но все же — звучит здорово. Вот как все относительно на свете.

Но оставаться на Венере я не согласна — пусть мне пообещают, что я проживу хоть тысячу лет в таком прекрасном возрасте. Венусберг как будто нарочно создали так, чтобы нервы трепать ежесекундно, а окрестности его еще хуже. Той малости, что я уже видела, хватит мне за глаза; больше не требуется. И почему эту унылую туманную планетку назвали именем богини любви и красоты? Да ее, небось, сляпали из всяких остатков, когда вся прочая Солнечная система уже была готова…

Из Венусберга я бы в жизни никуда бы не выехала — только очень уж посмотреть хочется, как феи летают. Пока что я видела только одну, в вестибюле нашего хилтона, но она никуда не летала — из нее чучело сделали.

Правду сказать, я жду не дождусь отлета на Землю. Венера оказалась Сплошным Разочарованием… Не дай бог, и с Землей так же получится! Нет, не верю. Планета, где можно ходить под открытым небом без всяких яких… Есть в этом что-то потрясающе первобытное. Да что там! Я слышала (дядя Том говорил), что на берегах Средиземноморья (океан такой в Ля Белль Франс) туземцы купаются вообще без одежды — не то что без костюмов и масок…

Но вообще-то мне такие штуки не нравятся. Нет, я не то чтобы против «плотских радостей»; добрую сауну любят все марсианцы, но океан… Подумать страшно. Ни за что в воду не полезу, если ее больше, чем в ванне! Видела раз, как ранней весной из Большого Канала выловили утопленника. Его пришлось размораживать, прежде чем кремировать.

Уверяют, что на Средиземноморском побережье температура воздуха в летнее время часто равна температуре человеческого тела, а вода — лишь немного холодней. Может быть, может быть. Но Подкейн Фриз еще не настолько выжила из ума, чтобы проверять это на себе.

И все-таки я жду не дождусь, когда увижу Землю во всей ее невообразимой ниначтонепохожести. Правда, все мои самые яркие представления о ней взяты из сказок про страну Оз, а на этот источник, скорее всего, не стоит слишком полагаться. Слов нет, беседы Дороти с Волшебником весьма поучительны, но о жизни из них, что узнаешь? Маленькой я свято верила каждому слову с пленок о стране Оз, но теперь-то я уже не в том возрасте и знаю, что смерч не самое лучшее транспортное средство, и вряд ли кто сталкивался на дороге из желтого кирпича с Железными Дровосеками…

Вот Тик-Таки — дело другое. Их у нас, в Марсополисе, используют там, где работа попроще да понуднее. Ясное дело, они не совсем такие, как тот, из страны Оз, и Тик-Таками их только детишки называют, однако похожи, похожи… Уже одно это доказывает, что истории о стране Оз основаны на реальных фактах — если только не правда от начала до конца.

И в Ненасытного Тигра я верю — попробуй тут не поверь! Когда я была маленькая, в нашем зоопарке был один такой — подарок от Калькуттского Кивани-Клуба марсополисским одноклубникам. Он на меня всегда смотрел, словно прикидывал, с какого бока вкуснее начать меня есть. Когда мне было лет пять, он умер, и я не знала — жалеть или радоваться. Тигр был просто прекрасный — только очень уж Ненасытный…

Но на Землю я попаду только через несколько месяцев, а пока что — на Венере для новичка, вроде меня, тоже найдется на что посмотреть.

Всем путешественникам могу дать бесплатный совет: отправляясь в дорогу, обязательно возьмите с собой дядю Тома. Когда мы добрались до места, нам ни секунды не пришлось ждать в этих идиотских «добропожаловательных» залах. Мы — к жуткому возмущению миссис Ройер — были приняты как «почетные гости». То есть никто не совал носа в чемоданы, и даже документов никаких не спросили — никаких там паспортов, медсправок, удостоверений личности, свидетельств о благонадежности, платежеспособности, рождении и еще не менее девятнадцати дурацких вещах. Нетушки; нас сразу перебросили с космической станции в космопорт на личной яхте председателя Совета, а в порту нас встретил сам председатель. Он усадил нас в свой «роллс», и до «Хилтон-Тангейзера» мы домчались просто по-королевски.

Мы получили приглашение остановиться в его официальной резиденции (то есть в «коттедже»; так на Венере дворец называется), но, кажется, господин председатель и не надеялся, что мы его приглашение примем. Дядя Том только изогнул свою левую бровь и едко заметил:

— Ну что вы, господин председатель, вам ведь не хотелось бы всех сразу оповестить о том, что вам удалось меня подкупить — если бы даже это вам удалось?

И г-н председатель, кажется, совсем не обиделся, только захохотал — так, что живот у него затрясся, точно у Санта-Клауса (он здорово на него похож: и борода, и щеки красные. Но что интересно — хотя смеется он часто, глаза у него никогда не смеются — всегда такие холоднющие…).

— Сенатор, — сказал он, — вы же меня не первый год знаете! Мои способы подкупа га-арраздо тоньше! Возможно, я действовал бы через эту юную леди… Мисс Подкейн, вы любите драгоценности?

Я честно ответила, что не очень — они всегда теряются. Он сморгнул и обратился к Кларку:

— Ну а ты, сынок?

— Наличные предпочитаю, — буркнул Кларк.

Председатель опять сморгнул и больше не сказал ничего.

Даже шоферу ничего не сказал, когда дядя Том отверг его кров; похоже, мы с самого начала ехали прямо в «хилтон». Вот почему я считаю, что он не рассчитывал на наше согласие.

В этот момент мне стало ясно: для дяди все это путешествие — не просто развлечение. Я как следует прочувствовала то, что раньше знала только умом: дядя Том — не только лучший игрок в пинокль в Марсополисе, иногда он играет и в другие игры, причем ставки в них гораздо выше. Надо сказать, я в подобных вещах не очень-то разбираюсь и все «зачем» и «почему» лежат за пределами моего малолетнего кругозора… Близится Конференция Трех Планет, но это-то всякому известно.

Вопрос: а не участвует ли в ней и дядя Том? Как консультант, например? Не дай бог, участвует — ему же два месяца придется на Луне торчать, а мне лично ни минутки на этот комок пыли и мрака тратить неохота, когда впереди все Чудеса Земли. Дядя ведь может не захотеть отпустить меня одну.

Еще — очень хотелось бы верить, что ответ Кларка г-ну председателю не был правдой.

Не продаст же он за какие-то паршивые деньги родного дядю!

Хотя для Кларка деньги никогда не были «паршивыми»… Это надо обдумать.

Одно хорошо: если кто задумает подкупить Кларка, то и оглянуться не успеет, как братец вместе с протянутым пальцем всю руку оттяпает.

Наш номер в «Тангейзере», наверное, тоже был вроде подкупа. Интересно, кто его оплачивает? Боюсь спрашивать у дяди, но знаю одно: обслуга с нас чаевых не берет. Ни под каким видом. Я изучала обычаи, связанные с чаевыми — как на Земле, так и на Венере, — и поняла так, что на Венере чаевые берут ВСЕ. Даже церковные привратники и кассиры в банках!

А наши слуги — ни в какую. За мной таскаются хвостиком две маленьких, янтарно-желтых куколки, идентичные близняшки — они бы меня и в ванне купали, если бы я позволила. Говорят по-португальски, на орто ни слова не понимают, а мой португальский пока — одно-единственное «кулды-булды», которое у них означает «спасибо». Как тут объяснишь, что я, слава богу, уже научилась сама одеваться и раздеваться? Вдобавок — до сих пор точно не знаю, как их зовут. Обе откликаются на «Марию».

А может, мне только кажется, что они не знают орто? Надо бы проверить.

На Венере два официальных языка — орто и португальский, но я в первый же час услышала — честное слово, не вру! — еще языков двадцать! Немецкий — «человека душат», французский — «дерутся как кошки», кантонский — когда человек, на дух не выносящий Баха, все-таки его напевает…

К счастью, почти все прекрасно понимают орто. За исключением двух Марий — что еще следует проверить.

Без такого роскошества, как личные служанки, я прекрасно могу обойтись, но должна признаться: простой, неизбалованной марсианской девочке (то есть мне) в таком номере живется — лучше некуда. Особенно если учесть, что я уже в нем безвылазно проторчала бог знает сколько времени, и этому еще не конец. Главный врач, д-р Торланд, сделал мне множество специальных прививок для посещения Венеры — даже описывать не собираюсь этой варварской процедуры — но и их, оказывается, для полной безопасности (особенно за городом) далеко не достаточно. Едва мы добрались до нашего номера, явился не запылился местный врач и принялся разыгрывать своими царапалками на моей спине шахматную партию: красные начинают и дают мат в пять ходов. Через три часа на мне было, в общей сложности, десятка три шрамов. Вот сиди тут и гадай, от которого из них все тело чешется…

А Кларк успел удрать и свою порцию получил только на следующее утро. Точно, помереть бы ему от «багреца чесоточного», кабы карма не берегла его для виселицы.

Дядя от прививок отказался, сказал, что выработал иммунитет от всех здешних болезней еще лет двадцать назад, а «…тысячи лишений, присущих телу…» есть не что иное, как чистая иллюзия сознания.

Теперь я минимум на дня два обречена прожигать жизнь в «Тангейзере». Выходя наружу — даже в городе — придется носить перчатки и маску… Зато в гостиной нашего номера целая стена — только слово скажи — превращается в стереоэкран, который показывает — хочешь в записи, хочешь живьем — представления любого венусбергского театра или клуба. Некоторые из этих «развлекательных программ» не развлекательные, а просто развратные (особенно когда дяди поблизости нет). Да, оказывается, на Марсе нравы самые что ни на есть пуританские!

Еще бы — законов на Венере нет, одни только правила и инструкции Корпорации, которые личного поведения никаким боком не касаются. Я всю сознательную жизнь была убеждена, что Марс — республика свободная, и сейчас в этом ничуть не сомневаюсь; только — видно, разные бывают свободы…

На Венере всем мало-мальски стоящим владеет Корпорация. Она же управляет всем, что приносит доход, — да так управляет, что любой марсианин, увидев, упадет в обморок. И венерианцы, наверное, тоже в обморок бы попадали, узнав, какие мы пуритане. Я лично знаю одну марсианскую девочку, которая — в первый раз за бог знает сколько лет — покраснела, как помидор, и выключила одну передачу, хоть и не поверила, что такое взаправду может быть…

Но этот громадный экран — далеко не единственное чудо нашего номера. Сам номер такой огромный, что отправляясь осматривать его, неплохо бы запастись водой и пищей. В гостиной вполне хватит места для небольшой бури, а в моей личной ванной можно разместить приличный гостиничный номер. И в ней столько разных устройств, что без инженерного образования не сумеешь руки помыть, но я вскоре разобралась во всем и просто влюбилась в мою ванную! Подумать только — всю жизнь прожила я без самых элементарных удобств!

Прежде пределом моих мечтаний в этой области была полочка в ванной, отдельная от Кларка, а то просто опасно для жизни пользоваться, не глядя, своим же, на Рождество подаренным одеколоном (в пузырьке вполне может оказаться азотная кислота или еще что похуже). Кларк ванной пользуется в основном как химической лабораторией; личная гигиена его волнует гораздо меньше.

Но замечательнее всего в нашем номере — рояль. Нет-нет, не просто клавиши и электроника — настоящий. Деревянный, огромный, какой-то плавно-грациозный и вместе с тем неуклюжий — его ни к чему не приставишь и в угол не задвинешь… Хочешь, можешь открыть крышку и убедиться, что внутри взаправдашние струны и разная хитрая механика.

На всем Марсе настоящих роялей, кажется, еще всего четыре! Один в Музее, и на нем никто не играет — может, он даже не работает. Второй — в Лоуэлловской Академии, но у него внутри нет струн, и он все равно что электронный. Третий — в Розовом Доме (можно подумать, президенту только и дела, что на нем играть!). И четвертый — в Галерее Изящных Искусств; на нем иногда играют заезжие артисты, хотя я ни разу не слышала. Больше на Марсе, скорее всего, роялей нет — появись вдруг еще один, знаете, сколько шуму газетчики бы подняли?

Рояль в нашем номере сделан человеком по фамилии Стейнвей — небось, всю жизнь мучился, бедолага… Я на нем играла «собачий вальс» (лучший опус из моего ограниченного репертуара), пока дядя не попросил «прекратить это раз и навсегда». Тогда я все закрыла — клавиши и верхнюю крышку, — потому что Кларк уже ходил кругами и масляными глазами поглядывал на механизм внутри. А я его ласково, но твердо предупредила, что, если он рояль тронет хоть одним пальчиком, я ему ночью, когда будет спать, все пальцы переломаю. Он, как всегда, отмахнулся, но понял, что я серьезно говорю. Рояль — «он муз служенью посвящен», и нечего всяким малолетним архимедам разбирать его на винтики.

Что бы там ни говорили электронщики, между их «роялями» и роялями настоящими — разница огромная, хотя ихние осциллографы и показывают, будто звук идентичен. Есть ведь разница: закутаться, когда холодно, в сто одежек или крепко-крепко прижаться к папочке и согреться как следует?

Впрочем, я не все карантинное время просидела в номере — я ходила в различные казино, с Герди и Декстером[11] Кунха, сыном г-на председателя, Курта Кунха. Герди с нами дальше не полетит, она — вот жалость-то! — остается на Венере. Я ее спросила:

— А почему?

Мы сидели вдвоем в нашей роскошной гостиной. Герди остановилась в этом же «хилтоне», но ее номер точно такой же, как каюта на «Трайкорне». До меня только потом дошло, как бестактно я поступила, позвав ее посмотреть на наши роскошества… Извиняет меня только то, что мне требовалась кое-какая помощь. Мне здесь приходится носить кучу разных суппортеров (брррррр!). В туфлях — супинаторы, там — подвязки, там — подтяжки… Чтобы не растечься на манер амебы. Даже вспоминать не стоит, как называет все эти штуки Кларк — он невоспитанный, невежественный недоросль и вообще варвар.

Терпеть всю эту сбрую ненавижу, однако 0,84 g, несмотря на все мои старания в спортзале, дают о себе знать. Вот еще почему не хочу жить ни на Венере, ни на Земле, хотя бы они были так же прекрасны, как Марс.

А Герди помогла облачиться — кстати, все эти штуки она сама мне и купила, а потом еще заставила сменить макияж, который я так тщательно скопировала из самого последнего номера «Афродиты».

А Герди посмотрела и сказала:

— Иди умойся, Подди, и начнем сначала.

Я надула губы:

— Ни за что!

Мне на Венере сразу бросилось в глаза, что женщины, все до единой, красятся, как те Краснокожие из кино, что гоняются за Хорошими Ребятами. Даже Марии на работу красятся каждый день раза в три сильнее, чем мама на официальные приемы (на работу мама вообще не красится).

— Подди, будь умницей.

— Я и так умница. Я с детства знаю: если хочешь быть вежливой, делай, как окружающие. Ты на себя посмотри!

Ее грим был взят из того же супермоднейшего венерианского журнала.

— Правильно, но я вдвое старше. Никому и в голову не придет искать во мне юность, нежность и невинность. Подди, всегда нужно оставаться самой собой. Никогда не представляйся. Вот миссис Грю — приятная, старая, толстая дама, не кокетка какая-нибудь, и общаться с ней — одно удовольствие.

— Ты что, деревенщину из меня хочешь сделать, которая попала в город первый раз?

— Я хочу, чтобы ты выглядела, как Подди Фриз. Идем, дорогая, поищем золотую середину. Надо тебе заметить, здесь даже девочки твоего возраста красятся куда сильнее, чем взрослые женщины на Марсе. Нужно отыскать компромисс. Мы не станем размалевывать тебя под венусбергскую шлюху; мы из тебя сделаем воспитанную юную леди из приличной семьи, много путешествующую, привычную к любым манерам и обычаям и достаточно уверенную в себе, чтобы поступать так, как она считает нужным, без оглядки на местные причуды.

Да, Герди — просто мастер! Она начала с самого начала и обрабатывала меня больше часа, а когда закончила, макияжа на мне будто вовсе не было!

Однако ясно было видно: я стала года на два старше (настоящих, марсианских два года; венерианских — шесть), лицо сделалось тоньше, нос не торчал пуговкой… Я стала такой очаровательно-утомленной жизнью!.. И глаза просто громадные!

— Ну как? — спросила Герди.

— Да я же… просто красавицей стала!

— Верно. А все потому, что осталась сама собой. Я просто нарисовала такую Подди, какой ты скоро станешь.

Из глаз моих хлынули слезы — пришлось скорее промокнуть салфеткой, а потом Герди зашпаклевала повреждения.

— Ну вот, — сказала она, — осталось только захватить с собой дубинку. И маску твою, безусловно.

— А зачем дубинку? И — маску поверх такой красоты я ни за что не надену!

— Дубинка — чтобы отбиваться от акционеров с толстыми кошельками, бросающихся к твоим ногам. А маску ты наденешь обязательно, или мы никуда не пойдем.

Сошлись на том, что я потерплю маску, пока не доедем до места, а потом Герди подрисует все, что сотрется. Еще она пообещала научить меня самой так делать макияж, сколько бы времени это ни потребовало.

Воздух в казино очищается, и должен быть в порядке: там его не просто фильтруют да кондиционируют, а регенерируют полностью, очищая от пыльцы, вирусов, коллоидной взвеси и всякого такого прочего. Все — ради туристов, которым, по большей части, не нравится проходить полный курс иммунизации против всех мыслимых венерианских зараз. Корпорация не может даже допустить мысли, что хоть один турист покинет планету прежде, чем из него будет выжато все, что можно, а потому в хилтонах и казино воздух чист, и еще турист может застраховать здесь свое здоровье на солидную сумму. После он обнаруживает, что может в любой момент обменять страховой полис на игральные фишки. Ясное дело, Корпорации нечасто приходится выплачивать по этим полисам.

Венусберг назойливо лезет в глаза и уши — даже когда сидишь в кабине такси. Я знаю, свобода предпринимательства — вещь хорошая и нужная, и уважаю ее, как все марсианцы. Она — одна из основ нашей веры и главная причина нашего нежелания объединяться с Землей (нас ведь всегда запросто смогут забаллотировать, пятьсот голосов против одного). Но даже свобода предпринимательства не может служить извинением, если тебя — стоит только высунуть нос на улицу — начинают оглушать и ослеплять. Магазины здесь не закрываются никогда (по-моему, в Венусберге вообще никогда ничего не закрывается), и полноцветная стерео-реклама вламывается в такси, усаживается тебе на колени и орет прямо в ухо.

Черт их разберет, как они умудряются добиваться такого эффекта. Инженер, который это изобрел, вероятно, улетел потом на метле.

К нам из-под переборки, отделяющей водительское место, выскочил багровый дьяволенок около метра ростом (без всяких телеизображений!) и как ткнет прямо в нас своими вилами!

— Спешите!!! — завопил он. — Привыкайте к Хай-Хоу-Хэбит!!! Успокоибельно! Легкопривыкабельно! Пр-росто пр-рельстибельно! Хай-Хоу-Хэбит — п-па самый хобот!!!

Я с перепугу шарахнулась в угол, а Герди сказала водителю в микрофон:

— Будьте любезны, уберите это.

— Не могу, мадам, — сказал водитель. — У нас на это концессию купили.

Пока он говорил, дьяволенок поблек до прозрачно-розового, а голос его почти пропал, но, едва водитель замолчал, разошелся пуще прежнего.

Тут мне был преподан практический урок относительно чаевых. Герди раскрыла кошелек и показала водителю купюру. Он не отреагировал, и она добавила вторую. Звук и изображение снова сошли на нет; купюры были переданы водителю, и дальше мы ехали спокойно. Конечно, бледно-розовый призрак и шепоток остались, пока их не сменила другая реклама, но говорить не мешали. А гигантская уличная реклама была еще гораздо шумнее и ярче; не знаю уж, как водитель еще и за дорогой следил. Обстановочка на дороге была аховая: невероятное множество машин, все несутся с жуткой скоростью, но наш водитель менял уровни и перескакивал с полосы на полосу, точно «мчался наперегонки со смертью», отвозя в больницу умирающего.

Когда мы приземлились на крыше казино «Дон Педро», у меня было чувство, что мы едва улизнули от смерти.

Потом мне объяснили, отчего такси носятся с такой скоростью. Таксисты здесь — как и почти все на Венере — служащие Корпорации, однако они не на жалованье, а работают сдельно. Каждый день они «сшибают» определенную сумму для Корпорации, а потом, накатав положенное количество оплаченных километров, из всего остального дневного заработка часть могут взять себе. Вот и гоняют как сумасшедшие, чтобы поскорее выплатить положенное и начать зарабатывать что-то для себя, причем продолжают ездить с сумасшедшей скоростью, чтобы успеть заработать побольше.

Дядя Том говорит, на Земле почти все вынуждены подчиняться такой же точно системе, только деньги с них берут сразу за целый год. «Подоходный налог» называется.

«Построил в Занаду Кубла Чертог, земных соблазнов храм…»

И казино «Дон Педро» — тоже вроде того храма. Красотища! Экзотика! Настоящее чудо! На арке над входом — надпись: «Все развлеченья, известные миру», и, судя по тому, что я слышала, это чистая правда. Но мы с Герди посетили только игорные залы.

В жизни не видала столько денег сразу!

А над входом в игорные залы висел транспарант:

ПРИВЕТ, ФРАЕРОК!

ЗДЕСЬ ИГРАЮТ ЧЕСТНО, НО КАЗИНО ВСЕГДА ВЫИГРЫВАЕТ,

ТЫ ВЫИГРАТЬ НЕ МОЖЕШЬ.

ВХОДИ, РАЗВЛЕКАЙСЯ, И УБЕДИШЬСЯ САМ.

ЧЕКИ — ПРИНИМАЮТСЯ.

ВСЕМ КРЕДИТНЫМ КАРТОЧКАМ — НАШЕ ПОЧТЕНИЕ.

БЕСПЛАТНЫЙ ЗАВТРАК И ТАКСИ ДО ТВОЕГО ХИЛТОНА, КОГДА ПРОИГРАЕШЬСЯ.

С УВАЖЕНИЕМ, ДОН ПЕДРО.

— Герди, а там правда есть такой — дон Педро?

Герди пожала плечами.

— Он на жалованье у Корпорации, а имя — не настоящее, но выглядит просто по-королевски! Я тебе покажу. Если хочешь, можешь с ним познакомиться, и он поцелует тебе руку. Если, конечно, тебе такие штуки нравятся. Идем.

Она направилась к столам рулетки, а у меня просто глаза разбежались. Там, внутри, было — как в калейдоскопе. Шикарно разнаряженные люди (в основном, служащие); люди, одетые кто во что горазд, от смокингов и фраков до футболок с шортами (в основном, туристы); яркие лампы, резкая музыка, треск, звон, шарк, лязг, роскошные драпировки, вооруженная охрана в опереточной униформе, подносы с напитками и закусками, всеобщее возбуждение и — деньги, деньги, деньги…

И… Кларк! Я притормозила; Герди остановилась тоже. Братец восседал за полукруглым столом, а напротив него потрясающей красоты дама сдавала карты. А перед братцем лежали несколько внушительных стопок фишек и громадная пачка денег!

На самом деле, ничего удивительного тут не было. Если вы полагаете, что шести- (а по здешнему счету — восемнадцати-) летнему пацаненку не позволят играть в венусбергском казино, вы просто никогда не бывали на Венере. Как бы ни обстояли такие дела в Марсополисе, здесь к игроку предъявляется только два требования. Он должен: 1) быть живым; 2) иметь деньги. Можно не знать ни орто, ни португальского, вообще ни одного из известных языков. Пока ты в состоянии кивать, моргать, хрюкать или шевелить псевдоподиями, твою ставку примут и сдерут с тебя последнюю рубаху, как со всех прочих.

Нет, удивляться было нечему. Кларка к деньгам тянет сильнее, чем ион к электроду. Теперь ясно, куда он слинял в первый же вечер и где с тех пор почти все время ошивался.

Я подошла к нему и положила руку на плечо. Он оглянулся не сразу, но рядом — точно из ковра вырос — возник человек, который крепко взял меня за руку. Кларк сказал даме-банкомету:

— Себе, — и оглянулся. — Привет, сестренка! Порядок, Джо, это моя сестра.

— Порядок? — переспросил тот, все еще не отпуская моей руки.

— Да, да. Она безопасна. Сестренка, это — Хосе Мендоса из полиции Корпорации; сегодняшний вечер работает на меня. О, Герди, привет!

Голос его радостно зазвенел, однако он не забыл сказать:

— Джо, сядь на мое место, присмотри за деньгами.

И продолжал:

— Герди! Вот здорово! Хочешь сыграть в двадцать одно? Садись на мое место.

Да, это любовь. Или температура.

Герди объяснила, что хочет сыграть в рулетку.

— Давай помогу! — живо вызвался он. — С этой крутилкой я тоже прилично разбираюсь!

Герди мягко отказалась от помощи, сказав, что играет по собственной системе, и пообещав найти его позже. Вообще, она с Кларком неимоверно терпелива. Я бы на ее месте…

Хотя и со мной она терпелива не меньше.

В игре Герди никакой системы не чувствовалось. Мы отыскали два места рядом, и она дала мне несколько фишек. Мне не хотелось играть, и я ей об этом сказала, но она объяснила, что тогда придется освободить место. Учитывая, что ножки мои бедные не привыкли к 0,84 g, я купила несколько фишек на собственные деньги и стала во всем подражать Герди — то есть ставить по минимуму сразу на красное и черное или на чет и нечет. Так не выигрываешь и не проигрываешь, за исключением тех редких случаев, когда шарик попадает на «зеро», и ты теряешь обе фишки. Что ж, нас загодя предупредили: казино всегда выигрывает…

Крупье отлично видел, что мы делаем, однако мы играли, не нарушали правил, и он не возражал. Почти сразу выяснилось, что напитки и закуски на подносах для всех игроков бесплатны.

Герди взяла себе бокал вина, а я спиртного даже на своем дне рождения не пью, и хай-хоу после той отвратительной рекламы тоже пить не хотелось; я только съела два-три сэндвича и заказала стакан молока. За ним куда-то сходили и принесли, а я дала официанту на чай — так же, как Герди.

Так мы провели целый час, и я выиграла уже три или четыре фишки. Но я как-то резко выпрямилась и вышибла бокал из рук стоявшего позади мужчины. Большая часть досталась ему, но и на мою долю хватило.

— О господи! — я вскочила из-за стола и принялась промокать пятна на его костюме носовым платком. — Я ужасно сожалею…

Он поклонился.

— Ничего особенного, это была всего лишь содовая. Но я боюсь, из-за моей неловкости платье мадемуазель безвозвратно погублено…

— Осторожнее, маленькая, — шепнула Герди, почти не разжимая губ, но я ответила:

— Ну, если это просто вода, на платье через десять минут не останется ни морщин, ни пятен. Это — мое дорожное платье.

— Так вы в нашем городе гостья? Тогда позвольте представиться более формально, не поливая вас содовой.

Он выдернул из кармана визитку. Герди хмурилась, но мне он, пожалуй, нравился. На самом деле он был ненамного старше меня, по-марсиански — лет двенадцати (по-здешнему — тридцати трех; как потом выяснилось, ему тридцать два). Одет он был в элегантнейший венерианский вечерний костюм: плащ-накидка, стек, круглый плоеный жесткий воротник… и маленькие, прелестные нафабренные усики.

В карточке значилось: «Декстер Курт Кунха, акц-р».

Я прочла, перечитала и сказала:

— Декстер Курт… А вы не родственник…

— Родной сын.

— Так ведь я знакома с вашим отцом! — я протянула ему руку.

А вам когда-нибудь целовали руку? Мурашки бегут вверх, к плечу, перебегают на другое… Конечно, на Марсе так никто не умеет. Явный пробел в воспитании на нашей планете, но я намерена его исправить — хотя бы пришлось подкупать Кларка, чтобы ввел этот обычай в моду.

Словом, мы все друг другу представились, и Декстер пригласил нас отужинать с ним и потанцевать в саду на крыше. Однако Герди не торопилась.

— Мистер Кунха, карточка у вас, спору нет, замечательная… Но я отвечаю за Подкейн перед ее дядей и с радостью взглянула бы на ваше удостоверение личности.

На долю секунды Декстер замер, но потом улыбнулся и сказал:

— Я могу сделать лучше, — и поднял руку.

К нам поспешно подошел самый импозантный пожилой джентльмен из тех, что я видела когда-нибудь. Судя по количеству медалей у него на груди, он с первого класса побеждал во всех конкурсах по правописанию. Осанка у него была совершенно королевская, а уж костюм — просто невероятный!

— Слушаю вас, акционер.

— Дон Педро, не будете ли вы любезны назвать леди мое имя?

— С удовольствием, сэр.

И Декстер оказался взаправду Декстером, а мне еще раз поцеловали руку. Дон Педро проделал это с неподражаемым величием, но того же эффекта, как в первый раз, не вышло — наверное, Декстер, в отличие от дона Педро, вкладывал в процесс душу…

Герди настояла на том, чтобы задержаться и взять с собой Кларка — тот испытал суровое раздвоение личности: он все еще выигрывал, а тут пришлось выбирать одно из двух. Наконец любовь победила, и он пошел наверх об руку с Герди, а Хосе тащил за ним добычу. Надо сказать, у Кларка есть-таки выдержка и самообладание. Необходимость платить за охрану выигрыша должна была бы привести его душу (если у него есть душа, в чем я лично сомневаюсь) в еще большее смятение, чем отказ от игры, когда везет.

Сад на крыше назывался Бразильским Залом и оказался еще роскошнее, чем все прочие залы казино. На купол, закрывавший его, проецировалось звездное небо — и Млечный Путь, и Южный Крест — хотя с Венеры еще никто звездного неба не видел. Перед бархатным шнуром, перекрывающим вход, выстроилась большая очередь, но нам ждать не пришлось. Мы услышали: «Пожалуйте сюда, акционер», и нас усадили за столик на возвышении; эстраду было видно прекрасно, и вместе с тем оркестр не оглушал.

Мы потанцевали, потом нам подали какие-то неслыханные блюда, и я позволила налить мне бокал шампанского, только пить его не стала — пузырьки в носу щекочутся. Чего мне действительно хотелось, так это молока или воды, потому что в еде была уйма специй, но заказывать было как-то неловко.

А Декстер наклонился ко мне и сказал:

— Подди, ты, по моим агентурным данным, любишь молоко.

— Верно…

— И я тоже; только заказывать неудобно, если кто-нибудь не составит компанию.

Он поднял палец, и нам тут же принесли два стакана молока.

Но я заметила, что из своего он только чуть-чуть отпил.

Я все еще не понимала, что сцена разыгрывается специально для меня. Но потом певица на эстраде, приятная, высокая темнокожая девушка, одетая в так называемом «цыганском» стиле (а по-моему, вряд ли цыгане когда-нибудь так одевались) и объявленная, как «цыганка Роза», начала обходить столики по кругу, напевая на популярный мотив что-нибудь про всех, кто за ними сидел.

Остановившись перед нами, она уставилась прямо на меня, улыбнулась, взяла пару аккордов на своей гитаре и запела:

Вот так чудо, вот так радость,

Ах, какой для нас сюрприз!

Городок наш посетила

Ах-Подди-Подди-Подди Фриз!

Платье — неба голубее,

Белей мрамора — чело,

Подди Фриз — у нас сегодня;

Вот как всем нам повезло!

К нам примчалась издалека

В серебряных туфельках,

Вот везунчик этот Декстер!

Пьем за нашу куколку!

И все захлопали, а Кларк забарабанил по столу, а цыганка Роза сделала мне реверанс, а у меня на глазах выступили слезы. Я закрыла лицо руками, потом вспомнила про макияж и начала промокать глаза салфеткой, надеясь, что ничего не смажу. Тут по всему залу вдруг появились серебряные ведерки с шампанским, и наступила тишина. Декстер встал, и все выпили за меня стоя, под барабанную дробь и мощный заключительный аккорд оркестра.

Я просто-таки онемела, едва-едва догадавшись не вставать вместе со всеми, а встретившись взглядом с Декстером, улыбнулась и кивнула…

…а он, выпив, разбил об пол свой бокал — совсем как в исторических романах — и все последовали его примеру, так что некоторое время по всему залу стоял звон и треск, а я чувствовала себя, как Озма, когда она из Типатториуса превратилась обратно в Озму, и постоянно напоминала себе о макияже.

Позже, когда я немного успокоилась и уняла дрожь, мы опять танцевали с Декстером. Танцует он — просто потрясающе, ведет уверенно, твердо, но при этом не превращает танец в борцовский поединок. Во время медленного вальса я спросила:

— Декстер, ведь ты сам, нарочно, опрокинул тот бокал с содовой? Да?

— Да. А как ты догадалась?

— «Платье — неба голубее»… На мне действительно платье того самого цвета, что на Земле называется небесно-голубым, сама я неба голубого цвета ни разу не видела… И серебряные туфли… Не может это выйти случайно.

А он только усмехнулся и совсем не смутился.

— Верно, никаких случайностей. Вначале я поехал в ваш хилтон и с полчаса выяснял, где ты и с кем, и был в бешенстве, потому что папа мне такое устроил бы… Слава богу, я тебя отыскал.

Я все это мысленно разжевала, и вкус мне не слишком понравился.

— Значит, ты только потому, что тебе отец велел… Велел меня развлекать, потому что дядя Том…

— Да нет же, Подди.

— Ну да… Именно так по всему выходит.

— Нет, Подди. Папа никогда не стал бы заставлять меня развлекать дам, за исключением официальных случаев, — например, соседку по столу на званом обеде… Он просто показал мне твою фотографию и попросил — если у меня окажется время и желание. Я решил, что и то и другое найдется. Правда, фотография была так себе, это я сейчас понял. Тебя снял скрытой камерой один из лакеев в «Тангейзере».

Тут я решила, что надо бы под благовидным предлогом избавиться от Марий, а то ведь — никакой личной жизни… Хотя ничего плохого, собственно, пока не произошло.

— А когда я тебя нашел, — продолжал Декстер, — то сперва не узнал. Ты — куда ослепительнее, чем на фотографии. Я было слишком оробел, чтобы представляться, но тут мне пришла в голову замечательная мысль: изобразить все как случайную встречу. Я встал за твоей спиной с бокалом содовой почти у самого твоего локтя и стоял довольно долго — содовая уже почти вся выдохлась. А когда ты, наконец, выпрямилась, то толкнула так слабо, что мне пришлось самому выливать на себя эту содовую, чтобы создать повод для извинений.

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Понятно, — сказала я. — Но ты зря ругаешь фотографию. Сейчас на мне не мое лицо, — и я объяснила, что проделала со мной Герди.

Декстер пожал плечами.

— Тогда смой как-нибудь все это и дай мне поглядеть на настоящую Подди. Вот ее я — могу спорить — узнаю. Понимаешь, милая, «случайность» была подстроена лишь наполовину, так что мы квиты.

— Это как же?

— Вначале меня, в честь деда по матери, назвали Декстером, но потом выяснилось, что я — левша. Встал вопрос: переименовать ли меня в Синистера, что не слишком благозвучно и на латыни имеет зловещий оттенок, или переучить на правшу. Переучить не удалось, зато я теперь — самый неуклюжий человек на трех планетах!

В этот момент он как раз ловко прокручивал меня в восьмой фигуре.

— У меня всегда все разбивается и разливается. Если где-то послышится звон разбитого стекла — можно точно сказать — это я. Что было для меня самым сложным — это не разлить содовую раньше времени, — он озорно улыбнулся. — Однако я все же с этим справился. Но попытки переучить меня на правшу все же принесли кое-какую пользу — они заставили меня стать бунтарем. Надеюсь, ты тоже из таковых.

— Н-ну… может быть.

— А я — без всяких сомнений. Меня прочат в председатели Совета, по примеру деда и отца, но я не хочу. Я собираюсь в космос!

— Ух ты! И я — тоже!

Мы бросили танцевать и заговорили о космосе. Декстер хотел стать капитаном исследовательского судна, прямо как я. Только я не стала говорить, что хочу стать пилотом и капитаном; не стоит давать мужчине понять, что ты считаешь, будто сможешь сделать то, что он делает — или хочет делать — лучше всего. А Декстер собирался в Кембридж, изучать парамагнетику и механику Дэвиса, чтобы окончить курс ко времени постройки первых настоящих космолетов. Ничего себе!

— А знаешь, Подди, может, мы даже будем работать вместе! На космических кораблях полно занятий для женщин.

С этим я согласилась.

— Но давай лучше поговорим о тебе. Подди, дело ведь совсем не в том, что ты выглядишь значительно лучше, чем на снимке.

— Да? — я была слегка разочарована.

— Да. Понимаешь, я все знаю о твоем прошлом. Знаю, что ты всю жизнь прожила в Марсополисе. Я-то везде побывал. Учился на Земле, там же совершил гранд-тур: Франция, Италия, Швейцария и т. д. — для завершения образования, слетал на Луну и, конечно же, объездил всю Венеру. И на Марсе тоже был. Ты тогда была еще совсем маленькой… Вот здорово было бы, если бы мы тогда познакомились!

— Спасибо, — тут я почувствовала себя пресловутым бедным родственником.

— Я отлично понимаю, что за кабак творится у нас в Венусберге и как это поначалу шокирует приезжих. Особенно — жителей таких тихих, культурных городов, как Марсополис. Нет, свой город я люблю, но тем не менее способен воспринимать его объективно, потому что имел возможность сравнить. Подди… Ну посмотри же на меня! Самое сильное впечатление произвела на меня твоя самоуверенность.

— Моя… что?

— То есть замечательнейшее, совершеннейшее умение держаться — да еще в таких непривычных условиях! Дядя-то твой где только ни побывал, и Герди, допустим, тоже… Но большинству приезжих — а они старше тебя — злачные места Венусберга совершенно кружат головы, и ведут они себя так, что просто в дрожь бросает. А ты держишься просто по-королевски. Твой такт и воспитанность…

Он мне нравится! Определенно. После многих лет пребывания в ранге «соплюхи малолетней» такие слова кое-что да значат! Мне даже в голову не пришло, что он, может быть, всем девушкам так говорит — просто не хотелось об этом думать.

Вскоре мы отправились восвояси — Герди решила, что мне пора баиньки. Кларк опять пошел играть, и тут же из ниоткуда возник Хосе. Я хотела было сказать, что Кларку тоже пора домой, но это плохо согласовывалось бы с «тактом и воспитанностью»; к тому же этот поросенок все равно бы меня не послушался. Декстер отвез нас в папином (а может, своем собственном) «роллсе» в «Тангейзер», откланялся и поцеловал нам руки.

Я все думала, попробует ли он поцеловать меня на прощание, и про себя решила не протестовать, только он пробовать не стал. Не знаю — может, в Венусберге это не принято…

Герди поднялась ко мне, потому что я ее попросила со мной поболтать. Плюхнувшись на диван и свернувшись в клубочек, я сказала:

— Ох, Герди!.. Это самый прекрасный вечер в моей жизни.

— Да, мне тоже понравилось, — спокойно ответила она. — Знакомство с сыном председателя мне вовсе не повредит.

Тут она и сказала, что собирается остаться на Венере.

— Но, Герди, зачем?

— Затем, дорогая, что у меня нет денег. Мне нужна работа.

— Но… Ты же богатая! Так все говорят…

Она улыбнулась.

— Была богатой, дорогая. Но мой бывший муж все растранжирил. Он здорово умел радоваться жизни; было так замечательно проводить с ним время… Но он оказался вовсе не таким ловким бизнесменом, каким себя воображал. Теперь придется мне препоясать чресла и идти работать. В Венусберге для этого больше перспектив, чем на Земле. А что делать — не кормиться же у старых друзей, пока не надоем хуже горькой редьки? И просить кого-нибудь из них о работе тоже не хотелось бы — я ничего как следует не умею, а милостыню принимать не хочу. И исчезать с поверхности, сменив фамилию, тоже не хочу. А здесь ты всем безразлична, и работы на всех, кто хочет работать, хватает. Я не играю, не пью — Венусберг мне подойдет.

— Но что же ты будешь делать?

Представить себе Герди кем-нибудь, кроме богатой светской дамы, о чьих приемах и нарядах говорили даже на Марсе, было, признаться, сложно.

— Надеюсь найти место крупье. Жалованье у них приличное, и дело мне знакомо. Могу быть и банкометом — двадцать одно, фараон, шмен-де-фер… Но начинать, скорее всего, придется с разменщицы.

— С разменщицы?! Герди, и ты… будешь так одеваться?

Она пожала плечами.

— Фигура у меня пока что приличная… и деньги считаю быстро. Это честный труд, Подди, на самом деле. А разменщицы обычно собирают на свои подносы до десяти тысяч.

Я поняла, что несу чушь, и заткнулась. Увезти девушку из Марсополиса несложно — сложно из нее Марсополис вытрясти. Практически единственная одежда разменщиц — поднос с мелочью, но работа, безусловно, честная. А фигура у Герди такая, что все младшие офицеры «Трайкорна» кругами около нее ходили и крылья волочили по земле. Уверена, она запросто могла бы выйти замуж за любого из них, кто не женат, и обеспечить себя до самой смерти.

Но ведь самой работать честнее, так? А если так, почему бы не задействовать все свои активы?

Вскоре она поцеловала меня на прощанье и велела немедля ложиться спать. Я и легла, только что-то не спалось. Нет, она в разменщицах долго не просидит, скоро она станет крупье в потрясающем вечернем платье, из жалованья и чаевых будет откладывать впрок и станет однажды акционером, купив хотя бы один пай, а этого на обеспеченную старость хватит с избытком. А я, когда прославлюсь, приеду к ней в гости.

А что, если попросить Декстера замолвить за нее словечко перед доном Педро?

Тут мои мысли перескочили на Декстера.

Ясное дело, это не может быть любовью, я как-то уже влюблялась и знаю, что такое любовь. Очень болезненная штука.

А сейчас я себя чувствую просто здорово!

Глава 10

До меня дошел слух, что Кларк торговался, пытаясь продать меня (естественно, через черный рынок) одному комиссионеру, занимающемуся поставкой жен для колонистов в джунглях. Во всяком случае, так говорят. Не знаю, правда это или нет, но слухи ходят.

И что меня бесит больше всего, запросил он до смешного мало!

Но, мне кажется, слух распустил сам Кларк, чтобы лишний раз меня уязвить. Конечно, этот поросенок не моргнув глазом обрек бы меня на Пожизненное Рабство или — еще хуже — на Постыдную Жизнь, если бы это сошло ему с рук, однако при этом он выжал бы из этой омерзительной сделки все, что можно. Уж это точно.

Дело, видимо, в другом: все существо его гнусное взбунтовалось оттого, что он так открыто, почти по-человечески, вел себя со мной в тот вечер, и в качестве контрдействия он стал распускать пакостный слушок. Ну, чтобы вернуть наши отношения в нормальную, здоровую колею холодной войны.

А сделка такая у него даже на черном рынке не прошла бы: у меня ведь нет никаких контрактов с Корпорацией. Если бы он даже сфабриковал что-нибудь такое, я бы всегда смогла послать весточку Декстеру, и Кларк это отлично знает. Герди рассказывала, что черный рынок жен держится на разменщицах, кассиршах и горничных из «хилтонов», которые не сумели выйти замуж в Венусберге, где мужчины в меньшинстве, и по доброй воле соглашаются, чтобы их продали в джунгли, где женщин не хватает. Тогда им не пришлось бы отрабатывать, что осталось по контракту. Эти не жалуются, и Корпорация не возражает.

Многие невесты — из эмигрантов, прямо с кораблей. Посредники оплачивают их проезд, а потом выжимают все, что могут, и из самих невест, и из тех горняков с фермерами, которым их поставляют. Как будто бы все честно, и никакого жульничества.

Но я, признаться этого не понимаю. Вообще не понимаю, как делаются дела на этой планете. Законов, кроме правил Корпорации, никаких… Хочешь жениться — найди любого, кто согласен быть священником или проповедником, и выбирай церемонию, какая больше нравится, но никакого нового официального статуса не получишь — это ведь не контракт с Корпорацией. Хочешь развестись — собирай вещи, оставляй записку или не оставляй, если не желаешь, и иди, куда хочешь. Внебрачные дети? Здесь о таких и не слыхали. Ребенок есть ребенок; Корпорация его голодным не оставит — он ведь вскоре вырастет и пойдет работать, а рабочая сила на Венере в дефиците. Многоженство, многомужество — кому мешает? Во всяком случае, не Корпорации…

Физическое насилие? Попробуй, если себя не жалко. Венусберг — больше всех городов в Системе напичкан полицейскими, потому что на доходах Корпорации преступления сказывались бы отрицательно. В моем родном Марсополисе я бы не пошла в некоторые районы одна: кое-кто из наших песчаных крыс — с большим прибабахом, и от них можно ждать чего угодно. А вот в Венусберге я смело могу всюду ходить одна, и единственным насилием против меня будет вездесущая, назойливая реклама.

Но только не в джунглях. И дело даже не в людях. Венера сама по себе очень вредная для здоровья, к тому же можно нарваться на аборигена, нюхнувшего звездной пыли. Даже крошечных крылатых фей эта гадость делает жутко кровожадными.

Убийство? Это — очень серьезное нарушение правил Корпорации. Жалованье убийцы на многие годы вперед арестуют и вычтут из него все, что убитый заработал бы за всю свою возможную дальнейшую жизнь, плюс доход, который он принес бы при этом Корпорации. Высчитывают это в секретариате Корпорации, а там, как известно, работают такие люди, у которых вместо сердца — насос с жидким гелием.

Словом, если вы задумали убить кого-то на Венере, забудьте об этом. Или заманите его на планету, где убийства отнесены к проблемам общественной жизни. Там вас самое большее, повесят — и все дела. А на Венере убийство — дело гиблое.

Жители Венеры делятся на три категории: акционеры, работники, и еще толстенная прослойка между ними: работники-акционеры (это как Герди хочет), работники-сдельщики (таксисты, фермеры, старатели, кое-кто из торговцев и так далее) и, конечно, будущие работники — то есть дети, которые только учатся. Есть еще туристы, но они людьми не считаются, они тут вроде кастрированных быков в стаде: ценное имущество, к которому относятся заботливо, но без малейшей жалости.

Гражданин другой планеты может находиться здесь как турист хоть час, хоть всю жизнь. Пока платит. Ни виз никаких не нужно, ни чего другого — всем рады. Ты должен только иметь обратный билет, который не можешь продать, пока не подпишешь контракта с Корпорацией. Кто хочет — пусть подписывает, меня лично не тянет.

Нет, ничего не понимаю в здешней системе, хоть дядя Том и объяснял мне все с ангельским терпением. Однако он говорил, что и сам не все понимает. Местный строй он назвал корпоративным фашизмом — если бы это название что-нибудь объясняло! — и сказал, что никак не может разобраться: то ли это мрачнейшая из тираний, то ли — самая совершенная на свете демократия.

Он говорил, что условия здесь лучше тех, в каких живут больше девяноста процентов землян, жизненные стандарты которых, в свою очередь, выше, чем у большинства марсианцев, особенно песчаных крыс. Учтите, что на Марсе никто не голодает и не оставлен без медицинской помощи.

Не знаю… Теперь-то я вижу, что просто всю жизнь принимала марсианский образ жизни как нечто само собой разумеющееся. Конечно, в школе нам и про другие рассказывали, но это же совсем не то, что самому посмотреть. Вот сейчас я как следует прочувствовала: можно жить и по-другому. И притом — счастливо. Вот, например, Герди. Отлично понимаю, отчего она при сложившихся обстоятельствах не захотела оставаться на Земле. Могла бы осесть на Марсе — там таким иммигрантам всегда рады, — только Марс ее не прельстил.

Это меня огорчило; я, как вы уже могли убедиться, считаю, что Марс ближе всего к моему идеалу. И Герди, по-моему, тоже.

И все-таки она выбрала этот ужасный Венусберг. Говорит, это — Как Раз Для Нее.

Более того, дядя Том сказал, это истинная правда. Герди, мол, в два счета приручит Венусберг и станет акционером еще до того, как я научусь выговаривать без запинки «дополнительные дивиденды».

Наверное, он прав. Когда я узнала, что Герди разорена, мне ее было ужасно жаль. Как говорится, «по башмакам плакал, пока безногого не встретил». Я ведь никогда не разорялась, у меня всегда было, что поесть, и никогда не приходилось беспокоиться о своем будущем, но я частенько жалела себя, когда в доме было туго с деньгами и мне не могли купить нового наряда. А у мисс Фитц-Спаггли (не стану все-таки называть ее настоящее имя, это было бы нечестно) есть только тот самый обратный билет, да и на него-то одалживать пришлось. Жалко ее было — прямо до слез.

Но теперь я поняла: кто-кто, а Герди всегда «упадет на все четыре лапы».

Она взаправду целых две ночи проработала разменщицей и просила меня проследить, чтобы Кларк в это время к «Дону Педро» не ходил. Не думаю, что ее волновало, увижу ли я ее за этой работой, но она отлично понимала: Кларк со своей несчастной щенячьей влюбленностью считает ее такой во всех отношениях идеальной, что не стоит его разочаровывать и потрясти притом до глубины души.

Теперь она уже банкомет и учится на крупье, и Кларк шляется в казино каждый вечер. Но она не позволяет ему играть за своим столом. Она ему ясно сказала: дружба дружбой, а служба службой, и Кларк смирился с неизбежным. Играет за другими столами, а потом хвостом таскается за Герди, когда только сможет.

Как по-вашему, может, у моего младшенького действительно какие-нибудь параспособности? Нет, он, безусловно, не телепат, иначе давно бы мне горло перерезал… Но ведь до сих пор все еще выигрывает!

Декстер меня заверил, что игра действительно абсолютно честная, но казино всегда в выигрыше, оно при достаточно долгом повторении так или иначе получит свой полагающийся процент.

— Конечно, Подди, — сказал он, — выиграть можно. В прошлом году один турист увез домой с полмиллиона. Мы ему их с радостью выплатили, разрекламировали этот случай по всей Земле и все равно оказались в плюсе за ту неделю, когда он обогатился. И не подозревай, будто казино специально позволяет твоему брату выигрывать. Если он не остановится вовремя, то проиграет обратно все, что выиграл, а следом и деньги, с которыми начинал. Если он так здорово соображает, как ты говоришь, то бросит игру, пока еще в выигрыше. У большинства на это сообразительности не хватает, а «Венус Корпорейшн» — она всегда играет наверняка.

Этого я тоже не совсем понимаю. Но Герди и выигрыш оказали на Кларка хорошее влияние — ко мне он относится почти по-человечески. Пока что.

На прошлой неделе, в тот вечер, когда я познакомилась с Декстером, после того как Герди велела мне ложиться спать, а я не могла уснуть, я оставила дверь открытой, чтобы услышать, как придет Кларк — а если не придет, послать кого-нибудь приволочь его за шкирку: хоть дядя Том и отвечает за нас обоих, но я за Кларка тоже отвечаю, и всегда буду. Хотелось бы, чтобы Кларк уже был дома и спал, когда дядя встанет. Привычка, наверное.

Он прокрался в номер часа через два. Я ему тихонько посвистела, и он зашел ко мне.

Вот это да! Виданое ли дело — такие деньжищи у шестилетнего пацана?!

Кларк сказал, что Хосе проводил его до двери нашего номера. Удивляюсь, чего б ему было не положить деньги в хранилище «Тангейзера»? Хотя, кажется, знаю — просто хотелось своим богатством полюбоваться.

И похвастать, конечно, тоже хотелось. Он разложил деньги стопками на моем одеяле, пересчитал, убедился, что я осознала, как их много, и даже подвинул одну пачку мне:

— Тебе не нужно, Подди? Не думай, даже без процентов — там, в казино, еще много осталось!

У меня дух перехватило! Нет, не из-за денег, мне они особенно-то не нужны… Но сам факт! Кларк несколько раз давал мне в долг до следующих «карманных» и после очередного поступления сдирал ровно сто процентов. Пока папочка не прознал и не выдрал нас обоих.

Я искренне его поблагодарила и обняла, а он сказал:

— Подди, как ты думаешь, сколько Герди лет?

Тут до меня помаленьку начало доходить, отчего он такой странный.

— Бог его знает, — осторожно ответила я. (Да ему, по-моему, знать и не обязательно). — А чего б тебе у нее не спросить?

— Спрашивал. Она только улыбнулась и сказала, что у женщин не бывает дней рождения.

— Это, наверное, на Земле такой обычай, — сказала я и решила дальше этой темы не продолжать. — Скажи лучше, как ты сумел столько выиграть?

— А-а, ничего особенного. Игра есть игра. Кто-то проигрывает, кто-то выигрывает, я только стараюсь оказаться среди выигравших.

— Это как?

Он мерзко захихикал.

— А сколько у тебя было вначале?

Тут он насторожился, но все еще был, вопреки своей натуре, поразительно добр, и я решила дожимать.

— Слушай, я ведь тебя знаю. Ты просто не рад будешь своей затее, если о ней так никто и не узнает. Куда безопаснее рассказать мне, чем кому другому. Я же никогда на тебя не ябедничала, верно?

Он молча согласился, что так оно и есть. Да, так оно и было. Когда он был еще маленьким, я порой давала ему раза два, но никогда не ябедничала. Потом бить его стало небезопасно — как бы сам первый не отлупил, — но я все равно не ябедничала.

— Давай колись, — поторопила я. — Кому еще сможешь похвастать? Сколько тебе заплатили, чтобы ты пронес на борт в моем багаже те три кило?

— Достаточно, — он самодовольно напыжился.

— Ладно. Неважно. Но — что это было? Я так и не смогла догадаться.

— Ты бы эту штуку нашла, если бы тебе не взбрендилось сразу же мчаться смотреть корабль. Туповата ты у нас, Подди, туповата. И сама это сознаешь, верно? И вдобавок предсказуема вернее, чем закон земного тяготения. И все твои действия я всегда могу вычислить.

Только не беситься! Если Кларку удается тебя разозлить — тут-то ты и влипла.

— Может быть, может быть, — согласилась я. — Так расскажешь? Надеюсь, это не звездная пыль была?

— Еще чего! — он скроил оскорбленную мину. — Ты знаешь, что здесь за это бывает?! Отдают туземцам, которые нанюхались твоего товара! Потом властям и на кремацию тратиться не надо…

Меня передернуло, и я решила поменять тему.

— Так ты скажешь или нет?

— Ммм…

— Клянусь святым Подкейном, никому не скажу, — это — моя личная, тайная клятва; посторонним — не трогать!

— Святым Подкейном…

И чего это меня понесло на такие клятвы?

— Ладно. Только ты ведь поклялась. Бомба.

— Че-го-о?!

— Да не такая уж и мощная. Совсем маленькая. Полное уничтожение в радиусе не более километра. Всего делов.

Знал бы кто, чего мне стоило прийти в себя.

— Зачем? Куда ты ее дел?

— Да дураки они все, — пожал плечами Кларк. — Заплатили мне громадные деньги только за то, что я пронес этот сверток на борт. Такой брехни мне натолкали — как, мол, важно, чтобы никто его не видел, это, мол, сюрприз капитану, и я должен непременно ему вручить на «капитанском» ужине в последний вечер. Ты, мол, сынок, только спрячь от всех, чтобы сюрприз вышел как надо, последний, мол, вечер — это не просто «капитанский» ужин, это будет день рождения капитана, подарок, мол, уже завернут и ленточкой перевязан… Но ты же знаешь, у меня такие штуки не проходят. Был бы настоящий подарок на день рождения, зачем тогда меня подкупать? Просто отдали бы суперинтенданту на хранение, и все. Ну, я прикинулся дурачком и начал набивать цену. И эти идиоты мне заплатили. Когда уже надо было двигать на паспортный контроль, они вконец издергались и на все были согласны. А я, пока ты трепалась с дядей, сунул сверток в твой чемодан и после присмотрел, чтобы тебя не обыскивали. Как только мы поднялись на борт, я хотел его забрать, да стюардесса помешала, она твою спальню чем-то опрыскивала. Потом я забежал, забрал, но пришлось все бросить и потом возвращаться, чтобы запереть чемодан, потому что дядя Том приходил за трубкой, так что в один прием не вышло. В первую же ночь я коробку открыл — в темноте и со стороны дна, потому что уже примерно понял, что там должно быть.

— А зачем?

— Сестренка, ну подумай ты головой! Мозги от бездействия и заржаветь могут… Вначале они мне предложили столько, сколько посчитали невообразимой для пацана суммой. Я отказался — задрожали и принялись набавлять. Я упираюсь — сумма растет. Расте-от… Они даже не потрудились сочинить, что на Венере на борт поднимется человек с цветком в петлице и назовет мне секретный пароль, и… Значит, их уже не волновало, что будет после того, как эта штука попадет на корабль. Итак, вывод?.. Воспользуйся самой элементарной логикой. Словом, я это открыл и разобрал. Оказалось — бомба замедленного действия. И таймер был заведен на три дня после отлета. Брр…

Меня аж в дрожь ударило.

— Ужас какой…

— Нда. Кисловато могло обернуться, — согласился Кларк, — если бы я оказался взаправду таким тупым, как они воображали.

— Но зачем это вообще могло кому-то понадобиться?

— Чтобы корабль не дошел до Венеры.

— Но зачем?!

— Подумай сама. Лично я уже понял.

— А… А что ты сделал с этой штукой?

— Сберег самые важные части. Кто его знает; может, и пригодится.

Больше мне ничего не удалось из него вытянуть — и теперь не могу никому ничего сказать из-за клятвы святым Подкейном. Еще девятнадцать вопросов остались без ответа. Вправду ли там была бомба? Или он просто в очередной раз сплел на ходу правдоподобное объяснение, чтобы пустить меня по ложному следу? Если бомба таки была, где она? Все еще на «Трайкорне»? Здесь, в нашем номере? Или в хранилище «Тангейзера», в какой-нибудь безобидной с виду упаковке? Или отдана на хранение его личному телохранителю, Хосе? Или спрятана в любом из тысяч укромных уголков Венусберга? Или я в суматохе просто ошиблась на три кило, а Кларк шпионит за мной исключительно потому, что натура у него зловредная? (Кроме шуток; он всегда шпионит, если еще чем-нибудь не занят.)

Что тут скажешь? Я решила выжать из момента истины все, что можно, — если только это и вправду был момент истины.

— Я ужасно рада, что ты до всего докопался. Но штука, которую ты проделал над миссис Гарсиа и миссис Ройер, — просто блеск! И Герди в восторге…

— Правда? — живо спросил он.

— Ну еще бы! Но я даже словом не намекнула, что это твоя работа. Так что можешь сам ей рассказать, если хочешь.

— Ммм, — протянул он с донельзя счастливой физиономией. — А доброй старой леди Ройер я еще кое-чего добавил. Мыша ей в постель запустил.

— Кларк?! Вот здорово! Только… Откуда ты мышь взял?

— Купил у корабельного кота.

Ну почему я не родилась в милой, нормальной, в меру туповатой семье? Как было бы жить удобно… Хотя в Кларке, конечно, что-то есть.

Однако времени беспокоиться по поводу тяжких преступлений и мелких проступков братца у меня не было. Слишком уж многое в Венусберге может сбить с толку невинную девушку, неожиданно обнаружившую у себя вкус к «красивой жизни». Особенно Декстер…

Я ведь больше не «прокаженная» и могу бывать где угодно, и даже за городом, и без этого мерзкого респиратора, в котором я похожа на поросенка с голубыми глазами. А Декстер, такой милый, всегда готов сопровождать меня куда угодно, даже по магазинам. А в здешних магазинах любая девушка, если никто не схватит за руку, может только на одни наряды спустить доход средней величины государства. Но я — почти всегда — держалась в рамках и тратила только то, что у меня было отложено на Венеру. Декстер, не прояви я твердости, купил бы мне все, что я захочу, ему это — только пальцем шевельнуть. (Денег он при себе никогда не носит, даже чаевые дает по какой-то совершенно непонятной системе кредита). Но я ему ничего дороже какого-нибудь заковыристого мороженого не позволяю для меня покупать — не стоит рисковать «любительским статусом» ради каких-то тряпок. А мороженое, на мой взгляд, скомпрометировать не может, да и о талии мне пока заботиться не нужно — я могу съесть что угодно без неприятных для нее последствий.

И вот как-то после напряженного трудового дня (осваивали последние новинки из Рио) Декстер повел меня в мороженицу. А «мороженица», надо вам сказать, по сравнению с нашим «Пассажем Наслаждений» — все равно что «Трайкорн» рядом с тачкой. Себе он взял кофе с молоком и с удивлением наблюдал, как ем я. Для начала — разминка в виде бессмертной клубничной содовой, затем — вещи посерьезнее: пломбир-десерт, приготовленный (не иначе как гением архитектуры) из десятка сортов мороженого с сиропами, кремами, привозными фруктами и орехами и называющийся, соответственно, «Тадж-Махал» или «Карамели-манджаро».

Бедная Герди! Ей-то приходится поститься круглый год, точно Симеону Столпнику! Вопрос: хватит ли меня на такие жертвы ради сохранения фигуры? Или придется стать этакой уютненькой толстушкой, наподобие миссис Грю? Кто его знает…

А с Декстером мне и в других случаях приходится проявлять твердость, хотя и не так явно. Он, как оказалось, настоящий гений-обольститель и всегда прямо рвется рассказать мне что-нибудь «на сон грядущий». Но я не собираюсь быть Обманутой Девушкой, возраст уже не тот. Трагедия Ромео и Джульетты не в том, что умерли так рано, а в том, что позволили рефлексам взять верх над здравым смыслом.

А у меня рефлексы в полном порядке, а уж гормональный баланс — просто шик. И бесплодные увертюры Декстера только вызывают какое-то такое теплое ощущение в низу живота да заодно подстегивают-таки мой метаболизм. Наверное, следовало бы мне оскорбиться относительно его гнусных намерений — дома, без сомнения, так бы и вышло — но здесь Венусберг, а в Венусберге грязные приставания и формальное предложение руки и сердца вещи почти неразличимые.

Насколько мне известно, в доме Декстера уже есть семь жен, на каждый день недели — своя. Подробнее не выясняла, и номером восьмым в любом случае быть не желаю.

Рассказывая об этом Герди, спросила, почему я не чувствую себя оскорбленной. Может быть, забыли в мою микросхему добавить элемент нравственности (что в случае Кларка, несомненно, имело место)?

А Герди улыбнулась приятной, загадочной улыбкой, означающей, что она думает что-то такое, насчет чего не хочет быть полностью откровенной.

— Подди, девушек учат оскорбляться в таких ситуациях — для их же собственного блага. Очень умно — хоть и не ждешь пожара сию минуту, огнетушитель в доме не помешает. Однако ты права. Это вовсе не оскорбление и никогда не было оскорблением. Это — высшая, абсолютно честная оценка твоей красоты и женственности, на какую только способен мужчина. Прочее чаще всего просто вежливая ложь, однако в этом — единственном! — вопросе мужчина честен всегда. Не вижу причин оскорбляться, если выражается это вежливо и учтиво.

Я обдумала информацию.

— Наверное, ты права. Я тоже считаю, что это — своего рода комплимент. Но почему выходит так, что девять из десяти парней только этого и хотят?

— Ты, Подди, все ставишь вверх ногами. А почему им вообще следует хотеть чего-то еще? За любым предложением — логика миллионов лет эволюции. И слава богу, что с тех пор наши дорогие — почти все — успели сменить дубинку на целование руки. Сейчас право выбора, больше, чем когда-либо в истории, принадлежит нам. Наш мир — мир женщин, милочка. Наслаждайся этим и благодари судьбу.

Да, с такой точки зрения я об этом не думала. А если и размышляла, то только злилась, что девушке очень трудно пробиться в мужские сферы деятельности. Например, стать пилотом…

Насчет «стать пилотом» я, кстати, как следует подумала и пришла к выводу: чтобы кошка мяукнула, не обязательно ее мазать горчицей. Вправду ли я так уж хочу сделаться «знаменитым капитаном-первопроходцем»? Может, мне хватит для счастья просто попасть в команду?

Разумеется, я хочу в космос, никаких сомнений! Единственная малюсенькая поездка с Марса на Венеру подтвердила: космические путешествия — это мое. Пусть хоть в президенты Республики приглашают, я скорее пойду на «Трайкорн» младшей стюардессой. Что может быть лучше корабельной жизни? Ты отправляешься в дальние края, а твой дом и лучшие друзья — с тобой! Новые звездолеты с приводом Дэвиса уже строят, так что в «далях» недостатка не будет и Подди Фриз так или иначе приберет их к рукам. Я рождена для странствий, и…

Хотя — не стоит предаваться пустопорожним мечтам. Доверят ли Подди Фриз такой корабль? Он же стоит сто тысяч миллионов куч денег…

Вот у Декстера шансов раз в сто больше. Он не глупее меня (ну, может, только капельку), да еще получит самое лучшее образование, какое только можно получить за деньги. При всем моем почтении к Аресскому университету, я прекрасно понимаю: с теми заведениями, где будет учиться Декстер, ему не равняться. Вдобавок вполне возможно, что папа Декстера способен просто купить ему корабль «Звездный бродяга». И, самое главное, Декстер — мужчина, и вдвое крупнее меня. Даже если забыть про богатство его отца — кого из нас двоих предпочтут?

Ладно, не все еще потеряно. Вспомнить хотя бы Феодору и Екатерину Великую. Пусть мужчины правят миром; мы будем править мужчинами. Я вовсе не против замужества, но если Декстер хочет на мне жениться, ну в общем быть со мной, пусть едет в Марсополис, а там у нас в подобных вопросах полное средневековье. Не то что все эти венусбергские амуры-тужуры. К замужеству должна стремиться всякая женщина, только не нужно забывать, что жизнь на этом не кончается. Я лично считаю брак чем-то вроде смерти.

Герди всегда говорит: «Будь такой, какая ты есть». Ладненько, поглядим в зеркало, посмотрим, какая я есть, позабыв на время про капитана-первопроходца. Что же мы наблюдаем?

Ага, намечается у нас некоторая «широкоплечесть» в бедрах, так? Теперь уже в любом тумане никто за мальчишку не примет! Да нас, можно сказать, специально сконструировали, чтобы рожать детишек! А что, разве плохо? Особенно если выйдут такими же куколками, как Дункан. На самом деле, все дети — просто замечательные, даже когда их нет.

И те восемнадцать ужасных часов на «Трайкорне», в радиационную бурю, разве не были самой грандиозной забавой в моей жизни? Нет, дети гораздо интереснее дифференциальных уравнений!

Кстати, на любом космолете имеются ясли. Так, может, мне лучше выучиться на ясельного инженера и педиатра? И возглавить эту службу на каком-нибудь из кораблей? Или все же просочиться в летное, закончить его и стать женщиной-пилотом, которую никто не захочет нанимать?

Слава богу, пока можно не торопиться с выбором.

Все чаще и чаще думаю: скорее бы на Землю! Венусбергские притоны — на мой здравый (ну, пускай ограниченный) вкус — слишком однообразны, денег на магазинничанье больше не осталось, надо ведь и на Париж что-нибудь приберечь, а играть не хочется, и прекрасно: такие, как я, всегда проигрывают и компенсируют выигрыш типов вроде Кларка. Да еще постоянный шум и свет обеспечат-таки мне морщины вместо симпатичных ямочек. А Декстеру, похоже, начинает надоедать мое провинциальное «непонимание», к чему он клонит.

Что я поняла в мужчинах за мои восемь с половиной лет — прекращать отношения надо, пока еще друг другу не надоели. Я с нетерпением жду одной-единственной встречи с Декстером — прощание со слезами как раз перед тем, как я сяду в капсулу и поеду на посадку, и с поцелуем — таким взрослым, страстным и всеобещающим, что он потом всю жизнь думал бы, как все могло бы быть, поведи он себя правильно. За город я выезжала лишь раз, в герметичном туристском автобусе, и с меня лично хватит. Вообще, этот затуманенный и заболоченный шарик лучше отдать обратно туземцам, только они, поди-ка, не возьмут. Один раз нам показывали летящего эльфа, но я, кроме тумана, ничего не разглядела.

Увидеть бы хоть одного — все равно, летящего, сидящего… Декстер говорит, что знает, где их целое поселение, не меньше тысячи, и всего километрах в двухстах, и что он мог бы свозить меня на своем «роллсе» — но это мне как-то не по душе. Шофера он брать не хочет, а в машине есть автопилот. Вот если с нами поедет Герди или хоть Кларк — то пожалуй.

Нет, Венера меня многому научила. Особенно искусству давать на чай. Я теперь — путешественник бывалый. Чаевые, конечно, не слишком хороший обычай, но и не столь плохой, как считается на Марсе. Без них не получишь качественного обслуживания.

Будем откровенны: в Марсополисе обслуживание варьируется от безразличного до ужасного, только раньше я не понимала этого. Чиновники обслуживают посетителей, когда сами пожелают, а нет — отправляются трепаться с другими чиновниками, а посетителей словно не замечают.

В Венусберге все обстоит иначе. Причем дело не только в деньгах, и в этом — Величайшая Тайна Удачных Путешествий. Я не сильна в португальском, а орто здесь понимают не все, но полиглотом быть вовсе не обязательно, достаточно знать на всех доступных языках, сколько запомнишь, одно-единственное слово. И слово это — «спасибо».

Меня на эту мысль натолкнуло общение с Мариями. Раз по сто на дню говорила я им это «абрабабра», так выходит obrigado,[12] если говорить быстро. На качество обслуживания влияет не столько размер чаевых, сколько простое «спасибо».

Итак, я выучила «спасибо» на десяти языках и теперь всегда благодарю на родном языке того, с кем имею дело, если удается угадать. Кстати, как правило, удается. Впрочем, если и ошибешься, большой беды нет. Портье, клерки и таксисты обычно знают по нескольку слов на разных языках и уж «спасибо»-то поймут, если даже больше ничего не уловят. Я себе записала для памяти:

Obrigado

Donkey shane

Mare-see

Key toss

M'goy

Graht-see-eh

Arigato

Spawseebaw

Gathe-oss

Tock

Или «money tock»; Кларк говорит, это значит «money talks», то есть «деньги говорят», но, кажется, врет. Кларку всегда приходится слишком много давать на чай, а все потому, что ленится лишний раз сказать «спасибо». О, чаевые — его больное место, он их как от сердца отрывает с тех пор, как выяснилось, что он не может поймать такси, и даже автоматы с газировкой ему хамят при малейшей попытке восстать супротив отлаженной системы. Эта система братца так раздражает, что его уже не хватает на вежливость, и потому он за все должен платить вдвойне.

Если сказать финну «tock» вместо «key toss», он все равно поймет. Если спутать японца с кантонцем и сказать вместо «arigato» «m'goy», это как раз будет единственным знакомым ему словом из кантонского диалекта. A «obrigado» понимают все.

Но если угадать родной язык — все! Перед тобой ковровую дорожку раскатают и, преклонив колена, будут улыбаться — шире некуда. От меня несколько раз вообще на чай не брали — и это в городе, где Кларкова алчность в порядке вещей!

Остальные советы «Как вести себя в путешествии», которые я так старательно заучивала перед отлетом, не пригодились. Одно только «спасибо» заменяет их все. А дядя Том чем-то здорово встревожен. Рассеянный стал… Если мне и удается обратить на себя внимание, он улыбается, но вскоре улыбка блекнет и вновь сменяется морщинами тревоги. Может, на него Венера так действует и, когда мы полетим дальше, все пройдет? Скорее бы обратно, на родимый «Трайкорн»… Следующая станция — Луна-Сити!

Глава 11

Да, дело плохо. Кларк уже двое суток не ночевал дома. Дядя Том с ума сходит. И с Декстером я поругалась. По сравнению с пропажей брата это, конечно, ерунда, но ведь надо же кому-то в жилетку поплакаться…

Дело в том, что дядя рассорился с господином председателем; из-за этого и мы с Декстером поцапались. Я хоть и не знала, в чем дело, сразу встала на сторону дяди. И тут выяснилось, что Декстер так же слепо верит отцу, как я — дяде. Я оказалась свидетелем только кусочка из дядиного с председателем разговора. Такие формально вежливые, холодные взрослые ссоры неизбежно приводят к дуэлям на рассвете.

По-моему, они к этому были очень близки. Председатель, уже ни капли не похожий на Санта-Клауса, приехал к нам, и я услышала, как дядя сказал:

— Я предпочел бы видеть ваших секундантов, сэр.

Председатель ничего не ответил, и тут дядя обнаружил меня. Я притаилась за роялем и старалась сделаться поменьше. Он мне велел идти к себе — пришлось подчиниться.

Но кое-что я все же знаю. Я думала, нам с Кларком можно ходить по Венусбергу куда захочется, хотя с нами всегда были либо Герди, либо Декстер. Ан нет! И его, и меня вне стен «Тангейзера» в любое время дня и ночи стерегла полиция Корпорации. Я об этом даже не подозревала, и Кларк — тоже, иначе ни за что бы не потратился на Хосе. Но дядя об этом знал и согласился принять такую любезность со стороны председателя. Благодаря этому он, вместо того чтобы присматривать за несмышленышами, один из которых (не я, разумеется) доверху напичкан разными прибабахами, как рождественский гусь — яблоками, мог заниматься тем, для чего, собственно, сюда и приехал.

Насколько я поняла, дядя обвинял в исчезновении Кларка господина председателя, хотя это, наверное, несправедливо. Узнай Кларк, что за ним следят, он бы оторвался от восемнадцати частных детективов, всего Космического Корпуса и своры лайкодавов. Или «волкодавов»?

В довершение всего, как мне рассказал Декстер, у них совершенно разошлись мнения насчет того, как искать Кларка. Сама я думала так: Кларк потерялся, потому что хотел этого. Он намеревался сделать так, чтобы корабль ушел без него, и остаться на Венере, где, во-первых, Герди, а во-вторых, столько замечательных возможностей поднажиться. Хотя, пожалуй, деньги у него стояли на первом месте.

Я и сейчас так думаю, но господин председатель уверен, что это похищение, и никак иначе, и что на Венере способов справиться с похитителями так, чтобы похищенный остался в живых, ровно один.

Да, похищение — единственное, чего боится венерианский акционер. Да как боится — все действия на случай похищения отработаны, точно ритуал. И если похититель играет по правилам и не причиняет вреда жертве, он не только не понесет наказания, но еще и получит от Корпорации гарантии, что сможет сохранить любой запрошенный выкуп.

Но если он нарушит правила и будет пойман, ничего хорошего ему впереди не светит. Декстер говорил об этом туманно, намеками, но, как я поняла, самый мягкий приговор — какая-то «смерть в четыре часа». В деталях он не описывал, только сказал, что есть такой препарат — вроде анестезии наоборот, от него боль гораздо сильнее.

Еще Декстер говорил, что Кларк будет в полной безопасности, если дядя Том не полезет в дела, которых не понимает. Тут он заикнулся насчет «старых идиотов», и я дала ему пощечину.

Ох-хо-хо-хо-хо, где же ты, счастливое, безоблачное марсополисское детство? Никак не могу понять здешней жизни. Ясно одно: я больше не могу выйти из номера без дяди Тома — и должна ходить вместе с ним, когда бы и куда бы он ни направился.

Так мне довелось, наконец, увидеть «коттедж» семейства Кунха, только все это было бы куда интереснее, если бы не исчезновение Кларка. Небольшой такой домик, чуть поменьше «Тангейзера», но гораздо роскошнее. А наш Розовый Дом, резиденция президента, поместился бы в их танцевальном зале. Как раз в этом зале я и поссорилась с Декстером, пока дядя с господином председателем ругались где-то еще.

Наконец мы с дядей поехали обратно в «Тангейзер». Никогда не видела дядю таким старым — словно ему лет пятьдесят, а если местных — то все полтораста. Мы пообедали в номере, причем ни я, ни он к еде почти не притронулись, а потом я пошла и села у «живого окна». Вид в нем был, по-моему, земной. Гранд-каньон какой-нибудь, а может, Эль-Дорадо или Эль-Колорадо, как его там… Гранд, гранд, ничего не скажешь, но я на этом зрелище только заработала приступ агорафобии и расплакалась.

А дядя сидел за столом, и вид у него был — вылитый Прометей перед самым прилетом орла. Я взяла его за руку и сказала:

— Дядя, ты меня выдери как следует, а?

— Чего? — он в недоумении покачал головой. — Крошка, с чего это ты?

— Все из-за меня…

— Почему, девочка моя?

— Потому что я за Кларка от… вечаю. Так всегда было. Он же вообще ничего не соображает. Когда маленьким был, сколько раз от канала его оттаскивала, чтобы не свалился…

Дядя отрицательно покачал головой.

— Нет, Подди. Отвечаю за случившееся я, а вовсе не ты. Я обоим вам loco.[13] То бишь, ваши parentis[14] были настолько loko, что вас мне доверили…

— Но я просто чувствую себя в ответе за… Он — моя семейная обязянность.

Дядя продолжал качать головой.

— Нет. Откровенно говоря, человек вообще не может полностью отвечать за другого человека. Каждый встречается с вселенной лицом к лицу, а вселенная есть то, что она есть, и поблажек никому не делает, и — рано или поздно — выигрывает все подчистую. Но этот факт ровно ничего не облегчает, когда кто-либо — вроде нас с тобой — пытается взять на себя ответственность за другого. И, оглянувшись назад, видит, что мог бы действовать куда как лучше… — дядя вздохнул. — Не следовало мне пенять на мистера Кунху, он ведь тоже хотел взять на себя заботу о Кларке. И о тебе, я знаю…

Дядя смолк, а потом добавил:

— Просто возникло у меня такое крайне недостойное подозрение, что он хочет нажать на меня через Кларка. Ошибся. Мистер Кунха в своем роде человек честный; не в его правилах использовать мальчугана как средство политического давления.

— Политического?

Дядя покосился на меня, точно был удивлен моим присутствием.

— Подди, мне следовало рассказать тебе обо всем раньше. Опять запамятовал я, что ты у меня уже не маленькая. Все время думаю о тебе, как о маленькой девочке, которая когда-то забиралась ко мне на колени и просила «Сказочку про Подди»… — он глубоко вздохнул. — Нет, я не собираюсь взваливать на тебя сразу все, однако перед мистером Кунхой просто обязан извиниться. Потому что это я использовал Кларка в политических целях. И тебя тоже.

— Что-о?

— Как прикрытие, девочка моя. Выживший из ума престарелый дядюшка сопровождает внучатых племянников в туристическую поездку… Прости меня, Подди, все обстоит совершенно иначе. Правда в том, что я являюсь чрезвычайным и полномочным послом Республики на межпланетной встрече в верхах. Но нам казалось, что это следует держать втайне до вручения верительных грамот…

Я молчала — очень уж было трудно сразу все это переварить. То есть я и раньше знала, что дядя Том не так уж прост и занимается очень важными делами, но ведь у него всегда находилось время на длинные, интересные истории, он единственный относился серьезно к проблеме выбора имен для моих кукол…

Но он продолжал:

— И я воспользовался тобой, детка. Тобой и Кларком. Потому что… Подди, ты в самом деле хочешь разбираться во всех этих политических игрищах?

Еще бы не хотеть! Но нужно было соответствовать своему «взрослому» положению.

— Ты расскажи, что сам посчитаешь нужным.

— Хорошо. Однако все это очень запутано, а временами — просто омерзительно, и объяснять придется долго. К тому же кое о чем я просто не имею права рассказывать. Кое-что из этого связано с обязательствами Бозо, то есть президента… Кое-что с данными им обещаниями. Ты знаешь, кто сейчас представляет нас в Луна-Сити?

Я покопалась в памяти.

— Мистер Суслов?

— Нет, он был при прежней администрации. Арти Финнеганн. Человек он неплохой, но вот вбил себе в голову, что должен был стать президентом. Он уверен, что лучше нынешнего знает межпланетную обстановку, а также знает, что лучше для Марса. Естественно, намерения у него самые благие.

Я промолчала, потому что сразу вспомнила имя Артура Финнеганна. Однажды, когда я будто бы была уже в постели и видела десятый сон, дядя Том много чего по его поводу папочке высказал. Самое мягкое было — «грязь в голове — как в помойке», «на руку нечист», «сорок пятого размера самомнение, втиснутое в душонку тридцать седьмого размера».

— Несмотря на всю свою благонамеренность, — продолжал дядя Том, — он смотрит на вещи несколько иначе, чем президент и, кстати, я; и вот эти-то самые вещи будут рассматриваться в ходе конференции. А, если президент не посылает на конференцию специального представителя — в данном случае меня, — то посол автоматически получает право представлять на этой конференции Марс. Подди, ты о Швейцарии что знаешь?

— Это где Вильгельм Телль с яблоком…

— Достаточно. Хотя никакого яблока, скорее всего, не было. Так вот, Подди, Марс — это Швейцария Солнечной системы. Точнее не скажешь. Так считает президент, так считаю я. Маленький человек или маленькая страна, вроде Швейцарии и Марса, может выстоять против могучих и сильных соседей, если ее боевой дух достаточно высок — и никак иначе. Мы никогда ни с кем не воевали, и впредь не приведи господь, потому что скорее всего проиграем. Но если у нас хватит духу, то до войны даже не дойдет.

Дядя вздохнул.

— Так считаю я. А вот мистер Финнеганн думает: раз уж Марс мал и слаб, значит, надобно его присоединить к Федерации Терра. Может, он прав, и будущее Марса действительно в этом. Но я лично так не думаю. По-моему, на этом Марс кончится как независимая и свободная страна. Более того. Если Марс расстанется со своей независимостью, то Венера — рано или поздно — обязательно последует его примеру. С той минуты, как мы приехали сюда, я только и делал, что убеждал мистера Кунху: дескать, резидент-комиссар Венеры должен поддержать нашу позицию против Земли. Тогда Луна тоже поддержала бы нас — и Марс, и Венера могут поставлять на Луну товары по более низким ценам, чем Земля. Только вот Корпорация издавна держится политики полного невмешательства ни в какую политику… Словом, «не надейся убогий на князи». То есть торгуй себе потихоньку и не суй нос, куда не просят. Но я из всех сил старался доказать мистеру Кунхе, что стоит Луне, Марсу и Земле объединиться под одними законами (спутники Юпитера, пожалуй, можно в расчет не брать) — и у «Венус Корпорейшн» мигом станет свобод и прав не больше, чем у каких-нибудь «Дженерал Моторс» или «И.Г. Фарбениндустри». Он уже начал было понимать, в чем соль, но тут исчез Кларк, это вышибло меня из колеи, и я на него наорал.

Дядя покачал головой.

— Да, Подди, дипломат из меня…

— Ничего, не один ты такой.

И я рассказала, как влепила пощечину Декстеру.

Дядя улыбнулся в первый раз за весь разговор.

— Ох, Подди, никогда мы из тебя не воспитаем настоящую леди! Ты ничем не лучше меня…

А я в ответ тоже ухмыльнулась и ковырнула ногтем в зубах. Жест этот куда вульгарнее, чем может показаться, и он только наш с дядей Томом. Мы, маори, исторически очень кровожадны, и даже подумать страшно, что это такое у нас предположительно застряло в зубах. Дядя Том посредством этой непрезентабельной пантомимы мне, когда я еще маленькая была, показывал: мол, не подобает леди вести себя так, как ты сейчас себя ведешь.

Тогда он улыбнулся по-настоящему и взъерошил мне волосы.

— В жизни не видывал такой белокурой, синеглазой дикарки. Но дикарка — это уж точно. И я — тоже дикарь. Ты, моя хорошая, лучше извинись перед ним. Прав абсолютно был твой Декстер, хотя спасибо тебе, что так меня защищаешь… Я вел себя, как самый настоящий старый идиот, и обязательно извинюсь перед его отцом, хотя бы он потребовал сто метров до него на пузе проползти. Мужчина всегда должен признавать свои ошибки и исправлять их. А ты поцелуй Декстера и помирись с ним. Он — замечательный парнишка.

— Я извинюсь, только целовать его не стану. Я его еще ни разу не целовала.

— Да? — удивился дядя. — Разве он тебе не нравится? Или в нашем семействе слишком много скандинавской крови?

— Он мне вполне нравится. А тебе, наверное, этот туман все мозги протуманил, а то бы ты не говорил, будто скандинавская кровь холоднее полинезийской. У меня на Декстера серьезные планы. Потому я и не целовалась с ним до сих пор.

Дядя задумался.

— Да, лапа, в мудрости тебе не откажешь… Лучше уж практиковаться в поцелуйчиках с мальчишками, от которых не «загораются красные лампочки». И уж всяко этот парень недостоин моей дикарочки, как бы ни был хорош.

— Может, и так. Дядя… а что ты собираешься делать… насчет Кларка?

Легкое улучшение дядиного настроения как ветром сдуло.

— Ничего. Ровным счетом.

— Но… Ведь надо же что-то делать!

— А что именно, Подкейн?

Да, тут он меня уел. Я уже все мозги себе свихнула, гадая, что тут можно предпринять. Заявить в полицию? Так господин председатель и есть полиция — вся полиция на него работает. Нанять частного детектива? Если такие и есть на Венере, я точно не знаю, так у них у всех контракты с мистером Кунхой, то есть с «Венус Корпорейшн»…

Дать объявления в газеты? Опросить всех таксистов? Послать фото Кларка на видео, пообещать вознаграждение? Думай не думай, а все на Венере, куда ни ткнись, принадлежит господину председателю. Вернее, Корпорации, над которой он председает. По-моему, так одно и то же, хотя дядя говорит, что мистер Кунхе владеет только малой частью акций.

— Подди, я уже говорил с мистером Кунхой обо всем, что только приходило мне в голову. И все это он либо уже сделал, либо объяснил мне, почему в здешних условиях так делать нельзя. Здешние условия он знает лучше меня…

— А нам-то что делать?

— Ждать. Но если тебе вдруг придет в голову что-нибудь — все, что угодно, что, по-твоему, может помочь делу — сразу говори. И, если это еще не сделано, мы позовем мистера Кунху и спросим, что он об этом скажет. Говори сразу, в любое время. Буду спать — буди.

— Хорошо.

Сомнительно, однако, что он будет спать. Мне, например, совсем не до сна… Но — тут есть еще один вопрос.

— А что, если Кларк не отыщется до отлета «Трайкорна»?

Дядя не ответил; морщины, казалось, еще глубже прорезали его лицо. Я знаю, какое жуткое решение принял дядя и как он к нему пришел.

Мне еще нужно принять свое Решение. Может, не такое Жуткое, но… Я некоторое время потолковала со святым Подкейном и решила: Подди следует все же нарушить на сей раз свою клятву. Может, со стороны кажется глупым, но для меня это совсем не глупости. Я никогда в жизни не нарушала мою клятву, и теперь, наверное, всю оставшуюся жизнь сама себе буду верить куда меньше, чем до сих пор…

Словом, я рассказала дяде о бомбе, которую Кларк протащил на борт «Трайкорна».

К моему удивлению, дядя воспринял мой рассказ всерьез, тогда как я сама уже убедила себя, что Кларк просто так, из любви к искусству, опять меня одурачил. Конечно, контрабанда бывает на любом корабле. Но не бомбы же! Просто что-то такое ценное, что мальчишка соблазнился пронести на корабль. Скорее всего, Кларк еще и с адресата — с какого-нибудь стюарда или такелажника — плату содрал. За ним, насколько я его знаю, не заржавеет.

Но дядя попросил, чтобы я описала того типа, с которым Кларк разговаривал в порту Деймоса.

— Дядь, да я не помню! Я его только мельком видела. Мужчина, ни низок, ни высок, ни толстый, ни тощий, и одет обычно, так, что в глаза не бросается… А лица я, кажется, вообще не видела. Хотя, наверное, видела, только вспомнить никак не могу.

— А это не мог быть один из пассажиров?

Я как следует подумала и сказала:

— Нет. Иначе я бы на борту его встретила и вспомнила — времени-то прошло бы меньше. Ммм… Я почти уверена: в очереди он с нами не стоял. Помню, он будто пошел к выходу. К одному из тех, что вели назад, к парому.

— Похоже на правду, — согласился дядя. — Если бомба существовала не только в воображении Кларка…

— И все же, зачем надо было доставлять на борт бомбу?

Дядя не ответил, но я и сама догадывалась. Зачем кому-нибудь взрывать «Трайкорн» и убивать всех пассажиров? Даже малышей… Нет, не ради страховки — Ллойд не страхует космолеты на такие суммы, чтобы подобная дикая затея принесла выгоду, это нам в старших классах на «экономике» объясняли.

Тогда зачем же?

А затем, чтобы корабль не попал на Венеру.

Но ведь «Трайкорн» уже десятки раз бывал на Венере…

Значит, на этот раз кто-то из его пассажиров не должен был попасть на Венеру. Или на Луну.

Кто же? Уж конечно, не Подкейн Фриз. Я-то разве что для самой себя что-нибудь значу.

А потом мы с дядей часа два обыскивали наш номер. Ничего не нашли — да я и не надеялась. Если даже бомба была, во что я до сих пор не совсем верю, если Кларк при этом забрал ее с корабля и спрятал здесь, что маловероятно, потому что и в городе, и на «Трайкорне» удобных мест достаточно, все равно он за это время успел бы ее замаскировать под что угодно. Хоть под вазу с цветами.

Кларкову комнату мы обыскали последней, решив, что это наименее вероятное место. То есть мы начинали обыскивать вместе, а заканчивал дядя один. Меня отослал отдохнуть — копаться в вещах Кларка было выше моих сил.

К тому времени как дядя сдался, я уже полностью выплакалась и даже кое-что придумала.

— Может, поискать со счетчиком Гейгера?

Дядя, помотав головой, опустился в кресло.

— Мы не бомбу ищем, лапа.

— Как это — «не бомбу»?

— Вот так. Ну, найдем мы эту бомбу; что с того? Просто выясним, что Кларк тебя не разыгрывал, а я в это и так уже верю — я-то знаю куда больше, чем тебе рассказал… И понимаю, насколько все происходящее серьезно для некоторых людей и насколько далеко они могут зайти. Политика, вопреки распространенному мнению, не игрушки и не шуточки. Логическое продолжение политики — война; что ж удивляться, когда в политике пользуются бомбами… Сколько раз уже их применяли… Нет, нам бомбу искать ни к чему, нам человек нужен. Человек, которого ты мельком видела в порту Деймоса. И даже не столько он, сколько те, на кого он может вывести. Скорее всего, они из аппарата президента и пользуются его доверием.

— Ч-черт меня побери; ну что стоило разглядеть его получше!..

— Ладно, лапа, не расстраивайся. Не могла же ты заранее знать… Зато вот Кларк наверняка его запомнил. Если… Когда Кларк найдется, мы с ним пошарим по архивам Марсополиса. Если надо, просмотрим и все фото для получения виз за последние десять лет, но типа этого найдем. А через него найдем и тех, кому наш президент совершенно зря доверяет, — тут дядя Том стал как самый настоящий, дикий-предикий, дикарь маори. — И вот тогда я им лично займусь. Поглядим… — он улыбнулся. — А сейчас — Подди пора баиньки. Ты все еще не спишь, хотя уже пора. Даже учитывая заведенную тобой с недавних пор привычку плясать ночь напролет.

— А-а… А в Марсополисе сейчас сколько времени?

Дядя взглянул на свои вторые часы.

— Двадцать семнадцать. Ты, надеюсь, не родителям собираешься звонить?

— Конечно, нет! Я им ни слова не скажу, если… пока Кларк не найдется. А может, и вовсе никогда ничего не скажу. Но если сейчас только двадцать семнадцать настоящего времени, еще совсем не поздно, и спать я не пойду, пока ты не ляжешь.

— Я, может, и совсем не лягу.

— И плевать. Я с тобой хочу посидеть.

Дядя Том моргнул и очень мягко сказал:

— Ладно, Подди. Никто не становится взрослым, не проведя без сна хотя бы одной длинной-предлинной ночи.

Потом мы довольно долго сидели молча. Все, что надо, уже было сказано, и от повторения никому не стало бы лучше. А еще потом я сказала:

— Дядя Том, а расскажи сказку про Подди…

— Да ты ведь уже большая…

— Ну пожалуйста! — я забралась к нему на колени. — Хочу еще хоть раз посидеть у тебя на коленях и послушать. Мне очень нужно.

— Ну ладно, — сказал дядя, обнимая меня за плечи. — Давным-давно, когда мир был еще совсем-совсем молодым, жила-была в особо избранном городе маленькая девочка, а звали ее — Подди. Целые дни напролет жила она, как заведенная. «Тик-так, тик-так», — говорили ее каблучки, «Тик-так, тик-так», — стучали ее спицы, а особенно усердно тикал ее занятой, маленький ум. Волосы у нее были цветом — точь-в-точь лепестки лютиков, расцветающих весной, когда сходит лед с каналов; глаза ее светились голубым, точно весенние потоки в солнечных лучах; носик ее еще не решил окончательно, каким ему быть, а ротик — ну совершенно вопросительный знак. На мир смотрела Подди, как на подарок, который еще предстоит развернуть, а уж плохого в ней не было ни капельки. И вот однажды Подди…

— Но я же сейчас не маленькая, — перебила я, — и мир, по-моему, никогда не был молодым.

— Вот возьми платок, — сказал дядя, — утри нос. Я никогда не рассказывал тебе эту сказку до конца — ты всегда засыпала раньше. А кончается она, надо сказать, чудом!

— Настоящим?

— Еще каким! Вот. Потом Подди выросла, и у нее появилась еще одна маленькая Подди. И мир снова стал молодым.

— И все-о?

— Все, что когда-либо бывает. Но этого всего — более чем достаточно.

Глава 12

Наверное, дядя отнес меня в кровать — проснулась я в одежде, только без туфель. Все было измято, точно корова жевала. Дяди не было, но, уходя, он оставил мне записку, в которой говорилось, что я, в случае чего, могу найти его по личному номеру господина председателя. У меня не было никаких поводов отрывать его от дел, а видеть никого не хотелось, поэтому я прогнала Марий и съела завтрак в постели. Прилично поела, надо заметить; желудок, несмотря ни на что, своего требует.

А потом я, впервые на Венере, выкопала из чемодана свой дневник. То есть я записывать не бросала, просто все это время не писала, а надиктовывала. В библиотеке нашего номера есть встроенный в стол диктофон; оказалось, с его помощью вести дневник гораздо проще. Хотя я это еще давно поняла — мистер Кланси позволял мне пользоваться диктофоном, на который диктовали бортовой журнал.

Одно только было плохо в библиотечном диктофоне — в любой момент в библиотеку мог сунуть нос Кларк. Но в первый же день, отправившись магазинничать, я увидела в «Тысяче мелочей» замечательный минидиктофончик — как раз помещался в ладонь, и, если хочешь, можешь диктовать так, что никто не заметит. И стоил всего десять пятьдесят… Словом, удержаться от покупки было просто невозможно, и с тех пор он у меня всегда в сумочке.

А теперь мне захотелось заглянуть в написанное раньше: авось найду хоть какое-нибудь упоминание о том типе.

Ничего. Ни единого словечка. Зато там оказалась ЗАПИСКА ОТ КЛАРКА!

Под, если ты вообще отыщешь эту записку, значит, тебе настало время ее прочесть. Я писал чернилами, проявляющимися через 24 часа, и надеюсь смыться отсюда раньше. Герди в беде, я иду ее выручать. Больше об этом никто не знает, потому что это мое дело и я не хочу, чтобы кто-то еще вмешивался. Однако плох тот игрок, который не подстрахуется на всякий пожарный, если имеет возможность. В случае, если меня не будет так долго, что ты прочтешь эту записку, пора подымать на ноги дядю Тома, а он пусть подымает на ноги председателя Кунху. А тебе нужно знать только, что прямо возле Южных Ворот есть газетный киоск, в котором ты должна купить номер «Дейли Мерчандайзер», а потом спросить, привезли ли «фонарики». А потом скажешь: «Давайте лучше два — там, куда я иду, очень темно».

Только, ради бога, одна ничего этого не делай. Все на свете перепутаешь.

Если мое дело не выгорит, можешь забрать себе мою коллекцию камней.

Сдачу всегда пересчитывай. И лучше — на пальцах.

Кларк

В глазах у меня все расплылось. Последние строчки… Я раньше никогда не видела завещаний, но это, без сомнения, оно и есть. Потом я взяла себя в руки, сосчитала от десяти до нуля, а потом еще для разрядки выругалась. Не время хныкать и раскисать — надо дело делать.

Я решила немедля связаться с дядей — Кларк прав, не стоит, подобно ему, корчить из себя Стального Космического Рейнджера Стальворта, следует заручиться всей возможной помощью. Раз уж даже Кларк с Герди попались, то мне лучше взять с собой два полка коммандос и весь Марсианский Легион.

Итак, я позвонила по личному номеру господина председателя. Он не ответил — меня просто отослали к другому номеру, где я наткнулась на автоответчик. Дядя Том повторил с пленки то, что писал в записке, добавив, что он, судя по всему, будет занят весь день и мне до его прихода нельзя ни под каким видом выходить из номера либо впускать в номер кого бы то ни было. Никаких ремонтников и лакеев, за исключением известных мне — например, Марий.

Когда запись пошла по третьему разу, я дала отбой и позвонила господину председателю в общем порядке, через офис Корпорации. Дохлый номер! К его секретарше — а может, то была секретарша его секретаря — мне удалось пробиться только назвавшись мисс Фриз, племянницей сенатора Фриза с Марса.

— Очень сожалею, мисс Фриз, но я не могу соединить вас с мистером Кунхой.

Тогда я потребовала, чтобы она сказала, где дядя Том.

— Очень сожалею, мисс Фриз, но я не располагаю такой информацией.

Тогда я попросила соединить меня с Декстером.

— Очень сожалею, мисс Фриз, но мистер Декстер совершает инспекционную поездку по поручению мистера Кунхи.

Она то ли не могла, то ли не хотела сказать мне, когда вернется Декстер, и то ли не могла, то ли не хотела сказать, как с ним связаться. Последнему я просто не поверила — если бы у меня была такая громадная Корпорация, я бы уж организовала так, чтобы в любую минуту можно было связаться с любой шахтой, фермой, фабрикой и даже любой машиной Корпорации. И я ни за что не поверю, что господин председатель в этом смысле дурнее меня.

Все это я секретарше выложила в лучших традициях песчаных крыс и канальщиков. То есть я вышла из себя и такого ей наговорила — даже не думала, что все эти выражения помню. Наверное, дядя прав: дикарка я, самая настоящая, несмотря на нордическую оболочку. Мне очень хотелось ковырнуть перед секретаршей в зубах — но она все равно не поняла бы.

Но хотите — верьте, хотите — нет, на нее моя ругань никак не подействовала. С тем же успехом можно было бы ругать песчаного ящера. Она просто еще раз повторила свое «Очень сожалею, мисс Фриз…», а я зарычала и отключилась — что мне еще оставалось?

Как по-вашему, может, председатель сажать на телефоны человекоподобных Тик-Таков? А что, за ним не заржавеет… Живая женщина хоть как-то да отреагировала бы хоть на какие-то из непотребств, которые я на нее обрушила! Пусть даже она далеко не все поняла; я тут сама кое-чего не понимаю, но всяко уж не комплименты…

Я уже подумывала позвонить папочке — он бы оплатил счет, даже если бы ему пришлось все свое жалованье выложить. Но при связи с Марсом запаздывание — одиннадцать минут, так на телефонном диске было написано. А через «Гермес» и Луну — еще хуже. Если ждать 22 минуты от фразы до фразы, я ему до завтра буду объяснять, что случилось. Хотя за время ожидания плату не берут…

Но я все же позвонила бы папочке — только… Что он сможет сделать, находясь в трех сотнях миллионов километров отсюда? Кончился бы наш разговор разве что окончательным поседением последних его шести волос.

А потом я успокоилась и поняла: в той записке, оставленной в моем дневнике, что-то было не так — не говоря даже про этот идиотический героизм Кларка. Герди…

Точно, дня два я ее не видела. Расписание у нее сейчас было такое: я сплю — она работает и наоборот. Банкометам-новичкам всегда достаются самые неудобные графики. Но все равно — я с ней говорила в последний раз уже после того, как Кларк ушел из номера, чтобы больше не вернуться. Правда, я тогда подумала, он просто проснулся ни свет ни заря ради каких-то собственных надобностей, мне и в голову не пришло, что он вовсе не ночевал дома.

А дядя Том говорил с Герди как раз перед нашей поездкой в «коттедж» мистера Кунхи. Специально спрашивал, не видела ли она Кларка. Она сказала, что нет. То есть видела, но еще до того, как он появлялся дома в последний раз.

До дона Педро я дозвонилась без хлопот. Не до того, с которым познакомилась в вечер встречи с Декстером, а до его сменщика. Сейчас уже все доны Педры знают: Подкейн Фриз — это та самая девушка, которую часто видят с мистером Декстером. Он мне сразу сказал, что смена Герди закончилась полчаса назад и она, вероятно, уже в своем хилтоне. Хотя… Он прервался, кого-то о чем-то спросил, и ему ответили, что Герди, кажется, пошла за покупками.

Возможно. Я и так знала, что в маленьком хилтоне, в который она переселилась из роскошного и дорогущего «Тангейзера», ее нет. Я ей оставила на автоответчике такую запись, что она сразу позвонила бы мне.

Вот и все, не к кому больше обращаться. И вообще, осталось только сидеть в тихом, спокойном номере и, согласно дядиному приказу, ждать его.

Я схватила сумочку с плащом и вышла в коридор.

На целых три метра от двери успела отойти. Потом меня остановил какой-то здоровенный тип. Хотела я его обогнуть, а он сказал:

— Не нужно, мисс Фриз. Ваш дядя отдал распоряжение…

Я ткнулась в другую сторону — оказалось, он для своих габаритов поразительно быстро бегает. Словом, меня поймали, арестовали, сунули в номер и держат за решеткой, в темнице сырой. Похоже, дядя мне не слишком-то доверяет.

Я заперлась в своей спальне и тщательно проанализировала ситуацию. В комнате не прибирали, полно было грязной посуды — я, несмотря на языковой барьер, разъяснила Мариям, что мисс Фриз приходит в ярость, когда кто бы то ни было тревожит ее покой, пока она не даст знать, что более не нуждается в уединении, и не оставит дверь открытой.

Неуклюжий «двухпалубный» столик-каталка, на котором мне привозили завтрак, так и стоял у кровати, напоминая разграбленный варварами город.

Все, что стояло на нижней полке, я сняла и распихала в ванной по углам, а груду посуды на верхней накрыла салфеткой, специально для того и предназначенной, дабы не оскорблять взоры избалованных богатых клиентов видом грязной посуды.

Затем я взяла аппарат внутренней связи и потребовала, чтобы посуду из-под моего завтрака немедля убрали прочь.

И впрямь не такая уж я большая. Оказывается тот, кто весит 49 кило при росте в 157 сантиметров, может занимать совсем немного места, если как следует свернется клубочком. Нельзя сказать, что на нижней полке было удобно, но и не так уж тесно. Только вот лужицу кетчупа я заметила поздновато.

Распоряжения дяди (а может, мистера Кунхи) выполнялись неукоснительно. Обычно посуду увозит мальчишка из посудомоечной, но на этот раз ее отвезли к служебному лифту две Марии. По дороге выяснилось кое-что любопытное, хотя и не такое уж неожиданное. Одна из Марий сказала что-то по-португальски, а другая ответила на отличном орто:

— В ванне, небось, плещется, балбесина ленивая.

Не забыть бы оставить ее без подарков к Рождеству и дню рождения.

Внизу меня выкатили из лифта и задвинули в угол. Я малость переждала и выбралась наружу. Какой-то мужчина в грязном переднике изумленно уставился на меня. Я сказала ему «obrigado», дала банкноту в два кредита, вышла, задрав нос, через служебный ход и через пару минут уже ехала в такси.

И вот сейчас надиктовываю все это, чтобы не обгрызть себе ногти до самых локтей, пока такси мчится к Южным Воротам. Чувствую себя, надо сказать, нормально, только нервничаю. Сидеть и ждать было куда тяжелее. Разные передряги меня вряд ли сломят, а вот от неизвестности и ожидания свободно могу и чокнуться.

Кассета почти кончилась; надо бы поставить новую, а эту от Южных Ворот отослать дяде. Конечно, следовало оставить ему записку, но так даже лучше. Надеюсь.

Глава 13

Ну, теперь я не могу пожаловаться, что так и не видела фей.

Они, оказывается, именно такие, какими должны быть, но я лично ничуточки не пожалею, если больше не увижу ни одной.

Смело бросившись в бой почти без шансов на победу, благодаря безрассудной отваге, я одержала…

Фиг там я чего одержала. Наоборот, влипла по самые уши и теперь сижу бог знает где, в какой-то захолустной дыре, в комнатушке без окон. А от двери толку мало — там на насесте фея сидит и стережет. Маленькая такая, милая, и мех зеленый — ну вылитая балеринка в пачке! Правда, на «человечка с крылышками» смахивает мало, но, говорят, чем дольше на них смотришь, тем больше они становятся похожими на людей. Уголки глаз ее раскосо вздернуты вверх, как у кошки, и «улыбку» она показывает очень мило.

Я ее назвала Титанией, потому что настоящего имени выговорить не могу. Она из орто знает всего несколько слов; мозг-то у нее едва ли вдвое больше кошачьего. По уровню развития — идиотка, которой до обычного слабоумного еще расти и расти.

Почти все время она проводит на своем насесте, маленького нянчит. Малыш у нее — размером с котенка, но куда симпатичнее. Я назвала его Ариэлем, хотя не знаю точно, какого он пола. Я и насчет Титании не уверена, у них, говорят, маленьких выкармливают и самки, и самцы. То есть это даже не такое кормление, как у нас, но служит той же цели — они не млекопитающие. Ариэль пока что не умеет летать, но Титания его учит: швырнет вверх, он крылышками помашет и падает на пол, лежит там, мяучит жалостно, пока мамаша его не подберет и не притащит обратно на насест.

А я почти все время думаю, заношу текущие события в дневник, пытаюсь приучить Титанию, чтобы позволяла брать Ариэля на руки (тут кое-какой прогресс налицо: она уже позволяет мне поднимать его с пола и подавать ей, а малыш не боится), и опять думаю, но пока все без толку.

По комнате я могу бродить сколько угодно и заниматься при этом чем угодно, но только — не приближаться к двери. Угадайте, почему. Сдаетесь? Потому, что зубы и когти у них острые; феи, надо сказать, животные плотоядные. Могу показать приличные укусы и две глубокие царапины на левой руке — красные, болючие и заживать, похоже, не намереваются. Как к двери подойду — она на меня пикирует.

А так она держится очень даже дружелюбно. И на содержание тоже грех жаловаться. Достаточно часто является абориген с целым подносом вполне терпимой еды, но я на него стараюсь не смотреть: во-первых, венерианцы слишком напоминают ужасную карикатуру на наших предков, и чем больше на них смотришь, тем противнее становится. Вы наверняка видели их фотографии, но фотокамера не может передать ни вони, ни этого слюнявого рта, да и вообще всего впечатления в целом. Смотришь, и кажется, будто оно уже давным-давно сдохло, а теперь его оживили при помощи какого-то мерзопакостного колдовства.

Я зову его «Дундук», и это для него, пожалуй, слишком ласково. Кстати, насчет его пола — никаких сомнений быть не может; зрелище такое, что любую девушку способно довести до пострижения в монахини.

И есть то, что он приносит, я не боюсь только потому, что твердо уверена: готовкой занимается не он. Я, кажется, знаю, кто тут готовит. И из нее вышел бы неплохой повар.

Но мне следует вернуться немножко назад. Я сказала продавцу газет: «Лучше дайте два. Там, куда я иду, очень темно»; он помедлил, поднял на меня глаза, и я повторила еще раз.

Очень скоро я уже сидела в машине, несущейся над джунглями. Вы когда-нибудь совершали резкий крутой разворот в тумане? Тут их было больше чем достаточно. Скоро я совсем потеряла представление, где мы находимся; могу только сказать, что лететь сюда от Венусберга часа два и неподалеку находится небольшое поселение эльфов. Перед посадкой я увидела, как они летают, и это было так интересно, что мне даже в голову не пришло оглядеться, когда машина снизилась. Препоганый просчет с моей стороны.

Я вышла, и машина тут же взлетела; струей от винта мне растрепало волосы. В доме отворилась дверь, и знакомый голос ласково сказал:

— Подди! Входи, милая, входи!

С чувством великого облегчения я бросилась к ней и обняла ее, и она тоже меня обняла. Это была миссис Грю, как всегда толстенькая и дружелюбная.

Оглядевшись, я увидела Кларка. Он спокойно сидел на месте, только мельком глянул на меня и сказал:

— Дура.

И тут я увидела дядю, он сидел в другом кресле. Я уже заорала от радости и бросилась было обнимать его, но руки у миссис Грю стали — точно железные. Она мягко сказала:

— Нет-нет, милочка, не так быстро.

И продолжала меня держать, а кто-то (это был Дундук) подошел сзади и сделал что-то с моей шеей.

А потом я получила в полное свое распоряжение большое, удобное кресло, но оно мне ни капельки не понравилось, потому что у меня ничего не двигалось ниже шеи. Чувствовала я себя прекрасно, только покалывало что-то, но даже пальцем шевельнуть не могла.

А дядя был здорово похож на мистера Линкольна, скорбящего по убитым при Ватерлоо. Он так ни слова и не сказал.

— Что ж, — радостно заговорила миссис Грю, — теперь все семейство в сборе. Ну как, сенатор? Теперь вы готовы трезво оценить ситуацию?

Дядя едва заметно покачал головой.

— Ну как же так? Мы очень хотим, чтобы вы приняли участие в конференции, но попасть туда вы должны с правильной точкой зрения. Если мы не договоримся, вряд ли кто-нибудь из вас выйдет отсюда. Разве это не очевидно? И это будет крайне огорчительно, если коснется детей.

— Кончай фуфло толкать, да я скорее с тобой стопарик яду выпью, — заговорил дядя.

— О, я не думаю, что вы всерьез.

— Еще как всерьез! — взвизгнул Кларк. — А ты — морда уголовная! Да я тебя…

Похоже, Кларк на нее жутко зол — он всегда презирал грубость; говорит, она свидетельствует об умственной неполноценности.

Миссис Грю спокойно, даже с нежностью взглянула в его сторону и позвала Дундука.

— Забери его и не давай спать, пока не помрет.

Дундук взял Кларка и унес, но братец все же оставил последнее слово за собой:

— А еще, — орал он, — ты в картах жульничаешь! Я сам видел.

На секунду миссис Грю, казалось, вправду обиделась, но затем вновь изобразила на лице подобие участливой мины и сказала:

— Теперь у меня оба ваших подопечных, так что одним можно пожертвовать. Особенно принимая во внимание, как сильна ваша привязанность к Подди. Некоторые, например, психиатры, сказали бы, что вы слишком сильно привязаны к ней.

Я прожевала услышанное и решила: если удастся когда-нибудь выбраться из этой ямы, сделаю из ее шкуры половик и подарю дяде Тому.

Дядя не отвечал. Вскоре снаружи раздался противный скрежещущий грохот… будто там кто-то, взяв в руки ржавую железяку, колотит ею по другой такой же. Миссис Грю заулыбалась еще шире.

— Это жестоко, зато действенно. Когда здесь было ранчо, этот предмет был водонагревным баком. К несчастью, он слишком мал, чтобы сидеть или стоять в нем, но такой грубый мальчишка не может рассчитывать на то, что здесь станут заботиться об удобствах. Шум же происходит оттого, что обрезком трубы бьют снаружи по стенкам бака, — она моргнула и приняла задумчивый вид. — Видимо, нам будет неудобно продолжать беседу под этот грохот. Вероятно, мне следует распорядиться, чтобы бак отодвинули подальше. Хотя, возможно, наш разговор закончился бы быстрее, если бы бак, наоборот, придвинули поближе, чтобы вы слышали также и звуки, исходящие изнутри. Как вы полагаете, сенатор?

Тут я вмешалась в разговор:

— Миссис Грю!

— Да, дорогая? Подди, извини, я сейчас очень занята. Позже мы с тобой еще славненько почаевничаем, а пока что… Сенатор, вы…

— Миссис Грю, вы совершенно не знаете дядю! Таким способом от него ничего не добиться.

— По-моему, — ответила она, подумав, — ты, моя дорогая, преувеличиваешь. Принимаешь желаемое за действительное.

— Нет, нет, нет! Во всей вселенной не существует способа заставить дядю Тома сделать что-нибудь против интересов Марса! Но если вы над Кларком или надо мной будете издеваться, он станет только тверже. Конечно, он любит нас обоих, но, действуя таким способом, вы напрасно потеряете время, — я говорила как можно быстрее и искреннее. Кажется, я слышала вопли Кларка. Конечно, это вряд ли было возможно — лязг стоял просто адский, но однажды, еще маленьким, он свалился в корзину для бумаг и орал там, пока я его не спасла. Наверное, мое подсознание и выдавало мне сейчас те самые крики.

Миссис Грю дружелюбно улыбнулась.

— Подди, дорогая, ты ведь еще совсем маленькая девочка, и головка твоя забита разной чепухой. Сенатор же сделает то, чего я от него хочу.

— Черта с два он сделает, если вы Кларка убьете!

— Помолчи, дорогая. Помолчи и дай мне объяснить, иначе придется дать тебе пару пощечин, чтобы ты замолкла. Я вовсе не намерена убивать твоего брата…

— Но вы сказали…

— Ти-хо! Туземец, забравший его, не понял, что я сказала. Он понимает всего несколько слов на орто и ни одной законченной фразы. И все мои слова были сказаны только ради пользы твоего брата. Когда его принесут назад, он будет стенать и умолять твоего дядю сделать все, что я попрошу, — она опять мило улыбнулась. — Внушенные тебе заблуждения, в частности, состоят в том, что патриотизм либо подобная ему глупость может быть выше личных интересов человека. Поверь, я ни на секунду не сомневаюсь, что для такого старого политика, как твой дядя, патриотизм — пустая абстракция, не более. А тревожит его лишь то, что он немедленно кончится как политик, когда сделает то, о чем я прошу. А сделает это он обязательно. Верно, сенатор?

— Мадам, — строго ответил дядя Том, — не вижу смысла препираться с вами.

— И я тоже! И мы не станем препираться. Но пока я объясню все Подди, вы тоже послушайте. Дорогая! Твой дядя упрям и сам не сможет подготовить свою политическую кончину достаточно умело. Мне нужны ниточки, чтобы направлять его танец, и ты, я уверена, на роль такой ниточки очень даже подходишь.

— Ничего подобного!

— Ты хочешь, чтобы я ударила тебя по лицу? Или лучше заткнуть тебе рот? Дорогая, ты мне нравишься, не вынуждай применять насилие. Я сказала, что подходишь ты — но не твой брат. Без сомнения, твой дядя для публики изображает, будто относится к вам одинаково хорошо — подарки там на Рождество и ко дню рождения и все такое прочее. Но ведь это очевидно: твой братец ни у кого не может вызвать любви! Рискну предположить, даже у собственной матери. А вот тебя сенатор любит, и гораздо сильнее, чем хотел бы показать. Итак, в настоящее время я слегка мучаю твоего брата — ничего особенного, в самом худшем случае только оглохнет, — чтобы продемонстрировать твоему дяде, что может случиться с тобой, если он не станет послушным мальчиком и не сыграет свою роль так, как мне потребуется.

Она задумчиво посмотрела на дядю.

— Сенатор, я никак не могу принять решение. Какой из двух возможных методов в вашем случае лучше? Видите ли, я хочу, чтобы вы, согласившись сотрудничать, помнили: вы согласились. А то политики временами бывают очень непостоянны. Когда я вас отпущу, стоит ли посылать с вами, в качестве узелка на память, вашего племянника? Или лучше оставить его здесь и обрабатывать — понемногу, но систематически — на глазах у его сестры? Так ей будет легче проникнуться мыслью о том, что произойдет с ней, если вы выкинете в Луна-Сити что-либо не то. Что скажете, сэр?

— Вопрос ваш, мадам, не по существу.

— Вот как?

— Меня не будет в Луна-Сити, если дети не поедут со мной. В целости и сохранности.

— Это, сенатор, для публики, — хмыкнула миссис Грю. — Мы поговорим позже. А пока что… — она бросила взгляд на старинные часики, приколотые к ее тяжеловесному лифу. — Думаю, пора прекратить этот невыносимый грохот; он меня до мигрени доведет. К тому же сомнительно, что ваш племянник слышит его до сих пор. Разве что кости его чувствуют вибрацию.

Она поднялась и вышла. Походка ее была на удивление легка и грациозна. Совсем неплохо — для ее-то веса-возраста.

Шум разом стих.

Стих так неожиданно, что я вздрогнула бы, если б хоть что-нибудь ниже шеи у меня могло вздрагивать.

Дядя смотрел на меня.

— Подди-Подди… — тихо сказал он.

— Дядя, не уступай этой ужасной женщине!

— Подди, — сказал дядя Том, — я просто не могу ей уступить. Никоим образом. Понимаешь?

— Ну еще бы! Но ведь ты бы мог притвориться! Наговори ей всякой всячины; пусть, в самом деле, отпустит тебя и Кларка, а потом ты меня спасешь. Я выдержу, вот увидишь!

Он — в который уж раз — стал казаться совсем старым.

— Подди… Милая моя… Я очень боюсь, что это — конец. Будь мужественна, милая.

— Н-ну… Опыта у меня немного… Но я попробую.

Я мысленно ущипнула себя, чтобы посмотреть, не боюсь ли. Нет, не боюсь. По крайней мере, не взаправду. В присутствии дяди — хоть он и был так же беспомощен, как я сама, — почему-то не было страшно.

— Дядя, а чего ей от нас надо? Она что — фанатичка какая-то?

Он не ответил, а неслышно вошедшая миссис Грю весело, утробно заржала.

— Фанатичка… — повторила она, подойдя ко мне и сильно ущипнув за щеку. — Подди, дорогуша, я отнюдь не фанатичка и политикой озабочена не более чем твой дядя. Но много лет назад, будучи еще девочкой (кстати, очень привлекательной — ты такой не будешь никогда), я поняла: лучшие друзья любой девочки — деньги. Так-то, моя дорогая. Я — оплачиваемый профессионал, и профессионал не из худших. Сенатор, — продолжала она, — мальчишка, вероятнее всего, оглох, но точно сказать не берусь, он без сознания. Мы обсудим все позже, а сейчас — я хочу поспать. Пожалуй, вам тоже лучше немного отдохнуть.

Она позвала Дундука, и тот отнес меня в эту самую комнату, где я с той поры и торчу. Когда он меня поднимал, я уже взаправду перепугалась, но вдруг обнаружила, что могу немного шевелиться. Как при этом все кололо, вы не поверите. Просто нестерпимо… Я засопротивлялась, как могла, но без толку — все равно эту чертову комнату заперли.

Через некоторое время действие препарата кончилось и я пришла в норму, только трясло немножко. Теперь я знала, что Титания стережет меня лучше всякой цепной собаки, и к двери уже не приближаюсь — рука с плечом сильно болят и начинают опухать.

Я внимательно осмотрела комнату. Собственно говоря, и обследовать-то было нечего: кровать с матрасом, но без простыней, которые в здешнем климате и не нужны, что-то вроде откидного стола у одной из стен, возле него привинчено к полу кресло, да трубки дневного света по углам. Все это я тщательно ощупала, убедившись на горьком опыте, что Титания — не просто такая вот милочка-тонкокрылочка. Ясное дело, миссис Грю или кто-то другой, кто готовил эту комнату, постарались не оставить ничего такого, что могло бы сойти за оружие против Титании или кого бы то ни было еще. У меня даже плаща с сумочкой теперь нет.

Особенно жалко сумочку — у меня там много полезных вещей. Хоть пилочка для ногтей — будь она у меня, я бы этой феечке-кровососочке показала… Но нет смысла тратить время на бесполезные раздумья; сумочка осталась там, где мне ввели этот препарат.

Впрочем, кое-что интересное я обнаружила. До того как в этой комнате оказалась я, в ней держали Кларка — здесь лежала одна из его сумок. Наверняка я бы заметила прошлой ночью, что в его спальне одной сумки не хватает, но так расстроилась, что и оставила дядю одного заканчивать обыск. Набор вещей в сумке нисколько не подходил для рыцаря, отправившегося спасать прекрасную деву. Три футболки, две пары шорт, запасная пара обуви, логарифмическая линейка да три книжки комиксов.

Найди я в сумке огнемет, запас непонятных химикалий, ничуть не удивилась бы — это как раз по-кларковски. Пожалуй, мал он еще, несмотря на все свои достоинства…

Меня здорово беспокоило, что он, возможно — то есть, очень даже вероятно, — оглох, но потом я перестала думать об этом. Все равно помочь ничем не могу, да и уши ему не слишком нужны: всегда все мимо ушей пропускает.

Устроившись на кровати, я прочла его комиксы. Я до комиксов не маньяк, но эти как раз были ничего себе — особенно когда герои то и дело выпутывались из ситуаций посложнее моей.

Потом я уснула, и снились мне героические сны.

Разбудили меня к завтраку — больше похожему на обед, однако вполне сносному. Поднос Дундук уволок с собой, а легкая пластиковая посуда никак не подходила для смертоубийственных целей. Что меня действительно обрадовало — он принес и мою сумочку!

Но радости хватило только секунд на десять. Ни пилочки, ни ножа в сумочке не было. Вообще ничего смертельнее губной помады и платочка. Деньги и минидиктофончик миссис Грю не тронула, зато забрала все, что могло бы принести хоть какую пользу (то есть вред). Я скрипнула зубами, съела завтрак и продолжила диктовать свой совершенно бессмысленный дневник. Так и проводила время: спала, ела да еще старалась подружиться с Ариэлем. Он напоминает мне Дункана. Нет, не с виду, просто все маленькие чем-то друг на друга похожи, правда ведь?

Когда я в очередной раз, за отсутствием более интересного занятия, дремала, меня разбудил голос:

— Подди, дорогуша…

— А-а… Миссис Грю…

— Ну-ну, спокойно, — буркнула она.

Я и не собиралась дергаться. Ее пистолет был нацелен прямехонько мне в пупок. Я очень люблю свой пупок, он у меня — единственный.

— Ну-ка, будь добра, повернись и скрести руки за спиной.

Я подчинилась, и она крепко связала мне руки, а потом ту же веревку еще накинула на шею, вроде удавки. Начни я сопротивляться, только сама бы себя придушила.

Конечно, был момент, когда она отвела от меня пистолет, пока руки мои были еще свободны. Любой из героев комиксов воспользовался бы этим золотым мгновением, обезвредил бы миссис Грю и собственной же ее веревкой связал.

Жаль только, ни одного из этих героев не зовут «Подди Фриз». Образование мое ограничивается искусством кулинарии, кройки и шитья, некоторыми познаниями в математике, истории и естественных науках да вдобавок такими ужасно полезными навыками, как рисование, изготовление свечей и варка мыла. Рукопашный же бой я изучала лишь условно — в нерегулярных «пограничных столкновениях» с Кларком. Знаю, мама считает это упущением (сама-то она здорово владеет и каратэ, и килл-квик, и стреляет не хуже папочки), но папочка все тянул с записыванием меня на эти курсы. Мне кажется, он вообще не хотел, чтобы «его малышка» знала такие вещи.

Я же полностью согласна с мамой. Упущение, упущение — да какое! Наверняка была хоть доля секунды, когда можно было лягнуть миссис Грю пяткой в солнечное сплетение, потом, пока она не в состоянии была бы сопротивляться, сломать ей шею, содрать с мачты «Веселого Роджера» и поднять «Юнион Джек», как в «Острове Сокровищ».

Такой шанс бывает только раз, а я его не поймала.

Словом, повели меня, будто собачку на веревочке. Когда мы подошли к двери, Титания на нас уставилась с подозрением, но миссис Грю что-то ей процокала и та опять уселась на свой насест, Ариэля нянчить.

Миссис Грю повела меня коридором, потом через гостиную, где я в последний раз видела дядю Тома и Кларка, потом — еще коридор, большая комната…

…и тут я ахнула, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать!

А миссис Грю ласково сказала:

— Посмотри хорошенько, дорогая. Это — твой новый сосед.

Комната была разгорожена пополам толстыми стальными прутьями, как клетка в зоопарке, и там, внутри… Нет, это, конечно, был Дундук, вне всякого сомнения, хотя я его узнала далеко не сразу. Вы, наверное, в курсе, что я не считала его приятным с виду… Так я вам скажу: по сравнению с тем красноглазым, жутким маньяком, в какого он превратился теперь, он был раньше просто-таки Аполлоном Бельведерским.

А потом я обнаружила, что лежу на полу, и миссис Грю сует мне под нос нюхательную соль. Да, господа, капитан Подкейн Фриз, прославленная путешественница, шлепнулась в обморок, будто самая распоследняя дурочка. Ладно-ладно, валяйте смейтесь, мне все равно. Вас-то никогда не пихали в комнату к таким страшилищам, говоря, что вот, мол, это твой новый сосед…

Миссис Грю хихикнула.

— Ну? Лучше?

— Вы не поселите меня… с этим?..

— Что? Ну конечно же нет, я пошутила. Я уверена, что твой дядя ни за что не вынудит меня сделать это.

Она задумчиво посмотрела на Дундука, а он все пытался дотянуться до нас, просунув меж прутьев лапу.

— Он получил всего пять миллиграммов, а для наркомана с его стажем это — едва-едва для поднятия настроения. Если я все-таки подселю к нему тебя или твоего братца, то дам минимум пятнадцать. Видишь ли, мне нужно отправить твоего дядю в Венусберг, пока корабль не ушел… Как ты думаешь, что на него подействует вернее? Посадить сюда твоего братца прямо сейчас, чтобы сенатор Фриз смог полюбоваться?.. Он, кстати, все наблюдает и твой обморок тоже видел; ты это отлично проделала, лучше и быть не могло. Или же подождать, и…

— Дядя нас видит?!

— Конечно.

— Дядя Том!!!

— Тише, Подди. Он все видит, но ни слышать тебя, ни помочь тебе не может. Хммм… Кажется, ты совсем дурочка и на мнение твое полагаться не стоит. Встать!

И меня отвели на прежнее место.

Прошло всего несколько часов, но тянулись эти часы, как годы.

И даже нескольких часов хватило, чтобы окончательно истрепать нервы Подди Фриз. Конечно, никто, кроме меня, об этом не узнает и рассказывать никому не надо бы, но я всегда в своем дневнике все рассказывала честно и теперь тоже буду. Так вот, я твердо решила: как только увижу дядю, упрошу его сделать все, что ни попросят, только бы меня не запирали вместе с туземцем, нанюхавшимся звездной пыли.

Гордиться тут, ясное дело, нечем. Сомневаюсь, смогу ли теперь вообще когда-нибудь гордиться собой, и все же дела обстояли именно так, и вы свободно можете во всякое время ткнуть меня в это носом. Я таки встретилась с тем, что сломило меня.

Ну вот, призналась и вроде как полегчало. Даже появилась крошечная надежда, что когда придет время, я не стану ни перед кем хныкать и умолять… А впрочем… Кто его знает…

А потом в комнату впихнули… Кларка!

Я вскочила с кровати, обняла его, подняла на ноги и запричитала:

— Кларки, братишка, что с тобой?! Что с тобой сделали? Ну, скажи же! Ты слышишь меня?

А он мне в самое ухо шепнул:

— Под, кончай слюни распускать.

Стало быть, не так уж ему и плохо. Каким был, таким и остался. Я переспросила, немного понизив голос:

— Ты меня слышишь?

Он еле-еле прошептал:

— Слышу. Но она думает, я оглох. И пусть себе дальше так думает.

Он отодвинулся от меня, быстро слазал в свою сумку, а потом принялся поспешно, но внимательно осматривать каждый уголок, только к двери близко не подходил — чтобы Титания не бросилась.

Потом он подошел ко мне и наклонился к самому моему лицу.

— Подди, ты по губам читать умеешь?

— Нет… А зачем?

— Ну как же не умеешь — вот только что сумела.

Это не было правдой на все сто — Кларк все-таки, хоть еле слышно, да шептал, однако я обнаружила, что действительно могу понимать по губам, как будто вслух говорят. Интересно получается, но Кларк говорит, тут ничего особенного, это, мол, все могут, только не знают, что могут, а вот он заметил, начал тренироваться и уже давно выучился читать по губам, но никому до поры до времени не рассказывал.

Меня он заставлял говорить так тихо, что я сама себя не слышала, а он шептал лишь чуточку громче.

— Слышь, Под, я не знаю точно, подслушивает нас эта старая леди (то есть он-то не «леди» сказал; неважно) Грю или как. Вроде никаких перемен по сравнению с ранешним не видать, зато тут есть минимум четыре места, где может быть спрятан микрофон. Раз так, надо держать язык за зубами — она нас, может, для того вместе и свела, чтобы послушать, о чем будем говорить. Ты, значит, говори вслух все, что хочешь, только — ничего важного. Как, мол, тебе страшно, какой, мол, ужас, что я ничего не слышу, и прочую ерунду в том же духе.

Так мы и сделали. Я стонала, рыдала, причитала над бедным братиком, а он жаловался, что ничего не слышит, и просил написать ему, что я говорю. А в «паузах» мы говорили взаправду, о важных, не предназначенных для ушей миссис Грю вещах.

Мне было очень интересно, как Кларк сумел не оглохнуть. Да был ли он вообще в том баке?

— Ну а как же, — сказал он, — только сил у меня было побольше, чем она думала. У меня в карманах были кой-какие бумажонки, так я их разжевал и залепил уши, — тут на лице его появилась гримаса невыразимой муки. — Двадцатка; надо же… Могу спорить, еще ни у кого не было такой дорогой затычки для ушей! А потом я еще рубахой голову замотал, и на шум уже можно было наплевать. Ладно, фиг с ним, слушай дальше.

Рассказ о том, как он попался, был еще короче.

— Ну, надули меня, надули… Вы с дядей тоже не умнее оказались, и уж всяко — отвечаешь за все ты.

— Ну уж фигушки! — негодующе прошептала я.

— А если ты не отвечаешь, значит, ты — безответственная личность, что гораздо хуже. Логика, логика! Ладно, забыли; есть вещи и поважнее. Под, слышь-ка, надо отсюда делать ноги!

— А как?

Я показала взглядом на Титанию, которая, хоть и нянчила Ариэля, но не спускала с нас глаз.

Кларк понял, что я имею в виду.

— Плевать. Когда будет надо, эту насекомую я возьму на себя. Бежать нужно скоро, и — ночью.

— А почему ночью?

Я и днем-то в здешнем тумане не слишком хорошо ориентируюсь, но днем хоть что-то вокруг видно, а ночью…

— Под, не ковыряй царапину на щеке, а то на всю жизнь шрам останется. Бежать надо, пока Йо-Йо в клетке.

— Кто?

— Ну, этот амбал, что на нее работает. Туземец.

— А, Дундук…

— Дундук, Йо-Йо, Альберт Эйнштейн — нюхач этот. Он приносит ужин, потом моет посуду, а потом она его запирает и дает на ночь порцию пыли. А потом он спит, пока не прочухается; она ж его боится не меньше, чем мы с тобой, когда он под дурью. И вот пока он в клетке, нам стоит попробовать. Может, она тоже будет спать. Ежели повезет, водителя ее леталки тоже не будет, он не каждую ночь ночует здесь. Но на это рассчитывать не надо. И сделать все следует, пока «Трайкорн» не ушел на Луну. Кстати, когда отлет?

— Восьмого, в двенадцать семнадцать по корабельному гринвичскому.

— Значит…

— По местному времени: девять шестнадцать венусбергского, в среду, двадцатого.

— Согласен, — сказал он. — И с тем, и с другим, но…

— Но в чем дело?

— Заткнись.

Он достал из сумки логарифмическую линейку и задвигал ползунком. Я решила, что он переводит одно время в другое, и спросила:

— Хочешь я скажу тебе венерианскую секунду в этом земном году?

Это у меня вышло совсем как у настоящего пилота. Не зря, не зря мистер Кланси тратил на меня время, хоть я и не позволила ему распускать руки…

— Без сопливых знаем.

Поманипулировав линейкой, Кларк объявил:

— Оба времени мы помним одинаково, и пересчет их подтверждает. Сверим часы, — мы взглянули на запястья. — Старрт!

Часы расходились лишь на несколько секунд, но мне было не до того, я смотрела на указатель даты.

— Кларк! Ведь сегодня девятнадцатое!

— А ты что думала, Рождество? — недовольно ответил он. — И нечего так верещать, я тебя без единого звука пойму.

— Но это же — завтра! — сказала я почти беззвучно.

— Хуже того. У нас меньше семнадцати часов, да еще мы шагу ступить не можем, пока эту тварь не посадят под замок. Словом, один-единственный шанс, не больше.

— Но дядя Том не попадет на конференцию…

Кларк пожал плечами.

— Может, и не попадет. Решит ли он лететь или останется и будет разыскивать нас, мне это как-то все равно.

Кларк в этот раз был как никогда разговорчив, но все же я пока ничего не поняла.

— Что значит — останется?

Видимо, Кларк считал, что уже все объяснил или оно мне и так известно, но в обоих случаях ошибался.

— Дяди здесь больше нет…

Я вдруг почувствовала себя совсем одинокой и заброшенной.

— А ты уверен?

— И еще как. Она позаботилась, чтобы я видел его отъезд. Йо-Йо погрузил дядю в машину, как мешок с мукой, машина взлетела и пропала в тумане. Сейчас дядя уже в Венусберге.

Мне стало полегче.

— Значит, он нас спасет!

— Подди, — Кларк с досадой поморщился, — не будь ты такой идеально круглой дурой!

— Но ведь нас спасут? Дядя Том, господин председатель… И Декстер…

— Подди, — перебил Кларк, — кончай ты, ради господа бога! Подумай головой. Вот ты — дядя Том. Добралась до Венусберга, собрала на подмогу всех, кого можно, — а как ты это место собираешься найти?

— А… — я запнулась. — А…

Тут я закрыла рот и больше не открывала.

— Ага, — согласился Кларк, — то-то и оно, что «а…». В жизни тебе этого места не найти. Конечно, если несколько тысяч народу будут искать лет так восемь-десять, то найдут — методом исключения. Много пользы! Заруби хорошенько на своем носике: никто нас не спасет. Никто не сможет нам помочь. Либо мы сегодня ночью сделаем ноги, либо нам конец.

— А почему сегодня ночью? То есть ясное дело, чем быстрее, тем лучше, но что такого, если мы не…

— Тогда, — перебил меня Кларк, — завтра, ровно в девять шестнадцать, мы умрем.

— Как это? Почему?!

— Головой надо думать, Под. Поставь себя на место этой старой хрюкалки. Завтра «Трайкорн» уходит. Тут могут быть два варианта: либо дядя Том улетает на нем, либо не улетает. Ладно; а ты держишь у себя его племянников. Что с ними делать? Поразмысли логически. То есть логически с ее точки зрения.

Я честно попробовала, но меня, наверное, по другой логике воспитали. Не могу я представить себе, что, если мне кто-нибудь мешает, его обязательно нужно убить.

Зато я отлично могла понять, что Кларков прогноз на все сто верен. Завтра корабль уходит, и мы станем для миссис Грю просто досадной помехой. Если дядя Том останется, мы будем помехой более чем досадной. Если улетит — она рассчитывает, что он, беспокоясь за нас, будет делать в Луна-Сити все, что она велела (а ничего подобного дядя Том не сделает). При этом она все время рискует недосмотреть за нами и упустить, после чего мы получим возможность связаться с дядей.

— Хорошо. Просто убийства я себе представить не могу, нет у меня для этого опыта, но ведь, заразись мы, скажем, зеленым сифилисом и умри — миссис Грю это было бы очень кстати, ведь правда?

— Да, понимаю, — сказала я.

— Замечательно. Пока что я тебя, Под, кое-чему научу. Либо мы бежим этой ночью, либо завтра в четверть десятого она нас прикончит, а потом прикончит Йо-Йо и напоследок сожжет этот дом.

— А Дундука-то зачем?

— Из-за него и прикончит, Под. Он — нюхач. А мы — на Венере. А она на наших глазах пичкает его звездной пылью. Свидетели же ей — ну совершенно не нужны.

— Но дядя Том тоже видел, как…

— И что с того? Она считает, что дядя будет молчать до конца конференции, а к этому моменту рассчитывает быть уже на Земле. Пойди найди ее там, среди восьми миллиардов народу! Зачем ей торчать здесь, когда ее каждую минуту могут зацапать? Под, она будет оставаться здесь, только пока не выяснит, сел дядя Том на корабль или нет. А потом начнет действовать — либо по плану А, либо по плану Б. И оба они нас, живых и здоровых, не предусматривают. Уясни это своей безмозглой башкой.

Меня передернуло.

— Хорошо. Уяснила.

Кларк усмехнулся.

— Но мы ждать не будем. Мы претворим в жизнь наш собственный — то есть мой собственный — план. И сделаем это первыми, — тут он опять принял невыразимо самодовольный вид. — Ты по всем статьям села в лужу и сюда попала, не сделав ничего, о чем я просил. И дядя тоже. Он решил, что всего добьется с помощью денег. Но я!.. Я пришел сюда во всеоружии!

— Ну да? И где же это твое «всеоружие»? Линейка да комиксы?

— Под, ты же знаешь, я в жизни комиксов не читал. Это — для маскировки.

Это правда. Насколько я знаю. А я-то уж думала, что обнаружила-таки его тайный порок…

— Так где же? — спросила я.

— Ты, сестренка дорогая, вооружи душу терпением. Всему свое время, — он задвинул свою сумку под кровать. — Пересядь так, чтобы наблюдать за коридором. Если леди Макбет явится — я читаю комиксы.

Я сделала, как он сказал, но задала еще вопрос, на другую тему. Кларк — он если о чем молчит, ни за что не скажет, как ни упрашивай.

— А ты думаешь, миссис Грю из той же шайки, что хотела взорвать корабль?

Он моргнул и принял свой дежурный дураковатый вид.

— Чего взорвать?

— Ну, за что тебе заплатили? Кто тебе бомбу дал, чтобы на борт пронес? «Чего взорвать»…

— А, ты об этом! Подди, да что ты, ей-богу, всему, прям как дурочка какая, веришь! Будешь на Земле — смотри египетских пирамид не покупай. Они вообще не продаются.

И он продолжал свою работу, а я с трудом проглотила обиду.

Вскоре он сказал:

— Скорее всего, она ни о какой бомбе не знала, иначе не поехала бы сама на «Трайкорне».

Кларк в любой момент может устроить так, чтобы я себя почувствовала тупее пенька. Все было так очевидно, но слов у меня не нашлось.

— Тогда — что ты обо всем этом думаешь?

— Возможно, ее тоже наняли как запасной вариант, она, может, и сама об этом не знала.

Мой разум, переварив информацию, выдал еще кое-что.

— В таком случае должен быть еще вариант — чтобы между Венерой и Луной…

— Возможно. То есть дядей интересуется тьма народу. Я лично считаю, тут действуют две группы. Одна — я почти уверен, что с Марса, — вообще не желает, чтобы дядя присутствовал на конференции. Другая — наверно, с Земли (по крайней мере, старая хрюкалка с Земли) — хочет, чтобы он был там, но держал их руку. Иначе она, заманив дядю сюда, ни за что бы его не отпустила. Просто приказала бы Йо-Йо сунуть его в трясину вниз головой и держать, пока пузыри пускать не перестанет, — в это время Кларк напряженно вглядывался во что-то, извлеченное из сумки. — Под, повторяй за мной, только тихо. Ты ровно в двадцати трех кэмэ от Южных Ворот, почти прямо на юг от них — всего семь градусов к западу.

Я повторила и запомнила.

— А откуда ты знаешь?

Он подал мне маленький черный приборчик, размером примерно в две сигаретных пачки.

— Инерционный курсограф, армейская модель. Здесь они на каждом углу продаются, и в джунглях никто без такой штуки шагу не ступит.

Я осмотрела приборчик с интересом — никогда еще не видела таких маленьких. Наши песчаные крысы пользуются похожими, но те больше, точнее и установлены на пескоходах. К тому же с Марса всегда Солнце или звезды увидишь — не то что в здешних болотищах. Я даже более или менее знала, как эта штука работает, потому что инерциальная астрогация — обычное дело на космических кораблях и самонаводящихся ракетах. Векторное интегрирование ускорения по времени. Но если инерциальный курсограф «Трайкорна» давал точность до одной миллионной, от этого больше одной тысячной ждать не приходится.

И тем не менее он повышает наши шансы в тысячу раз!

— Кларк! А у дяди Тома такой был? Ведь если он…

Кларк покачал головой.

— Если бы и был, он не смог бы считать показания. Ему, наверное, сразу дали нюхнуть газу — когда его выводили из леталки, он еле ноги волочил. А у меня ни разу не было случая сказать ему, где находится эта помойка, — я сам на свой прибор только сейчас смог посмотреть. Положи его в сумочку — пригодится тебе по дороге в город.

— А… Но он же для сумочки велик — торчать будет… Лучше спрячь обратно; не бойся, я не потеряюсь. Хочешь — даже все время буду держать тебя за руку.

— Нет.

— Но почему?

— Во-первых, я не собираюсь тащить назад сумку, в которой его прятал; у меня там двойное дно… Во-вторых, назад мы пойдем не вместе.

— Что?! Но почему? Кларк, так нельзя! Я же за тебя отвечаю!

— Это — как посмотреть. Видишь ли, Подди, я вытащу тебя отсюда — только ты, пожалуйста, голову свою в ход не пускай, все равно она у тебя пустая. Пользуйся только памятью. Слушай, что говорю, а потом делай, как сказано, — и все будет тип-топ.

— Но…

— У тебя есть свой план, как нам отсюда выбраться?

— Нет…

— Тогда — заткнись. Если станешь разыгрывать роль Большой и Умной Старшей Сестрицы, добьешься только того, что нас кокнут тут обоих.

И я заткнулась. Надо признать, его план действительно был разумен. По его словам, в доме, кроме нас, миссис Грю, Титании с Ариэлем да Дундука, не было никого. Ну, иногда еще шофер приезжал. Я лично никаких следов чьего-то еще присутствия не замечала. Наверное, миссис Грю не хочет лишних свидетелей. Я бы тоже не хотела, если бы, избави бог, такие ужасы замышляла.

Шофера ни я, ни Кларк в лицо не знали — наверное, это специально было так подстроено. Но Кларк говорит, он иногда остается здесь ночевать, а значит, нужно быть готовыми вывести из строя и его.

Ладно; допустим, мы их одолеем. Выберемся из дома, разойдемся — я на восток, он на запад. Пробежим по паре километров по прямой, насколько позволят болота и заросли (они, скорее всего, позволят немного).

Затем — сворачиваем на север. Кларк говорит, трасса, кольцом окружающая город, будет километрах в трех к северу; он мне набросал по памяти карту, которую запомнил, отправляясь «спасать Герди».

По кольцевой я иду направо, он — налево, и каждый ловит первую попавшуюся машину или звонит с первого попавшегося ранчо дяде Тому или господину председателю и вызывает помощь.

Разделение — простейший тактический прием. В результате хоть один из нас да прорвется и вызовет помощь. Сама миссис Грю со своими телесами не угонится за нами — тем более, по болотам — вот почему важно бежать, пока она, опасаясь за собственную жизнь, не осмелится выпустить из клетки Дундука. Если за нами и будет погоня, это будет, скорее всего, шофер, а один он гнаться в две стороны разом не сможет. Возможно, миссис Грю вызовет на подмогу других окрестных туземцев, но все равно разделение удваивает наши шансы.

Так вот. Я беру с собой курсограф — Кларк считает, я без него и шагу в джунглях не смогу сделать, даже если дождусь рассвета, и скорее всего он прав. При этом он заявил, что отлично выйдет к дороге, только глянет на часы, послюнит палец, чтобы посмотреть, откуда ветер, да еще наденет очки-поляроиды (которые, кстати, хотите верьте, хотите нет, у него с собой были).

Да, зря я издевалась над его комиксами. Он взаправду подготовился здорово — почти все предусмотрел. Не дай они ему порцию газа еще в багажнике машины, он бы им такое устроил!.. Огнемет в сумке, пистолет «ремингтон» где-то под одеждой, ножи, парабомбы и даже второй курсограф, открыто лежавший в сумке вместе с комиксами, шортами и логарифмической линейкой!

Я спросила, зачем, а он опять, в лучших своих традициях, надулся от важности, как индюк.

— Если бы все пошло наперекосяк, и меня бы схватили, они бы сразу сообразили, что я скорее всего курсограф с собой захватил.

И он у меня для них был — вроде как я такой уж хлипоножка несмышленый, что даже включить его забыл, когда отправился в путь. Старая хрюкалка надо мной от души похихикала, — он фыркнул. — Решила, что я совсем дурачок, а я не стал ее разубеждать.

Словом, с его сумкой поступили, как с моей: вынули все колющее-режущее, а остальное трогать не стали.

А ведь большая часть этого остального лежала под фальшивым дном, сделанным так аккуратно, что даже фирма-изготовитель вряд ли заметила бы подделку.

Вот только вес… Я спросила Кларка об этом, а он пожал плечами:

— Рассчитанный риск. Если не рисковать, никогда не выиграешь. Йо-Йо принес сюда сумку, даже не раскрывая, она копалась в ней прямо здесь, сама не поднимала, а потом уже у нее обе руки были заняты игрушками, конфискация которых меня нисколько не огорчила.

А если бы она все же приподняла сумку и заметила?.. Что ж, у братишки остались бы руки и ноги — и, главное, мозги. А имея все это под рукой, он и из швейной машинки гаубицу соберет, будьте уверены. Да, послан он мне, видать, за прегрешения мои, зато положиться на него можно в любой ситуации!

Теперь надо бы поспать или хоть отдохнуть немного. Дундук только что приносил ужин, и сделать предстоит слишком много. Но сначала, наверное, надо перемотать эту пленку и скопировать; у меня есть в сумочке еще одна чистая. Копию дам Кларку — пусть передаст дяде в случае чего. То есть в случае, если Подди сгинет где-нибудь в болоте. Нет, я не боюсь болот — все лучше, чем иметь Дундука в соседях по комнате. И вообще бояться нечего — Кларк контролирует ситуацию.

Но насчет одного он меня строго-настрого предупредил:

— Скажешь, чтобы постарались успеть до девяти шестнадцати. Иначе лучше пусть вообще сюда не ездят.

— А почему?

— Сделай, как сказано.

— Кларк, ты же отлично знаешь: два взрослых человека ни за что меня не послушают, если я не объясню все, как следует.

Он моргнул.

— Ну ладно. Причина есть, и весьма серьезная. Бомба на пол-килотонны — не из больших, но все же, когда взорвется, быть поблизости для здоровья не полезно. И она-таки взорвется, если ее не успеют обезвредить.

Бомба у него есть, я сама видела. Лежит себе уютненько под фальшивым дном в сумке. Те самые три кило сверхнормативной массы, которые я заметила на Деймосе. Кларк показал мне часовой механизм и заряды взрывчатки, которые сожмут ядерный заряд.

Но как ее разряжать, не показал. Тут я опять наткнулась на непрошибаемое упрямство и «глухоту». Он рассчитывает освободиться, вернуться сюда с кучей народу, да так, чтобы времени на обезвреживание бомбы хватило за глаза. И все тут. Также он на все сто уверен: миссис Грю намерена нас убить. Если что-нибудь выйдет не так, и мы не сможем убежать — или умрем, убегая… Словом, в случае чего этой карге старой тоже не жить.

А я сказала, что он неправ: нельзя подменять собой закон.

— Что значит «закон»? — спросил он в ответ. — Нет тут никаких законов, и ты, Под, рассуждаешь нелогично. Если правильны действия группы лиц, то те же действия, совершенные отдельным членом группы, тоже правильны.

Я не нашлась, что ответить, и просто начала его уговаривать, но Кларк только разозлился.

— Тебе что, в клетку к Йо-Йо захотелось?!

— Ну… нет…

— Вот и заткнись. Видишь ли, Под, все это я спланировал, сидя в том баке, когда она приказала стучать, пока я не оглохну. А я, несмотря на то что со мной делали, не спятил, потому что все время думал, как разнесу ее в клочья.

Я на минуту усомнилась, вправду ли он сохранил здравость ума, но сомнений своих не стала высказывать вслух. В конце концов, у меня нет полной уверенности, что он неправ; может, просто я не выношу таких кровавых дел… Все, что нравственно для группы, нравственно и для отдельного ее члена… Где-то тут должен быть подвох; меня всегда учили, что нельзя подменять собой закон. Однако найти подвоха я не смогла — звучит-то вроде самоочевидно, как аксиома… А если «от противного»? Если член группы делает что-то плохое, станет ли это плохое хорошим, если его примеру последует вся группа? И правительство в том числе?

Нет, если что плохо — то оно плохо, этого даже всеобщим голосованием не изменить.

И вообще, попробуй тут усни, когда у тебя атомная бомба под кроватью!

Заключение

Думаю, этот дневник нужно закончить мне.

Сестренка заснула сразу же, как только я вдолбил ей, что следует делать. А я улегся на полу, но заснул не сразу. Такой вот я беспокойный, не то что она. Я еще раз перепроверил свой план, чтобы уж все было как следует, и только потом заснул.

У меня, если хотите знать, как будто будильник внутри встроен, и проснулся я точно, как хотел — за час до рассвета. Чуть опоздай — и слишком велика вероятность, что Йо-Йо уже на свободе. Чуть раньше — слишком долго пришлось бы болтаться по джунглям в темноте. В венерианских джунглях и днем-то опасно; не хотелось мне, чтобы Подди ступила в трясину или на что-нибудь такое, что может вдруг извернуться под ногой и отхватить ее напрочь. И самому, конечно, тоже не хотелось на такие штуки попадаться.

Но тут уж пришлось выбирать: рисковать, идя по джунглям, или позволить старой хрюкалке делать с нами, что пожелает. Первый вариант дает нам шанс, а второй для нас — верная смерть, хоть мне и трудов стоило убедить Подди, что старуха нас во всяком случае собирается убить. Главная слабость Подди — настоящий заскок, в остальном-то она совсем не глупая — она совсем не может понять, что некоторые действительно так плохи, как выглядят. Зла она никогда не понимала; ее самые смелые фантазии дальше мелкой вредности не заходят.

Но я-то отлично знаю, что такое зло, и вполне могу поставить себя на место таких, как миссис Грю, чтобы понять ход их размышлений.

Может, вы отсюда выведете, что я сам — злодей какой, хотя бы чуточку. Ладно, ну и что тогда? Каков я ни будь, я-то сразу, еще на «Трайкорне», понял, что за прелесть эта миссис Грю, хотя Подди — и даже Герди! — надышаться на эту гадюку не могли.

Не верю я тем, кто смеется безо всякой причины. Или всегда такие добренькие, что бы вокруг ни творилось. Если у человека совсем нет недостатков, он, скорее всего, их умело скрывает. Начал я за ней наблюдать и выяснил: не только в солитере она жульничает.

Так что если нам с сестренкой можно было выбрать между джунглями и миссис Грю, джунгли выходили куда как приятнее.

Правда, был еще один вариант — если аэрокар здесь и мы сможем его угнать. Хотя черт его знает, что лучше, — тогда было бы два противника, причем вооруженных, в отличие от нас. Бомбу я за оружие не считаю — ее же в лоб не наставишь…

Прежде чем разбудить Подди, я разобрался с этой летучей квазиобезьяной, то бишь «феей». Вот скотина вреднющая! Пистолета у меня не было, и не надо, они понимают, что такое пистолет, и сразу на тебя пикируют, так что попасть трудно.

Зато в запасных башмаках у меня имелись распорки, и запасную одежду стягивали резинки, и в карманах тоже несколько резинок, да еще несколько стальных шариков от подшипника, по два сантиметра в диаметре.

Поворачиваем два «барашка», и из распорки получается стальная рогатулька. Добавляем резинки и получаем качественную рогатку. И нечего хихикать; многие песчаные крысы только рогатками и кормятся. Во-первых, бесшумно, а во-вторых, боезапас всегда можно собрать для повторного использования.

Я прицелился, взяв раза в три выше, чем сделал бы дома (здесь сила тяжести больше), и попал ей прямо в грудь. Она со своего насеста — кувырк! А я ей голову раздавил каблуком и еще провернулся на пятке — чтоб знала, пакость, как мою сестренку кусать. Малыш ее поднял вой; я засунул труп в угол, с глаз долой, а детеныша положил сверху, он и заткнулся. Подди только потом разбудил, потому что знал, как она насчет этих эльфов слюни распускает. Ни к чему мне были ее визги — а то еще, чего доброго, за руки хватать бы начала. А так — быстро, четко и тихо.

Подди все еще храпела; я снял башмаки и быстренько провел рекогносцировку.

Худо дело — ведьмища уже встала и помело свое на свет божий выволокла; сейчас Йо-Йо пойдет выпускать, если уже не выпустила. Стоит ли возле дома аэрокар, я не засек — поймать могли. Я поспешил назад и разбудил Подди, шепнув:

— Подди! Спишь?

— Нет.

— Совсем? Тебе придется работать прямо сейчас. Давай — как следует и погромче.

— Есть.

— Подсади меня на насест. Рука твоя выдержит?

Она кивнула, быстро соскользнула с кровати и встала у двери, подставив руки. Я уперся в ее ладони, подпрыгнул, встал ей на плечи, зафиксировался, она ухватила меня за голени, подняла — и я уже над дверью, на насесте эльфессы. Махнул Подди:

— Давай.

Она выскочила за дверь и завопила:

— Миссис Грю! Миссис Грю!!! Помогите!!! Братишка…

У нее здорово вышло.

Подди тут же вбежала назад, а за ней — пыхтящая миссис Грю.

Я спрыгнул на хрюкалкины плечи, сбил ее с ног и выбил пистолет из ее руки, а потом голову ей повернул и сломал шею — она даже дух перевести не успела.

Подди, надо отдать ей должное, была на высоте. Пистолет еще катился по полу, а она уже поймала его и теперь держала в руках, озадаченно разглядывая.

Я осторожно забрал у нее пистолет.

— Хватай сумочку, уходим! Держись сразу за мной.

Йо-Йо был уже на свободе, слишком уж я поздно начал операцию. Он вошел в гостиную — наверное, на шум, — я его и пристрелил.

Я огляделся в поисках аэрокара, не забывая, что может появиться шофер, и держа пистолет наготове. Аэрокара и следа не было; черт его знает, радоваться этому или наоборот. Шофера я уже настроился застрелить, но он же и первым мог успеть… Зато машина ввиду перспектив топать по джунглям была бы очень кстати.

Тут я чуть было не изменил свой план. Наверное, все же надо было изменить. В смысле, держаться вместе и идти прямо на север, к кольцевой.

Дело решил пистолет. С ним Подди могла бы защитить себя. А я мог просто смотреть как следует под ноги. Я отдал ей пистолет и велел идти осторожно, не торопясь, пока не рассветет окончательно — только обязательно, мол, иди, не стой.

Она повертела пистолет в руках.

— Но, братишка, я же никогда в жизни ни в кого не стреляла…

— Сможешь, если нужно будет.

— Да, пожалуй.

— А что тут такого? Просто направь куда надо и жми. Лучше держи обеими руками. И не стреляй без крайней нужды.

— Хорошо.

Я дал ей легкого шлепка.

— Давай. До встречи.

И сам отправился в путь. Один раз оглянулся, но она уже скрылась в тумане, а я отошел немного от дома на всякий случай и сконцентрировался на западном направлении.

И заблудился. Так вот — раз, и все. Да, курсограф мне был нужен, но я думал, и без него справлюсь, а Под, мол, нужнее. И вот теперь безнадежно запутался. Ветер был «слабый, до неуловимого», а разглядеть Солнце с помощью поляроидов на Венере куда сложнее, чем может показаться. Прошло несколько часов, а я, вместо того чтобы быть уже на кольцевой, все еще болтался по болотам, обходя «окна» и изо всех сил стараясь не попасться кому-нибудь на обед.

И тут вспыхнул невообразимо яркий свет. Я упал ничком, закрыл глаза руками и начал отсчет.

Я совсем не пострадал. Взрывная волна окатила меня грязью, грохот был жутко неприятный, но — ничего страшного. Примерно через полчаса меня подобрала полицейская машина.

Да, надо было разрядить бомбу. Я и хотел, если все пройдет как надо, она нужна-то была только для фокуса типа «Самсон во храме», как последнее средство, если ничего не выйдет.

А вдруг я бы разрядил бомбу сразу, как только свернул шею старой хрюкалке, и тут бы нас Йо-Йо накрыл — пыль-то на него еще действовала… В общем, тогда я бомбу не разрядил, а потом был слишком занят — объяснял Подди, что делать с пистолетом, думал, как быть дальше, в дорогу сестренку отправлял… О бомбе вспомнил, только отойдя от дома на несколько сот метров — и возвращаться, конечно, не хотелось. К тому же вряд ли я бы нашел дом в этом тумане…

Но Подди, судя по всему, именно это и сделала. Я имею в виду — вернулась в дом. Ее подобрали в тот же день, попозже, в километре от дома и, значит, за пределами радиуса полного уничтожения, но зацепило ее прилично.

А на руках она держала того самого эльфеныша, живого и здорового; ее тело его защитило… Похоже, он вообще не пострадал.

Вот почему я думаю, что она возвращалась в дом, хотя не знаю точно, тот ли это самый эльфеныш, которого она звала Ариэлем. Может, она другого в джунглях подобрала? Нет, вряд ли. Дикий бы ее всю исцарапал, а уж родители его — вообще бы на клочки разорвали.

Наверное, она с самого начала решила этого эльфеныша спасти, только мне не сказала… У нее иногда бывают жалостливые выверты. Она знала, что взрослую эльфессу мне придется убить, но ни слова не сказала. Да, когда надо, в женщинах таки пробуждается здравый смысл.

Потом она, за всякими треволнениями, забыла о нем, как я о бомбе, а, вспомнив, вернулась за ним.

Зато курсограф — потеряла. По крайней мере, ни в сумочке, ни на ней, ни поблизости его не нашли. Со всем этим большим хозяйством на руках — и пистолет, и сумочка, и эльфеныш, и курсограф — наверное, она его где-нибудь в болото уронила. Да, по всему выходит так. У нее было полно времени, чтобы вернуться, а потом отойти от дома хоть на десять километров. Значит, курсограф она потеряла довольно быстро, а потом бродила по кругу.

Я все рассказал дяде Тому и уже готовился рассказать мистеру Кунхе и служащим Корпорации и так далее, и получить, что полагается, но дядя велел молчать. Он согласился, что я совершил серьезный проступок, но и он сам, и все прочие тоже здорово напортачили. Вообще, он со мной был ужасно добрый. Уж лучше бы ударил.

Мне здорово жалко, что с Подди вышло так. Она мне немало попортила крови своими замашками «старшей» и дурацкими идейками, но мне все равно ее жаль.

Хотел бы я научиться плакать…

Ее диктофончик лежал в сумочке, и даже часть записи сохранилась. Хотя смысла там немного. Она не рассказывает так, как все вышло, а только бормочет, и поначалу вроде как эпиграф к роману «Прощай, оружие» Хэмингуэя:

— …куда я иду, очень темно. Человек — не остров, что сам в себе совершенен; ты, Кларки, об этом не забывай. Извини, я все испортила, только запомни, это очень важно. Любой время от времени нуждается в том, чтобы его приласкали. Плечо… Святой Подкейн! Святой Подкейн, слышишь ли ты меня?! Дядя Том, мама, папочка, кто-нибудь, слышите? Послушайте, пожалуйста, это очень важно. Я люблю…

Здесь запись оборвалась. Так мы и не знаем, кого она любит.

Всех, наверное…

Я здесь теперь один. Мистер Кунха задержал «Трайкорн», пока не выяснится, умрет Подди или нет, а потом дядя улетел, оставив меня одного — если не считать докторов, нянечек, Декстера Кунхи, который почти все время тут торчит, да целого взвода охраны. Без сопровождения и нос из номера не высунешь. А в казино вообще нельзя, да и не тянет как-то.

Я кое-что подслушал, когда дядя разговаривал по телефону с папочкой. Не все: разговор шел с двадцатиминутными паузами и получался очень отрывочным. Что говорил папочка, я совсем не слышал; только дядин монолог:

— Чепуха, сэр! Я не пытаюсь уйти от ответственности, она будет лежать на мне всегда! Однако ждать вашего прибытия я не могу — вы отлично знаете, почему. А детям будет безопаснее под присмотром мистера Кунхи и подальше от меня. Это вам тоже хорошо известно. Но у меня, сэр, есть личное сообщение, специально для вас, и вашей супруге тоже неплохо бы быть в курсе. Людям, не желающим беспокоиться о воспитании детей, не стоит таковых иметь! Вы все время сидите, уткнувшись носом в книжку: ваша супруга вообще болтается постоянно бог знает где, и из-за вас ваша дочь едва не погибла. И в том, что все же не погибла, заслуга ее самой! Вам просто повезло. Скажите своей супруге, сэр: строительство мостов, космических станций и прочего в том же духе — дело хорошее… Но у женщины есть дела поважнее. Много лет назад я хотел сказать вам это… а мне было указано, что не мое, мол, это собачье дело. И вот я говорю об этом теперь. С Подди все будет хорошо, только вот ваших заслуг здесь, можно сказать, нет. Но по поводу Кларка у меня имеются сомнения. Его случай может оказаться слишком запущенным. Если не будете мешкать, господь бог, возможно, предоставит вам еще один шанс. Всех благ. Конец связи.

Я тут же растворился в деревянной панели, и он меня не заметил. Но что же дядя имел в виду, когда пугал папочку на мой счет?

Он же прекрасно знает, я даже не оцарапался нигде… Просто грязи на меня взрывной волной навалило, а так — даже не обожгло. А вот Подди до сих пор не лучше трупа с виду: вся в проводах да трубках, точно младенец ясельный…

И куда это он клонит?

Я пока что ухаживаю за тем эльфенком. Подди, наверное, приятно будет его видеть, когда она выправится настолько, что снова станет интересоваться тем, что происходит вокруг; она всегда была добренькой. Эльфенок, кстати сказать, много внимания требует — когда он заскучает, обязательно его на руки надо взять, не то — аж заходится от крика.

Приходится даже ночью к нему вставать. Он, наверное, думает, я его мама… Ладно, чего там. Все равно — делать-то мне нечего.

А он меня, похоже, полюбил…

Примечания

1

Пракситель — древнегреческий скульптор, один из величайших аттических ваятелей IV в. до н. э. Большинство работ Праксителя известны по римским копиям или по описаниям античных авторов.

2

Гувер, Герберт Кларк — тридцать первый президент США с 1929 по 1933 год от республиканцев. Начал карьеру как успешный горный инженер. В 1920-е годы руководил благотворительной организацией, оказывавшей в том числе помощь голодающим в Поволжье. Теоретик администрирования, утверждал, что имеется научно обоснованный выход из всех социальных и экономических кризисов. Традиционно Гувера принято обвинять как президента, не сумевшего предложить эффективной стратегии выхода из Великой депрессии. Многие историки считают, что Гуверу просто не повезло: на пике кризиса никакие меры не помогали, и самый деятельный президент наткнулся бы на границы своих полномочий, а реформы Рузвельта были осуществлены и стали эффективными, когда низшая точка депрессии была уже позади. Кроме того, Рузвельт продолжил и значительно усилил ряд мер, предпринятых еще предыдущей администрацией. Гуверу принадлежит рекорд пребывания в статусе экс-президента — после ухода из Белого дома он прожил 31 год.

3

Фобос — более крупный из двух спутников Марса приблизительно 26,6 км в самой широкой части, облетает планету с запада на восток по почти идеальной орбите на расстоянии 9 378 км от поверхности. Назван в честь сына греческого бога Ареса и богини Афродиты, имя в переводе означает «страх».

4

Деймос — более удаленный от поверхности спутник Марса, небольшой, неправильной формы. Назван в честь сына греческого бога Ареса и богини Афродиты, имя в переводе означает «ужас».

5

Клуб Сохатых — клуб при Ордене лосей — мужской благотворительной организации, основана в 1868 году. Объединяет более полутора миллионов человек.

6

Пинокль — карточная игра с двумя колодами.

7

Арес — бог войны в греческой мифологии, сын Зевса и Геры, в некоторых мифах — возлюбленный Афродиты, богини любви и красоты. В римской интерпретации — Марс.

8

«Похищенное письмо» — рассказ Алана Эдгара По.

9

«Вязальщик Робеспьера» — намек на женщин, которые, присутствуя на публичных казнях, громко приветствовали приговоры Конвента; при этом в руках у них были спицы и вязание.

10

Леди Годива — графиня Ковентри, проехала по улицам города обнаженной, чтобы избавить подданных от непосильных податей, наложенных ее супругом.

11

Декстер — по-английски означает «правый», довольно странное имя для левши.

12

Спасибо (португ.).

13

Logo — тупица (исп.).

14

Parentis — родители (исп.).

Content

Роберт Хайнлайн
«Марсианка Подкейн»

Глава 1

ИНТЕРЛЮДИЯ

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ИНТЕРЛЮДИЯ

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Заключение

Примечания